Обложка Сезон 1. Тёмная сторона вдохновения

Сезон 1. Тёмная сторона вдохновения

Аста Моран, Эуреон Серебряный, Богдан Костяной

0% прочитано
Стандартный
Аста Моран, Эуреон Серебряный, Богдан Костяной

Сезон 1. Тёмная сторона вдохновения

Выпуск 2. Богдан Костяной, или Как не убить гостя в первые десять минут

✧✧✧

…шмяк. Именно с этим звуком Аста вывалилась в очередное «неизвестно».

Вид застилали её алые волосы — только их она и могла разглядеть, стоя в позе «полураком» на коленях чёрт знает где и чёрт знает на чём.

Ладони, упершиеся во что-то сыпучее и знакомое, обжигало. Воздух казался густым и тяжёлым, таким же горячим, как и подобие тверди, что она перебирала пальцами.

Резким движением руки девушка запрокинула волосы назад, не утруждаясь их поправлять. И перед ней предстал такой вид, что ей тут же захотелось обратно в полумрак…

Необъятная пустыня, которой ни конца ни края не было видно; палящее солнце размером почти во всё небо. И всё вокруг, словно ей под стать, — красное.

— Какого… хрена? — не скрывая удивления, выругалась она, оглядывая всё вокруг. — Я чё, блин, на этот раз попала прямо в долбанный ад?

Впрочем, картина оставалась неизменной, как бы она ни крутила головой: справа — песок, слева — тоже песок, какое-то жалкое подобие ландшафта из пары полудохлых кактусов и разбитая асфальтовая дорога, наполовину занесённая всё тем же песком.

В поле видимости — никого. Как и в первый раз, только там было тесно — коридор ведь. А тут, где искать хозяина сего душераздирающе очаровательного места, было совсем не ясно.

Поднявшись на ноги, дева отряхнула колени, которые… были облачены опять непойми во что, как и она сама. Наряд оказался ещё безумнее, словно косплей на какую-то бракованную Харли Квин после знатной попойки: разные чулки, всё драное, грязное, то ли шорты, то ли юбка — вообще не понять. Душу грели только знакомые ботинки на высокой подошве и косуха, но и они выглядели как порождение хаоса, годами пылящееся в тёмных углах самых задрипанных секонд-хендов.

Упёршись руками в боки, Аста деловито смотрела вдаль, пытаясь отвернуться от солнца, деться от которого было некуда. Попутно она перебирала в голове возможные варианты действий — помимо того, чтобы просто идти вдоль дороги и громко петь навязчивые песенки, служащие кошмаром для любого мыслительного процесса. Вроде: «Всё тип-топ, каблуки, макияж…» или «По полям, по полям, синий трактор едет к нам» — в надежде рано или поздно выбесить местного владыку, чтобы тот наконец явился к ней на «голубом вертолёте». В общем-то, она просто находилась в отчаянии…

— Дьявол… — с выдохом сорвалось с её губ. — Ну и что мне тут делать вообще?

— Чё каво, малая? Потерялась? — неожиданно раздалось прямо за спиной Асты. — Могу подбросить.

Аловласая развернулась на тот самый голос, который был прекрасно ей знаком. Её голову защекотала чудесная мысль: «Вспомнишь гов…» — но, ехидно ухмыльнувшись, она ласково заговорила:

— Вспомнишь солнце — вот и лучик…

Посреди грёбанного, пустынного ничего возник ржавый багги с облезлой краской. С приваренными листами металла и арматурой он смахивал на одну из тех тачек, что использовали бойцы Несмертного Джо из «Безумного Макса». Глаза девушки скользнули по этому предсказуемому непотребству, а после закатились в суровом осознании: всё вокруг изначально располагало к тому, что комфорта ей тут не видать.

Но это мелочи жизни, ей знакомы всякие лишения, и это — лишь малое из них. А раз уж ей придётся помучаться, стоит разделить это с ближним. Ухмылка сменилась широкой улыбкой, отчасти напоминающей оскал.

— Что, начальство не опаздывает, оно задерживается? Вываливай свою задницу из тачки, гений. Я не собираюсь самостоятельно корячиться в попытках залезть в этот обшарпанный самосвал.

Дверь со следами вмятин и запаянных дырок от пуль со скрипом отворилась, и на улицу вышел он.

Под два метра ростом, весь в коже, с кучей блестяшек: шипы на плечах, ремень с бляхой в форме черепа, отполированные стальные застёжки на тяжёлых ботах и цепь на поясе. На голове — идеальная для такого постапокалиптического пейзажа укладка каштановых волос с пробором. Хищный взгляд скрывали солнцезащитные очки.

Похожий на молодого Тома Круза молодой мужчина облокотился на капот варбагги и закурил.

«Боги… да в своём разуме он прямо рама два Вандама, а у нас обоих какой-то гиперфикс на киношной теме. Какое-то месиво из клише, а не мозги. Дурка мне не обеспечена, я уже в ней» — снова иронично проскользнуло в её разуме.

— Не догоняю, какого лешего ты выглядишь как… — она запнулась, осознавая очевидное, — Костяной…

— Потому, что я он и есть, — ответил мужчина, в этот момент, дым, вышедший из его рта, обернулся черепом и басисто добавил: — Прошу любить и ублажать.

— Не паясничай, Богом данный, тут не шоу имени тебя, а… да хрен знает что. Но при любом варианте я тут гостья, потому «любить и ублажать» тут положено меня. Заводи своё корыто, погнали туда, где есть кондиционер. А то ещё минут пять в этой душегубке — и трусы на мне можно будет выжимать.

— Сорян, сделаю потише, — бросил Костяной, взял солнце между двух пальцев и… сжал его. Планета словно отдалилась от светила, а температура сразу стала комфортнее.

Удовлетворённо кивнув и игнорируя этот ходячий постапокалиптический пафос, который обрёл разум и возомнил себя человеком, девушка обошла ошибку транспортного производства и встала у пассажирской двери, сложив на груди руки, требовательно притопывая ножкой в бесполезном ожидании, что её текущий компаньон проявит хоть подобие галантности.

— Дверь, если что, не заблокирована, можешь садиться, — ухмыльнулся Костяной.

Проверять теории — занятно, но у таких, как она, всегда есть план Б. Невозмутимо распахнув дверцу, дева забралась в салон. Одежда была минималистичной и не сковывала движений, а потому она решила себе ни в чём не отказывать. Пара неловких телодвижений, сопровождаемых лёгким кряхтением — и вот она уже сидит не на пассажирском, а за рулём. Неудобно, но сносно, уж точно лучше, чем следовать чужим правилам.

— Запрыгивай, ирод. А по пути расскажешь, как у тебя тут всё устроено. А то, судя по обстановке, не удивлюсь, если рискую быть сожранной чем-то за ближайшим песчаным пригорком.

— А ты водить-то хоть умеешь? — фыркнул Костяной, но принял вызов. В конце концов, что ему терять? Он бессмертный, в аварии не погибнет, зато получится преподать урок этой выскочке, заявившейся в его разум на правах хозяйки.

— Кончай уже, Богдан, ты прекрасно знаешь, что водить я умею. Тут я не вижу дырок в тверди небесной, значит, делирий тебя ещё не одолел, — она повернулась к мужчине, мягко улыбнувшись лишь кончиками губ. — Рада тебя видеть, придурошный ты мой.

Водить Аста и правда умела, только вот делала это давненько. Но мышечная память — наше всё, а потому, недолго поёрзав в кресле и потыкав всё подряд то тут, то сям, она уселась поудобнее и взялась за коробку передач. После пары упрямо-воинственных лязгов эта тарантайка сдалась под гнётом женской незыблемой уверенности в том, что она делает всё правильно.

— Ну так что, куда едем?

— Как говорили у нас в армии: херач отсюда и до ужина, — хмыкнул он, закуривая вторую подряд.

— Ясно, что ничего не ясно. Буду ехать прямо, пока не надоест.

Педаль в пол — и кое-как они всё-таки двинулись с места. Аста освоилась быстро: только в процессе до неё дошло, что это пространство ей чуть более открыто, а может быть — чуть более безумно, отчего нехотя, но всё же подчинялось её воле.

— Знаю, что ты транслируешь всю эту хрень повсеместно, но всё же спрошу: тебе не надоело корчить из себя мальчика-хулигана с большим достоинством в башке и штанах? Образ есть образ, он становится частью мысли. Но… неужели тебе больше нечего показать этому миру? А?

— Я могу кое-что показать, — ехидно улыбнулся Костяной, касаясь ширинки. — Большего мир не заслужил, хотя… Я могу показать то самое большее! — и он заржал аки конь.

— Может быть, мир и не заслужил, — девушка пожала плечами, пялясь куда-то в бескрайний алый ландшафт. — Меня это вообще не интересует. Меня интересуешь ты и то, чего ты заслуживаешь.

Она чуть наклонила голову и сжала губы, словно ведя внутренний диалог с самой собой, в котором по итогу было достигнуто согласие.

— Быть свободным, пожалуй. А свобода — это буквально отсутствие ограничений. Будучи «Костяным», ты сам себя ограничиваешь, метаясь внутри этой рамочки из наглости, пассивной агрессии и раздутого до вселенского масштаба эго. Ты как цирковой зверёк — волен делать лишь то, что диктует номер. А это даже печально. Будешь исполнять, пока кормят и хлопают, или как?

— Чёт дохера ты умничаешь. В школе, что ли училась? — фыркнул Костяной, доставая из ниоткуда бутылку виски… Или она всегда тут была? — Я свободен быть негодяем, каковым и являюсь. Это не нравится другим негодяям, которые скрывают свою суть даже от самых близких. А я честно заявляю: я — говно, и вы все — говно, и мир весь — тоже говно!

— М, — хмыкнула девушка, как следует вдарив по тормозам.

В её движениях не было резкости — скорее, чуть ленивая нерасторопность. Одна рука коснулась его бедра, перенося вес, вторая тоже томно скользнула вдоль его тела, казалось, стремясь к напитку, но ловко миновала его, найдя себе место на внутренней ручке открывания двери.

Щёлк.

И вот уже нога в массивном ботинке, позвенькивая цепочками, что красовались на бёдрах, совсем не лениво и далеко не томно, со всей силы уперлась в торс так сильно бесящего её пассажира.

— А ну-ка, свалил к чёртовой матери! — сквозь зубы прошипела она, сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. — Ты с кем хочешь можешь так общаться, а со мной — хрена с два я такое позволю, придурок. «Умничаешь» — слово тебе априори недоступное, ты можешь только выкабениваться. Давай, звездуй пешкодрапом, плохие парни такое любят. Кури, хлебай своё пойло и с видом крутого чувака удаляйся в закат.

— А я поеду жрать. Одна! Либо зови другого, пока я тебя не укокошила! — ей так и не удалось до конца сдержать себя. И самой было непонятно, почему он так бесит её сейчас. Ведь она всё знала и всё понимала. Но отчего-то, здесь и сейчас, всё это было для неё раздражающе невыносимо.

— С характером, нраишься, — усмехнулся Костяной и вдруг повернул голову. — О, кажись, это за нами. Но я сомневаюсь, что у тебя есть это, — и он, приоткрыв кожаный плащ, продемонстрировал обрез в кобуре.

На горизонте тем временем поднимались облака пыли от кучки каких-то оборванцев, верхом на… корытах?

— Удивлена, что ты не из задницы его достал. А, ой… точно, — саркастично подметила она. — Там же сейчас всё место занято твоим куриным мозгом!

— Твои попытки в оскорбления — как любовь в резинке. Процесс есть, а итог — холостой, — ещё саркастичнее ответил Костяной.

— С волками жить — по-волчьи выть, — пробубнила Аста себе под нос. Она глядела на этого человека, и всё в нём было ей чужим: гротеск в чистом виде, с лицом известного персонажа, но даже так она не забывала, что под всем этим есть что-то ещё — сейчас недоступное ей.

Однако эта игра одного актёра её не интересовала. Как и не интересовал внезапно возникший фактор саспенса. Её задача оставалась прежней: уперевшись уже двумя ногами, она пыталась вытолкать это двухметровое туловище из тачки, приговаривая:

— У тебя уже повод появился, катись отсюда, Костяной! — переместив вторую ногу куда-то ему в плечо, она продолжала толкать этот валежник. — А я отсюда посмотрю, как ты побеждаешь страшную армию дебилов верхом на тазах. Как победишь наоборот, один совет: всади себе картечь в голову, только поэпичнее. Мы выдадим тебе «Оскар» посмертно.

— Ещё и склоняешь меня к суициду, ай-ай-ай. Предлагаешь мне побить рекорд Курта Кобейна, совершив его на пять лет раньше? И вообще, ты пришла ко мне в гости, а теперь выталкиваешь меня из моей машины, — ухмыльнулся Костяной.

— А ты на человечьем не умеешь общаться, только на зверином. Тебе либо в морду дать, либо говном облить, тогда ты будешь доволен. Твоя стихия.

— Бу-бу-бу, — передразнил её Костяной, затягиваясь сигаретой.

Голос её звучал грубо, как и слова, но не взгляд, который был обращён куда-то к облаку пыли на горизонте. Ведь она видела там совсем не то же самое, что Костяной. «Шутливая расправа над мнимыми ненавистниками, которые, между тем, обитают в его разуме, но вовсе сейчас не думают о нём…» — вот что возмущённо билось в её висках.

Аста знала: он хотел, чтобы ей здесь было весело, подраконить и распалить её обыденную спесь, с которой он был хорошо знаком. Но, как ему порочно свойственно, он совсем забыл спросить: чего хочет она сама? откуда явилась? и не устала ли с дороги?

Её тело транслировало гнев, но то, что обитало внутри — о чём он знал, но игнорировал, — молило о капельке покоя. Однако всё это лишь стало фоном, инерцией продолжения, ведь сила её толчков начала слабеть. Эта девушка понимала его достаточно хорошо, а потому была готова в любой момент придумать свой собственный обрез и заняться отпетой дурью, если ему сильно приспичит. Не вопреки собственным желаниям, а просто сменив их на более подходящие.

Костяной же смотрел на её потуги вытолкнуть его из салона и думал лишь о том, что куртку придётся долго отстирывать от пыли и песка.

— Так и продолжишь заниматься трамплингом или, может, мы поедем дальше — туда, где тепло, вкусно и весело? — хихикнул он, делая очередной глоток виски. — Да и корытники поджимают. Я знаю неподалёку одно местечко. Ну или, в конце концов, ты можешь отдаться этому веселью здесь. Твори насилие, никто не накажет, если только оно не направлено на меня, хе-хе!

— О-о, — протянула она, переставая толкаться, но не убирая ноги обратно на педали. — А ты жаловаться вздумал? Может, мне разуться? А?

— Разуться? Думаешь, я конченное, похотливое животное, которое после всего ушата дерьма и бестактности, что ты вылила на меня, закроет глаза и просто поддастся низменному инстинкту взглянуть на твои прелести? Если да, то ты совершенно права, — с умным видом произнёс Костяной.

— Пф…

Градус её настроения упал так же быстро, как и вырос до этого. Она расслабленно развалилась в кресле, спиной опершись на дверь и вытянув ноги ему на колени.

— Оставим бесчинства на потом… Я устала. Сядешь за руль?

— Не такая уж сильная и независимая, дыа? — усмехнулся Костяной, но поменяться согласился. — Ладно, ща…

Багги вдруг зашёлся кашлем: из труб на открытом движке повалил чёрный дым. Корытники тем временем были совсем близко. Кроме того, к ним присоединились падальщики, берляльщики, шавки и сволочи.

Костяной набрал в рот виски и струёй выпустил на двигатель. «Ласточка» взревела, пламя полыхнуло из задранных кверху труб, и багги рванул с места, перемалывая под колёсами десятки завистников и прочих никчёмышей. Один успел зацепиться за дверь без стекла, но отлетел от оглушающего выстрела из обреза в упор.

— Что ж, немного пояснений для гостей: то, что ты видишь — верхний план. Чё-то типа прихожей для всяких очередняр вроде тебя. Они такие: «Ща мы залезем к нему в голову». Но как только они оказываются здесь — неприветливый внутренний мир убивает большинство из них или, как минимум, заставляет насрать в штаны.

Усевшись поудобнее на пассажирском, девушка смотрела в сторону, где продолжался сюр средь мракобесного ландшафта.

— Ну, допустим, — спокойно ответила она. — Это некая форма защиты. Насчёт «убивает» — это только если испанским стыдом, а «обосраться»… так чудищ, помимо тебя, я тут не нахожу. Что это даёт тебе? Пыль в глаза? Точнее… песок. Результат каков?

— Столько пустых подколов, вместо того чтобы честно сказать, что я тебе нравлюсь, но ты не знаешь, как выразить эту симпатию, — хмыкнул Костяной, на секунду оборачиваясь типичным таким интернет-психологом.

В голубой рубашке, свитере без рукавов, серых брюках и кожаных туфлях. Тёмные очки на миг стали прозрачными, сверкнули нечеловеческие, золотисто-ореховые глаза, суть есть которых — бесконечная пустота.

— Нравишься, и мне совсем не стыдно за это. Так вот…

Она подпёрла щёку рукой и со скукой в голосе продолжила:

— Образуется парадокс: ты считаешь мир говном, но сам в него транслируешь то же самое. Привлекаешь к себе всяких мразот, мразотничаешь сам — и так по кругу. Тебе не кажется, что результат какой-то скверный? Как будто это удобная иллюзия, которую ты самолично создал. И единолично в ней потерялся. Или я как-то не так поняла?

— Знаешь поговорку? Во время золотой лихорадки — продавай лопаты. Только тут у нас лихорадка говняная. Поэтому я выбираю путь, который извлечёт для меня выгоду из окружающей вакханалии, но так, чтобы самому не обляпаться. Скажем так, говно, которое я транслирую в мир, по крайней мере выглядит и пахнет как говно, а не завёрнуто в фантик от конфеты. То есть буквально: я высрал и подтёрся, а не взял его в руки и кропотливо, старательно подал под видом чего-то, что не говно, перемазавшись сам. Да, это порочный круг, но… он ведь работает?

Наблюдая за тем, как это нечто в цепях и чёрном вещает ей свою истину, словно какой-то философ, оставалось только держать рот закрытым, чтобы не наглотаться пыли…

— Логика ясна, но сути не меняет: ты транслируешь говно. Это и не лучше, и не хуже — просто красивая обёртка отсутствует. Выглядит как дешёвое производство, то есть ты даже не стараешься. А кичишься этим так, словно подвиг совершил. Я ведь тоже не святая, но людям в голову не гажу, и как-то все довольны. Я остаюсь собой, отторжение вызываю не у всех, лишь у некоторых. Но это можно списать на естественный отбор.

— Я тоже далеко не у всех вызываю антипатию. У меня есть верные миньоны и почитатели, разглядевшие главную изюминку.

— Тебе так удобно? Ведь будь ты собой, а это кому-то не понравится — будет больно. Лучше работать на опережение. Мудак мудаком… понравился? Хорошо. Нет? Так и задумано. Разве я не права? — слегка наклонив голову, Аста спросила уже с ноткой интереса.

— Как будто, даже если ты права, я это не признаю, — усмехнулся Костяной.

Тем временем на пустыню нашла ночь. Да и была это уже не пустыня...

Выпуск 2. Богдан Костяной, или Поговори со мной о твоих демонах

✧✧✧

...Постапокалиптическая пустошь сменилась дремучим волшебством, и в каждой наночастице воздуха раздавалось: сей лес необычный, волшебный.

Да и багги превратился в вороного коня в сбруе. И сам Костяной стал уже не Костяным, а каким-то Латным: кожаный наряд сменился доспехами, а вместо обреза на спине возник двухметровый клинок.

— Этот план я называю «планом богданотерпимости». Единицы доходят даже до сюда, но кто знает, получится ли у тебя проникнуть глубже, ведьма? — подмигнул он. — Знаю одну корчму, можем остановиться там. Передохнёшь, перекусишь, сходишь в баньку, если пожелаешь. Там я отвечу на твои вопросы.

Сменился он — сменилась и она. От грязи и пыли не осталось и следа, но прав был он в одном: принцессой ей не стать. Чёрный бархат и серебро — вот её одежды. Махнув волосами, в которые была вплетена всякая мелочь в виде лент, камней и перьев, она погладила своего коня, который нравился ей куда больше битой колымаги. Всю жизнь её страшили эти скакуны, но не здесь, где, очевидно, ей ничто не навредит.

— Вопросы? А они у меня ещё возникнут? Ты тактично с них сливаешься всю дорогу. Что-то изменится на полный желудок? Ты подобреешь? Или обратишься в тыкву?

— Я не сливаюсь. Я тактически отступаю, — поднял указательный палец рыцарь-Костяной. — Если бы вопросов не было, ты бы просто не смогла преодолеть даже внешний план. И да… В корчме подают хорошую водку, которая развязывает язык, — ухмыльнулся он. — Меня нет смысла расспрашивать так дерзко, с нахрапом. Ищи подход, о дерзкая дева, хе-хе!

Она прилегла на коня, приобняв его за шею — тот резво скакал сам по себе, зная дорогу за неё.

— К тебе не найти подхода, если ты сам того не захочешь. Самообман без выгоды не практикую. Да и… кому вообще интересен твой внутренний мир и настоящий ты? — хмыкнула девушка, укладывая голову на коня и отвернувшись от рыцаря.

Этот новый мир вокруг казался ей удивительным — таким, какой сама она не в состоянии создать. И это говорило о нём куда больше, чем всё то, что вырывалось изо рта.

— Нет-нет-нет, миледи. Я никому не препятствую. Врата моего разума открыты нараспашку, но не всяк идущий осилит эту дорогу, — велеречиво ответил Костяной. — Как минимум, мой мир интересен одному человеку — тебе, а значит, я уже делаю всё это не зря. Пришла бы ты сюда сама, не будь мои тайны за семью печатями столь притязательны и интересны?

Губы девушки исказились в улыбке, интерпретировать которую было сложно, но поворачиваться она не торопилась.

— Какие же у тебя тайны, Костяной? Что ты не мерзавец и подлец, а рыцарь на чёрном коне? Так в этом мы уже все убедились. А если тебя почитать, то… и там можно обнаружить некоторое противоречие. Кондор верен своей первой любви, Эспен костьми готов лечь ради семьи. Пишешь это и тут же орёшь на каждом углу, что бабы — меркантильные бляди и мыромойки. О вопросе семьи ты и сам всё знаешь. Так это две стороны одной медали или одного Костяного?

— Это не отменяет того факта, что Кондор и Эспен — жестокие убийцы, покрошившие невинных не меньше, чем врагов. И это также не означает, что они не причиняли своим родным и близким боль. Даже у самых конченных нигилистов есть какие-то принципы, что-то святое. Но перестают ли они быть от этого мерзавцами и подлецами для всего мира? Да, я пишу, что все бабы, кроме тебя, парочки наших общих знакомых и моих родственниц женского пола, — бляди и мыромойки. Но я ведь живу не в том же мире, что Кондор и Эспен, — хмыкнул Костяной, Великий Мечник. — И ты слишком упрощаешь, сравнивая это с медалью… Более верным я считаю сравнение с кубиком Рубика. У него восемь углов и шесть граней, каждая имеет свой окрас, но их можно переставлять местами. И вот мы уже имеем стороны с красным, белым, синим, зелёным и прочими цветами на одной поверхности. Я вот не умею собирать разобранные кубики Рубика, поэтому мои грани так и остаются перемешанными.

— А что ещё делать, если не упрощать? Мы и так сейчас говорим о категориях: хороший/добрый — плохой/злой. В твоих словах нет ничего экзистенциального, скорее… обычный морализм. А если помучить голову, то можно бесконечно говорить на тему в стиле: «Человек убил маньяка… он спаситель или убийца?» Пхе… — наконец она снова выпрямилась на коне, чувствуя, как темп сбавляется и они приближаются к их остановке. — Настоящее зло скрывается лишь в намерениях. Поступки нас определяют — это верно. Но что под ними кроется? Вот это важно, хотя людям не свойственно углубляться в природу мотивации. Мало кто делает зло ради зла, а даже те, кто делают… в большинстве случаев его таковым не считают. А значит, спорно говорить о том, что их намерения были плохи, даже если со стороны кажется именно так. Любое наше проявление имеет ту или иную цель. Твоя какая? Признание? Или просто… чтобы гореть ярко и тебя заметили?

— И то, и другое. Проблема в том, что самые яркие из звёзд сгорают первыми, — грустно вздохнул Костяной.

Они остановились, и дева соизволила обратить свой взор на собеседника, измерив взглядом степень его искренности.

— А если мир тебя узнает, но не настоящего, а лишь образного? Ту часть тебя, что ты создал и показал. Не будет ли это ошибкой? Это как не раскрыть персонажа в своём произведении, не показать его драму, предысторию, желания, суть, рост... Не боишься ли ты в своей собственной истории из главного героя превратиться во второстепенного? Эдакого злодея, заложника одной роли?

Она знала, что уже задавала похожий вопрос, но прощупывала сговорчивость латной части Костяного. Пока ей виделось так, что менялись лишь манеры, но суть его оставалась прежней.

— Я уже лет пять только и думаю о том, что в своей жизни я отнюдь не главный герой, — звякнули пластина, когда Костяной пожал плечами.

— Угу, потому взял у жизни реванш, решив побыть им в моей… — причитала себе под нос дева, неуклюже выползая из седла.

Когда её сапожки коснулись почвы, девушка аккуратно поправила тёмное платье, отряхнув невидимые пылинки, и приготовилась следовать дальше за неумолимо упрямым владыкой этого места.

Рыцарь тем временем привязал лошадей к столбу и швырнул медную монету конюху при корчме, дабы тот приглядел. Над самым входом висела табличка с названием: готическими буквами на деревянной доске было вырезано «Асмодей».

Костяной толкнул дверь и терпеливо стал ждать, пока благородная да… ведьма войдёт первой.

Гордой поступью «от бедра» Аста проскользнула мимо него, никак визуально на выказанное благородство не отреагировав, лишь мысленно отметив: «Может же, когда хочет».

Внутри заведение оказалось в разы больше, чем снаружи. За бессчётными столами и, казалось бы, бесконечной стойкой пировали тысячи… существ. Сгустков фантазий — как уже полностью оформленных, так и тех, что представляли из себя изменчивые сущности, обладающие некими глобальными чертами, но отнюдь не постоянные в деталях.

За одним столом сидела группа мракоборцев — нескольких мужчин средних лет в серых плащах, с седыми волосами и серыми глазами, а также бледной кожей, не видящей света солнца десятки лет. Довольно чёткие, но… почти все на одно лицо. Другое дело — отделение рыцарей Арагонских Стражей в красной, футуристической броне за длинным столиком. Разномастные, запоминающиеся. Они были одними из первых посетителей «Асмодея», можно сказать, завсегдатаями. И однозначно первыми из тех, кого удалось воплотить в реальности.

Но большая часть, как и было сказано, представляла из себя силуэты, тени. Их голоса вечно менялись, метаморфировались черты лица, и даже половая принадлежность оставалась непостоянной.

— Это что-то вроде хаб-локации. Зона комфорта и безопасности… относительной, — произнёс Костяной.

— Не переживай, Костяной, мы уже выяснили, что твои демоны меня могут разве что рассмешить, — самоуверенно ответила она.

Но стоило ей пересечь порог, как с её губ сорвалось лишь одно единственное слово:

— Какого…

Из-за стола вскочил некий беззубый крестьянин и набросился на них. Костяной среагировал моментально: свистнул тяжёлый чёрный клинок, и подлая тварь, притворявшаяся одним из посетителей, пала, рассечённая надвое.

— Неписун, — уверенно произнёс рыцарь, смахивая кровь с клинка. — Монстр, который тайком вырезает идеи, прикидываясь одной из них. Видимо, особенно жирный попался в этот раз. Он поджидал кого-то из Великой Тройки либо гостя. Так уж вышло, что мы с тобой подпадаем под оба случая, — пояснил Костяной.

— Да это ладно… — отмахнулась дева, Неписун для неё вообще был не враг, а буквально брат родной. Таких монстров она не страшилась, ведь в ней самой обитал целый выводок. Её смутило совершенно иное…

— Это что за херня…? — уточнила она, указывая ладонью куда-то вглубь корчмы.

Окромя зарисовок персонажей из вымышленных фракций и миров — объединяло коих то, что все они были похожи на каляки-маляки, — за VIP-столиками восседали и почётные члены процесса творения.

Издалека доносился спор между Драмой, Жестокостью, Экспозицией и Водой. Состав неполный, конечно, но и обсуждался далеко не основной сюжет, а так — третьестепенная линия. Удивлённый взгляд девушки остановился именно на них, и не без причины.

— Итак, у персонажа завёлся котёнок. Какие дальнейшие планы? Как насчёт арки персонажа-котёнка? Раскрытие его предыстории? — вещал Экспозиция.

— Однозначно! Покажем, что маму котёнка загрызла собака, а его самого пытались утопить! О, а ещё в конце арки персонажа добавим, что котёнок взорвал себя и врагов, чтобы спасти героев! — рассказывал Драма, одновременно вытирая слёзы промокшим насквозь платком.

— Да-а-а! Пусть его маленькое тельце разлетится по всей комнате! Пусть кишки свисают с люстры, пусть в воздухе стоит вонь от сгоревшей шерсти, напоминающая о том, что минуту назад он был жив! Буа-ха-ха-ха! И пусть ещё из эпицентра взрыва вылетит кусок ошейника с именем, чтобы герой прям разрыдался, сука! — застучал кулаком по столу Жестокость.

Драма, в ответ на то ещё сильнее взвыл, а Экспозиция похлопал его по плечу. Аста же продолжала наблюдать, а её брови вздымались всё выше и выше...

— Тпру! — воскликнул Вода. — Господа, ну куда же вы так торопитесь? Читатель же запыхаться начнёт! Нет-нет-нет! Первые десять глав ГГ будет притираться к котёнку. Минимум десять! Потом, глав через двадцать, покажем его предысторию ещё на пятнадцать глав. А вот тома через три можно подумать о выпиле котёнка.

Все они выглядели как Костяной… но чем-то отличались. Сам Костяной разницы не видел, понятное дело.

Аста же коснулась своего лба в общеизвестном жесте, что на её личном сленге означало тот самый «крынж», который она тут же и словила. Один Костяной — это ещё куда ни шло. Но вот эта маленькая армия… заставляла её желать сбежать обратно в пустыню и вступить в сопротивление корытников.

Тем временем на сцену вышел… Костяной. Только разодетый подобно рецидивисту наркопритона: весь в татуировках на обнажённых плечах, в кожаном жилете с принтом «AC/DC» на груди, с пирсингом в ушах и на бровях, а также с огромным розовым ирокезом и тёмными кругами под покрасневшими глазами. В руках он держал электрогитару.

— О, сейчас начнёт петь свою любимую, — хмыкнул рыцарь-Костяной.

— Мир стоит в тишине… или бранном тумане… на кроуауой уойне, на любоуном обмане… — протяжно пел и брынчал панк-рок-Костяной.

Ведьма застыла, поглядывая на всю эту картину сквозь пальцы — та, казалось бы, лишь приумножала неразбериху и хаос, царившие вокруг. Внезапно её рука скользнула вниз по лицу, чтобы ухватиться за ладонь, что пару минут назад свершила расправу над местным нарушителем, и потянуть за собой вглубь зала.

— Идём, Костяной! — возгласила дева, растянув губы в широкой улыбке, — Это и моя любимая… сойдёт за медлячок, потанцуй со мной!

Остановившись у самой сцены, не выпуская его ладонь из своей и обхватив за шею, она изобразила какое-то подобие стойки в парном танце. Хореография — не лучшая её сторона, но сейчас это было совсем не важно. Её вполне устраивал вариант потоптаться, как два медведя, на одном месте, раскачиваясь — лишь бы ноги друг другу не оттоптать, особенно учитывая, что Латный… ну, всё ещё был в латах.

— Значит, тут обитают твои идеи, — констатировала она. — И то, что я вижу, мне нравится. Ты ведь понимаешь, что твой колкий нрав отталкивает не только всяких маргинальных личностей, но и тех, кто просто приличен по своей натуре. Всё это… Почему не направить твою энергию не в агрессию, а в сюр, юмор, абсурд? Это могло бы привлечь куда больше людей к твоей персоне, если бы ты не прятался за броню.

На секунду на лице рыцаря вновь выросли чёрные очки и он ехидно произнёс:

— Оу, ты так хочешь, чтобы я снял доспехи? Учти, у меня они надеты на голое тело, — но сразу за этим латы исчезли. — Направить энергию в сюр, юмор и абсурд… Но разве не этим я занимаюсь всю свою карьеру? Всё, что я делаю, — пропускаю пороки окружающего мира через себя и даю людям взглянуть на них не изнутри, а вовне. В чистом, незамутнённом масками приличия виде, иногда утрированно, иногда скатываясь в откровенный фарс. На самом деле, у меня большой вопрос к человечеству: насколько оно деградировало, если только единицы понимают то, что понимаешь ты? Они ведь реально верят во всё то, что я говорю и делаю. Или дело всё же в том, что я слишком хорошо вжился в образ? Тут мне и самому сложно сказать.

Одновременно с этим он медленно переставлял ноги в такт партнёрше.

— Я понимаю, потому что… в этом мы отчасти похожи.

Кулоны на её груди звякнули, отметив тем самым их более тесное соприкосновение.

— Но мы смотрим на ситуацию с разных сторон. Ты действуешь… откровенно говоря, напролом. Совсем неделикатно. Вываливаешь то самое говно-без-обёртки и просишь всех схавать, как бы намекая: «Это не только моё, но и ваше тоже. Отведайте и сделайте выводы. Вкусно? Неужели вы не видите очевидного?» И хочешь, чтобы люди жрали, хотя… вполне логично, что кому-то такие гастрономические эксперименты претят.

Пальцы ведьмы разомкнулись, и её ладонь скользнула по предплечью рыцаря, чтобы найти себе место на его шее с другой стороны. Душить его она не собиралась — лишь обнять покрепче.

— Знаешь, что такое эффект «социального разрешения»? — она чуть наклонила голову, прищурившись. — Это когда грубое и шумное поведение одного человека действует на окружающих как спусковой крючок. Люди на самом деле не повинны в том, что социальные нормы вдалбливаются в них с ранних лет, накладывая определённые ограничения и устанавливая рамки дозволенного. И вот когда кто-то в их окружении нарушает эти нормы первым и, о чудо, «выживает»… мозг окружающих считывает это как сигнал: «Можно расслабиться». Эдакая легализация права быть неидеальным.

— Создаётся впечатление, исходя из твоих слов, что я миссионер какой-то, работаю на благо общества, — усмехнулся Костяной, глядя ведьме в глаза, и тут же, придерживая её за талию, исполнил с ней камбре.

Голос её стал тише и мягче.

— Ведь я не прошу тебя меняться или служить, всего-навсего спрашиваю: чего ты добиваешься? Всегда и во всём можно становиться лучше, не обязательно быть только зеркалом. Можно расти над собой и естественным образом совершенствоваться на том пути, что ты избрал. Твои образы хороши. Но время идёт, ты меняешься каждый день, — не пора ли вырасти и им? А тебе, вместе с ними, — стать чем-то большим?

— Я хочу, чтобы моё имя стало нарицательным. Чтобы стиль Костяного был узнаваем в искусстве. Чтобы все равнялись на мою самоотверженность, помноженную на пофигизм. Я хочу… стать чем-то особенным, чем просто кучка мяса о двух ногах. Хочу стать… идеей, да, — призадумался он. — Но не перестанут ли мои образы быть собой, если повзрослеют? И не стану ли я, наоборот, чем-то меньшим?

Ведьма потянула ручку — чисто для приличия, чтобы па выглядело эффектнее, — но довольно резко выпрямилась.

— А вот тут, — протяжно проговорила она, — подумай сам: каким сейчас «именем нарицательным» может стать твоё имя? Самоотверженность и пофигизм? Или шутовство и юношеская спесь? Объективно, Костяной, к тебе все снисходительны. И каждая хромая собака заходит к тебе с советом, чтобы поучить непутёвого жизни, либо… чтобы понести аналогичную чепуху, а шут попрыгал ещё… Если тебя всё устраивает, то кто я такая, чтобы возражать?

Танец был окончен по воле партнёрши: она выскользнула из рук рыцаря, как ни в чём не бывало, и, нащупав глазами в этом злачном месте бар, направилась точно к нему.

— А то, что это не пахнет никаким величием, — лишь моё скромное мнение. И если тебя страшит то, чем ты можешь стать, оставайся актёром тех самых ролей… Великой Тройки. Это не хаос, милый, а предсказуемая непредсказуемость. По итогу — всё равно посредственность, которую все забудут ровно тогда, когда ты закроешь свой рот. Никто не будет тебя вспоминать, пока ты не исполнишь какую-то очередную дичь. А отчебучишь чего… тоже, посмеются и тут же пойдут дальше. Как пьяный малолетний клоун в переходе, травящий анекдоты. Забавно в моменте, но не то, что ты будешь вспоминать, думая о великом.

На удивление грациозно ведьма взобралась на высокий стул, оглядываясь по сторонам в поисках бармена. Ей было всё равно, идёт ли за ней Латный или нет — ведь они в его разуме, какой-то отголосок её слов да донесётся до его ушей.

— Амбиции — штука такая. Недостаточно их просто иметь.

И она замолчала, потому что не знала, что ещё может сказать. Её саму уже сильно утомил этот спектакль, где он сам не знает, кто он, но боится быть кем-то другим.

— Ты прекрасно знаешь, что мои амбиции — самое меньшее из того, чем я заполнен, — сказал Костяной.

В этот момент к ним подошёл бармен. Выглядел он, разумеется, как Костяной, только лет тридцати пяти: с более острыми чертами лица, сталью в глазах и благородными седыми «погонами» на висках.

Если Костяной выглядел как просто парень, то этот Костяной выглядел как идеальный мужчина.

— Знакомься, Гений, — представил он бармена Асте. — Младше меня, но почему-то делает вид, что самый старый.

— Нет-нет, я самый взрослый, поэтому могу позволить себе состариться. Но состариться, не повзрослев… это под силу только тебе, — ухмыльнулся Гений.

На секунду в Костяном вспыхнула убийственная ярость. Он даже потянулся за мечом, чтобы обезглавить подонка, как делал это уже с миллионами мужчин и ещё большим количеством женщин, детей и стариков. Но передумал и просто мудро ответил:

— Пiшов в сраку!

— Тебе водку «БольшевикЪ», как обычно? А вам, прелестница? — Гений обратился к Асте.

Покосившись на мужчину, которого она представляла несколько иначе — не в плане внешности (тут давно уже стало понятно, что кроме морды лица Костяного ей разнообразия не видать), а в плане проявлений. «Та же клоунада, только в другой обёртке. Что он там говорил про то, что подтирается не заворачивая?» — проскользнуло в её голове.

— Мохито, безалкогольный. Или апероль, аналогично… Не знаю, что у вас есть в наличии в этом Богами забытом месте.

— Алкоголь здесь не пьянит, так что могу предложить нечто более экстравагантное, под стать вашей стервозной харизме. Например — коктейль «Инферно». Жидкое пламя с мартини и клубникой. Или «Мор» — свежевыжатый сок из личинок с лаймом и кислым соком.

Она махнула рукой, словно ей было всё равно, что по итогу пить, совершенно не проявив никакого интереса к Гению.

— Значит, это и есть ваша местная Тройка? Ты, Костяной и Гений? Кто за что отвечает? Пока не поняла… Вы едины в своих помыслах, отличается лишь содержательная часть и имена. Зачем тогда нужен каждый из вас? — обратилась она к Латному.

— Вообще-то я — Костяной. Латный — это просто другая обёртка, более благородная, типа, — пояснил рыцарь.

— Не ожидал от тебя столь глупого вопроса, — подал голос Гений. — А зачем тебе правая рука? У тебя же есть ещё и левая. Есть ноги. Есть рот. Чтобы взять перо и что-то написать, подойдёт любая вещь из перечисленных, но… согласись, неудобно ведь будет? Поэтому правая рука нужна. Как нужен я, Костяной и Богдан. Видишь ли, каждый человек обладает определённым уровнем интеллекта, харизмы, мудрости и так далее. Всё это легко умещается в одну голову, когда ты… обычный. Но если ты абсолютно идеален во всём этом? Если ты самый умный из людей, как я, и одновременно самый харизматичный, как Костяной, а также просто самый идеальный человек в принципе, как Богдан… В этом случае нужно распределение мощностей. История знает только одно существо, которое и Отец, и Сын, и Святой Дух. Но оно и не человек. А мы — человек. Мы не можем быть одновременно всем и ничем. Гением и задирой. Королём и шутом, — пояснил бармен.

Аста закинула ногу на ногу, покачивая одной из них в такт всему, что было сказано. Ритм в этом угадывался, а вот смысла было не густо.

— Гений, большому человеку не нужно орать о том, что он такой, — все и без того заметят, насколько он велик. Если ты тут отвечаешь за разум, то хоть изображай разумность, — фыркнула она. — Что же касается остального… Опять же, я вижу в этом ширму, которая содержит удобные факты. Но достоверности в них… Дело в том, наш дорогой умник, что человек на то и человек, что он — существо многогранное. Не пчёлка там какая-то, у которой задачки — опылять, мёд делать и выполнять свои роли в экосистеме. Хотя… роли у человека есть, у каждого. И их множество: роль сына, брата, потом мужа и отца — это лишь малое; автор, сотрудник, друг, пешеход, в конце концов, покупатель в магазине, пользователь услуг и так далее. Каждый человек в той или иной ситуации исполняет нужную роль. Его черты могут меняться в каждой из них. Твои же… гипертрофировались и стали… — Аста ткнула пальцем в Гения, — этим.

Затем ткнула пальцем в Латного:

— И этим. А вот Богдана… я тут не вижу. Как и своего напитка, кстати…

— Дай ты ей уже то, что она просит, пусть хоть ненадолго займёт свой рот, — хмыкнул Костяной.

— Я разве ору? — произнёс бармен, замешивая мохито. — Я констатирую факты, милая моя.

— Факты? — засмеялась девушка. — Вот умора, Гений. Вы посмотрите на себя. Один выпячивает то, что называет харизмой, а по факту — это нелепая хамоватость. То письку при мне чешет, то неизящно предлагает заткнуться, всем видом показывая, какой он крутой. Зачем это так выражать? Щепотка цинизма, юмора и пофигизма… и все сами обо всём догадаются. Вот о чём я, — она стерла с уголка глаза слезу, что навернулась от смеха. — А ты, Гений, говорил бы умные вещи — не надо было бы упоминать пятистопным ямбом о том, какой ты «самый умный из людей». Это всё и значит «кричать». А по-русски: «казаться, а не быть». Какой, блин, во всём этом замысел?

В огромный бокал упало четыре кубика льда. Гений налил пару жидкостей из разных флаконов в шейкер и несколько секунд его тряс. Затем зелёный напиток заструился в сосуд, следом в него угодила трубочка, а на край бокала для красоты была насажена долька лайма.

Тем временем Костяной, дунув в сторону, залпом вылакал всю водку из стакана и попросил добавки, да ещё огурчиков маринованных на закусь.

Ведьме пока не оставалось ничего, кроме как пить намешенную Гением бурду, которая отдавала приятной кислинкой, и слушать речь чуть поседевшего Костяного.

— Умный человек не станет умалчивать, что он умный. Скромность — удел слабаков. Да, я согласен, что человек многогранен. Но многогранен настолько, что либо все его грани несовершенны, либо какая-то одна доведена до совершенства при том, что остальные и вовсе отсутствуют. Но мои грани совершенны целиком и полностью. Проблема в том, что это — грани. Их нужно переворачивать, чтобы явить какую-то одну миру. Они не гипертрофировались, они… стали совершенными. Ультимативными. Я бы сказал, что не уступлю в харизме Костяному… Но всё же немного уступлю. Как и он уступит мне в умственных способностях. Дело ведь в том, что каждый отвечает за своё дело, но в теории… Думаю, если отсечь двоих из трёх, то выжить будет возможно… Но это уже будем не мы. Это будет кто-то, несомненно, более великий, чем большинство людей, но отнюдь не совершенный.

Оторвав губы от трубочки, девушка шумно выдохнула, чтобы набрать воздуха на очередное колкое замечание:

— Это «я хочу, чтобы меня было много настолько, чтобы никто не смог меня игнорировать», — и тут её взгляд впился в Костяного, который Латный. — Ты знаешь, что такое быть замеченным? Быть любимым за то, кто ты есть? Знаешь, каково это — «не притворяться», «не угождать»? Ты скажешь, что ты именно этим и занимаешься. Но я… вижу иное. Ты создал образы и им соответствуешь, идеализируешь их, возвышаешь и… угождаешь им. Что ты там говорил про миссионерство? Что это, если не оно? Только идолы ты себе возвёл, помимо того, что мнимые, так ещё и крайне сомнительные. Они все подвинули с пьедестала тебя самого. И отчего-то… болтают тут за тебя всякую хрень.

— Помнишь, что говорил капитан Джек Воробей? Ты либо безумец, либо гений. Это две крайности одной и той же сущности. Но я считаю, что гений не может быть не безумен. И я в своём роде тоже давным-давно сошёл с ума. Это не образы — это крайности моей сущности. Они существуют одновременно, не мешая друг другу. Идолы, как ты выразилась, действительно были вытесаны и установлены мною. Но на что я их поставил, как думаешь? Здесь нет суши в прямом смысле этого слова. Здесь есть основа. Основа — моё сознание. Они вкопаны в него, они выполняют функции. Если их выдернуть из земли — изменится достаточно многое, однако Я — никуда не исчезну.

Голос раздался позади. Ни Костяной, ни Гений не сказали ни слова: первый просто молча цедил водку, пока второй методично протирал тряпкой и без того сияющий бокал.

Аста же, зажав трубочку, широко улыбнулась, обнажая зубы. Голос был всё тот же, похожий на всех других Костяных, но что-то в нём ей показалось совершенно другим — и это что-то порадовало её больше, чем всё предшествующее этому приключение.

— Бог-дан, — процедила она сквозь зубы себе под нос, а затем произнесла ядовито-саркастично: — Ты где таких умных слов понацеплялся? В школе, что ли, учился?

— Нехорошо воровать мои шутки, — улыбнулся знакомый незнакомец.

К стойке подошёл парень, которому на вопрос о возрасте можно было бы ответить: между пятнадцатью и тридцатью годами. В простой красной куртке и джинсах, с орехово-золотистыми глазами и чёлкой, зачёсанной направо.

— Стакан колы, только чтобы колы было девять десятых и одна десятая виски. Со льдом, авек плезир, — обратился он к Гению таким тоном, будто это он здесь главный. Затем зыркнул на Костяного, покачал головой и добавил: — Этому больше не наливать.

— Ну и пошёл ты нахер! — ругнулся рыцарь, переворачивая стакан и стукая им о стойку. Затем достал золотой и оставил рядом. Само собой, на обратной стороне был выгравирован лик Костяного в венке из лавровых листьев. — За то, что намусорил, — в этот момент его взгляд был направлен на Костяного в костюме уборщика, который как раз тащил к выходу труп неписуна.

— Функции, милый, — это не про тебя. Ты живой и динамичный, понахватался гадостей всяких от непойми кого. Они все — части твоего эго. Их порождает не нужда в свершении действий, а совсем другая нужда — в получении реакции. Хочешь, чтобы считали умным, — вылазит Гений; хочешь впечатлить или получить выгоду — Латный; не знаешь, чего ждать, — Костяной, чисто на всякий случай. Чтобы оттолкнуть до того, как оттолкнули тебя. Это не твоё естество, лишь куча выстроенных щитов и фасадов, которые не есть ты, а есть красивые маски, что прилипли. Если мы говорим о фильмах, то есть подходящий по смыслу, одноименный: надел, вросло — и вот хрен отдерёшь. Теперь и понять непонятно: вроде это ты, но и не ты вовсе. Хотя ядро же на месте, ты не травмирован настолько, чтобы оно распалось. Человек ты, прямо сказать, полноценный… в своём прекрасном нутре, которое плохо лишь тем, что имеет пагубные пристрастия к сахару.

Всё так же покачивая ножкой и попивая своё мохито, что неумолимо заканчивалось, она наконец бросила прямой взгляд на парня.

— Может, прогуляемся где-то, где не так многолюдно?

— А у тебя что, агорафобия? — спросил Богдан, но руку даме всё же подал.

«Богданофобия, блин…» — подумалось ей.

— А ты что, еврей — отвечать вопросом на вопрос? — скривив губы в подобии улыбочки, прощебетала Аста, вкладывая ладонь в его руку.

— Таки есть во мне одесская кгховь! — хохотнул Богдан и распахнул дверь прямо посреди зала, где её и быть не должно...

Выпуск 2. Богдан Костяной, или Пригласите кто-нибудь экзорциста

✧✧✧

...Из-за порога повеяло прохладой и осенним дождём. Половицы трактира сменились сырой галькой, а вдоль дороги вместо многочисленных столов с образами выросли заборы из терновника.

В самом же конце этой мрачной аллеи возвышался готический особняк с неопределённым количеством этажей. В моменте он мог уходить высоко в чёрное, беззвёздное небо, а уже в другом — не доходить и до забора из заострённых прутьев, окружавшего его.

Аста цокнула по гальке небольшим каблучком высокого кожаного сапога, ставшего частью её наряда: чёрный полурастёгнутый камзол поверх кружевной блузы и тёмных брюк, кончики алых волос, собранные в высокий хвост, развевались на прохладном ветерке.

— Мрачновато-о… — протянула она, сжимая покрепче тёплую ладонь. — Мне нравится.

Место и правда было ей под стать. Она даже и не думала, что нечто подобное окажется в глубинах разума Костяного, потому решила уточнить:

— Итак, это у нас… план «богданотленности»? Или, может, «богданосамоненависти»?

— А мне казалось, что ты более догадливая, — усмехнулся мужчина. — Это план — «богданозависимости». Потому что когда долго смотришь в бездну, то рано или поздно понимаешь, что уже не можешь оторвать взгляд.

Достигнув ворот особняка, Богдан открыл тяжёлую дубовую дверь и пропустил даму вперёд.

Аста закатила глаза, но всё же послушно нырнула внутрь, отряхивая с рукавов неприятную влагу.

— Иронии ты не понимаешь, буду иметь в виду, — ответила она, осторожно вышагивая по ворсистому уютному ковру. — Итак, что мы найдём на этом плане помимо бездны? Эмо-Костяного, который сидит на подоконнике, пьёт какао и думает «о ней»? Или, может быть, каких-то внутренних демонов поинтересней? Не можешь же ты обитать один в этом… бесконечном особняке.

— Этот план — награда для тех, кто в силу своей глупости и упорства решил преодолеть первые два. А для меня — комната отдыха.

Взгляд Богдана задержался на гардеробе в прихожей. Она тоже была многомерной, как и всё это место. Взглянешь вот так, мимолётно — кажется, обычный шкаф с одеждой и фарфоровыми масками на полках. А присмотришься… маски, тысячи их. Две — на самом видном месте. Самые затёртые, местами с облезлым лаком и царапинами. Самые старые и часто используемые: «Гений» и «Костяной».

Но все эти дефекты не были свидетельством разрушения, наоборот — они делали эти маски более… реальными. Со своей историей, полной как маленьких, так и больших побед, разгромных и не очень поражений.

Дева скользнула к гардеробу, чтобы «похозяйничать» и всё полапать. Её пальцы быстро и ловко скользнули к одной из «тех самых». Взяв в руки «Костяного», она подушечками пальцев изучила каждую доступную её взгляду царапинку, бережно задерживаясь на самых глубоких.

— Что в этой жизни утомляет тебя больше всего? Ты сказал, что тут ты отдыхаешь — от чего?

— Сама жизнь. Мы слишком далеко ушли от того, какой жизнь была задумана Творцом. Многие люди проходят тысячи миль вокруг того места, куда действительно лежит их душа. Многие даже отдают свои и без того короткие жизни за цели, которые им не нужны и не принадлежат. Отдают своё время карьере или ложной цели, жертвуют возможностью побыть с тем или с теми, кто им действительно дорог, чтобы под конец осознать: цель либо недостижима, либо не стоила того, а времени на то, что дорого, уже не осталось. Многие открыто ненавидят друг друга, но продолжают жить вместе. А многие так и не находят в себе сил сказать пару нужных слов, запутавшись в веренице обманчивых или навязанных дорог, — сказал Богдан, облокотившись на шкаф. — Во всей этой круговерти я ощущаю себя… Знаешь, есть то ли притча, то ли просто какая-то слезливая сказка из интернета. Вкратце: ночью к мужчине явился ангел. Он сказал, что завтра вся вода в колодцах будет отравлена и люди, испившие её, станут… ну, типа, как мы сейчас живём. На следующее утро мужчина выбежал на улицу и подходил к каждому, уговаривая не пить воду из колодца. Но люди считали его безумцем. Они пили и пили, становясь теми, кто мы есть. И когда мужчина остался последним человеком — он сдался. Он выпил из колодца, чтобы стать, как все, потому что устал сопротивляться. Каков итог? Никто не узнал про явление ангела на Землю. Зато по стране разнеслась весть о чудесном колодце, исцелившем безумца. Моё отличие только в том, что я слишком злой, чтобы сдаться, — ухмыльнулся он.

Аста не отводила взгляда от маски, а затем, пожалуй, сделала то, чего сама от себя не ожидала: поднеся маску поближе к лицу, она нежно коснулась губами сомкнутого рта слепка. Затем осторожно вернула его на место, еле слышно добавив:

— Он милый, когда молчит. Не смогла удержаться.

— Ты бы ещё села на неё… — закатил глаза Богдан.

— Это лишнее, — холодно отмахнулась она. — Знаешь, впервые соглашусь с тобой всецело. Однако полагаю, что мораль сей басни такова: не так уж плохо оставаться безумцами, коими мы и являемся сейчас. Мир ни хорош, ни плох, он таков. Не стоит пытаться его изменить и звонить во все двери, крича: «Очнитесь!» — себе дороже. Мне вот проще лелеять свою кукуху, которая тихо шурша отъезжает ежедневно, и своим примером показывать единомышленникам, что это не страшно и не стыдно. Может быть, тебе тоже ориентироваться не на весь мир, а только на тех, кто поймёт?

– Может быть, – пожал плечами Богдан.

Он включил свет и перешёл в гостиную — уютную комнату с большим диваном и плазмой. В шкафчике под телевизором находились диски с играми и мультфильмами. Причём большинство из них были устаревшие, но… как и в случае с масками — особенные. Те, что оставили след на душе ещё в молодости. А ещё была отдельная полочка. Кассеты на ней не носили названия, а на обложках было нечто невнятное: какие-то переливающиеся пятна и образы.

Аста медленно последовала за ним, но, увидев что-то мягкое, тут же спешно приземлила свою пятую точку на диван.

— Сны, которые мне запомнились на всю жизнь. Эпические, эротические и, наверное, мои нелюбимые — кошмары, от которых кровь стыла в жилах. Они тоже иногда пригождались при написании саспенса.

Также в зале было полно полок и шкафчик с прозрачными дверями. Тут и там на них стояли фотографии — нет, запечатлённые на бумаге воспоминания. Приятные, неловкие, но смешные, а вот рамки с постыдными были перевёрнуты, но поднять их мог только хозяин особняка.

Даты разнились. Богдан тут был маленький и большой: сидя на полу в садике и стоя в рубашке на школьной линейке; в стильной одежде где-то на вечеринке и с измученным лицом, кругами под глазами, в бронежилете и каске, сидящий с автоматом под землёй.

Глаза аловласой скользили по пространству, медленно и методично изучая всё вокруг.

— Жизнь у тебя была насыщенная, хоть и нелёгкая. Скажи, что ты хотел бы выкинуть из памяти, но не можешь? Какая полочка тут, какое воспоминание хотелось бы очистить подчистую?

— Думаю, что никакое. Жизнь состоит не только из приятных вещей, как мы выяснили. Но возможно, я бы хотел, чтобы какие-то из этих рамок не влияли на моё настоящее. Я и сам с этим справляюсь неплохо. Многие травмы давно заросли или были задвинуты назад значимыми достижениями. Но шрамы остались.

— Очень взрослый подход, — заключила она, перекинув свой алый хвост через плечо и поглаживая длинные пряди. — Мой подход: если жизнь сложилась так, что все предшествующие события сделали меня мной и привели в текущую точку… переживать это снова не хотелось бы, но менять что-то — отнюдь.

Ей захотелось уюта, ведь место к этому располагало. Слегка дёрнувшись и нагнувшись вниз, она быстрыми движениями освободила ноги от сапожек, чтобы разместиться на диване поудобнее, без лишнего стеснения.

— Я знаю о тебе многое, но не всё. Допустим, если представить, что мы ещё не знакомы, что ты бы хотел мне в первую очередь рассказать о себе? Как о человеке, как об авторе и как о мужчине. Три факта о Богдане Костяном от самого мэтра-дебошира…

Богдан мановением руки сотворил на журнальном столике два холодных кофе с сиропом и присел рядом.

— Первое: я никогда не вру, я только манипулирую правдой. Второе: я пишу для себя, но ради людей. Третье: я никого и ничего не стесняюсь.

— Хорошо, представь, что мы знакомы очень много лет. Скажи три факта обо мне: как о человеке, как об авторе, как о женщине. Проверим, насколько ты проницательный.

— Первое: ты таишь в себе больше, чем может видеть мир. Второе: ты не любишь писать ради того, чтобы писать, — только по делу. Третье: ты открыта только тем, кому нечего скрывать от тебя.

Девушка удивлённо вскинула брови, глядя на Костяного.

— Удивительно точно, — она щёлкнула пальчиками. — Вот видишь, как просто и легко ты можешь показать, что вовсе не дурак, а чуткий и человечный. Делов-то…

Она лениво двинулась с места, чтобы оторваться от дивана, отпить чуток кофе и подняться — осмотреться в их текущем пристанище повнимательнее.

Всё тут для неё было крайне домашним и простым, но при этом сложным: пространство казалось одновременно тесным и бескрайним.

— Не знаю, зачем тебе все вот эти закидоны, что ты ранее исполнял, дорогой. Хотя, конечно, непривычно не хотеть тебя укусить побольнее в ответ. Право, я уже даже не знаю, о чём тогда говорить…

Поэтому она и искала — хоть какие-то детали, за которые можно зацепиться словом, или предметы, за которые можно ухватиться делом.

Например, за ручку двери, которая внезапно оказалась прямо под её ладонью. Бестактно и в её стиле: она даже не стала спрашивать, можно ли ей туда. Она уже попала туда, где может побывать не всякий, — чего смущаться какой-то там двери.

Отворила без опасений и шагнула в неизвестность, глядя на Костяного с лёгкой улыбкой через плечо и ожидая какой-нибудь реакции на свою бестактность.

Лик Богдана вмиг исказился.

— Дура… — прошипел он, материализуя маску Латного и шагая вслед за ней.

За дверью оказалась лишь чёрная пустыня. Безжизненная и… пустынная. Без солнца, без небосвода как такового. Костяной схватил Асту за руку и требовательно произнёс:

— Идём обратно!

— Воу, — она с силой дёрнула руку на себя, вырывая кисть из пальцев, которые не успели сомкнуться до конца. — Вот это уже интересно.

Стоило ей это сказать, как ноги понеслись вперёд сами. Она знала, что он двинется за ней следом, поэтому воспользовалась преимуществом: на очень коротких расстояниях Аста может быть очень быстрой, тем более босая. Тьма была кромешной, но девушку в моменте это не испугало — после предыдущего опыта путешественника по чужим мозгам ей показалось, что ничего страшного не случится, источник света найдётся сам собой, нужно только захотеть.

«Если ему есть что скрывать от мира и от… меня, то его злость и резкость были бы вполне оправданы» — такой логики придерживалась девушка, углубляясь во тьму.

Но она ошиблась. Тьма вокруг неё сгущалась — вероятно, это было лишь влияние её боязни темноты, — и начинало казаться, что её плотно обволакивало, обвивало и душило ничто, прилипая к коже, забиваясь в лёгкие. В какой-то момент она остановилась, чтобы оглянуться, и поняла, что не видит ровным счётом ничего. В том числе и Костяного. Именно тогда паника начала подкатывать к горлу: её руки раскинулись в стороны в попытках нащупать хоть что-нибудь в этой кромешной пустоте.

— Богдан?! — сдалась она, подав голос, чтобы парень смог найти её.

Её услышали, но, к сожалению, это был не Костяной. Тишина наступила гробовая. Будто даже воздух боялся здесь шевелиться. А затем порывы ветра разметали волосы девушки, и жуткая, бесформенная, всепожирающая пасть остановилась перед ней. Клыки, жаждавшие её плоти, сомкнулись на предплечье Богдана, скомкав кожу и раздробив кости.

— Идиотка! Я же предупреждал! — рыкнул он на Асту, не обращая внимания на чудовищную боль.

— Отдай мне её! — не разжимая пасти, произнёс Левиафан. — Или я заберу твою руку!

— А не охренел ли ты, случаем? — и Костяной резко ткнул пальцем целой руки в глаз монстра.

Тварь заскулила, отпуская тут же повисшую и ставшую бесполезной левую руку.

— Так отдай ему меня, — прошептала Аста на ухо закрывающему её Костяному, обходя парня.

Для неё это явление не было никаким секретом, хоть она и представляла его себе иначе.

— Что он сделает? Сожрёт меня? — пожав плечами, она сделала шаг навстречу. — Пусть.

Её пальцы скользнули к чудовищу, которое всё ещё трепыхалось под влиянием боли. Она рыскала в его бесформенности в поисках чего-то, за что можно ухватиться, полагаясь лишь на свои догадки. Аста не знала, будет ли она права, но надеялась, что под всем этим ужасом скрывается большее.

Она искала лишь одно в теле монстра: человека, которым, как ей представлялось, он и является — таким же, как и прочие Костяные.

— Здесь некого искать! — резко отшвырнул её Костяной, когда чудовище рвануло к Асте, и создал вокруг неё прозрачную клетку. — У него нет ценностей, нет мечты, нет слабостей или сильных сторон. Это тьма, её самое прямое воплощение, и всё, чего она хочет, — оставаться тьмой, чтобы была только она!

И Латный призвал вновь свой тяжёлый меч, с трудом орудуя им одной рукой. Левиафан ревел, в сторону отлетали чёрные перья с огромных крыльев. Но и рыцарю доставалось нелегко. Он слабел, теряя кровь… Не в привычном смысле, разумеется. Левиафан откусывал больше, чем просто плоть. Он пожирал душу.

Размашистые удары дробили кости, рвали мышцы и оставляли гематомы размером с ладонь. От очередного такого Латный рухнул, и толстый хвост тут же же раздробил позвоночник в труху. Ещё один — и безвольно повисла вторая рука.

Левиафан схватил его когтистой лапой за волосы и поднёс к себе.

— И ради кого? Ради неё?

— Ещё чего… — сплюнул кровью рыцарь-Костяной. — Просто я вреднее тебя…

И он поднял сломанный кулак, который всё это время, как оказалось, был высокотехнологичным протезом. Кисть стала пушкой, и Левиафан едва успел открыть пасть, как грянул гром. Словно небеса разверзлись, а морду чудовища обожгло адским пламенем.

Костяного отбросило назад. Он проскользил на полусогнутых ногах, дёрнул поломанной рукой, заставляя кости на время встать на место, и ухватился за рукоять двуручного меча, чтобы нанести удар, истошно крича:

— Соса-а-а-ать! Ныа!

Грудь Левиафана рассекло по диагонали. Тварь в отчаянии захлопала крыльями и поползла назад, растворяясь в непроглядной темноте. Костяной же, пошатываясь от боли во всём теле, развеял клетку и сказал Асте:

— Это ненадолго… Давай обратно, пока я не кончил… ся.

Девушка наблюдала за всем этим боем без интереса: драка для неё была лишь очередным фарсом, шоу, которым Костяной, Латный — или кто они там — потешали своё эго.

Хлоп.

Её ладонь впечаталась в щёку еле стоящего на ногах парня.

— И кто из нас дурак? — фыркнула она, сделав шаг назад. — Ты придумал себе тьму, с которой якобы борешься, не видя того, что вижу я. Это твоя реальность, я её не отрицаю. Ты погряз в образе, погряз в том, что делает тебя… тобой. Шутки, мечи, мнимые сражения с самим собой. А я вижу лишь маленького человека, который нуждается в признании, понимании и любви.

«Опять нотации мне свои ненужные читает… Грёбаные бабы…» — подумал Костяной.

Она грустно посмотрела в ту сторону, куда уполз Левиафан.

— Того, кто хочет быть услышан, даже когда уже нет сил говорить.

Аста сделала ещё несколько шагов назад, удаляясь во тьму всё глубже — остерегаясь совсем не Левиафана, а самого Костяного, что выступил для неё в роли героя сегодня и проиграл.

— Если ты не можешь сделать это для себя, не ища всего этого вовне, — это сделаю я. Буду любить тебя целиком, — она кивнула в ту же сторону, куда смотрела. — Всего тебя.

Ещё два шага назад, во тьму.

— Ты так и не понял моих намёков, милый, мы долго ходили по кругу и никуда не пришли, поэтому скажу прямо: ты замечательный человек, такой, какой ты есть, и тебе не нужны никакие роли, чтобы им быть. Тебе не нужно даже казаться — так уже есть. И вопрос не в том, что люди не признают тебя, не способны оценить твои достоинства или полюбить тебя таким, каков ты есть. На это неспособен ты сам. И пока ты будешь прятаться за «Костяным», «Латным» и «Гением», ничего не измениться. Не потому, что они плохие. А потому, что ты сам не веришь, что достоин того, чтобы тебя увидели.

Аста всё удалялась и удалялась, зная, что её время в этом мире заканчивается — как и это удивительное приключение.

— Я ухожу. И последнее, что я хотела бы сказать: за всеми твоими частями скрывается лишь один человек — Богдан, проживший тяжёлую жизнь. Не давай этому управлять тобой, ведь прошлого не изменить. Ты строишь удивительные, потрясающие сознание миры, но забыл про свою собственную жизнь. Пришло время задуматься о том, чтобы строить не только вымышленное, но и реальное. И я рада, что мне выпала честь за этим наблюдать.

Земля начала уходить из-под ног, как и в прошлый раз: она уже знала, что ничего плохого не случится — она просто окажется где-то ещё, но больше не здесь.

— Я люблю тебя, Костяной… — последнее, что она сказала, прежде чем окончательно исчезнуть из его разума. Но след в нём она оставила навсегда.

Костяной сплюнул кровью в очередной раз и ощутил братское похлопывание по плечам. То были Гений и Богдан.

Он подумал над тем, ради чего вообще сейчас тратил здоровье и какую порцию яда получил в ответ.

— И я тебя… — сказал рыцарь. Все трое кивнули и тут же исчезли.

Терапия Асты: Неудобные истины

✧✧✧

«Наконец-то дом!» — подумалось ей, когда мироздание выплюнуло её куда-то, где по ощущениям было привычно и знакомо.

Но нет, и тут облом.

Вопреки её собственным ожиданиям, перед ней предстал не уютный вид её квартирки с мягким диваном, на который сейчас жутко хотелось приземлить свои косточки, а странное помещение, больше всего напоминавшее архив: аккуратные ряды стеллажей, картотечные шкафы и папки с делами.

И прямо сейчас там копались две девицы.

Если быть точнее, одна сидела за столом, что-то самозабвенно записывая от руки, придерживая рукой лоб и отрываясь от этого утомительного занятия лишь на секунду, чтобы поправить очки, сползающие с носа.

А вторая — нечто с чуть растрёпанными нежно-розовыми волосами — торчала у раскрытого ящика с делами, читая одно из них и тихо посмеиваясь, словно нашла там какой-то пошлый анекдот.

— Вы обе — последнее, что мне хотелось бы увидеть на сегодня.

— Долгий день, дорогая? — не отрываясь от писанины, ответила первая.

Аловласая быстро сократила расстояние между ними, усаживаясь на край стола так, чтобы не мешать.

— Чертовски долгий, — её взгляд упал на постепенно заполняющееся личное дело с аккуратным почерком и выведенной пометкой на каждой странице: «Костяной». — Тебе ли не знать. Сама не устала эту хрень записывать?

— Прекрати накатывать мрачняк, — раздался смешливый голос прямо у девушки за спиной, когда чьи-то прохладные руки обхватили её за шею в крепких, почти сестринских объятиях. — Вот бы послали меня в следующий раз! Эта вот, — она тыкнула пальцем в девицу в строгом костюме за столом, — меня тут напрягла ей помогать. Скука смертная.

— Скука? — словно гром среди ясного неба, раздался эпически неземной голос, который может извлечь из себя только древнее, аморфное нечто. И это нечто было явно крайне недовольно. — Опять хотите устроить мне несварение?

«Да!» — уж было хотела задорно выкрикнуть розоволосая, но рот ей быстро прикрыла первая, вскочив из-за стола.

Весь этот почти душащий друг друга паровоз из девок, где одна похожа на другую лишь на первый взгляд, но отличается по сути своей, замер в ожидании, подняв головы к метафорическому потолку своего подсознания, в котором они все и находились.

Тишина длилась слишком долго. Поняв, что не царское это дело — вести беседы с низшими существами почём зря, очкастая, гордо тряхнув бордовым каре и пытаясь собраться с мыслями, начала:

— Уважаемый… не знаю, как вас по батюшке, — она запнулась в тот момент, когда под её ладонью раздался очередной неуместный смешок.

— Не суть, смертная, продолжай, — деловито, но всё так же давяще отозвалось нечто.

— Удалось ли нам всем, включая парней, утолить ваш… интерес? — она не была уверена, с чем именно связана потребность непостижимого её разуму существа отправлять кого-то на сомнительные прогулки по чужим умам, но предположить рискнула.

Хохот, что раздался из ниоткуда, сотрясал сам порядок этого места, словно началось землетрясение.

— Серьёзно? — наконец возгласило оно, когда тряска кончилась. — Ты думала только о себе, возомнив себя центропупием увлекательного приключения, совершенно забыв, что это моё тебе наказание.

— Слышь, наказатель хренов, — уж было возразила аловласая, совершив тщетную попытку подняться со стола и готовясь навалять тому, у чего даже тела в её разуме не имелось, но была тут же возвращена пятой точкой обратно незримой волей, приказа которой ослушаться просто не могла.

— Распивая всякие напитки и расхаживая по чужим мозгам как дома, ты не утолила ни грана, кроме своего собственного эго и потребности быть важной, не делая для этого ровным счётом ничего. Делала что хотела, как хотела и потому что хотела.

Все трое слушали, потупив взгляд кто куда и ощущая себя маленькими детьми, которых отчитывает недовольный воспитатель. Однако каждая из них держала в голове лишь одну мысль: каждая считала себя виноватой без вины. Ведь каждая сыграла свою роль безукоризненно (по их скромному мнению).

А голос всё продолжал:

— У тебя нет цели, смертная, ты утопаешь в мелочах и пустой праздности, забывая о том, что в этом мире есть куча вещей, способных двигать человека вперед. Я отправил тебя искать смысл через познание других людей. А ты что устроила?

— Ты что гонишь, чёрт астральный? Да, я прекрасно провела время, и что с того? Эуреон показал удивительные грани себя, в которых отразились мои собственные — он сделал это так же безупречно, каким является сам. Если это не идеальное зеркало для вот этой, — она ткнула пальцем в очкастую, — то что тогда?

Но ей было мало, и дева всё продолжала:

— И да, Костяной тот ещё фрукт, с ним было сложно. Но его многогранность как никакая другая отражает мою. Нет человека более похожего на меня и сильнее отличного от других. Он особенный, хоть и полон сомнений в себе. Впрочем, как и эта, — палец теперь указывал на вторую её копию. — Близкие отношения с такими наполненными людьми — сами по себе дар, а залезть к ним в голову, узнать их так близко, обрести что-то большее между нами, чем просто пустое соседство с лайками и комментами, — это бесценный опыт, который я ни на что не поменяю.

Она сделала паузу, закипая от несправедливости, в которой её обвинили, но нашла в себе силы закончить мысль:

— И да, я делала что хотела, как хотела и потому что хотела, так как только в своём естестве, где ты разрешаешь себе просто быть, можно познать истину о себе и других.

— Вот как... — голос прозвучал, как могло показаться, слегка самодовольно. — Так значит, ты всё же смогла сделать какие-то выводы и чему-то да научилась.

Аста потупила взгляд в потолок, быстро моргая в попытках осознать: «Что это сейчас было?», ведь в глубине сознания зародилось ощущение, что с ней просто играют, как кот с мышкой. Но эта больная игра явно имела какой-то замысел.

Нечто уловило тень этого понимания, а потому, нелепо кашлянув, продолжило уже поучительно-грозно:

— Но этого недостаточно! Немного отдохни, так уж и быть. И продолжай... э-э... дозволяю! И помни, смертная, я за тобой наблюдаю.

Так же резко, как голос появился, так же быстро он и исчез. Все трое ощутили это своим нутром, словно тело покинуло пару тонн лишних килограммов.

Аловласая наконец смогла вырваться из объятий второй, чтобы тут же начать свой марш туда-сюда, недовольно топая ботинками с массивной подошвой по белоснежному полу архива. Ей хотелось высказаться остро и нецензурно, чтобы как-то выпустить пар, однако слов не находилось. Лишь потому, что, кажется, это нечто было право. И это бесило её больше всего.

Первая же вернулась за стол, чтобы выдохнуть и помассировать виски в попытках спастись от внезапно нагрянувшей головной боли. Ведь явление мироздания сотрясло единственное место, где вопреки всему вечно окружающему её хаосу царил идеальный порядок, устроив тут полнейший бедлам.

Розовласая же, как ни в чём не бывало, вприпрыжку добралась до того самого ящика, что так и оставался открытым, чтобы вынуть оттуда пару-тройку личных дел, поворачивая их в руках то так, то сяк, изображая деловитость, которая ей вовсе не присуща — лишь бы выдать одну-единственную фразу, показавшуюся ей гениальной в этих обстоятельствах:

— А давайте в этот раз посетим кого-то пошизовее, благочестивее или любвеобильнее? А что? Скучно точно не будет…

Галерея. Выпуск 2. Богдан Костяной

Выпуск 1. Богдан Костяной

Образы.

Аста Быдлоран.

Костяной.

Аста Ведьморан.

Латный.

Аста Моран.

Богдан.

Локации.

Верхний план.

План богданотерпимости.

Корчма «Асмодей».

План богданозависимости.

Комната отдыха.

Неудачные кадры.

Опять недовольна.

Копыта распустила. Второй чёрт вообще без одного копыта.

Паша — фейс контроль... Секс не предлагать! Немножко манги.

Чепуха какая-то.

Мб надо было так? Был бы посговорчивее...

Я сяду... в машину... поеду по серпантину...

Эксгибиционизм по костяновски.

Коню-ху заплатите... чеканной монетой. Чеканной монетой...

А почему бы и да?)

Непослушная.

Трио.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге