Александр Виссарионович Китаев

Серебряные ведра

Александр Китаев

Серебряные ведра

Редакционная коллегия серии:

Р. Бёрд (США),

Н. А. Богомолов (Россия),

И. Е. Будницкий (Россия),

Е. В. Витковский (Россия,председатель),

С. Гардзонио (Италия),

Г. Г. Глинка (США),

Т. М. Горяева (Россия),

А. Гришин (США),

О. А. Лекманов (Россия),

В. П. Нечаев (Россия),

В. А. Резвый (Россия),

А. Л. Соболев (Россия),

Р. Д. Тименчик (Израиль),

Л. М. Турчинский (Россия),

А. Б. Устинов (США),

Л. С. Флейшман (США)

«Смелые люди считают меня талантливым человеком»: материалы к биографии Александра Китаева

(составил В.Э. Молодяков)

Сведений об Александре Китаеве, которые удалось собрать, пока недостаточно для подробного очерка, охватывающего все стороны его жизни и деятельности. Поэтому мы решили заменить его собранием материалов, в котором основное внимание уделено фактам биографии и литературной деятельности.

Александр Виссарионович Китаев родился 13 (25) августа 1888 г. в селе Каремала Самарской губернии, в крестьянской семье. (Биографическая справка: Художники народов СССР. Биобиблиографический словарь. СПб., 2002. Т. 4. Кн. 2. С. 509; далее: БС). Точное название: село Старая Кармала; ныне в составе сельского поселения Новая Кармала Кошкинского района Самарской области. На 1889 г. в нем числилось: дворов 183, жителей 1013 человека (Википедия).

«Семи лет окончил сельскую школу (так. –В.М.). На восьмом году принимал вместе с отцом участие в раскопках Разбойничьего Городка (топоним слишком распространен, чтобы удалось его идентифицировать. –В.М.). 16-ти лет получил звание сельского учителя. Работал среди киргиз и башкир. С 1905 г. по 1909 г. обучался в Казанской Художественной Школе» (Автобиография 1924 г. РГАЛИ. Ф. 2591. Оп. 1. Ед. хр. 182. Л. 1. Сообщил А.Л. Соболев).

«Воспитанник Симбирской чувашской школы, учился в 1899–1905 гг. <…> Поступлению русского в эту школу не следует удивляться. Число русских учеников здесь составляло не менее 20 %. <…> Одним из увлечений Китаева тех лет был театр: его фамилия часто встречается в программах музыкально-литературных вечеров школы. Жена художника Зинаида Николаевна Китаева вспоминает: «Когда А.В. Китаев работал учителем рисования в [Ульяновском] педагогическом техникуме, у нас иногда собирались дореволюционные воспитанники учительской школы. Среди них был Осип Андреевич [Андреев] – директор Ульяновского педтехникума – Узюрка, как его называли коллеги, вспоминая детство. Однажды Узюрка и Александр Китаев из школы тайком ушли в театр. Иван Яковлевич (Яковлев, просветитель чувашского народа. –В.М.) иногда для поимки «правонарушителей» ставил сторожей. Поздно вечером одного из них, Китаева, поймал сторож и должен был повести к Ивану Яковлевичу. Нерастерявшийся ученик стал рассказывать старику содержание просмотренного спектакля, тот остановился, дослушал и отпустил Китаева. Екатерина Алексеевна Яковлева, руководившая драматическим кружком, Александру Китаеву всегда давала роли женские, и он их всегда с успехом играл» (Эмиссар искусств // Иванов-Ехвет А.И. По следам находок. К истории русско-чувашских культурных связей. Чебоксары, 1977. С. 94–105; наиболее подробный очерк художественной деятельности Китаева).

«Первые уроки рисования получил у художника Сергеева в Ульяновске (так. –В.М.), первые уроки живописи у московского живописца Некрасова» (А.В. Китаев цит. по: Иванов-Ехвет А.И. По следам находок. С. 97).

В 1906–1911 гг. учился в художественной школе в Казани, где в числе его педагогов были П.П.Беньков и Н.И. Фешин (БС).

«По рассказам жены, Китаев в годы учебы в летнее время ездил в Оренбург, работал там в шерстомойке. Большинство работ казанского периода учебы были созданы по мотивам башкирских впечатлений» (Иванов-Ехвет А.И. По следам находок. С. 97).

Первые известные стихотворения Китаева датированы 1906 годом (собрание Г.В. Леоненкова).

«Были среди нас и поэты, например, Александр Виссарионович Китаев. Узнав, что библиотека при городской думе выписывает в читальный зал новые художественные журналы «Мир искусства», «Аполлон», мы стали посещать ее» (Воспоминания художника Н.К. Сверчкова, учившегося в Казанской художественной школе в 1906–1912 гг.: Николай Иванович Фешин. Документы. Письма. Воспоминания о художнике. Л., 1975. С. 77).

В этот же период работал в газетах «Волжско-Камская речь», «Вечерняя почта» и в литературно-художественном журнале «Волжские дали»; в первом из этих изданий служил корреспондентом, а в двух других исполнял обязанности секретаря редакции (БС).

В 1908 г. опубликовал 4 стихотворения в журнале «Волжские дали», в 1908 г. три стихотворения в казанском «литературно-художественном иллюстрированном сборнике» «Уклон» (Сообщил А.В. Бурлешин).

«С.П. Бенькова, дочь известного художника П. Бенькова, учившаяся вместе с А.В. Китаевым, <…> вспоминала о выступлениях молодого художника со своими стихами перед студенческой аудиторией, которые восторженно принимались слушателями» (Иванов-Ехвет А.И. По следам находок. С. 97).

В мае 1911 г., переехав в Чебоксары, начал преподавать «графические искусства» в женской гимназии (БС).

«В уездном городе это было совсем молодое учебное заведение. Открытая в 1901 г. женская прогимназия была преобразована в 1910 г. в гимназию, а при четырехклассном городском училище в 1901 г. были открыты одногодичные педагогические курсы. <…> По рассказам бывших воспитанников названных учебных заведений, А.В. Китаев был страстным пропагандистом искусства, поощрял интерес учащихся к изобразительному искусству, организовывал выставки их лучших работ, привлекал учащихся к оформлению ученических спектаклей. <…> Бывшие ученики вспоминают о выставке работ художника, устроенной в училище. <…> В семейном архиве А.В. Китаева сохранилось несколько этюдов чебоксарского периода. Среди них есть работы, выполненные в пуантилистской технике. <…> В этой технике художник искал свое: если у постимпрессионистов техника в растворении формы, то Китаев хочет добиться ясности формы» (Иванов-Ехвет А.И. По следам находок. С. 97–98).

В мае 1912 г. отправил несколько стихотворений в журнал «Русская мысль». 31 мая писал В.Я. Брюсову:

«Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!

Я посылаю Вам несколько моих стихотворений. Быть может, это дерзость с моей стороны – надеяться, что Вы внимательно прочтете их и выскажете мне о них Ваше мнение. Но я очень хотел бы услышать от Вас добрые слова.

На днях в редакцию «Русской Мысли» я послал стихотворение

«Любовники». Я не послал его непосредственно Вам по некоторой простой причине, о которой я здесь умолчу. Теперь я очень прошу Вас просмотреть «Любовников»: я не хотел бы выступить в печати без Вашего согласия.

С глубоким уважением к Вам

Александр Китаев

Мой адрес: Г. Чебоксары.

Казанской губ., преподавателю Женской Гимназии».

1 июля Китаев официально обратился к Брюсову как редактору литературного отдела «Русской мысли»:

«Милостивый Государь!

Господин Редактор!

24-го мая

Примите уверение в моем искреннем и глубоком к Вам почтении.

А. Китаев.

Чебоксары Казанской губ.».

На письме размашистая помета «Возвр. ВБ». Через неделю он предпринял третью и, видимо, последнюю попытку:

«Милостивый Государь!

Господин редактор!

Посылаю Вам мои стихотворения «Безумия» и «Бумажные розы»; если подойдут, напечатайте в Вашем журнале на условиях платных стихотворений. «Сонеты св. Антония» и все остальное, что будет годно из присланного мною к печати, следует печатать за подписью Александр Китаев. В «Осеннем видении» не лучше ли первую страницу последнего четверостишия читать так: «Кто неизменно на посту» и т. д. Стихотворение «Я не знаю, что светлее» не лучше ли с новым четверостишием в конце:

Но безмолвно, но тревожно

Реет в светлых высотах

Очарованная ложно

Одинокая мечта.

Вариант с этим четверостишием прилагаю при этом письме.

Я очень извиняюсь перед Вами за мою надоедливость.

С совершенным уважением к Вам

А. Китаев

Г. Чебоксары Казанской губ.» (НИОР РГБ. Ф. 386. Карт. 89. Ед. хр. 40.

Сообщил А.Л. Соболев)

Стихотворения Китаева в «Русской мысли» не появились.

В Чебоксарах Китаев познакомился и подружился с поэтом и художником П.А. Радимовым (Иванов-Ехвет А.И. По следам находок. С. 99–100).

По предположению А.И. Иванова-Ехвета, Китаев был одним из инициаторов кампании за создание этнографического музея в Чебоксарах. «Что же было сделано конкретно для открытия музея – неизвестно. Сохранились лишь подтверждения того, что А.В. Китаев вынужден был под нажимом властей покинуть Чебоксары» (Иванов-Ехвет А.И. По следам находок. С. 101).

«Китаев покинул Чебоксары в 1913 г. С этого времени по 1915 г. он работал учителем графических искусств в коммерческом училище на станции Бологое, а в 1915–1916 учебном году в той же должности – в Новгородской мужской учительской семинарии. Китаев и здесь оставался завзятым театралом. Как художник писал декорации, оформлял спектакли. Возглавлял театральное общество «Красный парус», до февраля 1919 г. оставался учителем» (Иванов-Ехвет А.И. По следам находок. С. 101).

В начале января 1914 г. побывал в Петербурге. В 1914 г. готовил сборник стихов «Цветы и пламя» и написал к нему предисловие. Действие «повести в стихах» «Фиона» (январь 1916) происходит в Мелекессе, что допускает пребывание автора в этом городе. Судя по пометам под стихотворениями, в мае 1916 г. служил чертежником в строительном отделе Нового оружейного завода в Екатеринославе – вероятно, по мобилизации – и оставался в этом городе минимум до конца января 1917 г. (собрание В.Э. Молодякова; далее ВЭМ).

В 1916 г. отправил 12 стихотворений в редакцию журнала «Русское богатство», но ни одно из них не было опубликовано (РО ИРЛИ. Ф. 266. Оп. 2. № 156. Л. 1–12. Сообщил А.В. Бурлешин).

«Октябрьскую революцию А.В. Китаев встретил восторженно» (Иванов-Ехвет А.И. По следам находок. С. 101).

С 10 февраля по 16 августа 1919 г. заведовал художественным хранилищем и подотделом изобразительных искусств в г. Бобруйск. За этот период «им был основан и открыт Бобруйский художественно-исторический музей, организована государственная выставка произведений художников и ремесленников Литвы и Белоруссии» (БС).

Приехав в Смоленск, 27 августа 1919 г. подал заявление о приеме на работу в ГубОНО. Будучи назначен инструктором «секции изобразительных искусств в г. Рославль и Рославльский уезд для организации уездной ячейки отдела», изъявил желание остаться в Смоленске. Преподавал русский язык на командных курсах Смоленской губмилиции. В 1919 г. был в числе победителей конкурса на лучший проект праздничного оформления улиц Смоленска ко второй годовщине Октябрьской революции. В качестве инструктора губмузея в апреле – июне 1921 г. был командирован в Гжатский и Юхновский уезды (вместе с сотрудницей картинной галереи З.Н. Мартыновой – его будущей женой) для проверки деятельности музеев в Гжатске и усадьбе Скугарево, а также для ревизии сохранности ценностей, ранее взятых на учет в целом ряде других усадеб (БС). Фрагменты доклада, датированного 27 июня 1921 г., опубликованы: Достояние республики // Смоленский край. 1993. № 1.

До середины 1922 г. участвовал в культурной жизни Смоленска: избирался товарищем председателя литературной организации «Арена», издал сборник стихов «Оранжевый колорит», экспонировал свои живописные работы на состоявшейся в Смоленске в 1921 г. художественной выставке (БС).

Последний год смоленского периода жизни и работы Китаева подробно освещен в мемуарах участника литературной студии Пролеткульта и «Арены» поэта Бориса Сергеевича Бурштына (псевд. Иринин; 1893–1964), написанных в середине 1930-х годов.

«В самый последний период существования литературной студии Пролеткульта в ней появился еще один поэт, которому довелось сыграть более или менее значительную и активную роль в деле создания «Арены». Это был Александр Китаев, разносторонне одаренная индивидуальность (поэт и художник), но как человек, представлявший собою то, что в общежитии принято называть прошедшим «огонь и воду и медные трубы». По крайней мере, проявленные им энергия и заинтересованность в организации «Арены» на деле оказались далеко не бескорыстными, что и привело «Арену» к полному разрыву с ним. <…>

Перед моими глазами лежит сейчас пожелтевший от времени (как пишется во всех лирических воспоминаниях) листок-программа вечера. На ней дата – 23 июля 1921 г. – начало фактической жизни «Арены»… В программе сразу бросаются в глаза несколько необычные вещи, которые, будучи анонсированы, еще до вечера вызвали первое нападение на «Арену» в печати.

Прежде всего – «бомбические портреты» – изобретение неизменно-эксцентричного Александра Китаева. Под этим «террористическим» термином крылось самое невинное содержание: краткие и несколько шутливые взаимные литературные характеристики выступающих поэтов. Каждая характеристика по замыслу должна была быть дана так быстро и остро, чтобы произвести впечатление взорвавшейся бомбы. <…>

[Николай] Корст фактически так и не был товарищем председателя «Арены». Он уехал, не успев вступить в исполнение своих обязанностей. Вместо Корста был выбран Китаев и поначалу – надо сказать – не было никаких оснований раскаиваться в этом выборе. Александр Китаев был чрезвычайно энергичен и изобретателен в создании клуба поэтов и особенно – книжной лавки. Жил он со своей женой в маленьком домике за Ильинской церковью, т. е. на том месте, где сейчас расположена площадь Дома советов. Окна его комнаты, с низким потолком и скрипучим полом, выходили в запущенный яблоневый садик. Немало часов провел я в этой, не похожей на городскую, комнате за чтением или слушанием стихов, за обсуждением организационных вопросов молодой артели художников слова.

Прошлое Китаева было очень темно, точно так же, как теперь темно для меня его настоящее. Была в его биографии, в биографии скромного сельского

Когда я познакомился с ним, мне кажется – он нигде не служил. Работала как будто только его жена. Сам же Китаев писал стихи и изощрялся в изыскании средств для издания своей второй книжки. Первая книжка «Оранжевый колорит» только что вышла в очень недурном «издании автора». При этом все, от стихов до обложки, являлось творчеством самого поэта.

Стихи Китаева мне представляются несомненно талантливыми, технически зрелыми, хотя и недостаточно ровными по форме. Наряду с прекрасной, полнокровной, образной строфой, в его стихах обнаруживалась ужаснейшая безвкусица.

В некоторых своих стихотворениях, особенно из его позднейшего неизданного цикла «Янтарные плоды», Китаеву удавалось приблизиться по форме к классической ясности, напоминавшей бунинскую, но зато и эстетизмом Бунина веяло от его в целом безыдейного творчества. Он умел рисовать замечательные картинки с натуры, причудливо совмещая в них примитивный и циничный эротизм с утонченным пониманием музыкальной и световой гаммы стиха и с чувством стиля. Но дальше этого, внешнего, он не шел.

Китаев был не молод. За его плечами насчитывалось около 35 лет довольно беспокойной, по-видимому, жизни. Он сильно сутулился, держал голову несколько набок, смотрел исподлобья, избегая встречаться своими зеленовато-серыми бегающими глазами с вашим взглядом, и говорил сиплым, придушенным шёпотом.

Китаев был «шарлатан» и «авантюрист» по натуре, и это шарлатанство сказывалось во всем, начиная с «алекитизма» и кончая его деятельностью в «Арене». Весьма характерным был способ распространения «Оранжевого колорита» через мальчишек, торговавших по улицам «рассыпной Явой» и при посредстве написанных самим поэтом беззастенчивых рекламных анонсов.

Характерна была и история с его пьесой «Синие крокодилы», которую автор разрекламировал гораздо более талантливо, чем написал. Эта халтурная пьеса, посвященная, кажется, консерватизму в учительской среде, была продиктована, по-видимому, личными счетами и поставлена каким-то халтурным драмкружком. Если она и имела некоторый успех, то успех, несомненно, скандального порядка. Но шума было создано вокруг этих «Синих крокодилов» предприимчивым автором чрезвычайно много.

Декларированные Китаевым в предисловии к своей книжке «напряженные творческие искания, стремительное движение вперед – к совершенству форм, к солнечной ясности духа» – нисколько не мешали ему с чисто-торгашеской ловкостью продавать плоды своих вдохновений и пытаться сделать «Арену» выгодным коммерческим предприятием.

Китаев появился в литературной студии уже тогда, когда вопрос о формах организации «Арены» был решен. Следовательно, он пришел к нам не в те дни, когда мы платонически занимались коллективным обсуждением стихов, а только после того, как от наших замыслов запахло чем-то более существенным, нежели хорошая рифма. И, наоборот, как только Китаев понял необоснованность своих надежд, – он ушел от нас так же быстро, как и появился… Но в первое время, повторяю, Китаев принес «Арене» большую практическую пользу, что, впрочем, нисколько не оправдывает нас в нашей неразборчивости при выборе людей. <…>

19 августа <1921> в пользу голодающих Поволжья культпросвет-комиссией Смоленской губернской милиции было организовано в саду «1-го Мая» «большое гулянье», а на открытой сцене – «грандиозный концерт». В концерте участвовали «лучшие артистические силы города Смоленска, солисты оперы и балета и поэты из «Арены». <…> Мы охотно согласились, понятно, принять участие в концерте на открытой эстраде, но, желая полнее использовать подвергнувшийся случай, поставили условием, что после этого концерта в тот же вечер нам предоставят помещение в зале курсов милиции (угловой дом между площадью Дома советов и садом им. Серафимовича) для специального вечера поэтов. Претензия наша была удовлетворена, и та же афиша извещала о том, что в 1 час ночи состоится вечер поэтов. <…>

Помещение было чрезвычайно заботливо убрано. В гостиной продавались рукописные книжки поэтов – участников вечера. На стенах висели художественно исполненные Китаевым плакаты со специально написанным каждым из нас четверостишием. <…> Во время подготовки зала к вечеру произошел весьма любопытный и характерный эпизод: из милицейской школы к Китаеву были присланы для переноски написанных им плакатов два милиционера. Когда они стащили эти плакаты по назначению, Китаев преподнес в знак благодарности каждому из них по нескольку экземпляров «Оранжевого колорита». Надо было видеть удивление и растерянные лица тех, которые удостоились получения такого оригинального и щедрого подарка. <…>

Уличенный в каких-то некрасивых комбинациях в компании с буфетчиком, направленных против материальных интересов «Арены», выбыл из ее состава Александр Китаев, один из основных работников организации в первые месяцы после ее возникновения». (Борис Бурштын. Четыре года. Воспоминание о литературной жизни Смоленска 1921–24 г. // Наступление (Смоленск). 1935. № 7).

Первая книга стихов: Александр Китаев. Оранжевый колорит. Смоленск: издание автора, 1921. 19 С. 300 экз. Обложка работы автора.

Книга добралась до Берлина, где краткую рецензию на нее написала Нина Петровская:

«Александр Китаев – человек мужественный. Он пишет: «Оранжевый колорит – моя первая книга. В случае удачи за ней последуют другие, в случае неудачи – тоже».

Но хотя и уверяет, что «в душе младенческо-лазурной горит божественный огонь», этому не верится. Пишет он смехотворные вирши под старого Бальмонта:

Хочу соломы сухой и звонкой

В просторном поле, в большом возу,

На вышке воза с простой (?!) девчонкой

Хочу я встретить вдвоем грозу.

Это не «огонь божественный», а копоть с чужих свечей». (Накануне. 1922. № 189. 18.11. С. 5; перепеч.: Петровская Н. Разбитое зеркало. Проза. Мемуары. Критика. М., 2014. С. 622).

Как готовящиеся к изданию в «Оранжевом колорите» анонсированы книги «Город», «Льняная лилия», «Мрамор и душа», «Сердце женщины», «Сеть». «Сердце женщины» впервые публикуется в настоящем издании; рукописи остальных неизвестны.

«Пейзажам и портретам А. Китаева, писавшимся в то время (в смоленский период. –В.М.), черты «нового искусства», со свойственным ему поиском новых выразительных средств, были присущи менее, нежели его поэтическим строчкам. И все же в них, написанных

Изображение, находящееся на обложке этой тоненькой книжечки, лишено бытовых подробностей и выполнено по принципу подрезной гравюры – широкой угловатой линией. Не лишенное грубоватого лубочного юмора, наивно-эротическое изображение женской фигуры, расположенное на лицевой стороне обложки, вводит читателя в атмосферу напечатанных в сборнике стихов» (Елена Попова. Смоленский имажинист // Край Смоленский. 1996. № 7–10. С. 27–31).

В 1922 г. в Большом (бывшем Оперном) театре Смоленска представлена «комедия-гротеск» Китаева «Когда позволяется раздеть другого…» в постановке автора (Текст с цензурным разрешением и программа: ВЭМ).

С 1922 (правильно: с 1923 г. –В.М.) по 1926 гг. обучался в учебных заведениях, образованных в Петрограде (Ленинграде) вместо упраздненной Академии художеств (в том числе до сентября 1924 г. в государственных свободных художественных учебных мастерских) (БС). Адрес на 1922 г.: Литейный проспект, дом 39, квартира 14 (ВЭМ).

«В июле 1922 г. Китаев был откомандирован на учебу в Петроградскую Академию художеств, но дорогой заболел и опоздал на экзамен. В 1922–1923 гг. Китаев заведовал опытно-показательной трудовой школой-коммуной в селе Григорково под Смоленском. Как художник-энтузиаст он открывает в селе вечернюю студию графической грамоты. В это время в сельской школе-коммуне начинает работать первая в округе электростанция, и поэт, учитель литературы А.В. Китаев к этому событию пишет «Марш электрического фронта». Кстати, и автором мелодии был он сам» (Иванов-Ехвет А.И. По следам находок. С. 102).

«Полный желания продолжить свое художественное образование, А.В. Китаев пишет в заявлении в Академию художеств (в 1923 г. –В.М.): «Ни трагические события личной жизни, ни бешеная общественная деятельность не могли вытравить во мне инстинкта художника, и вот снова и снова я стучусь в двери Академии». В Академии художеств Китаев учился на полиграфическом отделении. Одна из его курсовых работ «Башки башкир» – иллюстрация к собственной поэме – была отмечена премией в вузе и городской периодической печатью» (Иванов-Ехвет А.И. По следам находок. С. 102).

Вторая книга стихов: Александр Китаев. Башки башкир. Крыло поэмы. Л.: изд., автора, 1924. [2], 22, [2] С. 300 экз. Обложка и иллюстрации работы автора. Экземпляр с дарственной надписью Е.С. Кругликовой (собрание Г.В. Леоненкова). В настоящем издании печатается по тексту авторской рукописной книжки с подзаголовком «баллада» и датой «17–17 октября 1921» (ВЭМ).

В годы обучения в Академии художеств общался с прозаиком В.Я. Шишковым, с которым познакомился в Смоленске; Шишкову принадлежит первая большая статья об «Арене» в центральной печати. «В 1925 г. Китаев написал его портрет. Работой, как вспоминают, остались довольны и писатель, и художник» (Иванов-Ехвет А.И. По следам находок. С. 102).

Написал пьесы «Гибель Венеры Милосской, или Преступление в Доме Писателей» (1926; ВЭМ), «Король-отшельник» (середина 1920-х; ВЭМ), «Революционный Версаль» (середина 1920-х; ВЭМ), «Дико-польские педагоги, иди Женская стыдливость» (1927; запрещена Главреперткомом), «Кукушкин женится в Африке» (1934; собрание Г.В. Леоненкова), «Счастливая облигация» (собрание А.Л. Соболева), «Золото, жемчуг и бриллианты», «Живая статуя». Сведениями об их постановке и публикации не располагаем. В относящемся к середине 1920-х годов списке «Пьесы, которые нужно написать в ближайшее время» перечислены: «1. Революционный Версаль. (Сатанаил). 2. Электрофикация Дикого Поля. 3. Женитьба отца Сергия. 4. Монгольский князь Кукушкин, или «Стул Великий». 5. Продавцы воздуха. (Торговцы воздухом). 6. Трагедия молодого автора. Комедия» (ВЭМ).

«Не закончив Высших художественных мастерских, А.В. Китаев уезжает в Ульяновск (в начале 1926 г. –В.М.) и активно включается в художественную жизнь города». Преподавал в Ульяновском чувашском педагогическом техникуме им. И.Я. Яковлева, организованном на базе Симбирской чувашской школы, который 11 января 1929 г. выдал ему аттестацию: «Отличный и беспредельно преданный своему специальному делу педагог-художник. Прекрасный организатор коллективного труда. <…> Как художник-общественник приблизил искусство к массам». «В 1927 г. в Ульяновске состоялась выставка художников города. Китаеву было отведено две комнаты. <…> Кроме большой педагогической и общественной работы, Китаев выполнял обязанности заведующего Ульяновским чувашским историко-этнографическим музеем. Улучшал экспозицию, пополнял фонды» (Иванов-Ехвет А.И. По следам находок. С. 103–104).

В 1929 г. участвовал в первой выставке Объединения ульяновских художников (Википедия).

«Из Ульяновска Китаев переехал в Миргород Украинской ССР (в 1929 г. –В.М.), где в течение нескольких лет работал «лектором художественных предметов» в индустриально-керамическом институте» (Иванов-Ехвет А.И. По следам находок. С. 105).

Не позднее весны 1932 г. вместе с женой и двумя детьми поселился в г. Раменское Московской области. Вступил в Ассоциацию художников революционной России (АХРР; распущена в том же году) и Московский областной союз художников (МОСХ). 19 августа 1932 г. писал художнику Виктору Николаевичу Перельману, одному из учредителей АХРР и МОСХ:

«Несколько месяцев тому назад я просил Вас поддержать мое ходатайство о предоставлении мне временной жилплощади в одном из домов, находящихся в распоряжении Стройкома Городка Художника. Вы внимательно отнеслись к моей просьбе, любезно поддержали мое ходатайство и передали его в Стройком. Таким образом, вопрос как будто исчерпан. Тем не менее в силу создавшихся обстоятельств, я считаю совершенно необходимым обратиться к Вам вторично с той же просьбой и внести полную ясность в дело, которое может или осчастливить или погубить меня.

Прежде всего, я должен сказать, что по «объективным причинам» (клянусь, такие существуют в действительности!) я не сумел внести на текущий счет Стройкома ничего, кроме вступительного взноса. Этот «тяжелый случай» может сыграть роковую роль при распределении временной жилплощади. Поэтому прошу Вас пустить в ход Ваши дипломатические таланты, чтобы защитить меня на сем скользком месте. (Почему я не делал последующих взносов в Стройком? Потому что работать в Москве и жить в Раменском – каторжное дело; потому что положение «Раменское – Москва», «Москва – Раменское» поглощало все мое время, весь мой труд, весь мой заработок).

Осенью истекает срок договора на мою раменскую квартиру, хозяин продает дом и не подписывает нового соглашения ни на каких условиях. Другую квартиру или комнату найти невозможно. Таким образом, к нынешней зиме я с семьей остаюсь без крова.

Однако даже при более счастливых жилищных условиях нельзя долее оставаться в Раменском. Уже сейчас, в августе, моя жена и дети (8-ми и 7-ми лет) живутвпроголодь(от слабости и истощения случались обмороки). Отсутствует нормальная выдача ничтожного пайка. Невозможно покупать продукты на колхозном рынке, ибо цены на 30–40 % выше московских. Зимой в Раменском для моей семьи неминуемо должен наступитьголод, холод и смерть. <…>

11-го сего августа

Смелые люди считают меня талантливым человеком» (РГАЛИ. Ф. 2650. Оп. 1. Ед. хр. 75. Сообщил А.Л. Соболев).

С 1934 г. жил в городке художников на Верхней Масловке. Член Московского отделения Союза советских художников (МОССХ).

«Китаев вошел в состав групп подчеркнуто-реалистической направленности. <…> В его живописи и графике стали чаще появляться работы бытового жанра, темы и сюжеты, отражающие современные явления жизни. <…> Вместе с тем в его картинах мы увидим живописно-пластическую систему, сложившуюся в советском искусстве еще в 20-х годах. Свойственные ей живописное, образное восприятие действительности, соответствие формы изображения его смыслу были определяющими» (Попова Е. Смоленский имажинист).

В 1933–1937 гг. МОСХ организовал две персональные выставки Китаева. На второй, проходившей на культбазе ЦПКиО им. Горького, экспонировались 44 картины. После выставки «Китаев, втянутый в антиформалистскую мясорубку, исключен из МОССХа. Далее кружок изо на заводе, в каморке бывшей школы позади дома именитых художников на Масловке что-то пишет, уничтожает. Эйфория начала – вершина на полпути – низвержение» (Ройтенберг О. Неужели кто-то вспомнил, что мы были… М., 2008).

В 1938 г. принят во Всероссийский союз кооперативных товариществ работников изобразительных искусств (Всекохудожник) (Иванов-Ехвет А.И. По следам находок. С. 105).

В годы войны – не ранее чем до ноября 1943 г. – находился в эвакуации в Башкирии, в селе (ныне городе) Туймазы (ВЭМ).

В августе-сентябре 1943 г. после длительного перерыва вернулся к писанию стихов (рукопись в собрании А.Л. Соболева, Москва).

С конца 1943 г. работал художником в Музее революции СССР (Иванов-Ехвет А.И. По следам находок. С. 105).

«Трудные послевоенные годы ослабили здоровье художника. Это сказалось на его творческой активности. Изменилась и его художественная манера. Bo многом она была обусловлена условиями времени, господством реализма в изобразительной форме, в теме и сюжете. Стремление к созданию художественного образа, «очищенного от пыли содержания», провозглашенное имажинистами, приняло совершенно иные, нежели в 20–30-е годы, формы» (Попова Е. Смоленский имажинист).

Умер 2 марта 1953 г. Место и обстоятельства смерти, место захоронения пока не установлены.

Стихотворения 1906–1914 гг.

«Нет больше сил нести страданья…»

Нет больше сил нести страданья.

Я весь расслаблен. Я устал.

В душе убиты все желанья,

И уничтожен идеал.

Я вышел в жизнь со светлым сердцем.

Безумно мне хотелось жить.

Я знал, что в жизни есть несчастья,

Но все же думал победить.

Я понял, что мой взгляд был ложный.

Жизнь оказалася сильней.

Я перед нею наг, ничтожный!

Мне стыдно! Больно! Жизнь! Добей!

1906

Стихотворения из казанских изданий

1908–1909[1]

Сарре

Я вижу вас впервые, —

И дерзко полюбил

О, очи – ночи грозовые!

Мой меч! Мой щит! Я все разбил!

О, черный бархат длинных кос

И юные ланиты!

Они – в огне и ярче роз!

Пред ними все цветы побиты!

Ваш голос звонко расцветает,

Улыбка знойно опалит

И в сердце говорливо тает…

Иегова! Кто устоит

Пред лаской алых жал и ков?!

О, мир! О, Сарра! Я в плену!

Я весь горю… Нет больше слов…

Скорей, скорей к любовному вину!..

<1908>

«Я взглянул в глаза глубоко…»

Я взглянул в глаза глубоко

темнокудрой, черноокой

и ушел далеко…

Вьюга жадно след мой съела.

Я ушел на север белый,

грустный и несмелый.

Здесь живу я в вихрях снега.

Обнят знойно снежной негой,

не хочу побега.

Тихо-тихо сдавлен белым;

умираю сладко телом. —

Милая велела…

Но в оковном, льдистом крае

умирая, расцветаю

серебристым маем…

Слышу в небе звон игривый…

Вижу лес и переливы

изумрудной нивы.

Солнце пляшет. Солнце пьяно.

Сонмы птиц поют «осанна!»

Травы запах льют медвяный…

Я припал к земле цветистой…

В струйке трельно-серебристой

облик королевы…

Я стал пить и в губки впился

ей, – и вдруг ручей затмился,

зашумели севы…

И в согласности напева

Из воды выходит дева…

Ты ли, панна Катя?!

Мы счастливы. Мы счастливы!..

Задрожали губ извивы…

Колют, жгут объятья…

Мы упали – не взглянули…

Мы упали… В свет ли… в тьму ли

Утопили… Утонули…

<1908>

«Серым днем весны печальной…»

Серым днем весны печальной

лаской хмурой я овеян…

Светлый образ, что взлелеян

солнцем мая,

убегая,

шлет привет прощальный…

И тоскую, одинокий,

в трепетном молчаньи…

Кто же близкий и далекий,

вновь найденный

и влюбленный,

будет на свиданьи?

Отуманен грустью странной,

я не знаю цели…

Грезы тихо отлетели

тяжким летом

по тенетам

мертвым караваном.

<1908>

«Сады полны благоуханий…»

Сады полны благоуханий.

Так сладок вешний чернозем.

Мы в алом трепете желаний

Тела истомные сольем.

Под серебристый шепот мая,

Под ярый рокот горных струй,

В напевный час, изнемогая,

Испьем грозовый поцелуй!

На изумруды трав уроним

Безумно-белый шелк одежд.

Потонем – бешеные кони —

В огне исполненных надежд.

И подойдем к последним граням…

Я вскину к звездам светлый стон!..

А на заре печально ранней

Глубоко канем в мудрый сон…

<1908>

Из книги «Белые пожары»

Звонкая пена поет под кормою…

Грозный пред нами вздымается вал…

В радужной радости правим ладьею,

Славим опасности скал…

Весело, белые, в ветре трепещут,

В синие дали несут паруса…

Чайки поют нам… А издали блещет

Белых огней полоса…

Волны взбегают взбешенною стаей…

– Брат! Полюби дерзновенность преград! —

Белое знамя над нами взлетает…

Мы не вернемся назад!..

<1909>

Первая и последние весны мои

Мир опостылел… И остыл

Огонь ночей, истомный пыл…

Весне и ландышам цвести,

А сердце шепчет: «Милая, прости!

Прощай, забудь навек!» И снова

Жаль жутких вечеров в лесу сосновом…

Я помню бледность обнаженных

Ног… в ореоле трав темно-зеленых…

В открытых широко глазах —

Печаль и темная гроза…

Как острый яд, уста пьянят…

И странен черный вскинутый наряд…

Я помню все… Но лишь однажды

Цветут цветы весною каждой…

. . . . . . . .

Весною новой, ночью лунной,

С тобой ли встретим миг безумный?

Не правда ли, печальная весна?

И дождь, и снег попеременно

Мутят стекло закрытого окна

И кажется, нет солнца во вселенной…

Везде, во всем – пустая тишина…

Лишь тенькают часы жестоко-неизменно…

Природа точно вся заражена…

Не расцвести цветам и грезам сокровенным!..

Растления полна, земля не губит

Лишь яркого цветка любви моей…

Больное сердце беззаветно любит

В тоскливых буднях серых дней…

<1909>

«На берег моря, на берег моря…»

На берег моря, на берег моря,

На дикий берег я убежал.

Я в страшном горе! Я в страшном горе!

Я черный призрак судьбы меж скал.

Шумите, ветры, бушуйте, ветры,

И заглушите мою тоску!

Все песни спеты. Все песни спеты!

Хочу умереть на морском берегу.

Давайте челн мне! Скорее челн мне!

Мои глаза, как ночи, черны.

На горизонте зажглися молньи,

Хочу умереть на гребне волны!

Я – черный призрак, я черный демон,

Хочу умереть на высоком и белом

Гребне волны!

1909

«С рассветом дня я умираю…»

С рассветом дня я умираю.

Когда ж вечерняя заря

Займется, приближаюсь к раю,

И невесомый, и горя.

Приди, последнее молчанье

Моих торжественных высот, —

И небожителя венчанье

Свершит безмерный хоровод,

И обменюсь кольцом венчальным

С подругой вечною небес,

С земным концом моим печальным

Свяжу небесных нить чудес.

20 января 1910

В осенние сумерки

Тоска. Великая тоска.

И нет речей. И нет мечты.

Устало осени цветы

Срывает слабая рука.

Устало падают дожди,

Загонят ветер в темный дом.

Застонут ставни под окном.

О молодость! О подожди!

Как пусто в доме! Свет свечей

Встревожит темноту на миг.

Как скучно мне! Как много книг!

Хоть пару бы живых очей!..

1910

«Бессилен род людской и зол…»

Бессилен род людской и зол.

И Твой, о Господи, престол

В его неистовых пирах

Кощунственно повергнут в прах!

Нет, не был человек велик.

И Твой, о Господи, Твой лик,

Века сиявший красотой,

Оплеван смрадною толпой.

Познанья бич небесный свод

Жестоко много лет сечет,

Но тщетная пытка. Страж молчит.

И только звезды мечет, спит.

15 декабря 1910

«Благословил унылым словом…»

Благословил унылым словом

Господь страну мою.

Под серым облаков покровом

Я от тоски пою.

Мне золотых не жаль созвучий

Вливать в печаль и боль.

Пою – осенний лес дремучий,

Когда молчу – король.

Где тайна синих океанов

Нетронутых земель —

Там в тьме пророческих туманов

Мой трон, моя свирель.

1911

Золотая лестница

…И у верховного предела,

За гранью роковой черты —

Ко мне, как Голубь, мысль слетела

Иной нездешней красоты.

Сиянья Голубиной Тайны

Щедры и горячи лучи,

И так же в мире не случайны,

Как и возмездия мечи.

Есть мост перекидной, как пламя,

К земле с лазоревых небес:

Даруй Святого Духа знамя,

Ступеней золотой навес.

1911

Моя тоска

Моя тоска, как свет вечерний.

Моя тоска, как бледный сон,

Сплела венок. Венок из терний —

Одну из царственных корон.

Как мрамор вековой гробницы,

Мое чело, моя рука.

И веют сумрачные птицы.

Царица сумрачных – тоска.

В глухом я замурован Доме

Безумия и страхов жизни.

Что, палачи, скажу вам, кроме:

«О кровь моя! Скорее брызни!»

1911

Аквариум

Серый день. Тоска по счастью?

Треск огня, как хриплый кашель…

Верим бледному ненастью.

Не до замков! Не до башен!

Ах, раскрой портьеры окон!

Тусклый свет таит улыбки.

Как поблек твой светлый локон!

Блекнут золотые рыбки…

Где же счастье? Вот весенний

Месяц март. А солнце где же?

Уж восторгами сближений

Наши взгляды светят реже.

В безразличной смене весен

Гаснут мысль, любовь и слово…

Этот серый день несносен.

Подождем дня золотого?..

1911

«Какие тихие долины…»

Какие тихие долины!

Какая бедная любовь!

Долины дева! приготовь

Вино, и миро, и рубины!

Я расскажу, как бедный воин

Сбирал веселые цветы,

Как полдень знойный был удвоен

У роковой его черты.

Я припаду к твоим коленям.

В твоих блистательных шелках

Моя любовь, и страсть, и страх

Безумным пробегут оленем.

И воссиявший свет полночных

Твоих очей, как свет зари,

Напомнит мне часов урочных

Мое безумие: гори!

8 ноября 1911

Сонеты св. Антония

Я от людей бежал к неведомой горе.

И труден был мой путь среди песков пустыни…

И обольститель бес встал на пути к святыне

И бросил под ноги мне блюдо в серебре.

Откуда ж быть ему? Для птиц и для зверей

Печальный этот путь; и, кажется, доныне

Не проходил никто песчаных сих морей…

Я произнес: «Соблазн диавола да минет!

В погибель серебро твое с тобою, бес,

Да будет!..». Блюдо – в дым… и дым тотчас исчез…

Так избежал врага молитвой я Господней…

И груду золота вновь на моем пути

Рассыпал он… Но я, как пламень преисподней,

Перескочил ее… и продолжал идти.

Однажды бесы мне явились в светлом виде:

«Антоний! Мы пришли, чтоб дать совет. Взгляни!».

Но я, зажмурясь, стал молиться, чтоб не видеть

Богопротивный свет… погасли их огни…

И стали дьяволы сильнее ненавидеть

Меня с тех пор. И вот все ночи и все дни

Смущают мой покой и норовят обидеть,

И от Писания заводят спор они…

Но я был, как глухой, не слушал их… Потом

Колеблем был порой и самый Божий Дом…

Я складывал крестом бестрепетно ладони…

Нередко слышались мне крики, пляски, звон.

Но начинал я петь – крик превращался в стон…

И славил Господа смиренный раб Антоний.

20 февраля 1912

III

Ночные голоса, ночных мечтаний рой

И привидений рой враг посылал средь ночи,

Среди молитвенных моих сосредоточий,

И нападенья днем он открывал порой.

Скликая демонов, он потрясал горой,

Нередко хохотал мне в ухо что есть мочи…

Случалось, он с тоской о будущем пророчит

И ближнего хулит, и Божьей жизни строй.

«Взгляни, смиренный раб: как льется в мире кровь!

Где ж Божий промысел? Где ж Господа любовь?

Антоний! Правды нет ни у людей, ни в Боге!..»

Брат! Множество путей коварный сатана

Имеет. К Господу дорога лишь одна:

С душою чистою иди по той дороге.

«Взгляни, смиренный раб: ручьями льется кровь

Невинных дев, детей… Где ж Господа любовь?

На троне золотом в заоблачном чертоге

Старик серебряный в лазурной звездной тоге,

Глубоко дремлет он, и ангелов хвала,

Как песня льстивая рабов, ему мила!..».

– Антоний, это ты? – Да, это я. А кто там?

– Я сила Божия. Премудрость возлюбя,

Пришел я по святым твоим воздать заботам:

Проси, что хочешь, – всем я награжу тебя.

Но плюнул я в ответ ему в уста и грота

Пред ним захлопнул дверь… Коварный враг, скорбя,

Тут уподобил речь свою медовым сотам

И славою манил, в рог золотой трубя…

Переступив порог, я вижу: до небес

Стоит гора-горой огромный темный бес

И говорит: «Как мал ты предо мной, Антоний!».

Я ринулся к нему и с именем Христа

Схватил его… Гляжу – разжал – рука пуста:

Растаял великан вмиг у меня в ладони.

Когда постился я, он снова мне явился

Под видом чернеца и хлебов мне принес:

– Антоний очень слаб. Антоний утомился.

Господь небесный хлеб послал, небесных рос.

Я знал, что это бес. И я сильней молился,

Намеренье его на мне чтоб не сбылось,

Чтоб из пещеры он с позором удалился,

Чтоб не нарушил он моих священных грез…

Не отставал чернец и расставлял мне сеть:

– Иначе можешь ты, Антоний, заболеть…

Господь так милосерд и знает немощь тела…

– Лукавый змий! Уйди! От Бога ль речь твоя!

И крест кладу… Он – в дым… и дымная струя

Вдруг потянулася к окну и улетела…

«Фиалки и левкой, и ландыш серебристый,

И розы расцвели на дне твоих долин…

Там – девы и ручей, там птицы голосисты,

Как звуки райские небесных мандолин…

В день милосердия, в день покаянья чистый

Сойди к подножью гор. Желаний властелин,

Не примешь ты греха, и в местности гористы

Ты возвратишься вновь и будешь вновь один…».

О ночь! О сон! О страсть!.. Я пропустил молитвы

Урочный час, а бес не спит и злой ловитвы

Расставил сеть… Молись, Антоний, падай ниц!

Господь! Избавь меня от ложных сновидений,

Неверных помыслов, красивых небылиц,

И духа гордости, и тяжести падений.

23 февраля 1912

VII

Благоухала ночь. Журчал ручей нагорный.

Блистали звезды. Сон бежал моих очей.

Казалось, душен был и тесен мир просторный,

Хоть в горных высотах меня кропил ручей.

И вот из-за холма явился отрок черный

И стал передо мной… И голос был звончей,

Нежней ручья… И яд из уст его тлетворный

Струился… Взор его был солнца горячей…

«Ты кто?» –

Лишь взор его сверкнул, и сладострастный стон

Услышал я… «Ты чей?» – «О! Я ничей, Антоний!..»

«Зачем ты здесь?» – «Зачем?..» – как эхо пронеслось,

Как легкий ветра звук, как дуновенье роз:

– Взгляни… как хорошо… вот здесь… на горном склоне…

22 февраля 1912

«Пора! пора! На свет, на шум столицы…»

Пора! пора! На свет, на шум столицы

Явиться мне и в рог трубить пора!

И рассыпать с победной колесницы

И золото и груды серебра!

Пора! пора! Я вышел из темницы!

Я жил, как пес тюремного двора:

Тюремщик-жизнь мне жалкие частицы

Бросала яств… Но я сказал: пора!

Да, я богат, о жизнь, о проститутка!

Теперь моя уж над тобою шутка

И очередь за мной – бить по лицу!

Я насмеюсь, натешусь над тобою

И под забор пойду с тобой – к венцу!..

И хохотать ослы придут гурьбою…

23 февраля 1912

Стихотворения, посланные в журнал «Русская мысль», 1912[2]

Бумажные розы

Их лепестки, как звук печали нежной.

Их создало искусство женских рук.

Их греза – сад, шумливый и прибрежный,

И золотой весенний солнца круг…

Но вот их быль: покроет неизбежно

Пыль комнаты – моей тоски подруг.

Их выкинут… И вот – на дне оврага

Лежат они, негодная бумага.

Застенок

Кто угадал душою смутно

Застенок пытки поминутной

Моей истерзанной мечты?

Кто угадал? Никто. Не ты.

Кто угадал тоски поэму:

Обетование – измену

Нетленной роковой черты —

Мою любовь? Не ты. Не ты.

О вечер жизни! Вечер темный!

О свет любви твоей заемный!

Одни в провалах темноты

Цветут безумия цветы.

Золотой заступ

Где желаний моих терема?

Где надежды ларец золотой?

Где кольцо? Где невеста сама?

Где волос завиток золотой?

Истощения мгла облегла

Этот локон волос золотой

И снегами метель замела

Терема и ларец золотой…

Откопать бы мои терема,

Разыскать бы ларец золотой…

Только кудри мои как зима,

Да и заступ пропал золотой.

«Сияющий, сияющий…»

Сияющий, сияющий,

Как сокол в небе, тающий

При солнечных лучах,

С лучом луны встречается

Мой парус и качается

На медленных волнах…

Моя ладья направлена

К Далекой, что прославлена

В таинственных стихах…

Мне светит в даль-пространство

Звезд Божие убранство

В небесных высотах…

<7 июля 1912>

««В пустынной и темной аллее»…»

«В пустынной и темной аллее»

Сентябрьская роза милее

Роскошных весенних подруг.

Так жизни единственный друг

Дороже в пустыне несчастья

Друзей беззаботных участья

В веселых пирах; так мой сон

Светлей, когда я пробужден.

5 сентября 1912

«Я победил тоску заране…»

Я победил тоску заране.

Прекрасных глаз я принял свет.

Таких прекрасных глаз в Коране

Не обещает Магомет.

И было много сновидений.

И был глубок уставших сон.

Но к пиршеству полночных бдений

Нас возвращал любови стон…

И снова цвел в лучах заботы

Великий и прекрасный день.

И потому-то, оттого-то

В нас угасали страсть и лень.

<1912>

Вечер на Волге

Разостлал я невода —

Разорвало невзначай.

В медном чайнике вода

Кипятится, будет чай.

Лес шумит. И синий дым

От костра, как серпантин,

К небесам летит ночным,

Поборая мглу долин.

Бьется лодка в берега…

Просится к костру, к теплу?

Месяц показал рога.

Ветер наклонил ветлу.

3 января 1913

«Тоскую я ль в дыму кадильном…»

Тоскую я ль в дыму кадильном?..

Дым не кадильный, дым печной

Воображением всесильным

Я превратил в дым неземной…

Там голоса поют незримо

Молебн хвалебный Небесам…

Не раскрывайте масок, грима —

Не серафимы, – знаю сам.

Нет! Не Творцу молебн хвалебный

Слагают неба голоса, —

Враждебный крик и голос хлебный

Там проклинают Небеса…

Но неизбежно и желанно

В тумане неба умирать

И превращать мечты обманной

Дым горький в Божью благодать.

12 января 1913

«Визжит пила. Свистит рубанок…»

Визжит пила. Свистит рубанок.

Дымит труба… И наугад

Мечта идет в страну испанок,

В огонь обманных серенад.

В стекло озлобленная вьюга

Плюет снегами, застит свет…

Мечта поет под солнцем юга,

Под тонкий говор кастаньет…

Мечта поет под солнцем юга,

Под тонкий говор кастаньет

О красоте иного круга,

Иной любви, иных планет.

По золотым всходя ступеням,

Не насладиться до конца

Ни о любви нетленным пеньем,

Ни светлым тернием венца.

17 января 1913

Степная любовь

Неси меня легко и быстро,

Степной скакун, киргизский конь!

Там вдалеке последней искрой

Блеснул, уснул ночной огонь.

И только лай неугомонный

Киргизских псов сторожевых

Тревожит воздух благовонный

На радость путников ночных.

Да полновластная царица,

В речные волны, как девица,

Когда пред зеркалом одна.

Меня легко, как ветер искры,

Неси, неси, киргизский конь!

Глаза киргизки милой быстры, —

Блеснули, скрылись, – ты догонь!

Январь 1913

«Черноозерские блудницы…»

Черноозерские[3] блудницы!

Вы не блистаете красой,

Но ваши взгляды – крыльев птицы

Великолепный взмах косой!

Я убежал к богам фонтана,

Где пыль с водой, как два врага,

Соседства мирного обмана

Вот-вот разрушат берега…

И я слежу из-за фонтана,

Слегка взволнованный тоской,

Как одинокая Гитана

С толпою не слилась людской,

Но, как перо нарядной птицы,

Назойливо всплывает там,

Где выгибает поясницы

Людские океан столицый

Подобно мартовским котам.

<Апрель 1913>

«Моей таинственной дремоты…»

Моей таинственной дремоты

Мне не понять. Не уловить

Мечты истонченную нить,

Чтоб ею, светлой, перевить

Слепой судьбы водовороты.

И тайные дневные боли

По светлом золоте ночей

Не оттого ль потом звончей

В словах моих, в лучах очей?

И песнь тоски не оттого ли?

Быть может, горние веленья

Услышать нам не суждено,

Чтоб не было побеждено

Слепой судьбы веретено

Сознательною страстью тленья.

20 апреля 1913

«Бродить по мокрым тротуарам…»

Бродить по мокрым тротуарам,

Воспоминать ночные сны

И отдаваться странным чарам

Сырой, бессолнечной весны;

Почувствовать струистый холод,

Снежинок полюбить игру

И говорить: «Весна! Я молод».

Шептать: «Весна! Я не умру?»

Стихи о девушке любимой

Слагать и славить без конца

Свет красоты неодолимой —

Благословение Творца!..

Так в дуновении унылом

Ветров бессолнечной весны

Мы отдаемся грезам милым,

И наши дни – светлы, ясны!

3 мая 1913

«В разгар алеющего лета…»

В разгар алеющего лета,

В аллее тонких тополей,

Ты видел бледного поэта,

Певца оснеженных полей?

Он грезит о бесплотных девах

И о вершинах снеговых,

О снеговых в полях посевах,

О том, чтоб льду подобить стих.

Как изнурен он светлым зноем

Веселых полдней! Палачом

Зовет он солнце. Не спокоен

Под радостным его лучом.

Он сам нежнее снежных статуй,

И хрупкий очерк сгоряча

Не заковать в златые латы

Полуденного палача!

14 июля 1913

Кузнецы и поэты

Нет! Кузнецы поют на воле,

А мы, поэты, не вольны.

Поем мы в комнате о поле,

При свете лампы – свет луны!

Нет! Кузнецы куют железо —

И плуг, и серп, куют мечи,

А мы над рифмой бесполезной

Трудимся, словно палачи!

Нет! Кузнецы нужны для жизни,

А мы, поэты, не нужны:

Живые – терпим укоризны

И после смерти – всем должны!

9 октября 1913

Всё стонет

Всё стонет от любви

В нетрезвом этом мире:

Слоны и соловьи,

И голый, и в порфире!

И всё – сплошной обман:

День трудовой, на пире

Бряцание на лире,

Всей жизни балаган!

И всё – желанье зверя!

И всё – стальной капкан!..

Завидую, кто верит,

Как юный мальчуган!

<Октябрь 1913>

Колокола

Во всех концах Твоей вселенной

Блистают в небе купола…

Ты нитью пламенно-нетленной

С моей рукою вдохновенной

Соединил колокола.

То призываю я к молитве

Душой ленивых и больных,

То воина зову я к битве

И рыбака к его ловитве

И в светлый храм Твой остальных.

Твоих колоколов повсюду

Серебряные голоса

Звучат… Звонить я долго буду

В колокола. Я не забуду,

Что над землею – небеса.

4 декабря 1913

Октава мельника

Часы стучат… Поэт-отшельник

Сложил стихи и вслух прочел

Про липовый душистый пчельник,

Про золотых работниц – пчел.

Его отец, степенный мельник,

Сказал (когда на счетах счел):

– А ну, мой сын! Не будь бездельник,

На мельнице будь в понедельник!

1913

Чебоксарская октава

Колокола церквей певучи в Чебоксарах,

И взгляды девушек так чисты и нежны,

В головках крохотных есть много мыслей старых,

Смешных в наш век, – но мы их извинить должны

В виду прекрасных глаз, и алых губ, и пары

Густых и длинных кос. Все девушки – княжны!

Как ветреный поэт я красоту прославлю:

Убавлю кое-что и многое прибавлю.

1913

«Весь этот день стучали топоры…»

Весь этот день стучали топоры

И молоток звучал. Благоухала

Весна. И я, усталый от жары,

Любовник грез, заснул. И все звучала

Песнь молотка… Вдруг тяжелей горы,

Сильней громов моя душа упала.

Казалось мне: последний вбили гвоздь

В мой гроб, земли могильной бросив горсть.

1913

«Взгляни, мой друг: как я и худ, и бледен…»

Взгляни, мой друг: как я и худ, и бледен!

Все оттого, что горестно влюблен.

Взгляни, мой друг: она подобна Леде,

А волоса ее, как черный лен,

И златокованный слоновый гребень

В том черном льне так звонко потоплен,

Как месяц золотой

Признайся: ты влюблен в нее заочно.

1913

Злые чары

Разрушайтесь, мои иллюзии,

Разбивайтесь, мои кумиры!

Затемнили вы путь и сузили,

Вы не боги, нет! Вы – кикиморы!

Вы и небо мне умалили,

И мое оплевали солнце,

И колпак на меня напялили,

И украсили жизнь шаблонцами!

Вы на крыльях висели гирями,

Заглушали вы шумом песни,

Издевались над всеми лирами,

И весь мир вы покрыли плесенью!

Ударяю в лицо вам пламенем

И сжигаю я ваши храмы!..

Сам я не был слепым и храменьким,

Околдован был злыми чарами!

18 января 1914

Памяти Пушкина

Октава

Ты к нам пришел, как светлая заря,

Цвел пламенно, как в полдень ясный,

Поэзии сияньем озаря

Родной наш край, печальный, но прекрасный.

Тебя убил, безумием горя,

Завистливых людей слуга опасный…

Так! Умер ты, поэт светлорожденный!..

Не умер свет, в душе тобой зажженный!

29 января 1914

Мадеры к куропаткам!

О звон тарелок пред обедом!

Наташа! Горничная наша!

Чем нам похвастать пред соседом?

Какие щи? Какая каша?

Уха иль жирные пельмени

Иль на сметане куропатки

Владельца рек, лесных имений

Вкус усладят?.. В каком порядке

Расставишь ты трофеи наши?

Охотник милый! Я сегодня

Принес на счастие Наташи

Пять уток волею Господней.

Скорей! Пусть там не дремлет повар!

Проголодались мы порядком!

В желудках слышен алчный говор…

Скорей!.. Мадеры к куропаткам!

2 февраля 1914

Книги

Октава

Что книги? Бред испуганного сердца?

Обман души, истерзанной тоской?

На камнях стен написанная дверца

В глухой тюрьме искусною рукой

Художника?.. Приправа, вроде перца,

К тем кислым щам, разбавленным водой,

Что Повар-Жизнь, зловещий и румяный,

Подносит нам с усмешкой грубо-пьяной?

7 февраля 1914

Зеленый переплет

С душой влюбленной и несмелой,

Рукой холодной, словно лед,

Я обложил бумагой белой

Стихов зеленый переплет.

Страницы милые! Летайте

Под легкомысленной рукой,

Возлюбленной вы передайте

Мою любовь с моей тоской!

Пусть без огня в постели жаркой

Она читает наизусть

Стих выразительный и яркий,

Любовью заразится пусть.

9 марта 1914

Поэту

Ни Государственная Дума,

Ни Государственный Совет,

Ни грозный бог людского шума

Пусть не смутят тебя, поэт!

Вдали от моды скоротечной,

От легкомысленной толпы

Ищи дорогу к Жизни Вечной

(Не той, что нам сулят попы).

Цепному псу в слепых заботах

Ты размыкал цепной замок,

И пес цепной в глухих воротах

Тебя облаял, сколько мог!

Твою любовь в огне созвучий,

Твой дух блистательно сожги…

И придут набожною кучей

В испепеленный храм враги.

10 марта 1914

Отъезд в Венецию

Александр Китаев! Вы

В золотой Венеции

О величии Невы

Прочитайте лекции,

И под легкою фатой

Итальянку с веером

Очаруйте красотой —

Грустным снежным севером!

Очаруйте санками!

И с венецианками

Приезжайте вы

К берегам Невы!

2 апреля 1914

Кафешантаны

Там, где в бездействии разгульном

Проводит свой недолгий век

Поэт в соседстве богохульном

Развратных слов, развратных нег,

Где мотыльковые принцессы

В огне искусственном горят

И обожателям дарят

Любви искусственной эксцессы, —

Растут безумию на радость

Кафешантаны-кабаки:

В них загнивает наша младость,

В них догнивают старики!..

17 апреля 1914

Ратники

Сонет

Где восемь лошадей или сорок человек

Вмещается, там мы – всего нас сорок восемь —

Сидим и ждем свистка и совершим пробег

На сотни верст, и здесь все нам родное бросим:

Жену, невесту, мать… И, может быть, навек

Прощаяся с детьми, их ласково не просим:

«Любите мать, отца не забывайте». Тех,

Кто скажет так и кто заплачет, мы поносим.

Под проливным дождем стоит и слезы льет

Толпа из баб, детей… Рыдания и стоны

Сливаются с свистком… и поезд наш идет.

И мы орем! Конца нет площадным словам

Над встречной девушкой, что кланяется нам.

Встречая поезда, кричим мы: «Плюй в вагоны».

6 августа 1914

Лауретта

Была у Петрарки Лаура,

А у меня Лауретта —

В сиянии солнечном дура,

Мадонна в мечтаньях поэта!

Моя Лауретта пред бурей

Любви вдохновенного друга

Петраркиной милой Лауре —

Родная сестра и подруга.

А после таинственной бури

Моя Лауретта – кухарка!..

Моя Лауретта лаурит,

Я сам – настоящий Петрарка!

9 сентября 1914

В монастыре стихосложенья

Старообрядческие боги

Для моего богослуженья

Хранят обряд простой и строгий.

И по обычаю канона

Я, одинокий инок в келье,

Пою, и принятые тоны

Звучат неслыханно доселе:

Я в песнопения пустыни,

В слова суровые обетов

Вложил огонь моей святыни —

Любовь пустынников-поэтов.

22 сентября 1914

Грёз и Делакруа

Изображать подобно Грёзу

Сантиментально не хочу

Мою любовь, печаль и грезу,

Я улыбаюсь и молчу.

Играя кистью, страстно бродит

По полотну моя рука,

И вот на память мне приходит

Другой француз Делакруа.

Как он угрюм и как он нежен

В каскаде красок огневом!..

Делакруа! Ты неизбежен,

Как первый на пути моем!

24 сентября 1914

Мои стихи

Мои стихи разносит телеграф.

Ругает их газетный литератор,

Читает их мужик, рабочий, граф,

Внимают им поэт и император.

Прекрасная блондинка наизусть

Поет меня – мой стих всегда был песней —

И резвые испытывают грусть,

И грустные становятся прелестней!

Мои стихи – какой соблазн для всех!

Дьячок и поп нередко за обедней

Невольно мой (прости, Господь, за грех!)

В слова молитв включают стих последний.

На улицах, играя, детвора

Мой стих поет, твердит скороговоркой;

Моим стихом старуха у двора

Баюкает дитя, и у пригорка

Ряд девушек, сплетаясь в хоровод,

Поет… мой стих! Так чудом стихотворным

Приветствовал я мой родной народ.

Теперь горжусь я именем отборным!

6 октября 1914

Тициан

Я не хочу взять место с бою

Средь модных жалких обезьян.

Я преклоняюсь пред тобою,

Старинный мастер Тициан!

Тысячелетия ты инок.

На полотне твоем горит

Огнем божественным рисунок

И несравненный колорит.

В прекрасной деве современной

Ты заключаешь красоту

То двух Венер одновременно,

То приближаешься к Христу.

Знаток в таинственных законах

Любви, искусства и души,

Мне даму сердца в теплых тонах

Моей рукою напиши.

6 октября 1914

Таитянская Венера

…И за чаем после бани

Раскрываю я журнал.

Мне по вкусу таитяне,

И Гоген мой идеал.

Таитянскою Венерой

Я любуюсь без конца,

И душа трепещет верой

В красоту ее лица.

На лице скуласто-круглом

Сладострастные глаза

По душе прошлись, как плугом,

И от них, как борозда,

На душе осталась вера,

И легко я рассуждал:

Таитянская Венера

После бани идеал!

22 ноября 1914

Суббота, после бани

Стихотворения 1916 г.

Фиона

Повесть в стихах

1916 г.

Где Черемшан шумит волнами,

Красуется сосновый лес, —

Стоит и держится плутами

Посад богатый Мелекесс.

И там ни весело, ни мрачно

Жил Артамонов Мартемьян,

Печник, по делу – плут невзрачный,

А по призванью – вечно пьян.

У Мартемьяна были дочки,

Весь Мелекесс в глаза их знал:

Кто покупал у них цветочки,

Кто землянику покупал.

Была блондиночка Праксея

Чуть рябовата, но мила.

Косою рыжей пламенея,

Сестра веснушками цвела.

III

И там же, в плутовском посаде,

Жил Кленов, молодой маляр,

Смиренный, тихий, при подряде

Смиренно взятку брал как дар.

Все говорили, что далеко

Пойдет Петр Кленов, что он сам

Построить может храм высокий

На удивленье небесам.

Рыжеволосая Фиона,

Сестра Праксеи, уж не раз

Краснела, словно цвет пиона,

Встречая взгляд Петровых глаз.

Но проходил, как прежде, мимо

Смущенный Петр. Любовь его

Была почти неуловима,

Не говорил он ничего.

Фиона, умная девица,

Прекрасно знала, что с лица —

Ей только с лошадью слюбиться,

Но полюбила молодца.

Как повернуть ей это дело,

Сообразила, наконец:

Она была красива телом,

А молодец – смирней овец.

Зовет сестру: «Пойдем купаться.

Жара несносная…». Сестра

Совсем не может догадаться,

Что тут затеяна игра.

Фиона видела в окошко:

Поднявши пыли ураган,

Петр проскакал на легких дрожках

Со столяром на Черемшан.

VII

Ах, если б удалась затея.

В груди щемит, стучит в виски…

Бегут Фиона и Праксея

На черемшанские пески.

«Скорей», – зовет сестру Фиона

И в волны прыгает: «Ура».

И входит в воду полусонно

Непосвященная сестра.

VIII

А между тем в кустах еловых

Два соглядатая сидят

И с сладострастием на новых

Сусанн заботливо глядят.

«Смотри, – шепнул столяр тревожно, —

Фиона вышла на песок…».

Сестра кричит ей: «Осторожно.

Ныряй. Шевелится кусток».

«Пустое. Ветер». И Фиона

С береговым цветком в руке,

Как белоснежная колонна,

Стоит на золотом песке.

Петр столяру шепнул: «Под ветром

Коса что зорьки полоса.

Тебе не смерить “сантиметром”…».

Столяр: «Цветные волоса…».

Прошло два месяца. Мамаша

Женить задумала Петра.

Сын согласился: «Воля ваша.

Жениться мне давно пора».

«Кого же выбрал ты, Петруся,

Скажи мне, я могу помочь».

И отвечает Петр, не труся:

«Фиону, Мартемьяна дочь».

«Дочь Артамонова, пьянчужки?

Да ты с ума сошел, сынок.

Нет за душою ни полушки.

Иль выбрать лучше ты не мог?

Что скажет тетушка Макрида?

Что скажет дядя

Тебе – позор, родне – обида…».

Ответил Петр: «Женюсь на ней».

XII

Сзывает мать родню седую

И держит пламенную речь,

Чтоб гнев на пару молодую,

Как гром и молнию, навлечь.

Сидят. Качают головами.

И в дом Петра позвать велят.

Вошел и встал пред стариками

И опустил смущенный взгляд.

XIII

Укор, угрозы, вплоть до плетки,

Услышал Петр, но был упрям,

Ответил: «Мать, дядья и тетки,

Не буду я перечить вам.

Вам всем не по душе Фиона,

Другую не введу в мой дом.

И мне иного нет закона:

Останусь век холостяком».

XIV

Всю ночь судили и рядили,

Но не сломили маляра.

«Да нет ли тут ошибки, или

Не опоили ли Петра?

Фиона – рыжая дурнушка,

Сестра красавицей слывет.

Уж если сладится пирушка, —

Фионе – хмель, Праксее – мед».

«Послушай, Петр. Кажись, ошибка

Здесь вышла: спутал ты сестер».

Но на губах Петра улыбка:

«Коса Фионы – что костер.

Ни с кем не спутаешь, пожалуй».

Кричат: «А чем твою родню

Твоя невеста нагадала

Умаслить к свадебному дню?».

XVI

«Всем тетушкам – аршин по восемь

На шерстяное платье. Всем

Дядьям и жениху мы спросим

Сукна на сюртуки. Затем

И пир горой. Вина полбочки».

«Мала, племянник, погляди,

Казна у печниковой дочки

На обещания твои».

XVII

«С казной не выйдешь на дорогу,

Хоть я и сам не обнищал.

Могу сказать лишь: слава Богу,

Все будет так, как обещал…».

Оставив прежнюю тревогу,

Насмешки, мщение и гнев,

Родня сдается понемногу,

И отступает мать, как лев.

XVIII

Пришел Покров. «Пора сыграть бы, —

Сказал Петр Кленов столяру, —

Обоим нам зараз две свадьбы:

Возьму Фиону, ты – сестру».

Столяр был рад такой невесте

И будущему свояку.

И вот сыграли свадьбы вместе

Друзья, на счастье печнику.

XIX

Весь Мелекесс пришел в волненье:

Везет пьянчужкам да рябым,

Да рыжим. Где тут объясненье,

Огонь в любви до свадьбы – дым.

У рыжей – ум, маляр – известный

Смиренник (в них-то самый пыл).

Слюбились раньше. Кленов – честный

И боязливый: грех покрыл.

Поговорили – замолчали.

И так все шло бы чередом,

Да, видно, черти накачали

Печаль и горе в Кленов дом:

Брал Петр богатые подряды

И богател он с каждым днем;

Жена просила на наряды

И заменяла их – вином…

XXI

Как за верблюдом, за Фионой

Мальчишки бегали. Маляр

Сказал ей: «От жены законной

Не отрекусь, но буду яр…

Пей дома». Но безумных пьяниц

Влечет на площадь и в кабак…

Там вновь «выделывает танец»

Фиона, красная, как мак…

XXII

Так восемь лет с своей женою

Жил Кленов. На девятый год

Скончалась тихо от запою

Фиона. Память не умрет

О ней в посаде… Помоложе

Взял Кленов новую жену.

Она скончалась оттого же.

Он взял богатую вдову.

XXIII

Как обе первые, запоем

Пила последняя жена.

И умерла. Пред аналоем

Скорбящим видели Петра.

Меж тем столяр с рябой Праксеей

Шестую дочку приживал

И черемшанскою затеей

Фиону долго поминал.

4–5 января 1916

Стихотворения, посланные в журнал «Русское богатство», 1916[4]

В стране мечты

Как все светло в моей отчизне —

В стране мечты,

Где превратил я горе жизни

В перл красоты!

Люблю я странствовать по свету

То здесь, то там:

Судьба дала тоску поэту

По небесам.

Я поднимусь высоко в горы

И там найду

Небес ласкающие взоры

В снегах, на льду.

И это дивное сплетенье

Лучей и льда

Напоминает вдохновенье

В часы труда.

<7 января 1916>

В степном просторе

Дикий ветер. Видик скудный.

Степь сожженная. Верблюд

Путь проходит многотрудный.

Галки жалкие снуют.

За верблюдом две киргизки

Молчаливые бредут:

Плоский нос и лобик низкий,

Но в груди у них уют!

Хорошо в степном просторе

Помечтать о шалаше,

Где забудешь труд и горе,

Где тепло, светло в душе!

<30 января 1916>

Кочевая доля

Для вас, натуры кочевые,

Степей просторные поля,

Глухие песни ветровые,

Солончаковая земля!

Для вас угрюмые верблюды,

Ковыль, киргизские шатры

И цвета светлого полуды

Урала быстрые валы!

Для вас плывущие печально

Над головою облака

Как знак любви к подруге дальней,

Как идеальная тоска!

Обрывки фраз тысячелетних

Средь вечеров прекрасных летних,

Когда вверху горит звезда,

Обрывки фраз тысячелетних

Припоминаю иногда.

И все мне кажется, что ива

Шумит над светлою водой

О том, что буду жить счастливо

Я за могилой над звездой!

<23 февраля

Одинокое сердце

Холод. Ночь. Теснота.

Одиноко мечта

Бьется рыбкой об лед,

Одинокое сердце поет:

«Если любишь меня,

Дай немного огня

И простора полей!..

Если любишь меня, пожалей!»

<15 января 1916>

Тень

Счастье жизни быстротечной

Улетает навсегда

Светлой юности беспечной

В невозвратные года.

Что же делать! Понемногу

Догорай, мой ясный день:

От меня через дорогу

Длинная упала тень.

<23 февраля 1916>

У меня на столе

Из цветов голубых

Сердце с розовым бантом;

Недоконченный стих

По соседству с Рембрандтом;

Золоченый Амур,

Над Амуром Венера

(Ничего чересчур,

Все в них – чувство и мера);

Истлевающий лик

Древнерусской иконы

(Ризы пламенный блик

Гасит красные тоны);

В вазах веер кистей;

Избежавшие Леты —

За друзей, за гостей —

Молодые поэты…

<26 февраля 1916>

Простая песенка

Спою я песенку простую

О том, что очень я тоскую

О светлом поле, о цветах,

О голубых глазах;

О том, что в городе туманны

Мечты и мысли, люди странны:

Друзья, знакомые, враги —

От всех в леса беги!

<16 января 1916>

Даль

Я в даль грядущего как воин

Насторожился и смотрю.

Но я в душе моей спокоен:

Я знаю, встречу я зарю.

Цветы к цветущему здоровью

Мой мирный труд мне принесет

И наслаждение любовью,

И мед из свежих светлых сот.

<25 февраля 1916>

Унылая мечта

Мечта, унылая мечта!

Зачем тревожишь радость ночи?

Кругом такая красота

И рядом пламенные очи!

Воспламени мою любовь

К подруге ветреной и близкой!

Мечта! Зачем тревожишь вновь

Меня далекою киргизкой?

Лучи

Что-то в мире загорелось,

В сердце вспыхнули лучи.

Может быть, родился Эрос?

Я не знаю. Ты молчи.

Подождем еще немного:

В напряженной тишине

Мы с тобой услышим бога —

Я в тебе, и ты во мне!

В степи

В печальный час дождя и ветра

Я – гость степного шалаша,

И не в ущерб законам метра

Объята пением душа.

Пою о том, что предо мною:

Движенье быстрое реки,

За ней застигнутые мглою

Поля, хлеба и васильки;

Верблюдов пару; полевее —

Кизяк; направо – желтый мыс

И рядом – старого Назмея,

Его хозяйку и кумыс.

<9 января 1916>

Встреча Нового Года

Один полночною порою

Тебя встречаю, Новый Год.

А Старый Год не за горою,

Но за плечом моим поет:

«Иди к Тщедушному Младенцу!

Тебе, как я, он принесет

Любовь, заботы, инфлуэнцу,

Стихи и полон рот хлопот».

1 января 1916

Лунный романс

Я у окна.

В окне луна.

При ней

Нежней

Моя мечта.

Тихо вечер легкокрылый

Опустился надо мной.

Раздается песня милой

За решетчатой стеной.

Я у окна.

В окне луна.

При ней

Нежней

Моя мечта.

Пой, прекрасная, о власти

Над поэтом молодым,

И к тебе придет он – страсти

По ступеням золотым!

Я у окна.

В окне луна.

При ней

Нежней

Моя мечта.

1 января 1916

Грусть

Не сиди ты у окна

И не жди подруги милой:

Не придет к тебе она,

Тихо взятая могилой.

Над рекою на бугре

Крест ее стоит высокий.

Тихо ветер на заре

Шелестит внизу осокой.

1 января 1916

В степи

В степи широкой и свободной,

В пустынном ветреном краю,

На камне, у волны холодной,

Я песню грустную пою.

Летят степные птицы мимо,

Кругом – ни юрты, ни души,

И шелестят неуловимо

Береговые камыши.

2 января 1916

Вечер юности

Где же мир мой идеальный?

Где же дева-идеал?

Вечер юности печальный

Неожиданно настал.

И от шумного предела,

От блестящей суеты

Тихо юность отлетела

На вечерние цветы.

Будем таять понемногу

В светлых сумерках и ждать:

Кто-то в поле, на дорогу

Выйдет руку нам пожать.

2 января 1916

Цыганке

В блестящем шуме изнывая

На фоне черни городской,

Тебя, цыганка кочевая,

Зову мечтательной душой.

Твои свободные напевы

Воспоминая, я живу

В краю, где страстно любят девы

И отдаются наяву.

3 января 1916

На волжских берегах

И я на волжских берегах

Мечтал и плакал вечерами,

Купался в утренних волнах

И жег под ветром на песках

Костры холодными ночами.

И только милую мою

На яхту брал я в компаньоны,

Да пес (когда-нибудь спою

О нем отдельно) на краю

Кормы маячил полусонный.

Где соловей в кустах поет,

Обоих нас за поцелуем,

Бывало, буря застает,

И беспрерывно дождик льет,

И мы вздохнем и заночуем…

Бежим за парусом скорей

И, мачту с веслами потуже

Связав, с восторгом дикарей

Мы строим юрту без дверей

И входим в юрту неуклюже.

Какое счастье быть вдвоем

В непромокаемой кибитке,

Когда над ней грохочет гром,

И мы смеемся и поем,

Любви развертывая свитки!

7 января 1916

Завтра

Сегодня праздник. Я свободен.

И льются песни без конца.

Как одинок и благороден

Досуг свободного певца!

А завтра всё пойдет уныло,

Как скучной речки берега.

Нельзя писать, мечтать о милой,

Идти в зеленые луга!

Унылой жизни лепетанье!

Несносный шум дневных забот!

Для вас достойное названье

Мой друг Радимов подберет.

7 января 1916

Ожидание

В степи, в лесу, на берегу

Реки просторной и унылой

В душе созвучья берегу

Для песни пламенной о милой.

Я расскажу когда-нибудь,

Как я любил ее, и нежный

Я для нее готовлю путь

И жду с ней встречи неизбежной.

7 января 1916

Песня и степь

Не за то, что ты – «картинка»

И с косою золотой, —

Я люблю тебя, блондинка,

За печальный голос твой.

Песней ты нарисовала

Мне картину: предо мной —

Низкий берег; волн Урала

Слышен плеск во мгле ночной;

Бродят рядом два верблюда

В лунном свете; в стороне

Дремлет роща, и оттуда

Кто-то скачет на коне…

А когда он мимо скачет,

Опадают васильки…

Он кого-то в бурке прячет,

Кто-то плачет от тоски…

10 января 1916

«Мы умираем одиноко…»

Мы умираем одиноко.

Мы любим жить во мгле ночей.

И ни одно людское око

Не видит наших палачей.

Мы не расскажем об утрате

Любви и солнечных лучей

Холодным дням и смутной рати

Чужих бессмысленных друзей.

14 января 1916

Лучи

В темном мире, дорогая,

Защищаю, догорая,

Я закатные лучи.

Кто-то шепчет мне тревожно:

«Сохранить их невозможно

Для себя, так ей вручи!»

14 января 1916

Печаль

Эта ночь полна печали

О весне и о любви,

И мечты не укачали

Мысли грустные мои.

Грустно мне все оттого же:

Нет любви, а есть, как дым,

Страсть, влекущая на ложе —

Ближе к девам молодым.

14 января 1916

Цветы

Весна берет свои права.

Шумит река. Бегут ручьи.

И закружилась голова

От жажды песен и любви.

Любовь и песни – вот цветы,

Что расцвели с такой тоской

Среди унылой красоты

Немилой жизни городской.

15 января 1916

Анахорет

Водой простой холодной с хлебом

Соленым, черным, словно ночь,

Питаясь, я живу под небом,

Анахорет седой точь-в-точь.

Кругом лежит песчаным морем

Нагая степь. Вблизи меня

Отдельным малым плоскогорьем

Блистает зелень у ручья.

Когда приходит ночь, при свете

Луны печальной, в тишине

Издалека в степной карете

Несется милый друг ко мне.

Тогда прекрасная беседа,

Как ливень, льется до утра…

А утром милый непоседа

Спешит в именье от шатра.

15 января 1916

В толпе

Я петь хочу о вольных днях

О светлом поле, о цветах,

Но мне приходится невольно

Писать о том, что сердцу больно.

Не расскажу я никому

В живой беседе, почему

Я равнодушен беспощадно

К толпе завистливой и жадной.

16 января 1916

Набат

Пусть годы бьют набат печальный, —

Страдай, надейся и молчи,

И образ девы идеальной

Ты от себя не отлучи!

Среди божественных поэтов

Не зачерни себе лица

И на пути своих обетов

Будь суеверным до конца!

16 января 1916

Беляночки

Сколько девушек-беляночек

Пропадает в деревнях!

Иль у вас нет легких саночек?

Тарантас не на болтах?

Иль не любите вы девушек?

Иль боитесь как огня

Наших бабушек и дедушек

На печи и у плетня?

Сколько раз мы ходим по воду,

В поле, поздно вечерком!

Как бы по такому поводу

Вам не быть порожняком?

Увезите же нас, милые!

Приласкайте нас! Мы все

Гибнем, как колосья хилые

На несжатой полосе!

16 января 1916

О светлом поле

Грустный житель городов,

Много я пишу стихов

О просторном светлом поле,

О цветах, о воле.

Знаю я, когда-нибудь

Повернется жизни путь:

Всё, о чем мечты мне пели,

Будет в самом деле.

16 января 1916

Назначение

В светлом поле понемногу

Таять в солнечных лучах,

На далекую дорогу

Улыбаться в васильках.

И нечаянно от ветра,

От движенья облаков

Перейти к законам метра,

К ритму плавному стихов…

Может быть, лишь только в этом

Назначение мое,

Только в том, чтоб быть поэтом,

Песней славить бытие.

16 января 1916

Старый сад

Пусть цветы лелеет дева

У своих подножий, ты

Не проявишь чувства гнева,

Покровитель красоты.

Но зачем, зачем вороны

Целой стаей к нам летят?

Я люблю твои короны,

Мой зеленый старый сад!

16 января 1916

На полях

Побывал я на днях

На родимых полях,

Где хлеба, васильки

И немного тоски.

И хочу я опять

Там весной побывать,

От тоски городской —

Улететь к полевой.

16 января 1916

Аониды

Я буду плакать и молиться,

Пока восторг не озарит,

Как небо – огненная птица,

Моих туманных аонид.

С восторгом первым хороводы

Моих туманных аонид

Пройдут леса, поля и воды

И мглу завистливых обид.

В глуши, во мраке непогоды,

Во мгле завистливых обид

Я вижу в пламени свободы

Моих туманных аонид.

17 января 1916

Путь жизни

О, юность! Ветреные годы

Ты будешь с грустью провожать

И вспоминать дары природы

Как Неба светлую печать.

Ничто к тебе не возвратится.

Ничто! Зови иль не зови:

Ни радость, легкая, как птица,

Ни звонкий смех, ни жар любви.

На деловом дворе с восторгом

Ты будешь в пору зрелых лет

То увлекаться жадным торгом,

То торопиться на обед.

В пустыне старости печальной

Забудешь идеальный свет.

Тебе лишь камень погребальный

Напомнит чувства прежних лет.

18 января 1916

Приготовление шашлыка

В степном саду под тучей черной,

На почве желтой, как башлык,

Сначала шумно и задорно,

Мы все готовили шашлык.

Трещал огонь. Топилось сало

И звонко падало в костер.

И от огня пылали ало

Немые губы двух сестер.

Одна в губах держала ветку

И косу русую плела.

Другую, смуглую брюнетку,

Хотелось мне раздеть дотла:

Богиней бронзовой стояла

Она у алого костра,

И был ей вместо пьедестала —

Узор бухарского ковра.

Уж с неба капал дождь осенний.

Костер, слабея, потухал.

Сестер задумчивые тени

Вечерний ветер колыхал.

И на террасу всей гурьбою

Пошли мы пробовать шашлык.

Проголодались, словно с бою,

И каждый – вертел нес, как штык.

18 января 1916

Луна и ветер

Ветер колышет листы.

Я на террасе и ты.

Наши уснули. Пойдем —

Счастье в степи мы найдем.

Может быть, счастья и нет.

Может быть, есть только свет

Лунный, холодный?.. Ну, что ж!

Счастье не скоро найдешь!

Лодку возьмем. Далеко

Вниз по теченью легко

Нас унесет. И потом

Оба вернемся в наш дом.

18 января 1916

На бунтах

Мы с девчоночкой-беляночкой

Ночевали на бунтах,

Называла «милым Санечкой»

С поцелуем на губах.

Черноглазая да шустрая,

Не заставила скучать.

Ночь прошла, и вижу утро я:

Нас приходит разлучать.

«Что же делать, мой миленочек,

Посмотри: совсем светло!

Хоть не очень много до ночи,

А расстаться тяжело!»

18 января 1916

Самосожжение

Любить и плакать над тобою

И хоронить мою мечту!

Нет, в этот час я не любовью —

Самосожжением цвету.

Камина алые зарницы

Тревожно блещут визави.

Горят последние страницы

Из книги пламенной любви.

Какою скорбною судьбою

Ты мне назначена была, —

Когда я плачу над тобою,

И сожжена душа дотла!

20 января 1916

Волны черемшана

Мы будем жить во мгле вечерней —

Как свет звезды, туман речной,

И становиться суеверней

В тиши полей, во тьме ночной.

Уйдем в леса. Забудем осень.

На черемшанских берегах,

Средь красноствольных стройных сосен,

Мы встретим свет зари в мечтах.

Песков сыпучих Черемшана

И грустных волн береговых

Мы не оставим слишком рано

На радость сплетниц городских.

20 января 1916

Возмужалость

Сонет

Туманных дней туманная игра,

Колебля ум, мне душу разлагала.

Я возмужал. Определить пора

Ясней черты и формы идеала.

Мой идеал – искусство, красота.

Осуществить прекрасные начала

В огне любви великая мечта,

И мирный труд осуществить не мало.

И песнь моя, свободная от пут,

Других людей украсит жизнь и труд,

Воспламенит холодных светлой страстью.

И для меня придет потомства суд:

«Он жил, как все; стихи его живут,

Как вечный свет, как путь свободный к счастью».

20 января 1916

Мария и Зарема

Мне цыганка нагадала

Много счастья и любви:

«Волны быстрые Урала

Для тебя звучат в степи.

Для тебя в шатре пустынном

Две цыганки расцвели:

Подарит Зарема сыном,

От Марии песни жди.

Та Мария той Зареме

Не подумай, что сестра,

Но вдвоем в твоем гареме

Не дождаться им добра.

Милый мой! Тебе Зарема

Будет другом и женой,

А Мария, как поэма,

Будет пламенной мечтой».

20 января 1916

Ветер нежный

Я вышел рано. В светлом поле

Роса стояла на траве

И на цветах. И образ Оли

В моей пронесся голове.

Она легка, как ветер нежный,

Она светла, как ясный день…

Так образ, с городом не смежный,

Родился возле деревень.

Сонет

Простой тростник в моих руках как лира

Звучал. Я был задумчивый поэт.

И думал я о сотвореньи мира.

И было мне тогда двенадцать лет.

Как я мечтал! Корона и порфира

Заменят мне вериги тяжких бед,

На целый мiр устрою праздник мира

И замету войны последний след.

Чтоб человек мог всю глубину измерить

Своей души, земли, небес, морей

И в рай войти с подругой поскорей…

Мне двадцать шесть. Но продолжаю верить,

Как прежде, в мой прекрасный идеал,

Мечтать, о чем в двенадцать лет мечтал.

29 января 1916

Разлука

Ты в час разлуки смотришь ясно,

И золотые дали мне,

Не то, что грубо и опасно,

Сулят, что грезилось во сне.

И конь мой, умный и горячий,

Молчит и слушает тебя.

И рядом с ним какою клячей

Лежит моих врагов судьба.

29 января 1916

Любовь к монашке

Давно забытое веселье!

Река, и мост, и лунный свет.

Дорога к монастырской келье

И по росе обратный след.

Да, я любил одну монашку

С глазами, как небесный свет,

И для нее цветы и кашку

Я собирал с полей в букет.

Она была моей Лаурой,

И под холодною луной

Мы в келье маленькой и бурой

Шептали Богу гимн ночной.

Когда же, убежав из кельи,

Под небом звездным средь полей

Мы с ней справляли новоселье, —

В цветах, она была моей.

29 января 1916

Рифма

Рифму звонкую упорно

Цепью речи не зови:

Ведь любовникам просторно

В их объятиях любви.

Отчего ж, влюбленный в слово,

Не могу я уберечь

Рифмой старою иль новой

От забвенья мысль и речь!

Отчего ж в стихах преданья

Рассказать я не могу

В час прекрасного свиданья

На печальном берегу!

Верить песне полюбовной

Отчего ж я не могу,

Если рифмы бьются, словно

Кокольчик об дугу!

30 января 1916

Грусть и любовь

Грустно в комнате моей,

И в душе моей печально…

Но в словах твоих – елей,

Но в глазах – свет идеальный…

Улетай, моя печаль,

В дали синие за горы.

Грустной комнаты не жаль…

Страстны ласковые взоры…

21 февраля 1916

Новая печаль

Мы надеялись на солнце,

На веселую любовь.

Что же вышло? Ночь в оконце,

И печально сердце вновь.

Вслед за утренней прохладой

Отойдем с тобой навек

От того, чему так радо

Было сердце в пору нег.

23 февраля 1916

Редкая дружба

Я так любил его, как волны

Могли любить небес лучи,

И я пришел к нему безмолвный,

А в сердце были палачи.

Не подвергая сердце гневу,

Я с ним расстаться был готов:

Мы полюбили оба деву

Прекраснее зари и снов…

Я разлюбил его так нежно,

Когда не понял он меня,

Когда он гордо и небрежно

Сказал: «Оставь! Она моя!»

23 февраля 1916

Тоска

Вечера тоски унылые

Снова реют надо мной,

Юности картины милые

Покрывают черной мглой,

Все прошедшее, желанное,

Невозвратное – во мгле!..

Дни, мечтою осиянные,

И любовь моя – в земле!

25 февраля 1916

Черный паж

Улыбаясь, дремлет дева,

Полулежа на ковре.

Черный паж стоит налево

С чашей звонкою в руке.

Паж дыханью девы внемлет

С чашей звонкою в руке.

Улыбаясь, дева дремлет,

Полулежа на ковре.

Где вы, дикие напевы,

Милой девы? Вдалеке!

Внемлет паж дыханью девы

С чашей звонкою в руке.

3 марта 1916

Вопрос

Не тот ли я, которого ждала

Россия столько лет,

Когда стихов таинственная мгла

Цвела средь зол и бед?

Не тот ли я, которому дана

Власть над душой певцов,

Чтоб светлою певучею страна

Была со всех концов?

Не тот ли я (взгляни и назови!),

Кому судьба-кузнец

Кует талант и счастие любви

И золотой венец?

3 марта 1916

Весна

Поет весна! Томит весна!

Тревожит сон! Туманит ум!

Любви полна! Тоски полна!

Неясных чувств! Неясных дум!..

Друзья мои! Бегу от вас

(Пронесся вихрь, и след исчез!),

От бледных слов, от темных глаз —

В глухую

В ущелья гор! На дно морей!

Не все ль равно, друзья мои,

Куда от вас бегу скорей:

Душа полна тоски-любви!..

3 марта 1916

Крылья

Если вырастут крылья,

Птиц и ветра быстрей

Я к тебе, Инезилья,

Улечу поскорей.

На балконе высоком

Под испанской луной

Ты услышишь с востока

Голос страсти ночной.

И созвучия тайной

Пораженная, ты

Скажешь: «Гость неслучайный

Мне поет с высоты».

Идеальных скитаний

Золотые огни —

Этот свет трепетаний

Инезилье сродни…

3 марта 1916

Весна и любовь

Пришла весна. Под ласковое пенье

Воды и птиц меня томит печаль.

И вот любви неясное волненье

Мой ум, как челн, бросает в высь и в даль.

Когда заря играет по утрам

В моем окне и ветр поет о воле, —

С какой тоской я убегаю в поле

И предаюсь там пламенным мечтам!

4 марта 1916

В монастыре

В монастыре за строгим аналоем

Молился, пел и плакал я один.

И вот ко мне желанное былое

Вернулось вновь как жизни властелин.

Цвести, любить мне захотелось вдвое,

И я бежал из стен монастыря…

Но отцвела за строгим аналоем

В монастыре вся молодость моя!

4 марта 1916

Сожаление

В весеннем пении ночей

Я все над молодостью плачу:

Дни пролетают стрел быстрей,

А что я сделал? Что я значу?

Поет о счастье соловей.

Весна сулит в любви удачу.

Заря сгорает розовей…

А что я сделал? Что я значу?

Быть равным в круге королей —

Судьба великую задачу

Послала мне как сонм лучей…

А что я сделал? Что я значу?

В весеннем пении ночей

Я все над молодостью плачу:

Дни пролетают стрел быстрей…

А что я сделал? Что я значу?..

4 марта 1916

Звонкий час

В северном глухом краю

Для меня мой дом не тесен.

Звонкий час веселых песен

Наступил, и я пою.

Полон голос мой огня

И подобен гулкой меди.

Говорят мои соседи,

Улыбаясь, про меня:

«Вот – веселый человек».

И с наивностью ребенка

Я пою о том, что звонко

Пропою я целый век.

5 марта 1916

«Мне жаль лучей…»

Мне жаль лучей

Любви необычайной,

Уроненных случайно

На палачей.

Мне жаль мечты

Безумной и бесплодной:

Ввести толпу в свободный

Храм красоты.

Мне жаль певца,

Объятого волненьем —

Наполнить светлым пеньем

Слух мертвеца!

5 марта 1916

«Туманных дней неясные скитанья…»

Туманных дней неясные скитанья!

В стране мечты вы протекли, как сон.

На смену вам реальные желанья

Украсили мой мрачный небосклон.

Я не бегу туда, где недостойно

Проводит дни лирический купец.

Стою и жду. Так бури ждет спокойно

Застигнутый грозою в поле жнец.

5 марта 1916

Прекраснейшее из вдохновений

Среди прекрасных вдохновений

Прекраснейшее – ты, мечта.

В тебе цветет весны весенней

Земная мира красота.

Свет настоящего бледнеет,

Когда поёшь ты светлый стих,

И ночь грядущего светлеет

От трепетаний крыл твоих.

И если детства золотого

Дни медленные вспомнишь ты,

Объемлет пламенное слово

Воспоминания цветы.

10 марта 1916

В Александро-Китаевском парке

В Александро-Китаевском парке,

Где играет певучий поток,

Расцветает прекрасный и яркий,

Никому недоступный цветок.

Никому неизвестно названье,

Очертанье и форма цветка,

Знают только, что нет увяданья

Для него, и цветет он века.

Расцветает он темною ночью

И один под холодной луной

Внемлет грезы своей средоточью,

Грезит светлой и ясной весной.

10 марта 1916

Созерцание красоты

Лишь созерцанье красоты

Дает счастливые мгновенья,

Возможность светлого забвенья

Среди печальной суеты.

Во что бы превратился мир,

Когда бы не было случайно

В нем красоты необычайной

И светлозвонных стройных лир!

11 марта 1916

Дикарь

Есть красота необычайная

Здесь в одиночестве моем,

Где выглядит мой тихий дом,

Как дикарей постройка свайная.

Да я и сам как тот дикарь,

Что дни и ночи славил пением

(Как хорошо, что мертвым чтением,

Не занимались люди встарь!).

Пою, и простенькие песенки

Разносит ветер по полям.

Любовь со славой пополам

Со мной в мой дом идет по лесенке.

11 марта 1916

Осень

В доме я живу один.

Тихо топится камин.

Никого нет, кто ко мне

Приласкался при огне.

11 марта 1916

Поэт и толпа

Осталось мне теперь одно:

Закрыть последнее окно

В реальный мир и жить мечтой

И идеальной красотой.

Как много в комнате моей

Врагами брошенных камней

В мое цветущее окно

И на стихи,

Был каждый враг жесток и яр:

Тот в сердце намечал удар,

Тот метил в голову мою,

И был я смерти на краю.

Я им с тоской сказал: «Зачем?..

Вам не убить моих поэм,

Не погубить моих картин.

Я буду жить, как жил, один.

А если нужно было вам

Войти в мой одинокий храм, —

Могли не камни, но цветы

Нести на лоно красоты».

Тут град камней в окно влетел.

Я у окна стоял и пел

Молитвы светлые слова…

Толпа все злей, шумней молва…

И вот – осталось мне одно:

Закрыть последнее окно

В реальный мир и жить мечтой

И идеальной красотой.

14 марта 1916

Чукчи

В час зевоты от скучных книг

Я головою не поник:

Мечты направил я лучи

На вас, далекие чукчи.

Живете вы Бог знает где;

Вы не разборчивы в еде:

Весной олений жидкий кал

Для ваших вкусов – идеал;

У вас друзья меняют жен

(Я дружбой вашей поражен),

И шкуркой мелких грызунов

Вы заменяете богов;

И если боги о грехе

Вас спросят, скажете вы: «Кхе!»[5].

В охоте счастье даст божок,

Ему в угоду волосок

Сожжете вы… один иль два…

Не больше! Шкура – не трава.

Нельзя испортить чересчур

Великолепных ценных шкур.

Вы перед теплым шалашом

В мороз сидите нагишом,

И, не волнуясь, не дрожа,

У моря ждете вы моржа;

Любуетесь на белый снег,

И вашей жизни светлый бег

Сопровождают ночь и день

Друзья – собака и олень.

Я вам завидую, чукчи!

Никто не скажет вам: «Молчи!»

И не заставит леденеть,

Когда воспламенитесь петь.

Я вам завидую, чукчи!

Средь вас не ходят палачи,

Не громыхает тяжко цепь,

Свободны вы, как ваша степь.

Я вам завидую, чукчи!

У вас душа – в лице, в речи…

И не лежит столетий груз

На диких песнях ваших муз.

15 марта 1916

Поэт и чернь

Искусство к ним не ближе божества.

Но все для них – предмет их торжества.

Художнику диктуют дикий бред:

Того нельзя, на том лежит запрет.

Какой позор! Бессилие свое

Они хотят перековать в копье

На камне лжи и вместо молотка

Употребить слова клеветника.

Напрасный труд! По-прежнему поэт

Кует любви изысканный сонет

(Вся жизнь его как вдохновенный стих!),

Живет один и презирает их.

16 марта 1916

Любовь прошла

С порывом страсти молодым

Любовь прошла, как лунный дым.

Где откровение весны?

Где упоительные сны?

И выпал флаг из рук судьбы,

И звук серебряной трубы,

Слабея, стал и тускл, и нем,

И нет божественных поэм.

Очарование ночей

Прошло. Молчанье палачей

Меня тревожит, и томит

Пустой земли унылый вид.

18 марта 1916

Степные цветы

Ты сама не киргизка, пускай, —

Если любишь меня, приласкай

Под узорным киргизским шатром,

Он под лунным стоит серебром.

А когда я, усталый, засну,

Буду слушать Урала волну

Сквозь цветущий и пламенный сон,

Буду видеть степной небосклон.

Всё прекрасно в натуре в степи.

Но без бури меня усыпи, —

И степные дневные цветы

Олазурят мне сон и мечты.

18 марта 1916

Любовь в степи

Очертания воздушны.

Милый друг мой, не спеши!

Конь твой быстрый и послушный

Остановится в тиши.

И тогда с тобою рядом

С усыпленной красотой

Обменяюсь страстным взглядом

Под луною золотой.

И опять, опять поеду

За тобою следом вдаль…

И счастливому соседу

Передам мою печаль.

18 марта 1916

Простая песня

Ждала душа как идеала

Волны серебряной Урала

Простую песню. Звук степей

(Он с детства жил в душе моей)

Душа с восторгом отгадала,

Томясь средь городских камней.

И приближаясь издалече

К Урала светлой звучной речи,

Она стихами расцвела.

(Стояла утренняя мгла,

И кизяком топились печи

Степного тихого села).

18 марта 1916

Будем жить

Старуха злая саван белый

Пусть приготовилась нам шить, —

К чему отчаяние, – смело

Мы будем ждать, мы будем жить!

И без того наш путь унылый

Исполнен скорби и тоски.

Зачем же выглядеть могилой

Вперед – до гробовой доски!

И, если нет цветов реальных

На нашем каменном пути,

Мы в наших грезах идеальных

Заставим камни расцвести!

18 марта 1916

Лазурные заливы

Мне грезятся лазурные заливы,

Лимонных рощ зеленые холмы,

Далекий край, где я брожу, счастливый

По золоту береговой каймы.

Там всё поет о красоте природы,

О пламени восторженной души.

Там всё зовет в объятия свободы,

В красивый круг заброшенной глуши.

Там в светлый час пурпурного заката,

Когда любовь раскрыла свой гарем,

Симфония, поэма и соната

Слились в одно и царствуют

20 марта 1916

Предпочтение

Я жил отшельником меж вами,

Я не был с вами заодно,

И солнце грустными лучами

Мое румянило окно.

Когда вы шумною толпою

Весны встречали вечера,

Я вам завидовал, не скрою,

И тосковал я до утра.

И я бы мог в ваш круг веселый

Войти и быть одним из вас —

С душою откровенно-голой,

Очаровательной на час.

Но я боялся, что по праву

Моих товарищей потом

Не раз устроите облаву

Вы на меня с моим стихом.

А стих мой нежный и хрустальный

Не изменял мне никогда.

Вот почему мир идеальный

Я предпочел вам, господа.

20 марта 1916

Девятый час

Печальной раннею весной

Любовь сильней тревожит нас.

Как грустно мне встречать одной

Девятый час!

Взошла луна – любви фонарь.

Закат неистово погас.

Приди, мой раб! Приди, мой царь!

Девятый час!

В груди щемит. Болит душа.

Жестокий друг! В последний раз

Встречаю я, едва дыша,

Девятый час!

20 марта 1916

Печаль и слезы

Волна неясных сожалений

Ко мне пришла.

Где золотой мой день весенний?

Сгорел дотла.

Где сны лазурные и грезы?

В золе лучей!

Остались мне печаль и слезы

Во мгле ночей.

22 марта 1916

Весна и любовь

Весна полна очарований,

Я счастлив вновь.

Полна таинственных желаний

Моя любовь.

Не мгла, не холод темной ночи —

Мечты и сны

Тревожат пламенные очи

Моей весны.

20 марта 1916

Друзья и стихи

Друзья мои меня забыли.

Я не сержусь на них.

Покроет время слоем пыли

Их имена, от их фамилий

Исчезнет след, как бы не жили…

Но будет ароматом лилий

Благоухать мой стих.

23 марта 1916

Пейзаж

Вышел на песок прибрежный:

Грустно в шалаше.

Распевает песню нежный

Ветер в камыше.

Бьется тихо, сиротливо

Лодка в берега.

И над ней склонилась ива,

И вдали – стога.

23 марта 1916

Форнарина, Рафаэль и его друг

Цветами пламенными Леля

Твои украшены мечты.

Ты – Форнарина Рафаэля,

Мадонна-булочница ты…

И за модель спокоен пылкий

Художник твой: пусть старый друг,

Как сивый мерин над кобылкой,

Хлопочет, вертится вокруг…

Взгляни, твой взгляд его насытил,

Твои глаза и алый рот:

Ах, у него давно похитил

Волшебный ключ любви Эрот…

23 апреля 1916

Простое и вечное

Нас рассказы истомили ли

О цветах и о любви?..

Расскажи о белой лилии,

В дали светлые зови!

Передай нам радость яркую

От весеннего луча,

Ночь июльскую, ночь жаркую,

Прелесть женского плеча!

Нарисуй нам куст сиреневый

У раскрытого окна

И мечтаний бег оленевый,

Где луна, песок, волна!..

5 мая 1916

Предостережение

Страшись, прекрасная, меня,

Как бури, яда и огня:

Не приближай и не зови

Опасный час моей любви!..

Под голубым весны покровом

Я вызываю светлым словом

Любви волшебного коня…

Как к другу верному припав

К коню, лечу вперед стремглав,

И если встречу по дороге

Я каменистые пороги,

Их перееду легче трав…

Страшись, прекрасная, меня!

Пусть я молчу при свете дня…

Весенней ночью бирюзовой

Я становлюсь, как бог грозовый,

Громами лирными звеня…

Страшись, прекрасная, меня,

Как бури, яда и огня!

Великодушна ты иль зла,

Но я сожгу тебя дотла,

И ритм любви, что легче ветра,

Я подчиню законам метра,

Чтоб ты в веках звездой взошла…

5 мая 1916

Жалоба чертежника

Стансы

Я за окном чертежным вяну…

В окне – весна. В душе – тоска.

А в небесах, куда ни гляну,

Плывут и тают облака.

Черти сараи для известки,

Ледник иль склад для кирпича,

Когда роняет солнце блестки

На мрамор женского плеча!

Сиди над сметой скучной-скучной

Для неудобных в стансах мест,

Когда повсюду слышен звучный

Зов расцветающих невест!

Дыши и сыростью, и пылью,

Когда весна цветет вокруг

Лазурно-золотою былью,

Когда горит и блещет юг!..

6 мая 1916

Строит<ельный> отд<ел> Нов<ого> оружейн<ого> зав<ода>.

Г. Екатеринослав

Служанка

По соседству со мной

Днем идет перебранка,

А порою ночной

Расцветает весной

Молодая служанка.

Я увлекся цветком —

Я в служанку влюбился,

Приходил к ней тайком

Раз и два вечерком —

Ничего не добился.

Через несколько дней

Ночь дрожала от грома:

Словно сотни коней

Пробегли средь огней —

Все над крышею дома.

Я проснулся, гляжу:

Ну, на юге и ночки!

Вдруг ко мне (я лежу)

Подошла, как к пажу,

Королева в сорочке…

И прижалась ко мне

Молодая служанка,

Вся дрожит, вся в

Я любил… А в окне

Шла богов перебранка…

9 мая 1916

Отчаяние и мечта

И отвратительной, и жалкой

Сегодня утром ты была.

Подумал я: побить бы палкой

Тебя, раздев тебя дотла!..

Ты посмотрела так печально,

С таким отчаяньем в глазах,

Как будто факел погребальный

Был вместо солнца в небесах.

«Что делать мне? Куда мне деться?» —

Казалось, спрашивал твой взор…

Я не помог тебе одеться,

Когда ты вышла в коридор.

Но через несколько мгновений

Как я жалел, что я был груб

С тобой в прекрасный день весенний

На фоне зелени и труб.

Я быстро вышел за ворота

И вдаль смотрел… Исчезла ты…

Тебе как ангелу Джиотто

Я посылал мои мечты.

12 мая 1916

На кладбище

Беседу тайную вели

Мы, полулежа у могилы,

И вид, весенний вид земли,

Был полон красоты и силы.

Я слушал грустный твой рассказ.

«Я рассказала всё как было…»

Но в глубине печальных глаз

Ты, несомненно, что-то скрыла…

Мы услыхали стройный хор

И учениц (не однолеток),

Как белый, как живой узор,

Увидели сквозь зелень веток:

Несли цветущую сирень

Тому иль той, кого любили

Иль ненавидели, чья тень

Благодарить и мстить не в силе.

Ты тихо плакала, а я

Был взят волной самозабвенья…

И вот – весенняя струя

Тебе дала успокоенье.

Я не любил тебя, но был

С тобою нежен, как влюбленный…

Над нами белый ангел плыл,

Благословляя мир зеленый…

13 мая 1916

Бегство со двора

Ваш тесный круг, как пыльный двор,

Корзина с мусором – ваш ум…

Бежать скорей от ваших нор

К речной волне, в сосновый бор

И слушать там зеленый шум!..

Вы – короли навозных куч,

Герои птичьего двора,

Пока не грянет из-за туч

Молниеносный грозный луч…

Для вас спасенье – конура.

Я ухожу от вас туда,

Где глубже ночи, дни светлей,

Для вдохновенного труда,

Для мысли ясной, как звезда

Над тишиной родных полей.

16 мая 1916

В южном городе

В пыльный день в саду фруктовом,

В южном ветреном краю,

Я любви прекрасным словом

Успокоил грусть твою.

Ветер быстрый, неспокойный,

Развевал твою вуаль.

Плыл над нами полдень знойный,

Как расплавленная сталь.

Таял домик с красной крышей

В светлой зелени и ряд

Облаков над ним, а выше

Таял неба синий взгляд.

Как хотелось мне, чтоб были

Мы с тобой наедине

На реке средь лунных лилий

В тихо тонущем челне!..

17 мая 1916

Бурная встреча

В белых туфлях, в белом платье

Ты идешь в зеленый сад.

Сладострастное объятье

Ждет тебя… Вернись назад!

Нет, я вижу, ты из смелых!

Торопливо семени

Парой ножек в туфлях белых:

Я любви зажег огни!

Настежь я открыл калитку.

Ты бежишь, а я кричу:

«Ты похожа на улитку…», —

И я сам к тебе лечу.

Разогнал я, как ребенок,

Кур, гусей, тебя достиг…

Поцелуй горяч и звонок,

Кожа губ красней гвоздик.

17 мая 1916

Две бури

Скрываешь ты в себе две бури

(Не говори, что ты бедна):

Одна с заоблачной лазури,

Другая же с морского дна.

Когда в саду для поцелуя,

Как расшалившийся Эрот,

Тебя, бегущую, ловлю я,

Ты раскрываешь алый рот,

Твое горячее дыханье

Моей души колышет дно, —

Морская буря два желанья

Соединяет вдруг в одно…

Когда же в час счастливой встречи

В саду фруктовом, в лунной мгле,

Я говорю простые речи

Не о высоком, о земле, —

Тогда из глаз твоих лазурных

Небесный вихрь летит и бьет

По коже губ моих пурпурных

И превращает страсти в лед.

17 мая 1916

Озаренная любовь

Деревянный желтый домик,

Сад фруктовый и скамья,

Где стихов прекрасных томик

Для нее читаю я.

Вся как лилия, вся в белом,

Милая моя нежна.

Вместе с этим нежным телом

Мне душа ее нужна.

В этом городе торговом,

Пыльном, грязном и скупом,

Хорошо в саду фруктовом

Озарить любовь стихом.

17 мая 1916

Стихотворения 1917–1923 гг.

Месяц триолетов

Январь 1917 г.

Екатеринослав

Ромео и Джульетта

Я ночью пламенного лета

Увидел сон и рассказал

В прекрасной форме триолета:

«Я ночью пламенного лета

Был – сам Ромео, ты – Джульетта,

И был дворцом наш скромный зал».

Я ночью пламенного лета

Увидел сон и рассказал

5 января 1917

Одиночество

Когда себе я предоставлен,

Я не скучаю никогда.

И Божий дух во мне проявлен,

Когда себе я предоставлен,

И светлый месяц мной прославлен,

И возвеличена звезда.

Когда себе я предоставлен,

Я не скучаю никогда.

6 января 1917

Поиски Мадонны

Ищу старинную мадонну

По закоулкам городка.

Внимая медленному звону,

Ищу старинную мадонну.

Не опираюсь о колонну —

Усталость светлая легка:

Ищу старинную мадонну

По закоулкам городка.

6 января 1917

Восхождение

Мне восхождение на гору —

Как вознесение легко.

Мне двадцать восемь лет, и в пору

Мне восхождение на гору —

К реке и белому собору,

Где и поля недалеко.

Мне восхождение на гору —

Как вознесение легко.

6 января 1917

Форма триолета

Достигнуть формы триолета

Прекрасной, строгой – цель моя.

И цель единственная эта —

Достигнуть формы триолета —

Равна значению обета

Идти в священные края.

Достигнуть формы триолета

Прекрасной, строгой – цель моя.

7 января 1917

Подвиг отреченья

Великий подвиг отреченья

От суеты мирской свершив,

Как не понять его значенья?

Великий – подвиг отреченья.

В нем – песня звездного теченья:

«Ты после смерти будешь жив,

Великий подвиг отреченья

От суеты мирской свершив».

7 января 1917

Близость весны

Есть в светлом воздухе нагретом

Предощущение весны.

Грозы предвестие при этом

Есть в светлом воздухе нагретом,

И я встречаю триолетом

Весну, любовь, печаль и сны:

Есть в светлом воздухе нагретом

Предощущение весны.

8 января 1917

Любовь в маленькой деревне

Любовь на солнышке гуляет.

Ей улыбается земля.

Кричит петух. Собака лает.

Любовь на солнышке гуляет,

Неторопливая, незлая,

Тиха, как дальние поля.

Любовь на солнышке гуляет,

Ей улыбается земля.

8 января 1917

Иди в поля

Иди в поля и ночью думай

О жизни, смерти и любви

Без складки на челе угрюмой.

Иди в поля и ночью думай:

Навстречу я тебе иду, май,

Издалека мой стих лови —

Иди в поля и ночью думай

О жизни, смерти и любви.

8 января 1917

Молния

Блеснула молния на юге

И осветила тополя.

Я вспомнил о прекрасном друге.

Блеснула молния на юге.

Прекрасный друг в снегах и вьюге,

А здесь цветет-поет земля.

Блеснула молния на юге

И осветила тополя.

9 января 1917

Уют старинный

Я прихожу для триолетов

Со службы царской в частный дом,

Где снял я комнату на лето.

Я прихожу для триолетов

В ту комнату, где ряд портретов

Со мной беседуют тайком…

Я прихожу для триолетов

Со службы царской в частный дом.

10 января 1917

Души людские

Есть души светлые, как звезды,

Есть души темные, как ночь.

Живи, печальный, ради грез ты:

Есть души светлые, как звезды,

И не роняй алмазных слез ты,

Когда беде нельзя помочь:

Есть души светлые, как звезды,

Есть души темные, как ночь.

10 января 1917

Карточные игроки

Соседи зло играют в карты.

И что им жизнь и смерть, любовь

И ты поэт, пускай Икар ты!..

Соседи зло играют в карты.

Их разговор: жилец две кварты

Сжег керосину в вечер вновь…

Соседи зло играют в карты.

И что им жизнь и смерть, любовь!..

10 января 1917

Ангел светлой печали

Твоей печали отдаленной

Доходят волны до меня.

Я вижу: Ангел окрыленный

Твоей печали отдаленной

В стране цветущей и зеленой

Передо мной – светлее дня!

Твоей печали отдаленной

Доходят волны до меня.

11 января 1917

Каждый день

Как Поль Сезанн свои картины,

Стихи пишу я каждый день.

Люблю, как жизни смысл единый,

Как Поль Сезанн свои картины,

Их триолетно-соловьиный

Напев, их светлую сирень.

Как Поль Сезанн свои картины,

Стихи пишу я каждый день.

12 января 1917

Казань, Венеция и Япония

Вчера за речкою Казанкой

Мою любовь я целовал

И называл венецианкой.

Вчера за речкою Казанкой

Импровизированной «танкой»

Я огласил полей овал.

Вчера за речкою Казанкой

Мою любовь я целовал.

12 января 1917

Стадо коров

Как на заре прекрасно стадо

Коров, гонимое в луга,

Где от жары – в реке прохлада.

Как на заре прекрасно стадо:

Движенье, цвет – глазам отрада,

Рисуют Врубеля – рога.

Как на заре прекрасно стадо

Коров, гонимое в луга.

12 января 1917

Идет весна

Что́, если крикнуть мне в трамвае

О том, что я тебя люблю,

Что обвенчаемся мы в мае?

Что́, если крикнуть мне в трамвае:

«Идет весна в мычанье, в лае,

Во всем! Вы спите. Я не сплю…»

Что́, если крикнуть мне в трамвае

О том, что я тебя люблю.

13 января 1917

Часы лазурные

Часы лазурные, как прежде,

Поют о счастье и любви.

Хандра-кикимора! Ты где же?

Часы лазурные, как прежде,

Поют о ласковой надежде,

Звенят стрекозами: лови!

Часы лазурные, как прежде,

Поют о счастье и любви.

16 января 1917

Без солнца

Так грустно, тихо и смиренно

Умолк рояль, и ты ушла

Одна в свой угол сокровенный.

Так грустно, тихо и смиренно,

Как будто вовсе во вселенной

Нет солнца, жизнь твоя текла.

Так грустно, тихо и смиренно

Умолк рояль, и ты ушла.

16 января 1917

Вдохновение – радий

Впрок заготовил я тетради

Для триолетов и октав.

Не славы уличныя ради

Впрок заготовил я тетради:

Нет, вдохновение как радий

Сильно, и свет его познав,

Впрок заготовил я тетради

Для триолетов и октав.

16 января 1917

Котенок и поэт

Котенок милый и капризный!

Что вам задумчивый поэт,

Непризнанный своей отчизной.

Котенок милый и капризный!

Ему вы шлете укоризны

На все признания в ответ.

Котенок милый и капризный!

Что вам задумчивый поэт!

19 января 1917

Угроза

Я триолет за триолетом

Пишу для вас зимой в мороз.

А то ли будет жарким летом:

Я триолет за триолетом

Вас закидаю, словно цветом

Вишневым, лепестками роз…

Я триолет за триолетом

Пишу для вас зимой в мороз.

19 января 1917

Сила любви

Волной любви, волной воздушной

Меня весною окати,

И мир реальный, мир тщедушный

Волной любви, волной воздушной —

Во всем моей мечте послушной

В мир идеальный преврати.

Волной любви, волной воздушной

Меня весною окати.

23 января 1917

Молния

Взлетайте, молнии, над нами!

Гремите, громы, – мы поем!

И упиваемся мы снами.

Взлетайте, молнии, над нами,

Чтоб любоваться небесами

В открытом поле нам вдвоем.

Взлетайте, молнии, над нами!

Гремите, громы, – мы поем!

24 января 1917

На пасеке

Здесь луг, цветы, и мед, и соты,

Седой старик средь мудрых пчел.

Он прожил сто, живет двухсотый.

Здесь луг, цветы, и мед, и соты.

«Живи, лишь стало бы охоты!» —

Бог написал, и я прочел.

Здесь луг, цветы, и мед, и соты,

Седой старик средь мудрых пчел.

24 января 1917

Желанье

Мне неизвестно – что́ желанье?

Небесный дар? Цветок земли?

В крови простое содроганье?

Мне неизвестно – что́ желанье?

Оно темно, как волхвованье,

Оно во мне, вблизи, вдали.

Мне неизвестно – что́ желанье?

Небесный дар? Цветок земли?

25 января 1917

Божок

Тебя цветами полевыми

Украсил я. Ты – мой божок

С губами ярко-огневыми.

Тебя цветами полевыми

Я забросал. Летит, как в дыме,

От одуванчиков пушок.

Тебя цветами полевыми

Украсил я. Ты – мой божок.

25 января 1917

Любовь в степи

Урал. Песок. Луна. Верблюды.

Степная девушка. Любовь

Без спальни, кухни и посуды.

Урал. Песок. Луна. Верблюды.

Пойдут ли утром пересуды,

Что нам до них! Сойдемся вновь,

Урал, песок, луна, верблюды,

Степная девушка, любовь!

26 января 1917

Любовь и васильки

Мои мечтанья одиноки

На берегу степной реки,

Где есть камыш среди осоки.

Мои мечтанья одиноки.

Мои желания глубоки.

В душе любовь и васильки.

Мои мечтанья одиноки

На берегу степной реки.

27 января 1917

Какой ценой

Ношу ничтожества я маску:

Хочу в толпе свободным быть

И сохранить любовь как сказку.

Ношу ничтожества я маску.

Дарю глупцам вниманье, ласку

И не даю им лаять, выть.

Ношу ничтожества я маску:

Хочу в толпе свободным быть.

28 января 1917

Домик в поле

(Идеальный триолет)

Открылось поле. В поле – домик.

В окошке – милая моя.

Пришел и написал ей в томик:

«Открылось поле. В поле – домик».

Ее отец, пузатый комик,

Читает вслух (краснею я):

«Открылось поле. В поле – домик.

В окошке – милая моя».

28 января 1917

Искусство

Умеешь сделать ты котлеты,

Моя любовь, а я, поэт,

Умею сделать триолет.

Умеешь сделать ты котлеты

С таким искусством, как поэты

Средневековья – триолеты.

Умеешь сделать ты котлеты,

Моя любовь, а я – поэт.

29 января 1917

Ожерелье из ронделей

Весна 1917 г.

приносит в дар Поэт

Очаровательной Девушке

I. Любовь

Мы говорили раз иль два

О безразличном, о случайном,

Но, как во сне необычайном,

Вдруг закружилась голова.

Весна берет свои права,

Сгораю я в порыве тайном…

Мы говорили раз иль два

О безразличном, о случайном…

Любовь не лжет, душа права.

Весна, внимательная к тайнам,

Союз любви прекрасной дай нам

За силу чувств, не за слова:

Мы говорили раз иль два!

13 марта 1917

II. Русалка

Твой образ, милый, как во сне,

Люблю весной во мгле вечерней,

И за венок любовных терний

Я низко кланяюсь весне.

Русалка-девушка, ко мне!

Я с каждым днем все суеверней:

Твой образ, милый, как во сне,

Люблю весной во мгле вечерней.

Как в океане иль безмерней…

Поверь любви моей, не черни,

Что запятнает в ярком дне

Твой образ, милый, как во сне!

13 марта 1917

III. Царица грустных грез

Царица грустных грез моих,

Я создал культ любви священной:

В час полуночный, вдохновенный

Я для тебя слагаю стих.

Когда б огонь страстей утих!

Но он пылает, сокровенный:

Царица грустных грез моих,

Я создал культ любви священной.

Мир красоты для нас двоих,

А для толпы – обыкновенный

Мир мелочей и сплетен, ценный

Для старых дев. Забудь о них,

Царица грустных грез моих!

14 марта 1917

IV. Пламенный венок

Свиваю пламенный венок

Из страстных грез тебе, подруга:

Ты в центре золотого круга

Прекрасна с головы до ног.

О, если б я с тобою мог

Гулять в полях под солнцем юга…

Свиваю пламенный венок

Из страстных грез тебе, подруга.

Как я устал, как изнемог

Любить-мечтать, но страсть упруга:

В часы и лени, и досуга

Я в форме строгих стройных строк

Свиваю пламенный венок.

14 марта 1917

V. Вечные мгновения

Пусть солнце снова топит лед

И сердце полно увлечений, —

Пройдет весна, и дар весенний —

Любовь реальная – умрет.

Тогда слова, как в соты мед,

Вольет в рондели светлый гений:

«Пусть солнце снова топит лед

И сердце полно увлечений…»

Всему приходит свой черед…

Но счастье нескольких мгновений

В словах моих стихотворений

Обоих нас переживет…

Пусть солнце снова топит лед!

18 марта 1917

VI. Коралловое ожерелье

Кого дразнила в час ночной

Ты змейкой бледного коралла?

Кому в глазах твоих блистала

Любовь, как крестик золотой?

Где тот счастливец молодой?

Один? Иль было их немало,

Кого дразнила в час ночной

Ты змейкой бледного коралла?

В степи зеленой под луной,

Средь ослепительного бала,

Иль в церкви ты очаровала

Того иль тех, кто жил тобой,

Кого дразнила в час ночной?

18 марта 1917

VII. Тревожный рондель

В твоих глазах – звериный взор:

Твой прадед – тигр, прабабка – львица.

А ты… ты – хищная царица,

В твоей душе немало нор.

Сумею ль дать тебе отпор?

Душа и любит, и боится:

В твоих глазах – звериный взор,

Твой прадед – тигр, прабабка – львица.

Судьбе ль пойду наперекор?

Я не могу не покориться,

И сердце – раненая птица —

Тебе любовь шлет, не укор…

В твоих глазах – звериный взор…

18 марта 1917

Оранжевый колорит

Смоленск

1921

«Оранжевый колорит» – первая книжка моих стихов. В случае удачи за ней последуют другие, в случае неудачи – тоже. Ничто не должно остановить напряженных творческих исканий, стремительного движения вперед – к совершенству форм, к конечной ясности духа.

Александр Китаев

Весна 1921 г.

Солнечная симфония

Платок расплавлен сплавом солнца,

И цвет лица – оранжевый цветок,

И выписала кисть японца

Твое лицо – оранжевый цветок.

Вкус свежего ржаного хлеба —

В загаре рук, в загаре босых ног.

Так сталь легка реки и неба!

Так страсть светла к загару босых ног!

Оранжевый колорит

Во ржи оранжевые рожи

Отважных рыжих мужиков

Сжигает жар. Жирней и строже

Жужжанье жаркое жуков.

О, жажда жить! Живи, живое!

Желанье жизни зажжено!

Во ржи оранжевой с женою

Лежит мужик и жук с женой.

Уборка хлеба

Вдали от лени и неволи

И сладострастия толпы

Подъемлем мы святое поле,

Ржаные полные снопы.

Растут, под солнцем золотые,

Спокойно хлебные воза,

И зреют, зноем налитые,

Над ними ветер и гроза.

Как истомимся мы под солнцем,

С водой молодку подождем,

И, опрокинув жбан вверх донцем,

Мы ключевую воду пьем.

Перед грозой

Великолепный собачий голос

Я слышу ночью вблизи меня.

И небо словно всё раскололось,

Косами молний в окне звеня.

Хочу соломы сухой и звонкой

В просторном поле, в большом возу,

На вышке воза с простой девчонкой

Хочу я встретить вдвоем грозу!

И пусть собака за нами следом

Бежит и лает, а впереди

В телеге баба со слабым дедом

Уснули оба. Не разбуди!

Над ними ходит большая туча,

И скоро грянет над ними гром.

Тогда проснутся, со страха пуча

Глаза плохие на всё кругом.

А мы с девчонкой, с простой девчонкой,

В солому глубже вдвоем войдем,

И будем слушать мы ливень звонкий,

Холодный ветер и гулкий гром!

Сонет пастуха

Трубит труба, сзывает скот рогатый —

Коров и коз – в луга. А над скотом

Растет и вьется золотым столбом

Густая пыль. На меловые хаты

Бросает солнце отблеск рыжеватый.

Веселая молодка с пастухом

Смеется, пробует хлестнуть кнутом,

Оставив на траве след полосатый.

Трубит труба, и крепнет светлый гул

В стадах. К своей

Козел. Пастух стыдливой молодушке,

Как теплый ветер, на ухо шепнул,

Пришелкнул, подмигнул – и потонул

В пыли, увел стада к лесной опушке.

О чем звенят серебряные ведра

Она идет. Трепещут бедра.

Горит восторгом светлый взгляд.

Ее серебряные ведра

О страсти солнечной звенят.

Чтоб до краев наполнить ведра,

Она входила в глубь реки,

И на ее тугие бедра

Смотрели зорко старики.

Береговые огороды

Не берегли они в тот час,

Когда она, дитя природы,

Купаясь, обнажала таз.

<28 мая 1916>

Солнце

Улыбнитесь, но запомните:

Если солнце светит в комнате,

Хорошо в моей душе.

Я на лодке в камыше.

Не ловлю я рыбу пеструю,

Не травлю осоку острую,

Я пою. Вокруг меня —

Золотое царство дня.

Светлым звоном, стоном сладостным

Улетает к тучкам радостным

Стая птиц – душа земли.

В небе тают журавли.

Ветер с моря

Люблю тебя, моя подруга,

Царица осени, мечта,

Когда в лучах закатных юга

Блистает золото куста;

Когда в степи необозримой

Один в задумчивую даль

Иду, и ветер гонит мимо

Ковыль-траву, мою печаль;

Когда незримой жизни полон

Степной прозрачный горизонт,

И ветер с моря крепко солон,

И крепко скован мой экспромт.

Божественный огонь

В краю глухом, в избушке курной,

Где от ягнят курится вонь,

В душе младенческой лазурной

Горит божественный огонь.

Как все торжественно и просто

Вокруг малютки. Старый дед

(Ему, наверное, лет со сто)

Сам сторожит лучинный свет.

Хлопочет бабушка у печки,

Готовит ужин, а в углу

Толпятся желтые овечки

И наполняют гулом мглу.

И за станком ручным немая

И тонкоствольная, как лань,

Лелеет мама молодая

На челноке льняную ткань.

Дитя-поэт в избушке курной

На все с улыбкою глядит,

И лепет радости лазурной

Он скоро в песню превратит.

Цветы и небо

Не нужно мне безумных песен!

В моем спокойствии цвету.

О люди! Жребий мой чудесен:

Творю в пустыне красоту!

Да! Я – цветок необычайный.

Кругом лишь камни и песок.

И здесь по прихоти случайной

Возникнуть к жизни я не мог.

В стране, где нет пшена и хлеба,

Я расцветаю. Ты скажи:

Цветы благословляет небо

В пустыне дикой и во ржи.

Сердце женщины

2-ая книжка стихов

Смоленск

1921

Вызов

Светел звон. Под звон вечерний,

Тих и темен, словно инок,

Выходи-ка, мой соперник,

На борьбу, на поединок!

Будем меряться любовью,

Верою в любимый локон,

И горячей алой кровью

Землю мы вспоим глубоко.

Кроет солнце кровью гумна,

Кроет солнце кровью крыши.

Я – влюбленный, ты – безумный,

Кто ж из нас сильней и выше.

Выходи! Тоскуют горы!

Выходи! Леса притихли!

Ревностны мои дозоры.

Нож звенит и землю рыхлит.

Светел звон. Под звон вечерний,

Тих и темен, словно инок,

Выходи-ка, мой соперник,

На борьбу, на поединок!

Вино

Сорви вуаль! Возьми кольцо

И мелко изруби!

Прибей меня! Хлестни в лицо!

Словами нагруби!

Пьяна ли я. И трезв ли ты.

Ты трезв, а я пьяна!

Вином ли губы облиты,

Иль кровь на них видна.

Моя любовь, как солнца луч,

Щедра и горяча —

Для всех, кто слаб и кто могуч,

Для всех – для палача!

Да! Полюбил меня палач,

И плакал он, любя.

Он был смешон! – Палач! Не плачь!

Палач! Мне жаль тебя!

Целуй! Целуй! – И красных губ

Коснулась я и вот —

К моим губам – и кровь, и труп

Вошли в мой темный рот!

Пьяна ли я. И трезв ли ты.

Не спутай сгоряча:

Вином ли губы облиты

Иль кровью палача!

Боль-тоска

Тоску, которой нет названья,

Знавали ль вы в вечерний час,

Когда – больницами все зданья

И как больной глазами – газ.

Когда как будто ветер гонит

Вас из дому и со двора,

И бледная рука уронит

Слоновой кости веера;

И незастегнутый ботинок,

И незатянутый корсет

На мне – один как пьяный инок,

Другой – растерянный поэт.

Насильник мой стоит на страже.

Темно лицо его, он груб.

Как говорить мне о пропаже

Моих, убитых горем, губ!

А в теле холод покаянья

Проходит ледяной чумой,

И смерти ждешь, как подаянья,

С растерзанной душой-сумой.

В какие мне уйти долины.

Какой тропой. В какую глушь.

Господь! Ты грешной Магдалины

Молитвы гневом не нарушь!

Последний привет

За меня молилась ли ты богу.

И звала ли ты меня во сне.

Я прошел далекую дорогу.

Я устал. Дай руки вымыть мне.

Руки в поле мне колол шиповник,

И они

Шлет тебе привет свой твой любовник.

Но его ты больше не зови.

Сердце женщины

Сердце ей неслышно и незримо

Я колол концом стальной иглы

И смотрел в глаза моей любимой:

Как они печальны! Как светлы!

– О закрой глаза свои скорее!

На меня с любовью не смотри!

Иль иглу возьму еще острее —

И она сказала мне: – Бери!

Янтарные плоды

Крыло поэмы

1921 г.

Поэзия! Многие ли без презрения относятся к тебе, Беатриче мира!

Мой «Оранжевый колорит» был встречен оранг-утанговым улюлюканьем ушастых глухарей-метисов.

Что им ответить?

Молчу-лечу я

и задеваю

неосторожно

тупую морду —

крылом поэмы!

Александр Китаев

Лето 1921 г.

Когда вдали звенит коса

В моем окне, раскрытом в сад,

Печальный ветер городской

Одно, и два, и три подряд

Срывает яблоки с тоской.

И четко падают они

В моем окне, раскрытом в сад,

Как дни мои, как эти дни,

Когда вдали звенит коса.

Гном

В саду по шелесту травы

Незваный гость старуха-гном

С наклоном тяжким головы

Беззвучно ходит пред окном.

В корзину старую она

Бросает яблоки, и вот —

Корзина доверху полна,

Но жадная старуха ждет…

И снова падают подряд

Одно, и два, и двадцать два

Тугие яблоки, как град.

Скрипят старуха и трава.

Летят плоды в корзину вновь,

И осыпаются верхи.

А ветер мой в седую бровь

Старухи метится, как в мхи.

В воздушной комнате

В воздушной комнате моей,

Перед окном, раскрытым в сад,

Уснула девушка, у ней

В тени ресниц огонь-роса.

Она цвела не первый день

В заботах зыбких обо мне,

Качнулась, как в грозу сирень,

И вот теперь – во сне – в огне.

Я сторожу тревожный сон,

И дрожь ресниц ее ловлю.

И ломкий стан, и тихий стон,

И бред, и жар ее люблю.

Нет, никому я не отдам

Дыханья девушки моей!

Я буду веять ветром сам

И солнышком всходить над ней.

С утра до вечера

Я у окна стою и жду,

Когда уйдет старуха-гном.

С утра до вечера в саду

Она сгибается крючком.

Я не закрыл мое окно,

Я не боюсь старухи злой:

Любовь и жалость заодно

Вонзились в сердце мне иглой.

В старухе вижу палача

Моей любви, любви живой,

Но не обижу сгоряча

Души иссохшей и немой.

Острый риф

Проснулась девушка моя

И прошептала мне: – Воды! —

Стакан с водой поставил я,

Принес янтарные плоды.

Смолкает девушка с тоской,

Едва «люблю» договорив.

В ее глазах – простор морской,

А рядом реет острый риф.

Старуху ветер покачнул,

И вижу я морское дно,

И голубых слепых акул,

И мой аул в одно окно.

В окно грозит старуха мне:

Отдай янтарные плоды,

Иль здесь на дне морском, на дне

Я вас оставлю без воды.

Не дожидайся молока!

Кричат галчата на суку.

И на заборе трое в ряд

Мальчишки, прокричав – ку-ку! —

Заглядывают робко в сад.

Рукой костлявой гном-палач

Снимает их легко, как мух,

И на притворный детский плач —

Все так же нем, суров и глух.

– Ах, бабушка! Одно иль два!

Иль жалко? – Жадная грустит,

И под ее ногой трава

Хрустально-ломкая хрустит.

Старуха, верная, как пес,

Торопится тропой в тот круг,

Где ветер крепкий вновь принес

Крутых плодов с полсотни вдруг.

Шумит листвы зеленый шелк.

Слепой наймит моих врагов,

Пока мой ветер не умолк,

Уйди с кисельных берегов!

Не дожидайся молока!

Возьми корзину, сад покинь!

Пусть яблоки за облака

На ветках улетают в синь!

Лесное солнышко

В моем окне от ветра – крень.

Уснувшая перед окном

Взметнулась девушка, как день

На просеке в лесу глухом.

Лесное солнышко взошло

В ее глазах сквозь тень ресниц

И сердце песней разожгло

Под говорок хрустальный птиц.

Старуху ветер покачнул,

Смахнул с нее платок тугой,

И от нее пронесся гул…

Как колокольчик под дугой,

Качнулась девушка без сил,

Упала на руки мои…

Старуха-гном! Мафусаил!

К китайцам! В грязь! Садить маис!

Но и теперь, как и всегда,

Беззвучно ходит пред окном

Она без чувства, без стыда,

К земле сгибается крючком.

Простора нет моей душе.

Я понял, что старуха-гном

Не гостья, житель в шалаше

В саду перед моим окном.

Башки башкир

1921 г.

Башки башкир

Идут двугорбые верблюды,

И лица скорбные киргиз,

Полуопущенные вниз,

Как полукруглые сосуды

Из красной меди без полуды,

Таят причудливый каприз.

За ними степь бежит и плюет,

Бросает под ноги дождем,

То ковыляет ковылем,

То пыльным вихрем протанцует

Там впереди, где враг ночует,

То тихо спать ложится днем.

Киргиз Назмей, старик сердитый,

Скидает шубу, в пять минут

Коня седлает, правит кнут,

Берет ружье. Вперед без свиты

Летит, как дикие бандиты,

А от него – и шум, и гуд.

Не пропадет Назмей, но жутко.

Уж вечереет. Гуще мгла.

Заря как медная игла

На синем шелке. Ночь – не шутка.

К земле прислушивайся чутко

И жди башкира иль орла.

Киргизки кутаются в шали

И, прокричав верблюдам «чок!»,

Сажают в меховой мешок

Ребят. И двигаются дале.

Все ниже ночь. Чернее дали.

Степь глуше. Крепче ветерок.

Жена Назмея молодая,

Качаясь меж верблюжьих круч,

Поет-журчит, как звонкий ключ,

Запястьем сумрачным играя.

И, словно жаворонков стая,

Взлетает песня выше туч.

Песня киргизки

Тише, птицы! Ваши крылья

Принесли тяжелый шум.

Закачалась, как ковыль, я

От ночных печальных дум.

Свищет ветер, ищет в поле

Сноп соломы, чтоб разжечь

И на пристань дикой воли

Бросить пламенный свой меч.

Тише, ветер! Муж мой старый

Не оглох и не ослеп.

Бережет свои амбары,

Табуны, жену и хлеб.

Тише, ветер! Молодому

Только речь моя, лишь речь.

Мужу старому, седому —

Вся-то я до самых плеч.

Тише, ветер! Тише, птицы!

Муж мой старый не оглох.

Не подохли кобылицы.

Не затих любовный вздох!..

Встает заря. Степные травы,

Всю ночь шумевшие, теперь,

Как сытый и спокойный зверь,

Лежат для счастья и забавы.

Идет заря, сквозь туч оправы,

Как молодая девка в дверь.

Идут верблюды и киргизы,

Не отдыхая на пути.

Как утром весело идти,

Когда туман редеет сизый,

И солнца светлые капризы

Нам говорят: живи, цвети!

Но где Назмей? Всегда ли счастье

Не покидает старика?

Тверда ли старая рука?

Спасет от всякой ли напасти

Его волшебное запястье?

В глазах трех жен его – тоска.

Назмея ждут. Навстречу крикам

Назмей несется, прям и горд.

Хоть стар, старик за первый сорт!

Прекрасен он в величьи диком.

Его величия улика —

Его кровавый натюр-морт.

Назмей! Кой черт? Какие дыни

Ты прицепил к ремню кнутом?

И огляделся он кругом:

Нет, называл он их доныне

«Башки башкир». В них вкус полыни,

Не сладость с солнечным вином.

И на ремне, с кнутом сплетенным,

Он три башкирских головы

На золотистый сон травы

Небрежно бросил трем влюбленным

В него, Назмея, верным женам:

Возьмите эти дыни вы!

Из меховых мешков ребята

Гурьбой повылезли и вот

Бегут и разевают рот.

Вкруг трех голов трава измята,

И воздух крепкий, словно мята,

От мертвых недругов идет.

Смеются дети. Шаловливо

Переворачивают тех,

Кому бы жить еще не грех,

Кто в эту ночь в степи дождливой

Не дожидался несчастливой,

Поганой смерти, детям в смех.

Назмей дает приказ суровый

Раскинуть белые шатры

И разложить вокруг костры.

Барана резать. Чернобровой

Жене готовить суп перловый.

Другим двум женам – брать багры.

Костры разложены как нужно.

Уже готов перловый суп.

Коснулась ложка мертвых губ…

На трех баграх семьею дружной

Перед кострами с песнью вьюжной

Башкир повесили за чуб.

Назмей рассказывал спокойно,

Как обладатели голов

Могли лишить его волов,

Коней и жен. Как недостойно

Один из них, красавец стройный,

Просил пощады криком сов.

Смеялись. Пили за здоровье

Гостей, висевших на баграх,

И вспоминали о пирах,

Когда с особенной любовью

Степной баран башкирской кровью

Был начинен… пошли, Аллах!..

Позавтракав, поочередно

Коптили головы башкир.

На этом был закончен пир.

И снова вдаль в степи свободной

Идут под тучею холодной

Верблюды, люди, целый мир.

16–17 октября 1921

Пьяная книжка

1921 г.

Золотое коромысло

Кто я? Имажинист ли?

Пьющих светлым запоем

Пьяниц солнца причислю

К тем, кто со мною.

Я – любовник-разбойник

Девки – степной кобылы.

Зимнюю лиру – на дровни!

Летнюю – на вилы!

Кумысники-наездники!

С песней, ветром, свистом

Перегнем поэзии

Золотое коромысло!

Вечер

Поднялась печаль, как хмель мятежный,

За окном в моем глухом саду,

И один на мель волны прибрежной,

На песок сыпучий я иду.

Летний вечер горьким черным пивом

Разливается, густеет в ком.

Ветер хлещет мне в лицо крапивой,

Обдает соленым кипятком.

Эй, ты, месяц красный и бесстыжий!

Выходи смотреть на бранный пир:

Я сегодня ночью с девкой рыжей

Наплюю на целый мир!

Лакай!

Светлый сад осиновыми листьями

Осень заплевала сгоряча.

Звякнула малиново монистами

Девка из-за круглого плеча.

Прибежала, раскатилась солнышком,

Обдает пылающим лицом.

Обручимся мы до темной полночи

Вольным взглядом – золотым кольцом.

Разбрелись косматыми верблюдами

В стороны степные облака.

Подает дымящимися блюдами

Поцелуи нам любовь – лакай!

Рваным небом на земле намочено.

Пьяный

Дай ты, ветер, месяцу пощечину!

Разнеси его лицо!

Молодой осинник

В молодой осинник ветер мокрой кистью

Запустил и с визгом распахнул мне грудь.

Капли дождевые брякаются с листьев

И бегут по травам, как по шелку ртуть.

Втихомолку вечер слез с коня киргизом,

Подползает к саду, режет частокол,

Жрет стволы деревьев, начиная снизу.

Слопает всю рощу – сам всё тощ и гол!

Словно в воду канул белый свет сегодня.

Полюбить мне пьяно иль сойти с ума?

Лысый, в серых перьях, по полю разводит

Свой огонь холодный злой колдун-туман.

Милая киргизка! Ты не бойся порчи.

На краю оврага встретим мы врага,

И пока не высох – весь! – колодец ночи,

Мы пошлем всех лысых к черту на рога!

Степь и ветер

Красным вином месяц

На прилавке туч светит.

Девка-степь бесится,

В бабы сегодня метит.

Ветер – степной разбойник —

Из рощи гулять вышел,

И разлилась гармоника

Выше небесной крыши.

Бросилась степь от ветра —

Зеленые космы в воздух

И задрожала недрами

И засмеялась в грозах.

Крикнул ветер: не смейся!

Сам засмеялся пьяно,

Двинул бутылкой месяца

В дикую морду Урала.

Пригнул к земле осинник.

Степь проглотил котлетой

И начал сыпать полтинниками —

Серебряной звонкой монетой…

Горы

Разбежалась душа – лови! —

Кубарем в губы – чмок!

От моей пунцовой любви

Заалело лицо востока.

Над нами под небом синим

Дотла разделась звезда,

Глядит одна в осинник,

Мерцают в глазах года.

Горы в степи кочуют.

Взойти на них нипочем:

На тебя взойти хочу я

На вершины твои – ничком!

Девки

Положили ситцевые кофты

На осиновый береговой плетень.

Щурились на солнце: чтоб издох ты

Со слепнями вместе, жаркий день!

Сняли юбки из цветной холстины.

Вылезли из кружевных рубах

И скатились в воду апельсинами,

Остудив разгоряченный пах.

Вихрь

Завертелся, закружился, зашагал.

Черной галкой вылетел из сада.

В небо бросил ком – верблюжий кал.

Выгнал рыжего козла из стада.

Выслал девку босиком к белью.

Перегрыз бадью, застрял в колодце,

Закричал: всем морды оболью!

Грянул – повалил на землю солнце.

Заплясал на четвереньках над водой.

Встал коровой над белесым скатом,

Пошатнулся, пролил весь удой

И покрыл всю землю крепким матом.

С солнцем за пазухой

Орду лихих наездников,

Орущих солнцу в уши,

Сделаем еще надзвездней,

Еще воздушней – души.

Разнесем лиру шире

Шумного ветра степного:

Пусть виснет в мире

Новое крепкое слово!

С солнцем за пазухой стынущие

Поэты в лужах у заборов!

Соберемся Матершинным

Всепьянейшим Собором.

Восточные стихи

1923

Экзотические стихотворения

Индианка

Царицей голой индианка

Стоит с кувшином у реки.

Не скрыта выгибом руки

Людей веселая приманка.

Ни в чем не вижу я кокетства.

Она прекрасна и строга,

Как светлой речки берега,

Как лучший день святого детства.

Она глядит в пространство, мимо.

Но в этом взгляде теплый луч

Из-под ресниц, как из-под туч,

Сквозит и блещет нестерпимо.

Трепещет девушка Европы

Пред индианкою моей,

И рассыпаются пред ней,

Как прах, метафоры и тропы.

Царская охота

На слоне в тяжелой сбруе

И блестящей, как кинжал,

В заповедный парк не всуе

Царь индийский выезжал.

И недаром брал с собою

Он толпу вельмож и жен

И к охоте, словно к бою,

Был восторгом заражен.

Слуг окинув строгим взглядом,

Взор вперив в лесную мглу,

Он напитанную ядом

С тетивы спустил стрелу.

И, убив лихого зверя,

Приказал его принесть,

И сказал он: «В должной мере,

Жены, мне воздайте честь!»

Под вельможным трубным рогом

Триста жен вокруг царя

Собрались, как перед богом

Триста дев у алтаря.

Звук охотничий напева

Разгорелся, как заря,

Прославляя силу гнева,

Меткость взгляда, власть царя.

И со свитою из чащи

Царь, разящий, как кинжал,

Во дворец на пир блестящий

Безмятежно выезжал.

Царский выход

Царский выход налицо:

Громы труб, рабы, курильницы,

Собираются в кольцо

Колесницы-златопыльницы.

Дан приказ: оркестр, наигрывай

Гимн властителю сердец!..

И в покрытом кожей тигровой

Паланкине, как ларец,

В жемчугах, шелках и золоте,

Лучезарен, горд и прям,

Он, как пламень искр на молоте,

Светит черни, царь царям!

Праздник

[На пламень бога смерти Ямы

Из всех старейший жрец, как тень,

Четыре месяца упрямый

Лил масло тысячу раз в день.

Народ со всех концов сходился

На праздник двадцать восемь дней.

Теперь у храма он толпился,

Алкал божественных огней.]

Идут и тигры, и пантеры

Среди слонов и колесниц.

Являют кротости примеры

Две сотни львов и сотня львиц.

Гром барабанов, труб и пенье,

Курений сладкий аромат

Сопровождают выступленье

Жрецов, свершающих обряд.

Молитву белые брамины

Творят, как вдохновенный стих, —

И гул людской, и рокот львиный,

Весь мир вокруг мгновенно стих.

«Благословен великой веры

Счастливый день, когда народ,

И львы, и тигры, и пантеры

Слились в священный хоровод,

Когда и пища, и рубашка

Дается нищей голытьбе,

И еле зримая букашка,

О человек, равна тебе!»

Похищение корейки

Корейцы! Красоту корейки

Скрываю, крадучись как вор.

У моря парус мой и рейки.

Горит заря. Скорее с гор!

Укор красавицы не громок.

Как кролик, скромен ветерок.

Небесный грот хрустально-ломок,

И налит солнцем лунный рог.

Не донимайте нас погоней

Из легких лодок без числа:

Не отнимайте мне ладоней

От плеч корейки для весла!

Монголы

Монголы голые вдали

(Не отличишь: как все – любой)

Сидят над речкой голубой,

Над ними млеют журавли.

Молитву? Песню? Что поют?

Монголы или журавли?

Болит ли сердце у земли,

Иль боги в гонг незвонко бьют?

Священный водят хоровод

Монголы или журавли?

Иль все, кто в ритме расцвели,

В лазурный устремились свод:

В зеркальный свод реки земной —

Монголы, пленники земли,

А дети солнца, журавли, —

В реки и неба свод двойной.

Возвращение в Египет

Вино иль яд? Но кубок выпит.

Обратно пройден путь земной:

Передо мной стоит Египет,

И Нил течет передо мной.

Сижу, как прежде, темно-красным

На фоне серо-голубом,

Спокоен, прям, со вздохом ясным,

С запечатленным мыслью лбом.

Ковром накрыта галерея

Вокруг широкого двора,

И белый голубь, в небе рея,

На землю падает: жара![6]

О солнце Африки! Как прежде,

Ты сердце топишь мне, как воск.

Мне хорошо не быть в одежде

И видеть женской кожи лоск.

Зову подругу, и приходит

Подруга, гибкая как трость.

Пусть возле дома зависть бродит,

Любовь всегда желанный гость.

Жрецы домашние! Прославьте

Любовь на жизненном пиру.

А вы, рабы мои, поставьте

Кувшины на сквозном ветру:

Пусть испаряясь, охлаждаясь,

Вода нам охлаждает зной,

И мы, любовью наслаждаясь,

Благословим наш путь земной.

Голос столетий

У подножья Гималая,

Там, где фиговые рощи,

В недрах некогда жила я,

Горных мхов и травки проще.

К божеству, родне иль другу,

Но всегда стремимся вдаль мы, —

И пошла я дальше, к югу,

Где кокосовые пальмы,

Где хлопчатник и бананы

Попадаются все чаще,

Где опутали лианы

Сетью девственные чащи,

Напоили воздух пьяный

Остро пахнущие нарды,

Где слоны и обезьяны,

Тигры, львы и леопарды

Наполняют диким гамом

Лес, долины и болота,

Где по кочкам и по ямам

Змеи блещут позолотой

И на мир зеленолицый

Взоры огненные мечут,

Где по всем деревьям птицы

Яркоперые щебечут,

Где земля богаче втрое

Драгоценными камнями,

Где усыпано морское

Дно цветными жемчугами, —

Там тебя в лесу нашла я,

И, богатства все оставив,

Вновь к подножью Гималая

Я ушла с тобой, Китаев!

И теперь, спустя лет двести,

Там, где кедровые рощи,

Мы живем с тобою вместе

Горных мхов и травки проще.

Поцелуй в пустыне

Из края в край за караваном

Брожу, кочующий герой.

Я сыт заколотым бараном

Иль горстью фиников порой.

И мне ли думать о посевах,

О безмятежном ремесле,

Когда вся жизнь моя в напевах,

И всё для песни на земле:

Копье и меч, и лук, и стрелы,

Наборный пояс и кольцо,

И на врага в пустыне смелый

Набег, и бой лицо в лицо!

И не со мной ли ветер дикий

Поет (а песни каковы!),

Когда сорву я острой пикой

Чалму с кровавой головы,

И с головой врага лечу я

К моей невесте до утра,

И на заре, любовь почуя,

Она выходит из шатра.

Тогда мечу я дар кровавый,

Тогда она стройна, строга,

Дарит мне знак любви и славы,

Привстав на голову врага.

Соха, телега и коса

[Соха, телега и коса.

Свобода, равенство и братство.

В каких словах моя краса?

В каких словах мое богатство?]

Соху, телегу и косу

Беру, и щупаю, и знаю,

И с ними в поле на росу

Я выхожу иль выезжаю.

Соха, телега и коса

Со мной везде, со мной день целый.

Вся жизнь – ржаная полоса,

Все дни пальба – труда прицелы.

С сохой, телегой и косой

В моей ходьбе, в моем разбеге

Не пропаду, кривой-косой,

Ни днем, ни ночью на ночлеге.

[Живу вовсю, звоню во все,

Когда приходит воскресенье.

Сохе, телеге и косе —

Мое почтенье.

А эти, эти…

Свобода, равенство и братство

Придут, помажут по губам

И снова – в барство!]

Улететь!

Подняться! Крикнуть! Улететь

В раздолье ласковое поля!..

Татары. Солнце и мечеть.

Татарки огороды полят.

Седой мулла идет в чалме

По длинной улице куда-то.

Пророчествует, как в псалме,

Петух. Пророчествуй! Кудахтай!

Два татарченка-голыша

Кизяк-игрушку мнут из глины.

Священным голосом ишак

Горланит солнцу гимн ослиный.

Гудят татарские стада:

– Мы солнце на рогах приносим

С полей вечерних… – Как тогда,

Когда мне было семь или восемь!

Не вспоминать, но снова жить

В селе мальчишкой восьмилетним!

С коровой, с лошадью дружить,

Лететь душою к звездам летним!

Гони на слом!

[Прекрасных слов радетель!

Гони на слом

Святую добродетель,

Бей по башке веслом!]

Не подлежат для слома:

Лопата, цеп,

Лом, колесо, солома,

Телега, грабли, хлеб,

Соха, сухарь и харя,

Хомут и кнут,

Жена в страду, заря в разгаре,

Дуга иль две, когда их гнут,

[Оглобля, лоб, улыбка,

Тугой орех,

Любовь и липовая зыбка

И прочее, и смерть и грех.]

В щепки, в печь, в матюги

Золотые рамы – в щепки!

Дорогие книги – в печь!

Человеческую речь —

В матюги! А морды – в кепки!

Ой, мы голые-веселые

Без лица – во все концы!

Под воротню – длиннополые!

К чорту нищему – купцы!

Рыщем, свищем, ищем счастье

Даровое иль за грош.

Мы плюем на света части

И на цвет великих рож.

Эй, вы, белые да чинные,

Убирай вовсю: цари,

Патриархи, благочинные,

Короли, секретари!

Мы наскочим, загогочем:

Сколько вас и сколько нас!

Вам запустим между прочим

Пулю каждому меж глаз.

Мы идем ватагой голою

Без лица – во все концы!

Нам коровой новотелою

Даст земля свои сосцы.

Золотые рамы – в щепки!

Дорогие книги – в печь!

Человеческую речь —

В матюги! А морды – в кепки!

[Что? Великие? Шекспир тут?

Рафаэль? Петрарка? Дант?

Кто Шекспир? – Понюхай спирту!

Дант? Дантисту – красный бант!

Фета, Тютчева и Пушкина —

Слышь, ребята! – приберечь:

Пусть они готовят пушки нам —

Поэтическую речь!]

Через огонь

Погружено в лазурь и сонь

Твое родимое село.

– Перепрыгнем через огонь,

Чтоб сердце пламенем цвело!

[Пусть Эльдебенев, твой сосед,

Седой и красный, стар и здрав,

Мужик восьмидесяти лет,

Спит, кверху бороду задрав.

Пускай Ненила, дочь его,

Чувашка милая, не спит

(Любовь доводит до чего:

Бросает в жар ее, знобит!)]

Пусть ветер ходит за рекой

И в огороде и в саду

И теплой влажною рукой

Из лужи пробует в бреду.

Ты набери сухих сучков

И до зари за новый сруб —

Оплот старинный мужиков —

Положь ветлу, осину, дуб.

И разожги, и дуй. И встань

К реке и ветру голышом,

Произнеси навстречу брань —

И через пламя – нагишом!

Огонь-зола

Русалка-девочка над речкой

И леший-дедушка в лесу,

И домовой-отец за печкой,

Смерть вашу как перенесу?

Без вас живьем съедят меня

В кругу полей и звезд ночных

Медведи разума и дня

И счетоводы вод речных.

Их черных слов – их белых книг

Прямоугольные листы

(Родные! слышите мой крик?!)

Везде расставлены посты.

Шепните, как перехитрить

Очкасто-лысую юлу?

Какой росою оросить

Его огонь, его золу?

«Спенгаз»

По изумленным коридорам

Летит к неведомым просторам

Коммунистический Пегас —

Академический Стенгаз.

И пробужденные народы,

Не разобрав его породы,

Перекроив лицо в вопрос,

Бегут и зажимают нос:

Пегас удушливым стен-газом

Перевернулся в миг – и разом

Немеет речь, мутится разум…

У древних стен жрецы искусств

Сидят на корточках без чувств.

Стихотворения

1923 г.

Петроград

Бердслей и солнце

Золотится аллея,

Как оранжевый мед.

Героиня Бердслея

Черной кошкой плывет.

Перламутровый веер.

Жемчуговый браслет.

Взгляд холодный, как север.

Крик, как острый стилет.

Что ты вскрикнула? Или

Испугалась за пруд:

Нет в нем шелковых лилий,

А живые цветут?

И подумала: нужно

Наполнять бы пруды

Светлой массой жемчужной

Вместо дикой воды?

Иль причалив к купальне,

Где стою, как Адам,

Крик, молчанья печальней,

Приравняла к словам:

Здесь на месте свиданья,

Где цветет олеандр, —

Не твое изваянье,

Ты, живой Александр!..

Героиня Бердслея!

Вот – растаял твой стон.

Золотится аллея,

И прозрачен мой сон:

Ты на дне каменистом

Черной кошкой лежишь,

А на мне, золотистом, —

Солнце, ветер, камыш!

Лазурный хлеб

Я в заколдованном подвале.

Вот правда грубая. Ну что ж!

Очаровательную ложь

Тюремщик-жизнь убьет

Пусть день как ночь. Как буря голод.

И дверь на улицу, как в склеп.

Со мной мечта – лазурный хлеб.

Как Феб, и светел я, и молод.

В городе ботинок

О поэт! О инок!

Славно дни веселые —

В городе ботинок

Эти ноги голые.

На арене женской

Красоты и срама

Девки деревенской

Ноги выше храма.

Помолись, о инок,

Сердцем чист, как голуби,

В городе ботинок

Двум ногам без обуви!

Поединок

Зову любовь на поединок.

Она прекрасна и строга,

Как девки голая нога

Среди изысканных ботинок.

Зову и вижу: провалился

Сквозь землю город. До небес

Там золотой шумит мой лес,

Где город, чуждый мне, дымился.

О лес – о рожь! К земному лону

Я вновь припал. Твои рога

И девки голая нога

Свернули шею Вавилону.

Эпитафия

Кавалером и поэтом

Не признал NN-а свет.

N раскланялся со светом

И ушел на тот он свет.

Этим летом

В двадцать лет.

Открытый путь

Татары. Вечер. Запах дыма.

Лечу на тройке – ветер мимо!

Горит закат. Встает луна.

Кривится желтая копна.

Хрустит песок. Скрипят колодцы.

В овес шарахаются овцы.

Клубится пыль. Орет пастух.

Шумит река. Закат потух.

Погнулся мост. Грохочут бревна.

Телега прыгает неровно.

Лечу-кричу: «Лети! Лети!»

Есть упоение в пути.

Гудит ямщик. Звенят копыта.

Ночной росой трава покрыта.

И путь открыт. И грудь. Лети

И пой. И будь как степь: цвети!

Радужные мосты

Девки розовые, голые дотла!

Чья вас выгнала веселая метла

На песчаный берег жгучий, на Урал?

Не на вас ли гром из тучи заорал?

И присели вы на корточки до слез.

А чего на вас орет он, старый пес:

Прибежали вы купаться от сохи.

Ветер острый снизу пашет вам пахи.

Нет вам мочи. Девки! В воду кувырком!

Кувыркнулись. Над горячим бугорком

Холодеет нестоячая вода.

Девки резвые! Аль нет у вас стыда!

Пышет полымя на всех как на одну.

Молодой татарин скачет. – Все ко дну!

И уходят девки разом как одна,

Как кольцо в стакан хрустальный, на мель дна.

Девки! Ухнул гром как ломом по воде.

Смех запутался в татарской бороде.

Раздается дальний топот над водой.

Ускакал нахал – татарин молодой.

Свет зарницы. Теплый дождик. Выходи!

И выходят, озорница впереди.

Прокричала ветру-грому: «Вот мой стыд!

Не достать: из радуг стройных строй мосты!..»

В час тревоги

Шумят веселые театры.

Танцуют бойко апаши.

А где-то в пламени души,

Как отдаленный шум Иматры,

Я слышу древнее: – Пляши!

И величавый, и суровый

Не крик, не шум, а голос-гром:

– Ты у колодца встань с багром,

Мычи, беги или стой коровой

На четвереньках над бугром!

Но не пляши в пыли театра,

Где пляшет тело апаша,

Где уничтожена душа,

Где бедным нищим будет завтра

Тот, кто сегодня был – паша!

Но в час тревоги и заката,

Поставив ноги на ветру,

Бедром ударь ты по бедру

И как пред битвою когда-то

Пустись в молитву-пляс-игру!..

Хочу соломы!

Загорелая, босая,

С волосами – пышным солнцем,

Не японкой Хокусая

Ты стоишь перед японцем.

О, хочу я до зареза

(Назови меня ребенком!)

Не Венеры Веронеза

На ковре зелено-звонком

И не женщины Гогена

С золотистого Таити

(Да сожжет их всех геенна

Поэтических наитий!), —

С чистым взглядом, речью звонкой

И душою русской древней,

Я хочу тебя, девчонка,

Из соломенной деревни.

Чудесная ловля

На веревке в озеро опущу корзину,

Вытащу и вижу дивную картину:

Вся она наполнилась рыбой. В это лето

Очень много в озере рыбы для поэта.

Мой сосед (он пишет сочиненья в прозе)

Пробовал над озером встать в такой же позе,

В том же месте ту же опускал корзину,

Вытащит и видит грязь, песок и тину.

Мой сосед смутился и спросил: «Что значит?

Там, где ты смеешься, твой приятель плачет?»

Я сказал с улыбкой: «Помогают боги», —

И пошел я с рыбой по большой дороге.

Мохнатый бог

Мохнатый бог любви и страсти

Живет в саду твоем.

Не раз в его раскрытой пасти

Пылали мы вдвоем.

Не раз мы жертву приносили

Не только ночью, днем!

А он стоит все в прежней силе,

Пылает пасть огнем!

Мохнатый бог любви и страсти —

Закроет ли он пасть?

Иль суждено в палящей пасти

Нам замертво упасть?

Херувимская Яриле

После всенощной в субботу

(Не забыт обычай старый)

На любовную работу

Молодые идут пары.

Идут стройными рядами

Друг за другом вдоль деревни

Со счастливыми глазами,

А в глазах – Ярила древний.

И приходят молодые

И пары там золотые,

И священные лохани.

Раздеваются все парни,

Раздеваются все девки.

А в саду горят янтарней

Мотылечки-однодневки.

Словно кошки от пожара

Девки прыгают от милых:

В передбаннике поджарый

Сам Ярила на стропилах!

В травоварке всем собором

Девки мяту заварили

И поют, как в церкви, хором

Херувимскую Яриле:

«Выходи, сходи, Ярила,

С красной крыши в подземелье.

Я варила, я варила

Из травы пахучей зелье.

Закружи, Ярила, парку

Красным вихрем-листопадом:

Уж лоханка-травоварка

Вся полна зеленым смрадом!»

Как мужик идет за плугом,

В зорьку ясную влюбленный,

Входят чинно друг за другом

Парни красные, как клены.

Понимает девка разом,

Кто ей чет, а кто ей нечет:

Подмигнет лишь парень глазом —

Девка парню не перечит.

Обнаженные недаром

Пляшут пары вкруг лохани

И, окутанные паром,

В золотом поют тумане:

«Ой, погнулися стропила

В передбаннике над дверцей!

Ой, сошел, вошел Ярила,

Полыхает зорькой в сердце!

Не заря, заря покрыла

Мотылечка-однодневку.

Ой, покрыл, накрыл Ярила

Красной зорькой божью девку!»

Купанье

Светлый воздух. Вечер ранний.

По дороге ясно слышен

От беседки запах вишен,

Дух березовый от бани.

Я иду к реке Кармалке.

Искупаться иль поудить?

Не могу себя принудить

Сторожить крючок на палке.

Но люблю я воду с детства.

Плавать – вот моя стихия.

Так же, как пишу стихи я,

Раздеваюсь без кокетства.

И ныряю в воду. Верьте,

В ясный вечер искупаться —

Наслажденье! Наслаждаться

Так нельзя и на концерте!

Водяной (уж так легко мне!)

Из воды меня выносит,

И душа-русалка просит:

Завтра утром, в восемь, помни!

Выхожу я на ромашку

И на травку без названья,

Говорю я «до свиданья»,

Надеваю я рубашку.

Надеваю всё, что нужно,

И домой иду поэтом

Со стихом – вишневым цветом,

С рифмой – капелькой жемчужной.

Светлый воздух. Вечер ранний.

По дороге ясно слышен

От беседки запах вишен,

Дух березовый от бани.

Инициалы на коромысле

От серебряных ведер,

От волос золотых

Пышет пламенный ветер

На парней молодых.

Что за девка! Как речка,

Голубые глаза,

А слова как колечко.

А любовь как гроза.

Если взглянет – как в воду

Опускайся на дно.

Если скажет – погоду

Привечай на гумно.

А придешься по мысли —

Не на дни, на века

На ее коромысле

Отчекань А.В.К.

Вечер с милой

Ветер. Тонкие осины.

Запах речки быстрокрылой.

На задворках крик ослиный.

На пригорке вечер с милой.

Полог неба круглолунный

Нас окутал синим цветом.

Ты стоишь березкой юной

Под вечерним теплым ветром.

Я лежу степным верблюдом

В час тревоги перед бурей

(Я дружу с киргизским людом

И сравненье взял в натуре).

И каким прекрасным светом

От луны и от Урала

С головы до ног одета

Ты, с губами из коралла!

Не дождавшись поцелуя

(Поцелуешь ты едва ли),

Вниз по речке уплыву я,

Поминай меня как звали!

Нет! Пойду на крик ослиный.

Эй, осел! Неси от милой

Сквозь белесые осины

Вдоль по речке быстрокрылой!

На мойке

Хорошо на нашей мойке.

Девки ржут и моют шерсть.

Все, как есть, горласты, бойки,

А всего их тридцать шесть.

Вот лежат они над сеткой

В жаркий день на чебаге.

Ходят руки в волнах веткой,

Хлыщет солнце по ноге.

Так печет оно сегодня,

Что Урал как кипяток,

И единственная сходня

Разделилась на пяток.

Ох, ты, полдень знойный! Ох, ты,

Неспокойный жар-буян!

Поснимали девки кофты, —

Все не сыт ты, все не пьян!

Нагишом татары месят

В деревянных кадках шерсть,

В миг один иной повесит

Слово крепкое раз шесть.

Девки ржут и моют, моют

И поют про славу-честь:

Если с милым нас накроют,

Я спою, как моют шерсть!

Щит славы

(Посв. З.Н.)

С деревенской девкой

(Девка! ты мой щит)

Я хожу раздевкой,

А мороз трещит.

Подошли мы к речке,

Речка подо льдом,

Труп на льду овечки,

В поле падаль-дом.

– Горько мне, так горько,

Словно никогда

Не взойдет здесь зорька,

Не блеснет звезда.

– Эх, ты, мальчик милый!

Не девчонка ль ты?

Лиру – вмиг на вилы

Да овцу в кусты!

Стих – в огонь горючий

Да на тлен избы!

Или неминучей

Минешь ты судьбы.

Не изба, не город,

Целый мир у ног.

Запахни-ка ворот

Да пойдем, милок!..

С деревенской девкой

Славы грозный щит

Я возьму раздевкой,

Пусть мороз трещит!

Песня колымаг

Что политические маги

Поют большие колымаги

Под золотом ржаных снопов!

О, эта песня! Зноем солнца

Насквозь пронизана она,

В ней легкий рокот веретенца

Девчонки смуглой у окна,

И говор птиц в саду вишневом,

И сизый дым из банных труб,

И на крыльце, крыльце сосновом

Звук поцелуя алых губ!

Люблю тебя, о колымага!

Две колымаги! Три! И пять!

Какая пламенная брага

Над вами хочет засиять!

Что сага? Миф! Лишь ваши песни

Отрада сердцу, мир душе,

Сплошной на всю зиму воскресник,

Любовь и счастье в шалаше.

Погоня

Скачу, а дождик точит душу,

Течет в степи, стекает в ров.

И с плеч мне голову, как грушу,

Разбойный ветер сбить готов.

Мой конь устал. К его копытам

Намокшей глины липнет ком

И отлетает к следопытам,

За мною скачущим тайком.

О, эта вечная погоня

Над головой и по пятам!

Мой конь! Ты спишь! Мой конь! Ты соня!

Ночь наступает тут и там!

Хлещу кнутом ременным крепко

В бока степного скакуна.

И хлещет дождь, и ветер цепко

Хватает нас за рамена.

Эй, ветер мой! Что за придирки!

Эй, дождик, стой! Я весь промок!

Скорее к маленькой башкирке

В кибитку, в милый уголок!

Полынь

Шепот листьев в осиновой роще

На уральском ночном берегу,

Полумесяц зеленый и тощий

(Что же может быть лучше и проще!)

Унесу и в душе сберегу.

И овраг, и верблюд одинокий,

Старый сторож, и старый амбар,

И камыш с остробокой осокой —

Всё наполнено думой глубокой,

Всё для песни – таинственный дар.

А когда просыпается зорька

В янтаре самотканных простынь,

Кто-то стукнет мне в сердце: отворь-ка!

И лепечет так сладостно-горько,

Как любовь, в поле пахнет полынь!

До самых небес!

О, раскрой же пошире гляделки!

Посмотри на колеблемый мир:

Наступила пора переделки

Золотых и серебряных лир.

Деревенский кузнец-молодец

Переделал мне лиру на вилы,

Золотое руно на овец

Обменяли в степи старожилы.

Я живу мужиком-степняком

Вдоль Урала по склонам оврага.

Здесь не лира, а пламенный гром,

Не стихи – светоносная брага!

Не Мадонна – Венера – Даная,

Не Христос, не Амур, не Зевес —

Плодоносная Девка Степная

Распростерлась до самых небес!

Девка на соломе

В златополдень на соломе

Девка спит.

Загорелых рук в заломе

Кровь кипит.

Подойди, взгляни поближе:

Вдоволь, всласть

Языком ей красным лижет

Щеки страсть.

Веет ветер над глазами.

Ветер! Пшел!

Поцелуем мы и сами

Веер-шелк —

Эти длинные ресницы —

Сень девиц,

Как от крыл незримой птицы —

Тень ресниц!

Улов

Острый запах крепких слов.

Дым цыгарки и костра.

Удивительный улов

Карася и осетра.

Сосны треском режут слух.

Месяц выставил рога,

Загорелся и потух.

Волны лижут берега.

Над костром чугун-копчун.

Жрите, волны, потроха.

Карасю-то карачун,

Нам-то чудная уха.

Эх, ты, речка! Ночка-синь!

Эх, ты, девка у костра!

Эх, ты, глупый месяц-дзинь!

Как уже любовь остра!

С вилами и псом

Прядет великий пламень солнце.

Народ притих. Орут быки.

Вихрь – звуковое веретенце

Летит от солнечной руки.

Несется золотою бурей

Моих стихов водоворот,

И рифмы алые, как сурик,

Упругий округляют рот.

Я вижу молнии созвучий,

Я слышу стихотворный гром.

Лев славы, лава, ливень жгучий

Горланят над моим шатром.

Лежу в шатре степном, горючем,

И бездыханный, и немой,

И слышу крик: «Тебя мы скрючим,

Из сердца вырвем стих прямой».

О, лев! О, лава! Ливень жгучий!

Свет славы! Бык бодливый – гром!

Я развязал мои онучи,

Я вышел в поле босиком.

Забыв Христа и Магомета

И древней библии псалом,

Пускай встречает мир поэта

Не с лирой, с вилами и псом!

Путешествие по Волге

Разнообразный шум над Волгой.

Удары лома, визг пилы,

Протяжный звон и треск недолгий,

Паденье камня на валы

И чайки стон средь теплой мглы.

Свистят к отходу пароходы,

Извозчик хлещет-бьет коня,

Бегут вприпрыжку пешеходы,

Кассиры, золотом звеня,

Живут, и не хватает дня.

Татары сумрачно бормочат,

Торгуют пудрой, янтарем

И медную копейку прочат

Всучить за десять серебром,

С корицей, тмином, имбирем.

Плодятся палубные грузы

Не по часам, а в миг один

Лимоны, персики, арбузы…

– Посторонись-ка, господин, —

Идет хороший апельсин!

Один свисток, другой – и сходни

На верхней палубе ползут.

И после третьего – сегодня,

Как и всегда, бежит мазут,

Колеса-крылья вдаль несут.

Кричат: – Прощай! Пиши почаще! —

И машут носовым платком.

О, этот крик! Он меда слаще

И горше он, чем соль с вином

За холостым, пустым столом.

Не видно белого платочка.

Уж пароход – как на доске

Поставленная мелом

Одни в слезах, а те в тоске,

Там смех в прищуренном глазке.

Пустеет пристань понемногу.

Татары прячут свой товар.

И гимназистку[7] – недотрогу

Сжигает взглядом, хоть и стар,

Пропойца-плут из знатных[8] бар.

Самарский[9] ветер хлещет пылью

В лицо – в глаза, в лицо – в глаза,

Плюется в задницу кобылью,

Воротит в сторону воза,

Под сводом гасит образа[10].

Он заставляет старых бабок

Кряхтеть, креститься и шептать.

Он тучи сваливает на бок

И, крепким громом вспомнив мать,

Почнет на землю нажимать.

Бежит по крыше, гнет железо,

Как этажерки – этажи

Трясет и хочет до зареза

Взять к чорту парус – Эй, держи! —

И вырвать мачту из баржи.

Мычит заблудшею коровой,

Ржет загороженным конем,

Орет молодкой чернобровой,

Бросает в небо черным пнем,

Вертит как хочет божьим днем[11].

Эй, волжский ветер, мой хозяин!

Поспорим в ловкости с тобой

За городских чертой окраин,

Где волн причудливый прибой

Орет толпой, звенит трубой.

Бегу домой, беру[12] собаку,

Зову подругу[13] – в добрый путь!

Втроем идем навстречу мраку,

Волной стучится сердце в грудь,

А волны прыгают, как ртуть.

Хрустит песок, скрипят подмостки,

Цепь трется, щелкает замок,

Я расправляю парус жесткий,

Подруга прячет котелок,

Собака держит узелок.

На берегу в саду пустынном,

Где ветер тушит фонари,

За нас в отчаянии чинном

Молитвы шепчут[14] волгари.

Дымится красный свет зари.

Мы любим бури, гром и волны.

Скажи, не так ли, умный пес

(И пес, как мы, восторга полный)

Глядит на нас, глядит на плес

И на любимый наш утес!

На рейку быстро[15] вскинут парус,

В корму поставлен крепкий руль,

Камней второй положен ярус

На дно кормы в надежный куль.

Раз, два! – и в путь быстрее пуль.

А в сердце – радость и тревога:

Какой таинственный простор!

Какая дивная дорога

Меж силуэтов синих гор!

Девятый вал? Погибель? Вздор!

Летим, качаясь белой чайкой,

В волнах, раскрытых, словно рты,

И ветер хлещет, как нагайкой,

Веревкой парусной борты,

Проводит мокрые черты.

Гуляет бешеная Волга,

Орет Емелькой Пугачом

И, не раздумывая долго,

Плот разбивает нипочем,

Вертит беляну калачом.

Кругом разбросанные бревна

Плывут торчком. Плотовщики

Средь них работают неровно:

Одни как целые полки,

Другие чешут языки.

Прочь оторвало от буксира

Четыре баржи. Капитан

Горланит басом на полмира

На плотоводов-маркитан:

Ход из-за них неверный дан!

Гуляет Волга. Пароходы

В тумане прыгают мячом.

Над нами тучи-скороходы

Бегут-орут, и скоро гром

Ударит в мачту каблуком…[16]

Пес на борту с раскрытой глоткой…

Клыками ветер треплет шерсть…[17]

<1923>

Стихотворения 1943 г.

«Я люблю кусты смородины…»

Я люблю кусты смородины,

Острый запах милой родины.

Волны быстрые и чистые,

Ивы светло-серебристые.

Дни безоблачные, ясные.

Ночи лунные, прекрасные.

Ветер теплый, вечер ласковый.

Золотые песни Барсовой.

Разговор осенним вечером

И стихи, что льются глетчером…

(Тихий дождь осенней ночкою.

Разговоры с сыном, с дочкою).

17 августа 1943

«Земля трепещет…»

Земля трепещет

От бурь, от грома,

И ливень хлещет

Острее рома.

Всю терпкой мяты

Земную базу

Небес гранаты

Взорвали сразу.

И лезет в ноздри

Такое что-то:

В монахи ль постриг,

Стрела ль Эрота.

Кружусь как листик,

Цвету как бантик,

Хоть я не мистик

И не романтик.

18 августа 1943

Чего ищу я…

Ночью летней, ночью быстрой

Пронесутся рифмы искрой

И исчезнут на заре

В перламутре, в янтаре.

А когда я день ночую,

На Парнасе не кочую,

На Пегасе не лечу,

Рифмы мне не по плечу.

И потом весь день в заботах,

Словно в деревянных ботах,

Я хожу, хожу, хожу,

Нежных рифм не нахожу.

Оголтелым комиссаром

Люди рыщут по базарам,

Ищут дыни и арбуз,

Я ищу святыни Муз

27 августа 1943

«Был стих когда-то…»

Был стих когда-то

Девчонкой с пудрой.

Теперь – с гранатой

Воитель мудрый.

Долой помаду,

Духи, румяна!

Веди армаду

Стихов упрямо!..

27 августа 1943

«Выхожу один на бой…»

Выхожу один на бой.

Бегемоты бьют отбой

И бормочут: «Что ты! что ты!», —

И бегут как обормоты.

«Фердинанды», «игры», «крабы»…

У меня же – только стих…

Но быстрее, чем арабы,

Может каждого схватить.

Наши строчки – пулеметы,

Наши рифмы – штык и пули,

Мысли взлёты – самолёты,

Строфы – танки шаганули!..

Так, вступив в единоборство

С бронированным хамьем,

Проявляем мы упорство,

Бьем стихом и рифмой бьем.

Трепещите, вражьи души!

В небе, ночью или днем,

Вас достанем рифм огнем.

31 августа 1943

«В домах многостенных…»

В домах многостенных

Буржуев толстенных

Затылки ль, зобы ли

Вы, верно, забыли?

Но вам их напомнят

Во множестве комнат

Начальники, замы

И маленький самый.

Тупейшие морды

Как будто из глины,

Но, боже, как горды

Собой властелины!

Здесь каждое рыло

(Сплошное зазнайство!)

Кому-то подрыло

То честь, то хозяйство.

Здесь каждая дура —

Комендатура.

Поэт из траншеи?

Без пропуска? В шею!

Завмаслом? Завмясом?

Пройдите к актрисам.

Там наша верхушка.

И пива там кружка.

Какое канальство!

Ликуют лакеи.

Лихое начальство

Лакает елеи.

Ликеры, икорка

И торт – толстопузым.

Лишь черствая корка

Застенчивым музам.

31 августа 1943

Живи, не пикни!

Да, жизнь не шутка.

Да, жизнь не барство.

Тоска закутка

Иль боль мытарства.

Живи, не пикни,

Хоть воздух – щелочь.

А ты привыкни

К режиму, сволочь!

А нет привычки,

Возьмем в кавычки,

Запишем: «Олух

Из невеселых.

Имеет мысли.

Доступен чувствам.

Средь нас немыслим,

Связать с якутством».

Тугим коленцем —

К якутам, к ненцам!

По бездорожной

Земле таежной!

Все дни и ночки

Лишь пни да кочки…

Пинки да маты —

Всё, чем богаты.

О, край сонливый,

Тоской обильный,

Где ж путь крикливый

Автомобильный?

Над нами тучи

Как сон тягучий.

Все ниже, ниже —

Они же…

1 сентября 1943

«К чему порточки…»

К чему порточки?

Зачем листочки?

Гуляй без оных!..

Не в панталонах,

Мой милый, счастье.

Не в них и страсти.

А ум – он виден

И в голом виде —

Без бриллиантов,

Без прейскурантов.

1 сентября 1943

«Моим плутовкам…»

Моим плутовкам,

Шалуньям-музам,

Легко и ловко

Ворочать грузом.

То бюрократа

Посадят в тачку,

То плутократа

Свезут на «дачку».

1 сентября 1943

Серьезные мотивы

Без желтой кофты,

Без орденов ты,

Без спецпитанья…

Так до свиданья!

Какого чорта!

Хочу я торта!

Хочу мадеры,

Чтоб пить без меры!

И апельсины

Жрать из корзины!

Хочу, шикуя,

Ходить в шелку я,

Блистать в театрах,

Быть Клеопатрой!..

Но что найду я,

С тобой флиртуя?

Что ожидает

Тебя, Китаев?

Печаль и старость,

Начальства ярость,

Тюрьма и ссылка,

Не жизнь, бутылка!

Ты сам в Тагиле

Пойдешь к могиле.

И в яму в полночь

Ты ляжешь, сволочь!

Друзей не надо ль?

Не будет, падаль!

И без лопаты

Сам закопай ты

Себя как мерзость…

За что? За дерзость.

Твою нирвану

На смех Ивану

И Евфросинье

Загадят свиньи.

Певец свободный!

Гордец голодный…

С тобой ли, глупый,

Сошьешь тулупы?!

Тебе ль до премий.

До академий,

До спецпитанья?!..

Так до свиданья!

3 сентября 1943

Бюрократы

[Всё по закону]

Не по фасону

Морских пиратов,

Всё по закону

У бюрократов.

За тыщи акров

Вас упекая,

Найдут параграф,

Статья такая!

Инструкций буквы

Блюдя, как святцы,

Не хлеба, брюквы

Дадут нажраться.

Загонят в стойло

(Хоть вы не свиньи),

Лакайте пойло —

Квас из ботвиньи.

[Ярмо воловье

На вас напялят,

Упьются кровью,

Пока не свалят.]

На Сахалине

Иль на Камчатке

М.И. Калинин

Им как перчатки.

Топор декретом

Прикрыв успешно,

Башки поэтам

Снимают спешно.

Борцов упрямых

(Бороться надо ль?)

Хоронят в ямах,

Как скот, как падаль.

Зальются графским

Над вами альтом

И типографским

Зальют асфальтом…

Не по фасону

Морских пиратов,

Всё по закону

У бюрократов.

4 сентября 1943

Любители власти

Как ветер резвый

С тупым нахальством

Из кожи лезут,

Чтоб стать начальством.

Пролезли в замы,

Сочатся лестью

Тому, кто самый

Большущий в тресте.

Ползут на брюхе

И задним мясом

Такие трюки,

Что впору ассам.

И доползли вот

До кресла бога.

Из глотки «Виват!»

Как бы из рога.

Властитель треста,

Приткнув ногою

Язык их к месту,

Напомнит Гойю.

Его офорты…

Монахи… ведьмы…

(Смотрел вечор ты.

Хоть не смотреть бы!)

У подхалимов

Язык налимов

Прикован цепью

К великолепью.

«Великолепно!

Вам щит и лавры.

Легко ослепнуть

От вашей славы».

А он небрежно

Махнет ручищей:

«Не очень нежно.

Нежней и чище!..»

Господ из треста

Нежнее феи…

И нет протеста.

Где же протестанты?

Они в могиле…

Иль арестанты

В Тагиле…

5 сентября 1943

«Без хлеба, круп…»

Без хлеба, круп

Лежу как труп,

Но громче труб

Слетают с губ

Стихи мои…

Ты их лови!

Хоть я не горд,

Не Байрон-лорд,

Стихи – аккорд,

Стихи – рекорд.

Ты их лови,

Они твои!

(Пора, пора,

О, детвора, —

Не ждать добра

От топора

В руках властей…)

5 сентября 1943

«Был Фет и Тютчев…»

Был Фет и Тютчев.

А ты, быть может,

Нежней и чутче,

И много строже.

Ведь критик мерит

По прейскурантам.

Как он поверит

Твоим талантам?

Нельзя с аршином

И даже с метром

Взойти к вершинам

С парнасским ветром.

Нельзя с дубинкой

В руках газетной

К богам тропинкой

Пройти заветной…

Не плюй трикраты,

Когда твой критик

В лауреаты

Проводит Митек…

Превыше Феба

Возносит Ванек…

Ведь, кроме хлеба,

Он любит пряник.

5 сентября 1943

Как стать гением

(краткое руководство для современных поэтов)

Ты будь сам Тютчев,

Тебя не слышут.

Средь шумных путчев

Влезай на крышу!

Ори направо!

Ори налево!

Услышишь: «Браво!

Как трактор! эво!..»

А если Пушкин

Пройдет и крикнет:

«Долой с верхушки!» —

Ты плюнь… привыкнет.

Старайся глоткой,

Эффектом позы

И рифмой-плеткой

Награбить розы.

И, будь уверен,

Ты станешь гений

(Хоть глуп как мерин

Порой весенней).

5 сентября 1943

«Начальство это…»

Начальство это?

Иль только дряни?

Когда поэта

Гнут в рог бараний.

Ответработник

Иль только мясо?

Когда в субботник

Бьют по мордасам.

Культура? Где же.

Начальство режет

Не сволочь дважды,

А честных граждан.

Что? Чуткость к людям?

О том напишем

На красном блюде

Иль на афише.

Свобода? Ладно.

Живи прохладно,

Не будь горячий,

Забудь, что зрячий.

А не забудешь,

Так мигом будешь

В таких потемках,

В таких постромках.

5 сентября 1943

«Годов постскриптум…»

Годов постскриптум

Готов, и вот он:

Кнутом по скрипкам!

Огнем по нотам!

Замрите, звуки!

Сгори, палитра!

Искусств, науки

Венец – поллитра.

Свиные морды

И поросятки

Берут аккорды

Высокой взятки.

И дружно ли зол

Дуэт проклятый —

Разбойник с визгом

Орет кантаты.

7 сентября 1943

Вампир

Под белоснежной

Фатою мира

Не слишком нежно

Лицо вампира.

Глаза воловьи

Налиты кровью.

В крови и губы

У душегуба.

В перчатках руки.

Почти невеста.

Под юбкой брюки

Из госшвейтреста.

. . . .

9 сентября 1943

«Ползи на пузе…»

Ползи на пузе

За булкой сдобной.

А мне и Музе,

Нам неудобно.

Мы с Музой оба

Не любим бестий.

К чему нам сдоба

С начинкой лести?

Нам Фет и Тютчев

Заменят сдобу

И лирных путчев

Грызню и злобу.

Давай рассудим:

Такая сдоба

Всем честным людям

Как крышка гроба.

Так брысь отсюда

И с переулка,

Паек-Иуда,

Предатель-булка!

15 сентября 1943

«Герои фразы…»

Герои фразы,

Льстецы-пролазы

На брюхе маршем

Ползут за фаршем.

То на собраньи,

Башки бараньи!

То на концерте,

Глухие черти!

Иль натюр-мортом

Стоят за тортом.

. . . . .

А ты без марша

Шагай как маршал,

Чтоб прямо к цели,

Куда нацелил!

Для них футболы

И волейболы,

Кино, театры

И Клеопатры…

Им ипподромы,

Им тресты, промы

И совнаркомы.

Они наркомы…

<Сентябрь 1943>

«Орденоватый человечек…»

Орденоватый человечек,

Любитель тепленьких местечек,

Сказал, в улыбочку растаяв:

– Что ж вы без ордена, Китаев?

Ведь в вашем возрасте, дружочек,

Хоть дрянноватый орденочек,

А все же нужно заслужить бы…

Пора, пора!

<Сентябрь 1943>

Примечания

Из обширного поэтического наследия Александра Китаева при его жизни увидели свет две книги: Оранжевый колорит. Смоленск: издание автора, 1921. 19, [1] с.; Башки башкир. Крыло поэмы. Л.: издание автора, 1924. [2], 22, [2] с. – и около 10 стихотворений в периодике (возможно, больше). Начало посмертным публикациям положила книга: Золотое коромысло. Неизданные стихотворения из собрания Василия Молодякова. Смоленск-Рудня: Мнемозина, 2015. 183 с. Серия «Серебряный пепел». Тираж 15 экз.

В настоящее собрание включены: 1) все выявленные прижизненные публикации, кроме стихотворения «В закрытой комнате» из сборника «”Арена” – Блоку» (Смоленск, 1921), который составителю не удалось разыскать; 2) все тексты из книги «Золотое коромысло»; 3) тексты, отправленные в журналы «Русская

Вычеркнутые автором строки заключены в квадратные скобки. Пунктуация (весьма небрежная в черновых автографах) приведена в соответствие с современными нормами. Даты в угловых скобках, отсутствующие в используемом источнике текста, взяты из других рукописей данных стихотворений.

Источники текста

Для текстов, не опубликованных при жизни автора, основным источником являются два переплетенных тома рукописей, происходящие из архива поэта и включающие 1350 стихотворений (в том числе «отрывки», как определял их автор), 8 поэм, повестей и сцен в стихах, 2 рассказа в прозе, 4 пьесы. Авторские надписи на титульных листах сборников выделены в описании курсивом.

Первый том (собрание Г.В. Леоненкова, Санкт-Петербург; ранее собрание В.Э. Молодякова) включает рукописные сборники в порядке следования:

Том I-ый (Второй экземпляр). / Александр Китаев. / Стихи. / 1913 г. / Тетрадь 1-ая. / Сырой матерьял. А.С 1–44 (номера проставлены автором от руки; в пагинацию включены только страницы с текстом). 47 стихотворений (1913 и без даты).

Александр Китаев. / Стихи. / 1913 г. / Тетрадь 2-ая. / (Тут же «Сонеты св. Антония» 1912 г.) / Сырой матерьял. А.С. 45–88. 46 стихотворений (1912, 1913 и без даты).

Александр Китаев. / Стихи. / Тетрадь 3-ья. / Сырой матерьял. А.С. 89–108. 21 стихотворение (без даты).

Александр Китаев. / Стихи. / Тетрадь 4-ая (четвертая). / Сырой матерьял. А.С. 109–152 (последняя чистая). 42 стихотворения (без даты, кроме 1 – 1912).

Александр Китаев. / Стихи. / Тетрадь 5-ая. / Сырой матерьял. А.С. 153–196. 41 стихотворение (без даты).

Александр Китаев. / Стихи. / Тетрадь 6-ая. / Сырой матерьял. А.С. 197–240. 40 стихотворений (1910, 1911, 1912 и без даты) и сцены «Поэт и сельская девушка».

Александр Китаев. / Тетрадь 7-ая. / Стихи 1911 г. / Сырой матерьял. А.С. 241–284. 43 стихотворения (без даты, кроме 1 – 1910).

Александр Китаев. / Стихи 1911 г. / Тетрадь 8-ая. / Сырой матерьял. А.С. 285–328. 51 стихотворение (без даты, кроме 1 – 1909).

Том II-ой (Второй экземпляр). / Александр Китаев. / Семьдесят две октавы. / 1913 г. / Сырой матерьял. А.72 ненумерованных страницы (учтены только страницы с текстом). 72 стихотворения (без даты).

Александр Китаев. / Стихи. / Тетрадь 9-ая. / Сырой матерьял. А.С. 329–372. 39 стихотворений (1912 и без даты) и «Каин. Рассказ в стихах».

Александр Китаев. / Стихи. / Тетрадь 10-ая. / Сырой матерьял. А.С. 373–416. 50 стихотворений (1910 и без даты).

Александр Китаев. / Стихи. / Тетрадь 11-ая. / Сырой матерьял. А.С. 417–460. 46 стихотворений (1911 и без даты).

Александр Китаев. / Стихи. / Тетрадь 12-ая. / (В конце помещен рассказ «Кошмар»). / Сырой матерьял. А.С. 461–504. 40 стихотворений (1911 и без даты) и рассказ в прозе «Кошмар» (1909).

Александр Китаев. / Стихи. / Тетрадь 13-ая. / В конце помещен рассказ / «Белая Клеопатра» / (или Ангорская кошка). / Сырой матерьял. А.С. 505–548. 25 стихотворений (1906, 1908, 1909, 1910 и без даты) и рассказ в прозе «Белая Клеопатра, или Ангорская кошка» (1912).

Александр Китаев. / Эльвия. / (Весталь). / Драматические сцены. / 1912 г. / Тетрадь 14-ая.С. 549–560 (текст с одной стороны листа).

Александр Китаев. / Сонеты. / Тетрадь 15-ая. / Сырой матерьял. А.С. 561–604. 44 стихотворения (1911, 1912, 1913 и без даты).

Александр Китаев. / Стихи. / Тетрадь 16-ая. / Сырой матерьял. А.С. 605–660. 52 стихотворения (1913 и без даты).

Оглавление / стихотворений / в алфавитном порядке / Тетради: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, / 13, 14, 15, 16.23 страницы.

Том III-ий (Второй экземпляр). / Сырой матерьял. / Александр Китаев. / Стихи. / Бологое. Октябрь и ноябрь. / 1913 г. / Тетрадь 1-ая.С. 1–44. 30 стихотворений.

Александр Китаев. / Стихи. / «Сожженное пианино». / Бологое. 1913 / Ноябрь. Декабрь. / Тетрадь 2-ая.С. 45–88. 31 стихотворение и «Сожженное пианино. (Повесть в стихах)» (с пометой «Продолжение будет»).

Тетрадь 3-ья / Александр Китаев. / Стихи. / 1914 г. / Январь-февраль.46 ненумерованных страниц. 49 стихотворений.

Александр Китаев. / «Людская молва» / Повесть в стихах. / Начата 5-го февраля 1914 г. / Тетрадь 4-ая.43 ненумерованных страницы.

Тетрадь 5-ая / Александр Китаев. / Февраль 1914 г. / Несколько стихотвор. 1913 г. / Отрывки.35 ненумерованных страниц. 51 стихотворение.

Тетрадь 6-ая / Александр Китаев. / Стихи. / Март-апрель 1914 г. / Июнь-июль-август / 1914 г. / Бологое.83 ненумерованных страницы. 87 стихотворений.

Тетрадь 7-ая / Александр Китаев. / Стихи 1914 г. / Сентябрь.46 ненумерованных страниц. 47 стихотворений и предисловие к (неизданному) сборнику стихов «Цветы и пламя» (7 сентября 1914).

Тетрадь 8-ая / Александр Китаев. / Стихи 1914 г. / Октябрь-ноябрь.44 ненумерованных страницы. 46 стихотворений.

Второй том (собрание В.Э. Молодякова, Токио) включает рукописные и машинописные (с авторской правкой) сборники в порядке следования:

Сырой матерьял. / Александр Китаев. / Стихи 1913 г.44 ненумерованных страницы. 43 стихотворения.

Александр Китаев / Стихотворения 1916 г. / Январь.Машинопись. 60 ненумерованных страниц. 42 стихотворения.

Александр Китаев / Ожерелье из ронделей / Весна 1917 г.Машинопись. 7 ненумерованных страниц. 7 стихотворений.

Александр Китаев / Стихотворения 1916 г. / Февраль-март-апрель.Машинопись. 46 ненумерованных страниц. 39 стихотворений. Судя по нумерации и датам, конец тетради и начало следующей отсутствуют. Далее следуют 24 ненумерованных страницы с 14 стихотворениями (апрель-май 1916).

Александр Китаев / Фиона / Повесть в стихах / 1916 г.Машинопись. 12 ненумерованных страниц.

Александр Китаев. / Стихи. «Месяц триолетов». / 1917 г. / Тетрадь 1-ая. / Январь. / г. Екатеринослав.51 ненумерованная страница. 95 триолетов, 7 «экспромтов» и «начал».

Александр Китаев / Башки башкир / Баллада / 1921 г.Рисованная обложка. 12 ненумерованных страниц.

Александр Китаев / Янтарные плоды / Крыло поэмы / 1921 г.16 ненумерованных страниц. 8 стихотворений.

Китаев / Пьяная книжка / 1921 г.Машинопись. 9 страниц. 9 стихотворений.

Александр Китаев / Стихотворения 1923 г. / Восточные стихи. / Петроград.20 ненумерованных страниц и шмуцтитул «Экзотические стихотворения». 18 стихотворений.

Александр Китаев / Стихотворения 1923 г. / Петроград.30 ненумерованных страниц. 28 стихотворений.

Александр Китаев / Гений и любовь / Драматические сцены / (Сцена первая). / 1917 г.Машинопись. 9 ненумерованных страниц.

Александр Китаев / Когда позволяется раздеть другого / Комедия в 4-х действиях и 8-ми картинах / 1922 г.Машинопись. 66 ненумерованных страниц. На обложке цензурное разрешение, на авантитуле записи автора. Перед авантитулом вклеена программа спектакля (г. Смоленск. Большой театр (бывш. Оперный), без даты). После основного текста последняя страница рукописи автора и 3 листа схем (рисунки с пояснениями) для постановки.

Гибель Венеры Милосской / Пьеса / [Драма наших дней / из жизни писателей и художников] / в 4-х действиях / [и 4-х картинах] / [соч. ] Александра Китаева / 1926 г.66 листов (большая часть текста с одной стороны листа).

Гибель / Венеры Милосской / или / Преступление в Доме Писателей / Драма

Король-отшельник / Оперетта в 4-х действиях. / Оригинальный текст / Александра Китаева.Без даты. 74 страницы.

Пьесы, которые нужно написать в ближайшее время.Список. Без даты. 1 лист.

Революционный Версаль.Черновик пьесы. Без даты. 46 листов (текст с одной и с обеих сторон листа).

Стихотворения из казанских изданий сообщены и подготовлены А.В. Бурлешиным. Первые публикации:

Сарре // Волжские дали (Казань). 1908. № 8 (сентябрь). С. 13.

«Я взглянул в глаза глубоко…»; «Серым днем весны печальной…» // Волжские дали (Казань). 1908. № 15 (ноябрь). С. 10–11.

«Сады полны благоуханий…» // Волжские дали (Казань). 1908. № 16 (ноябрь). С. 13.

Из книги «Белые пожары»; Первая и последние весны мои // Уклон: литературно-художественный иллюстрированный сборник. Казань, 1909. С. 61–63.

Стихотворения, посланные в журнал «Русская мысль» в 1912 г.: НИОР РГБ. Ф. 386 (Брюсов В.Я.). Карт. 89. Ед. хр. 40, – сообщены и подготовлены А.Л. Соболевым. Публикуются впервые.

Стихотворения, посланные в журнал «Русское богатство» в 1916 г.: РО ИРЛИ. Ф. 266. Оп. 2. Ед. хр. 156, – сообщены и подготовлены А.В. Бурлешиным. Публикуются впервые.

«Сердце женщины. 2-ая книжка стихов» печатается по машинописному экземпляру (собрание А.Л. Соболева).

Баллада «Башки башкир» печатается по рукописи. В опубликованном тексте, помимо разночтений пунктуационного характера, изменен подзаголовок и отсутствует первая строфа «Песни киргизки»; строка: «Назмей! Кой черт! Какие дыни…» – читается: «Назмей, Назмей! Какие дыни…»

«Путешествие по Волге» печатается впервые по автографу (собрание А.Л. Соболева); датируется предположительно по нахождению в той же тетради автографов стихотворений 1923 г.

Стихотворения 1943 г. печатаются впервые по автографу (собрание А.Л. Соболева).

Примечания

Подзаголовок дан составителем. Тексты сообщил А.В. Бурлешин.

Подзаголовок дан составителем. Тексты сообщил А.Л. Соболев.

Черное Озеро – общественный сад в Казани.

Подзаголовок дан составителем. Тексты сообщил А.В. Бурлешин.

Междометие незнания (прим. автора).

Вариант: И голубь в тень летит скорее

От солнца, словно от костра.

Над строкой вписано: комсомолку.

Над строкой вписано: бывших.

Над строкой вписано: Казанский.

Под строкой вписано: – Коньчай базар! Коньчай базар!

Под строкой вписано: Родящей сына за плетнем / Среди арбузов белым днем.

Над строкой вписано: зову.

Над строкой вписано: И комсомолку.

Над строкой вписано: Завидуют нам, молодчинам, / Отчаянные.

Над строкой вписано: На месте мачты.

Над строкой вписано: и – черный гром / Ступил на мачту каблуком.

На этом текст заканчивается; ниже – подпись автора.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге