Septum (сборник рассказов)

Предисловие

Рокот чемоданов, шуршащая поступь путешественников, невнятное бормотание из динамиков, взрослые разговоры и детский плач — моя музыка на ближайшие два часа.

Не открывая глаз, я растворяюсь в этой мелодии жизни, теряю ощущение собственного аватара, впитывая всё и сразу, не разделяя. Всё есть энергия. И звуковые волны тоже.

На соседнее сидение со скрипом и кряхтением опускается человек, и, если судить по характерному запаху затхлых вещей и средства от моли, этот кто-то прожил достаточно, чтобы кряхтеть так натужно абсолютно законно.

Я улыбнулась собственным мыслям, а мой контур встрепенулся от волны очередного громкого и такого призывного: "Ох". Что же... самое время начать.

— Я же к дочке еду, гостинцы вот везу, — голос "бабушки" колышет моё пространство, открывает глаза, поворачивает мою голову, натягивает вполне приветливую улыбку и выдатягивает из моего рта:

— Как это здорово.

—Здорово... — шелестит "бабушка", едва заметно напрягая межбровку, где давно укрепилась вертикальная морщина. — Приеду, так зять опять начнёт спрашивать: "Когда вы, мама, домой?" — уголки её губ опустились вниз, а нос наморщился. Картотека в моём архиве подсказывала, что "бабушка" испытывает чувство презрения.

— Не любите его, — утвердительно, но довольно мягко говорю я, чем, конечно, мгновенно провоцирую раскрытое повествование о её жизни.

Спасибо, добрая женщина, за то, что позволила прикоснуться и забрать новую эмоцию в свою коллекцию. Ты поведала мне о том, как отражается в мышцах и звуке чувство тотального одиночества, которое ты так мастерски прикрываешь маской навязчивой заботы о ближних.

Выслушываю её внимательно, понимающе киваю, выполняя свою часть договора взамен ценному уроку, и желаю хорошего пути и тёплой встречи, которой ей так не хватает. Вот бы добавить ей смелости сказать об этом прямо, а не выпрашивать внимание через поступки, обижаясь на отсутствие нужной реакции.

Смотрю на опустевшее кресло, ощущая след "бабушки" и вновь закрываю глаза, погружаясь в мир звуков.

Я не помню, когда стала делать это впервые, но ещё сызмальства собирала коллекции человеческого поведения, "передразнивала" родственников, чем так смешила домашних. На деле я их изучала. Мне было интересно не только то, как они ведут себя, но и какие эмоции при этом испытывают. А что за чувства эти эмоции породили? Что там внутри у конкретно взятого человека? Почему моя мама спит с зубочисткой во рту? Как получилось, что её силы куда-то делись, а она уснула прямо в кресле, сидя с откинутой назад головой.

Позже я поняла, что мама уставала на трёх работах, пытаясь прокормить своих детей, за что я благодарна ей по сей день. Эта женщина просто делала то, что была должна. Не была идеальной. Может, она не мать мечты, но она сделала самое главное — не бросила, трудилась, обеспечивала нам то детство, которое могла. Из любви.

Я улыбаюсь, наполняясь энергией благодарности. Вспоминаю и об отце, который через боль и страх научил стойкости, силе воли, упорству.

"Подъём!" — кричал он утром. Пятдесят приседаний, столько же отжиманий и десять полноценных подтягиваний. "Отбой!" или "По камерам!" — раздавалось вечером. Мой маленький армейский мирок, за который я так ему благодарна. Он научил меня видеть странное переплетение жестокости, болезненной справедливости и такой же любви.

Лучшие родители, которых я могла пожелать для выполнения своих задач.

Что-то я растеклась мыслью по древу. Неужто начала писать мемуары? Мысль меня позабавила, и я тихонько посмеялась.

Открываю глаза, слыша приближающийся скрип багажа и гул ритмичных шагов. Интересно. Люди ходят в одном ритме, если идут группой. Всегда? Надо понаблюдать за этим.

Парень и девушка идут достаточно близко друг к другу, касаясь локтями, как бы бессознательно стараясь прижаться ещё ближе. Она то и дело смотрит на него, улыбается, он сыпет шутками, не отрывая от неё глаз. Кто к кому приехал? Кажется, кого-то ждёт бурная ночь.

И вот, что любопытно. Вы замечали, что люди, стараясь произвести положительное впечатление, улыбаются широко, открывая зубы? Казалось бы, акт предупреждающей агрессии, ан нет... Итог эволюции и развития социального взаимодействия. Прежнее обозначение агрессивного настроя стало проявлением дружелюбия. Или видоизмененным показателем силы и уверенности?

О людях, и их поведении я, пожалуй, могу рассуждать бесконечно. Этакий Дроздов в мире человеческих особей.

Пара проходит мимо, и я провожаю их взглядом, желая им не бояться быть собой. Потому что им страшно. Обоим. И это так хорошо видно в его напряженных плечах и бедрах, а она так старательно ловит каждое его слово и нервически смеётся, спрашивая уголками рта и глазами: "Я всё правильно делаю? Я хочу произвести на тебя впечатление лёгкой, не затуманенной заботами. Но мне так страшно."

Милая пара.

Моё время подходит к концу, и я встаю, натягивая другую психо-эмоциональную личину: уверенная в себе, несколько агрессивная мадам. На кой чёрт? Да чтобы больше с людьми сегодня не соприксаться. Это своеобразный барьер, помогающий мне держать дистанцию и не касаться моих экспонатов чувственной выставки.

Я люблю людей, искренне и от всей души, но тишину я люблю больше. Да и исследование моё не закончилось, так что я ещё вернусь на эти страницы. Вернусь с наблюдениями.

"Пока, читатель", — говорю я тебе и улыбаюсь, не обнажая зубов.

Июль 1942 года

— Ада!… твою… свет!

Слова долетали обрывками. Я прикрыла уши ладонями, стараясь заглушить звон, и с трудом развернулась к усыпанному пылью столу. Тимур продолжал операцию, несмотря на взрыв, прогремевший где-то поблизости. Он стоял в какой-то неестественной позе, пытаясь дотянуться до подноса с инструментами. Фонарь, который я, вероятно, выронила из рук, лежал в ногах пациента. Реальность возвращалась… В зале остались только мы и Галя, которая сидела в углу, прижимая голову маленького Толика к своей груди, выла, раскачивалась. Толик не шевелился.

— Галя… Галька! Ты его задушишь! — я не узнала свой голос. Он казался чужим, слишком резким, визгливым. — Да отпусти же, паразитка. — Не помню, как оказалась около неё, как ударила, но Галя разжала руки и схватилась за красную щеку, смотрела на меня немигающими, полными ужаса, глазами. Я приподняла голову Толика и нащупала пульс. Пусть медленный, но есть… значит живой. — Не прижимай ты его так, придушишь же.

— Адка! — Тимур крикнул, не разгибаясь, нависая над полуживым… кем… Ваней, Борей из пятого отряда… сколько их было на этом, бывшем когда-то письменным, столе?

— Бегу! — я схватила фонарь и осветила рваную рану на животе пациента. Кровь заливала серую поношенную рубаху бойца чёрным пятном.

Мы начали операцию час назад. Немцев не ждали. Да и как их было ждать, если разведотряд полным составом ушёл позавчера и не вернулся, даже весточки не подал… А новый не сформировали. Все ждали. Ведь было такое и не раз, что уходят люди, сутки их нет, а к концу второго дня пусть не сами придут, так хоть отправят кого… сообщат, мол, живы мы, здоровы… или предупредят: «Готовьтесь, ребята, сейчас давить будут». А тут тихо… бомбили только. Вот и зацепило этого паренька… как его зовут?

Я прикоснулась к его груди, затем к шее, отчего Тимур был вынужден отойти:

— Не мешай, Ада, лучше лоб промокни.

— Так он умер… — я убрала руку от затихшего тела.

Тимур молча убрал зажим на поднос, отстранился от стола, подошёл к тазу с водой и начал смывать кровь с рук.

— Тим, — я приблизилась к нему и положила руку на плечо.

— Да, брось, Ада… — устало произнёс он. — Он бы всё равно умер…

— Ты же не мог…

— Да я себя и не виню, — он принял полотенце из моих рук и посмотрел мне в глаза. — Первый раз, что ли… Я не Господь Бог, Ада. Да и мы… не в госпитале, — последнюю фразу он сказал на выдохе, отдал мне полотенце и через спину сдёрнул с себя бывшую когда-то белой рубаху, которая служила теперь хирургическим халатом.

Он так постарел… за последний год осунулся, помрачнел. И волосы... волосы побелели. Чуть-чуть у самых висков. Я знала его до войны… Он служил при госпитале нашего города. Молодой хирург, только окончивший институт, подающий большие надежды. Леонид Семёнович, его старший товарищ, пророчил ему великое будущее: «Он, деточка, светило науки! Помяни моё слово. Ещё сам Сталин ему руку пожмёт». И он светил… Конференции, научные работы, практика. А потом война… И как будто разрезало наши жизни на до и после. Тимур отправился на фронт. Сам пошёл добровольцем, получил ранение в первый же месяц — осколок угодил вбок, как он только выжил — прибыл в свой же госпиталь, быстро восстановился и… остался. А я закончила курсы медсестёр, сменив актёрскую службу при местном драмтеатре на военную.

— Тебя там не сильно? — он постучал пальцем по своему виску. — Оглушило?

— Слегка, — я улыбнулась, как будто это было нормальным. А оно и было таким. — Тихо как, — я прислушалась: ни взрывов, ни выстрелов, ни криков: — Закончили.

Галя сидела с закрытыми глазами, прижимая к себе Толика. На секунду сердце будто встало, устанавливая минуту тишины, желая услышать малейший шорох, свидетельствующий о наличии жизни. Тимур опередил. Он присел на корточки рядом с матерью и сыном, затем повернулся ко мне и улыбнулся:

— Спят они.

— Господи, — я покачала головой, — как так спать-то можно!

— Шоковое состояние, Ада. Мозг защищается как может. Дай плед, — он укрыл Галю и Толика и подошёл к столу: — Я пойду, проверю, что там… пригоню ребят, пусть забирают и похоронят. Не трогай его пока и подготовь инструменты. Боюсь, что нам с тобой сон сегодня не грозит.

Боёв больше не было. Солдаты спали, Галя с сыном перебрались в свою подвальную комнатку, до которой так и не успели добраться в прошлый раз, а мы спасали жизни. Точнее, пытались спасать. Даже гениальность Тимура и его крепкая рука, лихо орудовавшая скальпелем, были бессильны перед Смертью. Четверых подлатали, троих потеряли.

— Ада! Ну, держи же ты его крепче!

Я схватилась поудобнее, чтобы не выронить ноги Прохора… не успел он кашу нам доварить, снесло взрывной волной. Мы уложили его тело аккурат рядом с остальными, чтобы завтра предать земле по всем правилам.

— Это всё? — мой голос был бесцветным. Наверное, я просто устала.

— Инструменты прокипятим, халаты постираем и всё.

— Рассвет уже будет… сутки не спали.

— Люди днями не спят, а ты сутки… Не ной.

Он прав… отдохнём, когда война кончится.

* * *

— Помнишь «Метелицу»? — Тимур убрал котелок с инструментами с огня и сел на старый табурет, закуривая папиросу.

— Лемешева? — я вытерла лоб мокрой рукой.

— Вроде его. Ты пела эту песню тогда у Паши на дне рождения.

— Вспомнишь тоже, — я улыбнулась и стала ещё тщательней намыливать драгоценным огрызком хозяйственного кровавое пятно на его халате. Что я так засмущалась?

— Спой.

— Не буду…

— Да никто же не слышит.

Я подняла голову и осмотрелась:

— Ночь же. Какие песни.

Тимур затянулся и хитро подмигнул:

— Давай-давай…

Не прекращая работу, я тихонько запела песню, которую когда-то услышала в кинофильме «Музыкальная история», а позже действительно спела её на дне рождения нашего общего знакомого. Тогда я была смелее… Тогда мне казалось, что если сцена не может напугать меня — ведь этот страх я переборола — то теперь ничто мне не страшно…

Вдоль по улице метелица метёт,

За метелицей мой миленький идёт;

Ты постой, постой, красавица моя,

Дозволь наглядеться, радость, на тебя…

Ты постой, постой, красавица моя,

Дозволь наглядеться, радость, на тебя.

На твою ли на приятну красоту,

На твоё ли что на белое лицо.

Ты постой, постой, красавица моя,

Дозволь наглядеться, радость, на тебя!

Ты постой, постой, красавица моя,

Дозволь наглядеться, радость, на тебя!

— Эх, — громкий вздох заставил меня вздрогнуть и оборвать песню. — Аделаида Петровна… Аделаидочка, — Фёдор Казимирович был нещадно пьян и едва держался на ногах. — А давай-ка нашу…

— Споёт, — кивнул Тимур, не дав мне ответить, — бери тряпку, оттирай стол, Фёдор Казимирович, а Ада споёт.

Бывший журналист городской газеты, а ныне фронтовой корреспондент, оттолкнулся от дверного проёма, на который опирался всё это время, взял тряпку, сунул её ко мне в таз, чуть не разлив всю воду, и принялся оттирать стол. А я запела «нашу»:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой тёмною,

С проклятою ордой.

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна, —

Идёт война народная,

Священная война…

* * *

Мы легли спать прямо там… в нашем маленьком «госпитале». Очень хотелось есть, но сил уже не было. От Тимура пахло мылом и табаком…

— Как ты всё это выдерживаешь… — я еле ворочала языком.

— Что… — его голос был тихим и глубоким.

— Это всё… когда ты пошёл на фронт, твоя мама так тобой гордилась…

— Ну и… глупости всё это.

— Ты что, Тим… — я прикоснулась к его щеке. — Это называется отвага и офицерская доблесть, — почему-то мне стало смешно от этих слов.

— Это называется глупость, Ада… Глупо идти на смерть…

— Но ты здесь… Каждый день спасаешь жизни.

— Наш город в кольце… Если бы был хоть малейший шанс уйти отсюда прямо сейчас, я бы ушёл…

Что я могла сказать? Я слишком хорошо его понимала… Все эти разговоры об офицерской чести и долге, заученные до мозоли на языке, — не более чем способ внушить необходимость воевать, несмотря ни на что… Разве покажут в фильмах, как солдаты бегут с поля боя, пытаясь спасти свои жизни? Расскажут в книгах, как замирает маска ужаса на детских лицах? Расскажу ли я, что перестала видеть в этих телах на столе людей, с которыми говорила пару минут назад?

— Спи, Ада… — Тимур погладил меня по голове и затих.

* * *

— Нелюди проклятые! — автоматная очередь. — Фрицы!

Я подскочила на месте.

— Чёрт знает что такое… — Тим натянул рубашку и встал. Он казался таким спокойным… да, немного раздражённым, но никак не напуганным. Словно он привык к этим звукам… к бесконечным трупам, следующим за ними.

Я встала с матраса, набитого сеном, и поспешила накинуть гимнастёрку.

Звуки приближались. Я слышала крики (опять немцы работы подкинули), детский визг… Толик… У нас в «штабе» один ребёнок — сын Гали! Дыхание перехватило, я схватилась за ТТ, который достался мне от недавно убитого офицера Мурзова, и кинулась к выходу.

— Куда! — Тимур схватил меня за ворот и швырнул обратно. — Сидеть здесь!

— Там, — сердце колотилось в горле, я задыхалась, — там Толик! Тим, фашисты в штабе!

— Сиди на месте! — он заправил рубашку в штаны, не сводя глаз с выхода. — Чтобы ни шагу отсюда, это приказ!

— Нет-нет-нет… — я мотала головой, пыталась встать, но ноги не слушались.

Тимур перехватил пистолет в руке, замер, будто прислушиваясь, и посмотрел на меня.

— Тимочка… миленький… не ходи…

Он молчал.

— Я с тобой пойду, пожалуйста…

Тимур подошёл ко мне, присел на корточки, поудобнее вложил ТТ в мою руку и улыбнулся:

— Я скоро.

Я замерла. В ушах зашумело. Я сидела и смотрела, как он поднимается и уходит… чтобы больше никогда не вернуться.

* * *

Я спряталась. Немцы не нашли меня только чудом. Они поставили двух часовых к нашему огромному зданию, и я смогла пробраться мимо них незаметно.

У разрушенной недавним авианалётом восточной стены, я нашла Тима. Он лежал на грязном полу, на губах засохла кровь. Тело было дырявое… как решето. А его глаза были открыты... Мои глаза были открыты…

Я умерла зимой 1963 года от чахотки.

От меня осталась маленькая комната в коммуналке и кот… Надеюсь, соседка тётя Таня даст ему воды да рыбную голову.

Эверест

— Что, Сашок, бздишь? — Любавин стянул балаклаву, положил её у входа в общую палатку и плюхнулся в жёлтое туристическое кресло. Кресло скрипнуло и зарылось правым бортом в щебёнку.

— Есть немного, — откликнулся я, вытянул руку из манжеты тонометра и обратился к врачу базового лагеря: — Жить буду?

Тот кивнул, показывая весьма приемлемые для акклиматизации цифры на приборе, а я нервно сглотнул. «Жить буду». Подсознание не осталось безучастным и выдало страх последних нескольких недель красной строкой посреди лба.

Мне не было страшно два года назад, когда мы с Любавиным «забились» на эту поездку. Не было страшно, когда я каждый день посещал тренировки, бежал с дефицитом кислорода. Не было страшно, когда сел на самолёт и с пересадками добрался до Катманду. И даже когда мы на день остановились в Лобуче — том ещё свинарнике на брюхе горы — мне тоже не было страшно. Но добравшись до базового лагеря, стоящего у Его подножья, я сдался, и это было паршиво, потому что Джомолунгма слабаков не любит.

Я оправил рукав свитера, натянул красную куртку и вышел из общей палатки. На дворе стоял день. Солнце пекло, превращая лютую ночную стужу в погожий денёк, нагревая оранжевые и жёлтые палатки лагеря. Всё здесь обманчиво. Солнце греет, но стоит тебе расстегнуть куртку, поддавшись соблазну, как сквозной морозный ветер тут же продерёт тебя до костей и заставит выхаркивать собственные лёгкие, которым и так туго даже на 5365 метрах над уровнем моря, а про самую высокую точку мира и говорить не стоит. В сравнении с тем «воздухом», разреженным до предела, здесь был райский уголок.

Колоритности добавляли шерпы, приносившие традиционный чай по утрам. Ни дать ни взять курорт.

— Сдаётся мне, что пари ты проиграл, дружище. — Самодовольно промурлыкал Любавин, пристраиваясь рядом, щурясь, как котяра на Эверест.

— Тактика запугивания устарела, Дань, — огрызнулся я, — придумай что-нибудь новенькое.

— Окей, — тут же, подхватив игру, выдаёт Любавин. — Что ты скажешь, если я предложу тебе сто тысяч долларов, и ты уходишь с тропы?

— Засунь ты себе эти сто тысяч, знаешь куда?

— Знаю, — усмехается Любавин. — Следующее предложение. Я отдаю тебе контракт с немцами.

Я не поверил своим ушам, развернулся к Дане, приспустил очки на нос и пристально вгляделся в его кошачий прищур:

— Это шутка?

— Никаких шуток, Сань. Тебе контракт, мне победа, — как-то слишком серьёзно проговорил Любавин.

Этот контракт, как жар-птица, которую я никак не мог поймать, взмахнул крыльями перед моими глазами, пристроился на плече Любавина и давил одним своим присутствием. Эверест стал давить с новой силой. Две непримиримые силы — власть и гордость — схлестнулись в шатком сознании слабого человека.

— Нет, — неожиданно для самого себя выдал я.

— Больше этого предложения не будет, Сань, подумай. Завтра мы выходим. Либо ты остаёшься здесь со своим немецким контрактом и радостно едешь домой зарабатывать бабло, либо ты идёшь вперёд и пробуешь добраться до вершины. — Он сделал паузу. — Но я хочу напомнить тебе, что, во-первых, две твоих предыдущих вершины были на высоте нашего лагеря, а, во-вторых, дать тебе немного статистики: здесь умирает каждый 13- альпинист. Ну?

Любавин наслаждался своей дьявольской игрой. Как шакал, почуявший кровь, он даже подался телом вперёд, выдавливая из меня нужный ему ответ. Наш спор стал для него аферой, очередной крупной ставкой, которые он так любил, а для меня… А для меня это всего лишь попытка доказать, что я не слабак. Однако в этом мире бизнеса, альпинизма, конкуренции и соревнований он лев. И мне пора это признать. Но это не повод терять последнее достоинство, даже за такую высокую цену.

— Нет, — вновь повторил я, вбивая последний гвоздь в тему. На секунду мне показалось, что в глазах Любавина промелькнуло уважение, но оно тут же улетучилось вместе с немецкой жар-птицей, которая так и осталась недосягаемой.

* * *

Чтобы дойти до четвёртого базового лагеря, нам потребовался месяц. Теоретически мы могли проделать этот путь в разы быстрее, но на практике Джомолунгма диктовала свои законы — отсутствие акклиматизации неминуемо убило бы горной болезнью, опасность которой ожидала в «мёртвой зоне», до которой оставалось всего 80 метров. Даже не добравшись до этой смертельной высоты, мы чувствовали усталость и головную боль, тошноту и спад умственной активности. Это было нашей платой за мечту, и мы платили, вытряхивая последнее из кошеля.

За всё время нашего долгого подъёма тема спора с Любавиным не поднималась. Мне даже казалось, что он сам растерял свою браваду, оставляя большие её куски на платформах трёх нижних лагерей.

Впрочем, я бы не стал полагаться на своё мировосприятие и трактовку человеческих эмоций сейчас, когда подо мной высота 7920 метров, а надо мной «мёртвая зона», охраняющая вершину мира.

В ночь с 9 на 10 мая я долго не мог заснуть, ворочался, то и дело передвигая бутылки с водой в спальнике, заблаговременно помещённые туда во избежание заморозки в колючей атмосфере льда.

Стоило мне погрузиться в сон, как я чувствовал, словно падаю с «кровати» и разбиваюсь о реальность, в которой была тьма, мороз и завтрашнее восхождение на «балкон» на высоте 8400.

Проснувшись так очередной раз, я чертыхнулся, перевернулся на другой бок и… снова «упал».

Дурное предчувствие сковало меня леденящим ужасом. Не помогал и голос оставшегося нетронутым рассудка, твердивший, что всё происходящее — не более чем игра мозга, остаточное напряжение. Нет. Я явственно видел, чувствовал кожей, что смерть смотрит на меня и приценивается. Или это результат кислородного голодания?

Смахнув остаточный сон с лица, я сел, вдохнул кислород из баллона и услышал, как завошкались наши гиды, шерпы; как зарычали молнии на палатках, застучали кислородные баллоны, здороваясь друг с другом; как кто-то надрывно кашлял в соседней палатке.

Улыбчивое, но донельзя уставшее лицо нашего гида показалось в «дверях» и произнесло:

— Собираемся, пора.

Желудок скрутило внезапно, и я едва успел наполовину высунуться из палатки, как все его содержимое раскрасило ночной снег тёмным пятном.

— Ты как? — Гид присел на корточки и аккуратно похлопал меня по спине. — Идти сможешь?

— Смогу. — Яростно прохрипел я, злясь на свой страх, на желудок, на гида, на Любавина и на своё решение покорить Эверест.

— Послушай, — не унимался он, — если тебе плохо, то в целях твоей безопасности и безопасности группы будет лучше остаться в лагере. Мы заберём тебя на обратном пути. Подумай об этом.

Я промолчал.

Я молчал бы вечность.

Стоя вот так.

На четвереньках.

На ледяном полу четвёртого лагеря.

Гордость и здравый смысл схлестнулись насмерть. Казалось, я бесконечно задаю одни и те же вопросы: стоит ли достоинство жизни; не будет ли проблем с выплатой страховки в случае моей смерти; что будет с мамой; как скоро моя жена выйдет замуж; если я вернусь сейчас, смогу ли договориться с Любавиным о совместной работе с немецкой жар-птицей; стану ли я трусом, если спущусь; стану ли я героем, если попробую совершить восхождение… или, наоборот… стану ли я героем, если вернусь... трусом, если пойду… холодный пот на холодном воздухе… разреженном воздухе… Ледяном. Воздухе.

Через полчаса всё было готово к восхождению. Я смотрел на собранный рюкзак; незакреплённые «кошки» на разношенных ботинках; на Любавина, который, подобный вялой рыбе, вставал в круг для инструктажа; во тьму Эвереста.

Сегодня родится новый человек.

Серый

10–22

«Эти полосы... чего они хотят от меня? Говорите... Говорите, говорите. Тёмное-светлое-тёмное-светлое. Шепчут, зовут за собой. Перейди на тёмную сторону, а теперь на светлую. Не наступай на ту, которую не выбрал. Какую сторону мне выбрать? Какую? Не выберу. Буду идти рядом, вам меня не заполучить», — Стёпа судорожно засопел и быстро сошёл с зебры, проходя перед носом красного жигуля. Красный жигуль таращился круглыми фарами и порыкивал. Стёпа искоса посмотрел на него и потёр шею особенно нервно, потягивая её в сторону, как хищник... «Или как жертва. Автор... Как жертва?»

10–31

День был судорожный, сотрясающийся грозами, потрескиванием в воздухе, магнитной плитой на голове Стёпы. Стёпа перепрыгивал лужи, огибал людей. Люди не огибались, шли, как арматуры — прямые, непоколебимые, смотрящие на Стёпу. В Стёпу. Только в него одного. Он прятался в ворот куртки, а она соскальзывала... «Предательница... И ты. Сука... Увидят. Найдут. Скажут выбрать».

11-02

Внезапное прикосновение заставило Стёпу отпрянуть, извернуться и спрятаться за углом серого дома. Серый — лучший цвет для тех, кто не хочет быть найденным. «И самому надо стать серым, слиться со стеной, влиться в стену. Вылиться серым и поползти по улицам массой. Я не человек. Я не человек. Я серая куча песка».

11-05

Дверь застонала и распахнула душу здания, душа пахла хлоркой и озоном, светилась ультрафиолетом, затягивала белыми халатами, завязывала ручки за спиной, чтобы было теплее, чтобы самому себя обнять, сберечь. Стёпа торопливо прошёл мимо неприятной женщины на регистратуре. Женщина искривилась приветливой улыбкой, всмотрелась в Стёпу. «Думает, что всё знает обо мне... Думает, что знает. Дура. Мелочь. Дело завела, наслушалась, расспросила, записала, лыбится. Надела белое на чёрную душу».

11–15

— Степан? Проходи, садись. — Доктор доброжелательно улыбнулся, отпустив взгляд Стёпы, не настаивая, не требуя. — Как твои дела? Как самочувствие?

— Нет.

— Что «нет»? — Снова так мягко, словно мама одеялом укрыла.

— Я не выбрал.

— Что ты не выбрал, Стёпа?

— Сторону.

— А ты хочешь её выбрать?

— Нет.

— Тогда пусть так и будет. — Что-то пишет. — Возьми. Новый рецепт. В следующий раз приходи вовремя.

— Если стены отпустят.

— Если стены отпустят, Стёпа.

Слепая разведка

Я разведчик. Моя поступь легка, звук шагов не отражается от холодных плит стен коридора. Я привычно делаю беглый осмотр пространства на предмет обнаружения камер наблюдения, впрочем, это сработало бы где угодно, но только не в министерстве времени. Мои манипуляции — не более чем привычка, выработанная годами службы. Я разведчик времени. С единственной поправкой в деле — «слепой».

Случалось ли вам встретить на улице человека, кидающего пару фраз, которые заставляют вас по-новому взглянуть на вещи, пересмотреть отношение к себе и своей жизни? Чаще всего, если вы, конечно, не столкнулись с сумасшедшим, в этот момент вы общаетесь с командой из отдела пространственного планирования, а точнее — с теми, кто держит под контролем уровень эмоционально-чувственной гармонии в вашем мире.

Вы верно задумались, насколько досконально распланирована ваша жизнь, и как часто за вами подглядывают? Что ж… За редким исключением, работа лично моей команды не касается обычных людей напрямую. Это значит, что вы сами выбираете, как вам жить, с кем быть и куда двигаться. Но если вы замыслили, скажем, теракт, то — уж будьте уверены — мы найдём вас раньше, чем вы посмеете подумать об этом.

Наша работа заключается в исправлении линий вероятностей, на которых травмированные дети вырастают в озлобленных взрослых. Да… Злодеями не рождаются. Вас искривляют другие люди и неспособность справиться с тяжёлыми переживаниями, что, впрочем, не под силу никому… тем более ребёнку с его неокрепшей психикой.

И, конечно, тот вопрос, который вы задаёте нам сейчас, логичен, как мат в шахматной партии: «Но почему эти злодеи всё-таки есть? Почему же вы не предотвратили и эти безумства ещё в зародыше?» К моему сожалению, ответ вам не понравится… И министерство времени, и отдел пространственного планирования, и мы — не призваны вершить добро. Мы вершим гармонию. Поверьте, этот ответ исчерпывающий.

Сегодня у меня в руках три папки. Две с голубым цветом и одна с красным. Это означает, что две линии жизни мы изменим на начальных этапах, но третью нам придётся ловить за хвост незадолго до точки невозврата.

Я открываю стальную дверь кабинета номер семь. Тяжёлая, холодная… В кабинете меня ожидают три персоны: Надя, Патрик и Орри — мои наблюдатели.

— Опаздываешь, — пробубнила Надя, стоило мне положить папки на металлический стол. — Между прочим, я пришла на пять минут раньше.

Я усмехаюсь и заправляю белую прядь за ухо:

— Ты ведь не поверишь мне, если я скажу, что меня остановила пробка на дорогах?

Надя закатывает глаза к потолку, отворачивается и усаживается за одним из трёх мониторов. Её задача — быть моими глазами, ведь я вижу только энергетические потоки и ваши души.

— Орри, налей мне горячего чая, будь добр, — обращаюсь к самому незаметному члену нашей братии. Мой внешний вид при встрече с объектами, передвижения в пространстве — его обязанность. Он моё тело.

Орри ставит небольшую фарфоровую кружку рядом с небрежно оставленными мною папками и улыбается. Безмолвно.

— Спасибо, — сажусь за стол, делаю большой глоток, смакуя растекающееся по горлу тепло.

— Скоро начнём? — Патрик деловито поправляет очки на носу, берёт одну из папок с голубой маркировкой и читает: — Раймонд Стелс. Обрати внимание на эту персону. Я пролистал дело. Интересный случай. Линия вероятности разрушения личности с момента критической точки резко возрастает от трёх процентов до девяноста. Один удар отца, и мальчишка превращается в преступника. Люблю такие истории. Будто фильм с неожиданной завязкой и критическим падением.

Я забираю папку из рук Патрика, кладу её перед собой в раскрытом виде, смотрю на фотографии юного мальчика и будущего мужчины, пролистываю до снимков массовой резни и обращаюсь к коллеге:

— Но это не фильм, Патрик. Это чья-то жизнь и боль.

— Не лови меня на косности. Моя работа — отслеживать физические и геолокационные показатели объектов. Твоя — работать с душой и переживаниями. Так что давай каждый будет заниматься своим делом, — он недоволен моим замечанием. Губы сошлись в тонкую нить, глаза заострились.

Я отпиваю из чашки, ставлю её на стол, поднимаю руки вверх в знак капитуляции и улыбаюсь:

— Сдаюсь. Начнём с Раймонда, раз уж открыли его дело.

Мы рассаживаемся по своим местам. Патрик, Надя и Орри переключаются на мониторы наблюдения, а я расстёгиваю форму, освобождая солнечное сплетение, беру отходящий от стола перламутровый шнур и соединяюсь с пространством вероятностей. И, прежде чем войти в него полноценно, надеваю маску, через которую подаётся газ, притупляющий, но не блокирующий мои собственные эмоции. Стандартная процедура.

Газ наполняет мои лёгкие, растекается по телу, стирает яркость красок, будто кто-то накинул серый шёлковый платок на глаза. Я смотрю на титульный лист папки Раймонда Стелса — номер 142. Идентификатор принят. Закрываю глаза. Погружение.

***

Раймонд — идентификатор 142

Фиксируюсь в пространстве времени. Два часа до столкновения линий вероятности отца и сына. После прохождения критической точки мне придётся не просто менять направления, но и работать с самим мальчиком, а на это наш бюджет не рассчитан, так что моя задача сделать всё одним ходом.

«Патрик, обозначь координаты объекта 142».

«Отправляю данные с мониторов слежения», — маленький Раймонд дома.

«Покажи координаты отца объекта».

«Отправляю», — точка замигала в районе бара на окраине города.

«Отследи эмоциональные показатели обоих объектов и добавь данные матери объекта».

«Показатель напряжения объекта номер 142 в норме, удовлетворение в нижних пределах нормы. Показатель напряжения отца объекта в верхних границах нормы, удовлетворение чуть ниже минимального порога. Показатели напряжения матери объекта выше нормы, удовлетворение на нуле», — словесный отчёт Патрика дополнен красочными диаграммами, из которых я заключаю общую картину о полном бедламе в семье Раймонда.

Брать ориентир на мальчика бессмысленно. Не он идёт к критической точке. Мать… её и в расчёт брать не стоит: согласно показателям, она избегает реальности всеми силами, а, значит, мне придётся потратить много времени на выуживание её из иллюзорных миров. Остаётся отец. Это единственное влияние, которое я могу оказать здесь и сейчас.

«Патрик, отправь мне изображение лица женского пола, на который отец объекта отреагирует и с гендерным интересом, и с высоким уровнем доверия».

Я не вижу, но знаю, что сейчас мой коллега листает каталог всех встреченных отцом объекта женщин, подбирая наиболее подходящую кандидатуру. Изображение возникает перед глазами: невысокая, чуть полноватая шатенка; карий цвет глаз; бежевый маникюр на ногтях; одежда в стиле восьмидесятых.

«Первая любовь?»

«Бери выше… его мать. Умерла, когда ему было четыре года», — уточняет Патрик.

«Ок, принято. Надя, дислокация в координаты отца объекта номер 142. Орри, надень мне личину, похожую на эту красотку, но так, чтобы сходство не сильно бросалось в глаза».

Я прорезаю пространство невидимой точкой. Картинка проясняется: всё вокруг окутывают миллионы разноцветных нитей. Они сплетаются в узоры, будто на картинах Ван Гога, а живые организмы сияют переливающимися пятнами. Да, я вижу этот мир не так, как люди или мои коллеги на мониторах. «Слепой» разведчик смотрит душой.

«Надя, опиши обстановку».

«Небольшой бар. Около тридцати квадратных метров. Десять посетителей», — мои «глаза» составляют картину, окружающую тело нашей команды, пришедшей, чтобы изменить нити вероятностей. — «Отец объекта 142 сидит у барной стойки. Он в коричневой кожаной куртке и старых джинсах. Перед ним стопка русской водки. Рядом есть свободный стул».

«Патрик, каковы показатели степени опьянения объекта?»

«Недостаточно трезв, но достаточно вменяем».

«Орри, усади меня к отцу объекта. Надо пристроиться рядом, ненавязчиво, заказать то же, что пьёт он. Положение тела установи так, чтобы быть чуть развёрнутой к нему. Взгляд на объект не направляй. Пусть тело смотрит в стопку, вертит её в пальцах. И навесь лёгкую и грустную улыбку номер три».

Картинка перед моими глазами меняется. Я чувствую, как тело двигается, ведомое нашей группой.

«Тело в заданном положении», — отчитывается Орри. — «Включаю стандартное поведение».

«Убери параметры соблазнения на минимальные. Мне нужно, чтобы объект заинтересовался, но не предпринимал попыток сближения».

«Есть», — Орри — мастер владения телом.

— Тяжёлый день? — голос объекта звучит в динамиках.

Я смотрю на преобладающие ярко-красные и коричневые пятна в ауре объекта, говорящие о нарастающей подавленной ярости.

— Можно и так сказать. Ненавижу свою работу, — Орри методично переводит моё послание на тело. В ауре объекта полыхнула искра оранжевого. Мы поймали заинтересованность, которую надо развить. — Уехать бы куда-нибудь.

— Понимаю. Меня зовут Кайл, — отзывается объект, а я фиксируюсь на оранжевом всполохе, который набирает силу.

«Объект разворачивается в нашу сторону, просит бармена повторить заказ», — обозначает Надя.

«Патрик, как звали его мать?»

«Мэри».

«Хорошо. Внесите в данные имя тела — Кэри».

— А я Кэри, — тело протягивает руку Кайлу под управлением Орри. Я вижу, как сплетаются краски ауры объекта с серым пятном нашего тела. — Как дела, Кайл?

Оранжевый цвет практически полностью поглотил красный в ауре объекта, а Надя фиксирует на его лице робкую улыбку.

— Тоже на работе проблемы… — на уровне груди растекается чернильный след грусти. — Я устал от всего этого дерьма… и дома тоже ничего хорошего. — Я протягиваю к нему невидимую нить «сопереживания», и информация льётся рекой: — Иногда мне кажется, что я вообще живу не свою жизнь. Я работаю за троих, впахиваю, как чёртов вол, но что я получаю? Зарплаты хватает впритык, чтобы прокормить семью и погасить кредит на дом. Жена после рождения сына ушла в себя. Врачи говорят, что у неё послеродовая депрессия, но не пять же лет, Кэри! Не пять! Я же не железный человек! — Чернильное пятно растёт, заполняет всю грудную клетку, выходит за его границы и касается рамки ауры.

«Надя, что с мимикой?» — «Он держится, не даёт выхода грусти».

«Патрик, показатели». — «Тревожность упала, напряжение тоже, но показатель апатии возрастает».

«Орри, коснись его рукой за плечо. Положи ладонь аккуратно. Температуру тела чуть горячее обычной. Постарайся сделать касание бережным и аккуратным. Голос на максимальный уровень убеждения».

Я забираю нить «сопереживания» и направляю «принятие», усиливая его словами:

— Ты хороший человек, Кайл, я это вижу. И гнев в тебе от усталости. Потому что ты живой… и, да… ты не из стали.

Чернильное пятно растворяется в зелёных разливах разных оттенков. Любовь, гармония и расслабленность. Надя и Патрик по очереди доносят информацию, что тело объекта расслабляется, появляется улыбка, наворачиваются слёзы благодарности, а все показатели приходят в норму.

«Патрик, согласно предыдущим данным по критической точке столкновения, когда он должен выйти из бара?» — «Две минуты назад». — «Хорошо, уходим».

— Спасибо тебе за беседу, Кайл… и за компанию. Ты очень помог мне, сам того не зная. Я выслушала тебя и поняла, что я не одна, что есть и другие люди с такими же переживаниями. Мне стало легче и, надеюсь, тебе тоже. Спасибо ещё раз и всего тебе самого хорошего. — Я обрываю нить «принятия» и даю ей впитаться в объект чуть больше, чем при контакте. Хочу, чтобы это ощущение осталось с ним на более долгое время.

«Орри, выводи нас».

Тело выходит за дверь бара, а я успеваю заметить много алых всполохов на улице — кто-то готов к драке. Всё идёт правильно.

Выныриваю, но не отключаю маску. У нас ещё два объекта. Отключаюсь от перламутрового шнура и подхожу к мониторам команды:

— Результат?

Надя поворачивает экран, чтобы показать мне, как спустя десять минут после разговора с объектом, тот выходит из бара и в попытке защитить неизвестного паренька, подталкиваемый собственным глубинным гневом, который не убрать за один диалог, погибает в драке. Один удар в печень, и вот он лежит на грязном асфальте, а его глаза широко открыты.

— Что с объектом номер 142? Перекрути ленту времени вперёд.

— Согласно данным, объект стал детективом и раскрыл около двух десятков громких дел в своём штате, — Надя улыбается.

— Потому что его отец пал смертью храбрых, — уточняет Патрик.

— Твоя работа? — смеюсь я.

Он кивает, не скрывая гордости, а я одобряюще хлопаю его по плечу и возвращаюсь к столу, чтобы заняться следующим объектом.

***

Пол Хильдерман — идентификатор 046

Открываю папку с делом Хильдермана. Критическая точка не пройдена, но интересный факт заставляет меня нахмуриться: в этом отрезке времени Пол должен умереть, что само по себе странно, потому как это было бы правильно обозначить точкой невозврата. Листаю дело дальше и понимаю, что всё завязано на будущих свершениях, глобального, мирового масштаба. Их отсутствие и будет трагедией, причём для всего человечества.

— Видели дело? — обращаюсь к группе.

— 046? — Патрик заложил руки за голову и крутанулся в кресле. — Видел. Если убережём этого студентика, то человечество получит отличную вакцину от нового вируса.

Не хочу выяснять подробности и вдаваться в детали обстоятельств. Это задача моих сослуживцев, я же люблю работать по сырому холсту. Я всегда эффективнее на поле боя в условиях жизни, не ориентируясь на данные. Подключаю шнур. Идентификатор 046 принят. Погружение.

Надя быстро находит объект. Молодой студент сидит в окружении своих знакомых. Они веселятся, шутят о предстоящем восхождении на непокорённую гору. Но объект сидит в закрытой позе, старается не вступать в разговор, держится особняком.

«Надя, прочитай мне диалог группы». — «Завтра ранний подъём, собираемся и идём… Я в предвкушении! Не терпится уже!... А мне страшно… Слабо? Горы не любят трусов!... Спорим, что я буду первым? Обойдёшься, это я воткну флаг и буду кричать, что ты лузер!» — «Принято, Патрик, подбери тело мужчины лет сорока. Пусть у него будет обветренное лицо, крепкие, мозолистые руки. Этакий альпинист на пенсии. Обозначим его местным проводником, который приехал в ночь и дожидается новую группу для восхождения».

Патрик присылает изображение на одобрение. Я киваю головой и даю команду к началу операции. Мы чуть перематываем время вперёд, чтобы беспрепятственно подобраться к объекту на личную беседу. Наше внедрение происходит в общественном туалете ровно в тот момент, когда объект номер 046 ещё не вышел из кабинки.

«Бежевый кафель, три унитаза. Объект находится за средней дверью. Перед тобой умывальник и зеркало. На тебе джинсы и свитер. Объект одет похожим образом», — отчитывается Надя.

«Орри, лицо умиротворённое, добрый прищур в глазах. Сделай так, чтобы в теле читалась уверенность, стойкость и опыт восхождений. Сделаем из тела неоспоримого лидера. И разверните меня лицом к кабинкам на пару секунд. Хочу успеть считать ауру».

Картинка цветных пятен стремительно меняется, и я вижу объект, который буквально переполнен страхом. А ещё я замечаю нить интуиции, которой он обвит. Парень получил дар при рождении, сам того не зная. Пространство вновь меняется — тело развернули к зеркалу.

«Объект выходит, подходит к нам», — рапортует Надя. — «Встаёт рядом, включает кран, моет руки, поглядывает на нашего проводника».

«Орри, подмигни и улыбнись, а затем возвращайся к мытью рук или чем мы там занимаемся». — «Сделано». — «Начинаем диалог, сохраняем уверенность и тёплый взгляд».

— Восхождение?

«Парень кивает».

— Что ж… удачи, — произношу слова, будто понимаю чувства объекта, но не хочу навязывать своё суждение.

— Спасибо… — объект тревожный. Патрик фиксирует его скованность, а я вижу в переливах цветов явное желание поговорить. Я пускаю нить «позволения» в сторону объекта и прошу Орри обозначить телом намерение уйти из общественного туалета. Объект не выдерживает:

— Вы же проводник, да? Просто по рукам видно и коже. Да и вообще…

Разворачиваем тело лицом к Полу:

— Верно подметил, высшая оценка по наблюдательности, — с удовольствием разглядываю, как цвета смущения перемешиваются с гордостью. Не могу сдержать улыбку даже под маской.

— Я хотел спросить, — начинает объект.

«Орри, кивни и выражение лица номер десять».

— Слушаю.

— Простите… Я не знаю, что со мной… Я уже совершал несколько восхождений, но никогда не боялся так, как сейчас. Маршрут сложный, да, но меня не покидает ощущение, что мне нельзя туда идти, — по данным Нади, объект 046 хмурится и отводит взгляд, а я вижу в нём удивительную силу духа, перемешанную со страхом и непониманием своих чувств. Пол боится показаться трусом.

— Парень…

— Пол.

— Пол, — кивает тело. — Если испытываешь хоть толику внутреннего, необъяснимого, интуитивного, скажем так, опасения, лучше откажись от восхождения.

— Но… — начинает объект.

— Боишься, что друзья не поймут? — перебиваю я.

— Да, — какая основа внутри него… Я любуюсь ею и добавлю нитей «уверенности» для её закрепления.

— Ты хочешь быть живым, но трусом в глазах знакомых, или мёртвым, но отважным дураком? — давлю на объект, прошу Орри усилить взгляд.

— Живым, — рычит объект.

— Тогда к чёрту сторонние мнения. У меня столько восхождений, что пальцев не хватит ни твоих, ни моих, чтобы всё пересчитать, но я скажу тебе, что ещё столько же я не совершил. Потому что следую своей интуиции. И я, как видишь, стою перед тобой живой и здоровый, в отличие от многих моих соратников, которые тогда посчитали меня трусом. Приторная смелость часто идёт рука об руку с глупостью и тупыми амбициями. Не надо никому и ничего доказывать, Пол.

Надя рапортует, что объект соглашается, а я вижу ровный синий цвет с мягкими разводами фиолетового.

«Прощаемся, ребята. Дальше его выбор», — напоследок прошу пожать руку Полу. Искренне с восхищением его внутренней воле и истинной смелости. Он не видит себя таким, но я знаю, какие плоды это принесёт в будущем, если, конечно, он прислушается к своей интуиции, подкреплённой нашей работой. Передаю последнюю нить «стойкости» в сторону Пола и заканчиваю операцию.

Выныриваю из пространства вероятностей и вновь направляюсь в сторону мониторов своих сослуживцев, чтобы с ликованием узнать, что объект номер 046 отказался от восхождения, выслушав в свой адрес много нелестных слов. Спустя пару дней с того момента, группа перестала выходить на связь. Их нашли замёрзшими насмерть на одном из перевалов. А Пол, спустя много лет после этого совершил открытие, спасшее жизни миллионов людей. Тепло разливается во мне, несмотря на маску, притупляющую чувства.

***

Саймон Хигсли — идентификатор 107

Беру последнюю папку на сегодня. Красная метка. Самый сложный «пациент» из трёх. Решаю, что в этом случае работа в поле может пойти с затруднениями, поэтому, прежде чем приступить к исполнению своих обязанностей, внимательно изучаю дело.

Белый мужчина, 46 лет. Находится на третьей стадии неоперабельной опухоли мозга, о которой на момент приближения к точке невозврата ничего не знает. Странно, учитывая его невероятный доход, которому позавидовали бы многие монархи. Что ещё… Владелец нефтедобывающих предприятий. Женат. Детей нет. На момент нашего внедрения будет находиться в своей резиденции на тропическом острове. То есть просто так заявиться в облике нового человека невозможно. Красная метка на его деле становится всё более обоснованной. Работа не из лёгких.

Листаю дальше. Точка невозврата завязана на тысячах жизней. Падение морской буровой платформы, последующее загрязнение немыслимых масштабов. То, что требуется от нас — убеждение его в необходимости остановить деятельность могучего стального острова, о неполадках которого ему уже известно. Это грозит ему огромными финансовыми потерями, возможно, годами работы, падением репутации, но спасением жизней.

Я закрываю папку, отстёгиваю шнур, снимаю маску, встаю с кресла, прохаживаюсь по комнате, обдумывая вводную информацию. Затем отпиваю остывший чай, смачивая горло, и поворачиваюсь в сторону команды:

— Дело трудное. Тело не понадобится. Будем действовать через сторонних людей, предметы, знаки. Этот парень твёрдый, как титан. Пробить будет нелегко, но мы должны донести до него, что он умирает — это раз. Что он ещё может сохранить свою душу — это два. И что деньги ему на том свете не пригодятся, впрочем, как и репутация — это три. Работаем.

Сажусь на своё место, стыкуюсь с пространством вероятностей, надеваю маску, пускаю газ и только тогда чувствую расслабление. Идентификатор 107. Погружение.

Обстановка, которую описывает Надя, напоминает резиденцию короля. Замок, стоящий в окружении тропического леса, абсолютно белый, словно глыба льда откололась от северного полюса и потеряла ориентиры, продрейфовав к вечнозелёному лету. Убранство комнат сродни музейным залам. Что ж, есть где разгуляться со знаками.

«Патрик, направь меня к объекту». — «Сделано».

Объект номер 107 мечется по выцветшему пространству ярким пульсирующим пятном ярости. Патрик сообщает, что Саймону уже поступила информация о критических нарушениях в работе морской буровой платформы, и люди ждут команду по её остановке и срочной эвакуации. Но я не вижу ни одного всполоха переживаний за последствия для людей или экологии. Все его мысли направлены на возможные материальные потери, которых он старается избежать.

«Патрик, напомни, он верит в Бога?» — «Конечно, нет». — «Скверно… Надя, найди самую дорогую вещь рядом с ним». — «Есть. Картина Пикассо». — «Орри, пусть картина упадёт, да так, чтобы было повреждение, желательно значительное».

Надя докладывает, что усилиями наших «рук» картина, сорвавшись со стены, напоролась на остриё скульптуры на полу и буквально нанизалась на неё. Объект 107 ринулся к картине, пульсация алого усилилась, ярость накрыла его с головой. Он совершенно помешан на материальном мире. Абсолютно и категорично. Такого переубедить сложно, поэтому, не имея других рычагов воздействия, я прошу Надю связаться с соседним отделом и ускорить доставку медицинских документов в руки лечащего врача нашего объекта.

«Орри, придётся вмешаться в дополнительную линию и использовать ныне живущего личного медика объекта 107. Я хочу, чтобы он донёс информацию о неизлечимом заболевании до Саймона. Затем включим телевизионный канал про морских обитателей. Посмотрим, что из этого выйдет». — «Такие люди за деньги душу продают. Не сработает». — «Есть другие предложения?» — Тишина…

Надя сообщает, что у объекта 107 звонит телефон по закрытой линии. Врач сообщает ему диагноз, извиняется, будто он является причиной смертельного недуга, а я наблюдаю за переливами цветов в ауре Саймона: замер, смятение, паника, отрицание, гнев. Ещё больший гнев, чёрт его дери! Пускаю нить «успокоения», но она разбивается, едва соприкоснувшись с ним. Мои руки дрожат. Я усиливаю действие газа и выдыхаю своё волнение в маску.

«Патрик, сколько у нас осталось до точки невозврата?» — «Один час». — «Паршиво…»

Будем работать с новыми для объекта данными. Запускаю информационную нить о скорой смерти к объекту. Как ни странно, нить вплетается в его инфополе и укладывается там змеёй. Кидаю ещё одну мыслеформу о духе, о спасении себя и людей, о том, что репутация не пострадает, если объект отдаст приказ об остановке работы. Нити липнут к мысли о смерти и пускают корни. Хорошо…

«Орри, запускай канал о живой природе». — «Есть».

«Надя, объект видит знак?» — «Да, смотрит на экран». — «Отлично». — «Выключает его». — «Да чтоб тебя!»

Я вглядываюсь в узор посланных мной мыслеформ, которые изменили значение и направление при взаимодействии с сутью объекта. Теперь это не переживания о других и своей душе, а скверное, чёрное, мазутное пятно гордыни. Буквально иллюстрация к скорой катастрофе на воде.

«Патрик, тайминг». — «Двадцать минут до точки невозврата».

«Орри, подключайся к каналу его телефона и посылай следующий текст… Всё, что ты наработал в этой жизни, с собой не заберёшь. Ты это знаешь. Смерть близка, но ты ещё можешь сделать доброе дело и обелить свою душу. Спаси людей и природу. У тебя ещё есть выбор. Сделай это».

«Надя, сообщение получено?» — «Так точно. Он разбил телефон». — «Подождём».

Ещё более прямого посыла сложно вообразить. Топорная работа, но это единственный инструмент, который мы можем использовать в этой ситуации. Я наблюдаю за аурой объекта, но видимых изменений не происходит. Он буквально слеп ко всему, что до него пытаются донести. Про таких людей говорят: «Вижу цель, не вижу препятствий».

«Пять минут до точки невозврата». — «Спасибо, Патрик».

Я дополняю ещё одну нить, пытаясь связать его душу с разумом. Под этими чёрными слоями самой души — измученной, избитой — почти не видно, но я всё-таки дотрагиваюсь до неё, окутываю её нитью, тяну к разуму, но нить рвётся и рассыпается осколками, тонущими во тьме.

«Минута до точки невозврата».

«Сделай правильный выбор! Услышь нас! Остановись! Не делай этого! Останови действие платформы! Пожалуйста, Саймон!» — Я кричу ему в самую глубину, я пытаюсь доораться до него, но мои слова падают в бездну, и я слышу их эхо.

«Точка невозврата достигнута», — Патрик выносит приговор.

Я закрываю глаза, стараясь не думать о многочисленных смертях и глобальной экологической катастрофе. Выплываю из пространства вероятностей, аккуратно снимаю маску, отстёгиваю шнур и молча смотрю на фотографию Саймона Хигсли — человека, сделавшего свой последний выбор, несмотря на все наши усилия.

Я поворачиваю голову в сторону мониторов, за которыми сидят притихшие наблюдатели. Мы полны скорби. Наша тишина — минута молчания не только по погибшим людям, но и по потерянной душе Саймона, которую нам не удалось спасти. Мы устало поднимаемся со своих мест, собираем вещи и уходим, чтобы пережить эту утрату в одиночестве.

Что бы мы ни делали, как бы не старались показать вам ваши пути, выбор всегда остаётся за вами. Мы искренне радуемся, когда вы идёте по линиям правды и чистоты; переживаем за вас, когда вы оступаетесь; горюем, когда вы уходите во тьму. И к сожалению, у нас нет полномочий решать за вас вашу же судьбу. Что ж… Даже в отделе пространственного планирования министерства времени недостаёт совершенства.

Моя земля

«Здравствуй, кем бы ты ни был. Если ты читаешь это, значит, нас уже нет.

Эта земля не приняла нас… Наши усилия пошли прахом, несмотря на два тёплых сезона, в которые мы собрали богатый урожай, смогли построить и засадить теплицы. Мы верили, что эта планета может стать нашим новым домом, но последние всходы погибли, а собранный провиант наполовину пропал под влиянием неизвестной нам бактерии.

Запасы провизии истощаются. Все, кто был старше пятидесяти, умерли первыми. За ними последуем и мы. Мы оберегаем наших детей, как можем. Да, мы стараемся не забывать о себе, и наши ведуны говорят, что мы в первую очередь должны обеспечить питанием работоспособное население, чтобы суметь накормить наших детей, но… Вид голодающего ребёнка — это не сухие буквы на страницах книги выживания.

Мы посменно сидим у передатчика и посылаем сигналы sos в пустоту. Нас никто не слышит, теперь я это знаю.

Мы умираем. Всем поселением. Эта земля не принимает нас, но я хочу, чтобы нас помнили… Как же страшно думать, что наши имена исчезнут, будто нас и не было… Пожалуйста, помните. Здесь были те, кто старался выжить.

Пьер и Абель Пименте. Поселенцы 41.

П.С.: возможно, эта бумага истлеет осенним листом, когда придёт Холод, но мне хочется верить, что сейчас её держат тёплые руки».

Эрика аккуратно расправила письмо трясущимися руками и положила его под стекло планшета.

Центральная станция поселенцев поймала сигнал два месяца назад и сразу отправила спасательную группу, состоящую из медиков и биологов, на помощь. Провианта, лекарств и новых посевных материалов хватило бы, чтобы первое время поддержать колонию на плаву и дать возможность возобновить посадки культур в укреплённых теплицах, пока биологи решают вопрос с нейтрализацией вредоносных бактерий.

И вот они здесь. Оглядываются по сторонам, изучают то, что осталось от некогда живого посёлка. Смотрят в глаза трупам, истощённым, измученным, крепившимся до последнего.

— Мэм, — тяжёлая рука легла на хрупкое плечо Эрики, отчего та вздрогнула и испуганно обернулась. — Мы нашли одного.

— Живой? — голос Эрики дрогнул.

— Да, мэм.

Он лежал на крепкой металлической кровати — живой труп в окружении розовощёких спасателей. Истончившаяся кожа, высохшая, словно старый пергамент, обтягивала угловатые суставы и тонкие длинные кости. Глаза, затуманенные смертельным сном, тускло поблёскивали из глубин тёмных глазниц.

— Меня зовут Эрика Бренен. Я старший медик. Моргните, если понимаете меня, — тихо произнесла Эрика, присев на корточки.

Он не шевелился, продолжая смотреть в одну точку, словно спал с открытыми глазами.

— Дайте мне бинт и воду! — скомандовала она.

— Мэм, он практически мёртв.

— Я сказала дать мне бинт и воду, а не констатировать очевидное, — отрезала Эрика.

Она поднесла смоченную водой рыхлую ткань к его губам и промокнула их. Безрезультатно. Слабое дыхание коснулось её пальцев и затихло.

— Спокойной ночи, сэр… — едва слышно произнесла Эрика, закрыла его глаза и вышла.

Закатное солнце прорезало облака, ложилось на воду оранжевыми лучами, словно повторяя фотографии с давно ушедшей в лету Земли — последнего дома Поселенцев. Тёмные фигуры спутниковых антенн — наследие первого поколения этой чужеродной планеты — подняли исполинские головы в небо, единым хором передавая сигнал бедствия.

Эрика закрыла глаза и вдохнула аромат чужих пряных трав, чужой воды, чужого воздуха. Запахи растекались теплом, наполняли надеждой, сулили жизнь, лишённую вечной космической пустоты за окном замкнутой каюты.

— Опоздали на несколько недель… — тяжело выдохнула Эрика. — Посмотри на меня, — она села и коснулась ладонью земли. — Посмотри… Я могла быть среди них, слышишь? — Она улыбнулась солнцу. — Сегодня мой 65-й день рождения. Ты наверняка убила бы меня, будь я среди первых. Я знаю, что ты можешь отвергнуть меня, даже если я и другие сделаем всё, чтобы ты позволила нам жить. Но… Ты так прекрасна… Даже если я умру здесь, то я буду благодарна тебе за подаренный мне воздух и блики солнца на воде… За облака и твои тонкие травы. Позволь нам попробовать быть с тобой… Оберегать тебя, взращивать плоды, любить, рожать новых людей. Разреши нам остаться с тобой и жить. И… позволь мне умереть в твоём тепле, потому что я — рождённая в тёмном, холодном, пустом космосе — никогда не видела ничего прекраснее тебя…

Тёплое дуновение ветра коснулось её лица, сдувая горечь утраты и скорби. Эрика улыбнулась и вытерла слёзы, прощаясь с пустотой и обретая последнее пристанище.

Всего один вопрос

14 сентября

14:30

Кабинет №23

— У вас саркома лёгких. Мне очень жаль.

Как вам такое, а? Какая весомая фраза, какое глубокое сожаление. Ему жаль.

Он смотрит на меня, будто я уже умер, а он пишет эпитафию. Ну, нет. Погодите. Я ещё не дал своего согласия на погребение.

— И совсем ничего нельзя сделать?

Ай, как он мнётся. Как прячет глаза. Казалось бы, в его возрасте, с его опытом можно было очерстветь, лепить диагнозы в лоб умирающим пациентам, как дротики в десятку — быстро и профессионально. Но ему, кажется, и правда тяжело говорить мой диагноз.

— Конечно, мы можем сделать операцию. Решить этот вопрос хирургическим путём, так сказать. Затем вас будет ждать долгая лучевая терапия, но и это не даст вам стопроцентных гарантий, что вы выживите.

Доктор Пилюлькин.

В ушах звенит…

— Леонид, лучше присядьте…

И тошнит сильно…

— Выпейте воды. Дышите глубоко, Леонид.

Глоток.

Картинка перестала раздваиваться и схлопнулась в напряжённое лицо доктора с его овальными очками в крепкой металлической оправе. Недешёвые, кстати, очочки. Тысяч двадцать стоят. А диоптрии у нас какие? Стёкла дают сильное искажение. Доктор, у вас плохое зрение, мне очень жаль.

— Леонид?

— Я в порядке.

— …

— Что посоветуете, доктор? Стоит игра свеч?

— Этот вопрос не ко мне, Леонид Михайлович. Конечно, я буду склонять вас в сторону операции. Так у вас будет надежда на излечение, но… Лучевая терапия наносит большой вред.

— Больше, чем саркома?

Сарказм — наше всё.

— Думаю, вы понимаете, что я говорю о последствиях.

— Да. Не барышня… Потерплю.

— Мы решили?

— Мы решили.

***

25 сентября

Палата №3

— Как вы, Леонид Михайлович? Волнуетесь?

С чего бы? Это ж как к парикмахеру сходить. Если что не то отрежет, так оно отрастёт.

— Волнуюсь.

— Всё будет хорошо. Павел Артёмович — лучший доктор в нашей клинике. Он, знаете, какие операции делал? Каких людей поднимал?

Девочка, да я Павла Артёмовича месяц назад узнал. Откуда ж мне об остальном быть осведомлённым.

Артёмович. Артёмович. Первый раз встречаю человека с таким отчеством. Хоть один Артём решил обзавестись потомством. Буду надеяться, что он зачал гения.

— А вот и анестезия приехала!

Улыбчивая ты моя.

— Леонид Михайлович, пора.

***

Ну, хорошо. Я, белые халаты, стол, лампа. Кстати, свет очень яркий, даже глаза режет. Правда, я летаю под потолком, а это означает, что я бесплотен, а значит, и глаз у меня никаких нет. Недоработочка графики, господа.

— Думаю, с десяток людей в твоём поколении остались без сарказма и даже не знают, что ты прикарманил всё себе.

— Какое удивительное наблюдение, господин соглядатай.

— Лёня, сейчас будет серьёзный разговор.

Я не вижу его лица. Он стоит спиной к самым ярким звёздам, что я когда-либо видел.

— Лёня.

— Ты мне маму напоминаешь. Она тоже звала меня в комнату, мол, мне про тебя кое-что рассказали. Я ждал, боялся, конечно, а она смеялась. Вот, мол, как напугала я тебя, Лёня. До сих пор не понимаю, зачем она так делала.

— К слову о маме скучаешь?

— Скучаю, что тут скажешь.

— Ты можешь пойти к ней.

— Стой… Сто-о-о-ой. Мама умерла шесть лет назад.

— Думай, Лёня, думай.

— Твою ж мать.

Звёзды очень яркие, словно пульсирующие.

— Ты — Ангел Смерти, что ли?

— Демон Жизни.

— Сарказм?

— А то. Неважно, кто я, Лёня. Важно, кто ты.

— Какая банальность.

— Хорошо. Давай я задам тебе простой вопрос. Ты зачем согласился на операцию?

— …

— Лёня, ты жить хочешь?

— Наверное. Я не знаю.

— Хорошо. Попытка номер два. Лёня, вопрос ещё проще. Ты был счастлив?

— Господи, какой бред. Бред больного рассудка. Наркотический припадок. Упоротый наркоз. Завихрения в мозгу.

— Остановись.

— Что?

— Всего. Один. Вопрос. Ты был счастлив?

— Не знаю. Нет, наверное.

— Отлично. Хоть с чем-то мы разобрались.

Ни одной эмоции его не вижу. Он издевается, что ли?

— Не издеваюсь. Просто говорю, что ситуация разрешается. Если выберешь смерть, то пойдёшь на исправления.

— Вот сейчас не понял!

— В исправительную колонию, Лёня. Человек не прожил жизнь счастливо. Значит что? Правильно. Значит, человек жил в несогласии с душой, значит, сердце не слушал, на горло себе наступал, поступал по отношению к себе неуважительно. А это прямой билет до ИУТХ. Сразу поясню для неучей — Исправительное учреждение трудового характера.

Звенит в ушах…

— Лёня, тут это не работает.

— …

— Есть вопросы? Оформляемся в ИУТХ?

— А есть другие варианты?

— Конечно. Вернуться и исправиться при жизни.

— И что я должен делать?

— Быть счастливым, Лёня! Давай. Решай, что тебя таким сделает, и расходимся по домам.

— Ну, я не знаю. Как я тебе так быстро решу?

— Давай так. Я скажу один раз и повторять не буду. Спроси себя. Просто спроси, Лёня. Минуя страхи и прихоти. Без жадности, злости и похоти. Спроси чисто и ответь честно. Твой ответ — это и есть тот путь, который стоит выбрать. Чего. Ты. Хочешь. На. Самом. Деле.

— Курить.

— Неисправим. Доктор, вырубайте кислород.

— Стой!

— Я шучу, не пугайся. Вот ты сейчас честно ответил себе, понял? Твой ответ категорически не сочетается с диагнозом, от которого ты умираешь, зато он честный.

— Кажется, понял.

— Вперёд! Давай. Список. Накидывай.

— Тарелку борща. Котлету хочу. Медсестричку ту хочу за попу полапать. Хочу фиалку. Офигеть! Правда, хочу фиалку! Ха-ха! Хочу сидеть на берегу реки и внукам нотации читать…

— Продолжай.

— Я внуков хочу, представляешь?

— Да. Что ещё?

— Чтобы огурцы уродились. И чтобы в семье с улыбкой.

— Понял теперь?

— Да…

— Последнее… Когда мы встретимся вновь, я задам тебе всего один вопрос — Ты Был Счастлив? И ответ на него должен быть — Да.

— …

— Тебе пора, Лёнь.

Алтай-Хан

В этом году осень не хотела уходить. Она не отвечала на сообщения зимы, сбрасывала её звонки и всё приговаривала: «Да не трезвонь... Скоро я… скоро». Зима злилась. Закидывала письмами о том, что осень и так засиделась в гостях у Алтай-хана и его верного Ирбиса, и пора бы уже освободить место почётного гостя.

Но Алтай-хану нравилась золотая красавица. Она дарила Катуни бирюзовый палантин, богато украшала листья и склоны гор. И именно с её приходом люди приезжали не за отдыхом, а за умиротворением. Подолгу сидели на берегу реки или на холмах, вглядываясь в просторы величественного хозяина, пока он с любовью смотрел на них.

— Она снова передавала тебе привет, хозяин гор, — прошелестела осень кронами деревьев.

— Что ещё она просила передать мне, золотая госпожа? — Алтай-хан подбросил поленья в огонь, поворошил костёр, пробуждая и приглашая его на трапезу.

— Что она скучает по тебе и помнит твой запах, — Пропел ветер.

Алтай-хан закрыл глаза, улыбнулся и погладил Ирбиса по чёрно-белой шерсти:

— Я тоже скучаю. Передай ей это, Златовласая.

Осень взметнулась порывом ветра ввысь и прошептала ястребу послание Алтай-хана. Птица кивнула и улетела в сторону наполненных людьми степей.

— Почему она нравится тебе? — Осень заинтересованно наклонила макушки сосен.

— Потому что настоящая… — вздохнул Алтай. — Представляешь… она плачет, когда приезжает ко мне. Плачет от радости. Я чувствую её восторг от нашей встречи, наполненный таким волнением сердца, будто она вернулась в тот дом, который покинула много тысячелетий назад. И я принимаю её… Отправляю тёплый дождь в место, где она впервые выйдет из своей железной колесницы, чтобы он пропитал воздух её любимым запахом: соснами и кедрами. Она вдыхает его и становится открытой, чувственной… она по-настоящему видит меня, а я всегда смотрю на неё. И отправляю ей навстречу своих питомцев — птиц и лошадей, чтобы они передали ей мои слова.

Осень посмотрела на Ирбиса, мирно сопящего в ногах Алтай-хана, и спросила:

— А она видит твои знаки?

— Всегда, — кивнул хозяин гор. — Поэтому я и скучаю по ней и другим, подобным ей, людям. Чистые, настоящие, любящие… я открываю свои двери и зову их. Они нечасто приезжают, но я всё равно жду.

— Ястреб отправит твоё послание, Алтай-хан, будь уверен… оно будет и в его песне, и в запахе сосен под её окном. Я пропитаю их дождём, как делал это ты.

Алтай-хан кивнул и поёжился. Осень усмирила ветер, укрыла хозяина гор золотым покрывалом и положила голову ему на плечо. А Ирбис приоткрыл правый глаз, сверкнул янтарным огнём и потянулся. Он знал, что их люди обязательно вернутся, следуя за духом, потому что связавшие себя им, всегда находят путь домой.

Быть настоящей

— Закрывай глаза. Что бы ты ни почувствовала, не открывай их. Погружение должно быть полным. Иди сразу на начальную точку. Считай от десяти до одного.

Десять… как тут прохладно, ноги мёрзнут… девять… почему нельзя было оставить хотя бы обувь? Холод собачий… восемь… а вдруг я не проснусь?... семь… темно… шесть… я как шарик прыг-прыг-прыг… пять… лечу… четыре… падаю… три… страшно… два… дыши… один… а-а-а-а-а!!!!

***

Я родилась зимой. За окном была метель. Я плакала. Я смеялась. Я была так голодна. Мама была тёплая и приятная. Очень большая, и её звуки меня успокаивали. Спустя несколько дней я лежала в огромной комнате, видела лица: женское, мужское, женское. Мужчина протянул ко мне палец и провёл им по губам, издав смешной звук. Я не знала, зачем он это сделал, но они все улыбнулись. А я нет. Это был мой папа. Они с мамой и бабушкой меня любят. А мне тесно в этих тряпках.

Я стала понимать больше. У меня есть сестра. Она присматривает за мной. Этот мир такой забавный. Я часто смеюсь, почти никогда не плачу. Да и зачем?

Мне четыре года (как долго тут течёт время). Мама меня наругала, а я заплакала и ушла в ванну. Но одной плакать неинтересно. И я стала петь песню.

Мне пять. Этот мир не такой уж и хороший. Я не смогла дать отпор, когда надо было, и теперь я стану сильнее. Мне нужно стать сильнее.

Я подросток. Нелепое название для нелепого пере-ребенка, недо-взрослого. Я зла. Я так зла… Я не хочу быть такой, как они все.

У меня двое детей, два официальных брака за плечами, куча ошибок, падений и осознаний. Я почти ничего не помню. Даже из этой жизни. Так много произошло, и было настолько больно, что я предпочла многое забыть, запрятать в удалённые уголки сознания. Иногда я вспоминаю что-то, анализирую, делаю выводы… и, мне так кажется, взрослею. Но… Я не хочу здесь быть…

Иногда я встречаю людей, которых «знаю». Мы сближаемся и остаёмся вместе на долгие годы. Я чувствую, что это моя «Семья». Только не очень понимаю, как это объяснить простым языком. Родственники ли мы? Нет… мы просто вместе. Они говорят мне, что я не одна. И я им верю.

— Знакомьтесь с коллективом, располагайтесь, — Фёдор Григорьевич кинул пачку бумаг на мой новый стол и бодро зашагал вглубь офиса.

Я отодвинула рабочее кресло, аккуратно села на краешек, сложила руки на колени и огляделась. Большой кабинет, столов на десять. Светлый, красивый, но неуютный. Наверх и вовсе лучше не смотреть... такие яркие лампы.

Помню, как в детстве, приходя в новую компанию, все сразу начинали знакомиться, общаться. А что со взрослыми не так… почему бы не обратить внимание на новичка? Хотя будем откровенны, я не лучше. Тоже ведь не начну разговор. По крайней мере, не сейчас. Детям не нужен повод, а вот взрослые без него общаться не умеют… разучились.

Я протянула руку к сумке, стоящей на полу, и зачем-то поправила её. Затем взяла кипу документов и пролистала: должностные инструкции, выписанные на отдельном листочке с пометкой «важно», несколько формуляров, которые я должна была заполнить и отнести в кадровое, пара брошюр, гласящих обо всех прелестях работы в команде и описанием нескольких предстоящих тренингов на сплочение коллектива. Я отодвинула бумаги, стараясь держать «лицо», чтобы не выдать презрительного отношения к подобным рабоче-семейным ценностям. Конечно, я пойду на все эти мероприятия. Конечно, буду общаться со всеми, падать в руки заботливых коллег, только чтобы изобразить свою готовность работать в команде и своё показное доверие к ним. К людям, которых я не знаю, и которые никогда не войдут в мой близкий круг.

Бумажный самолётик стремительно воткнулся носом в мой стол. Я отпрянула и огляделась. Все продолжали сидеть, уткнувшись в свои мониторы.

— Пс!

Я ухватилась пальцами за столешницу и, не поднимаясь, отъехала на стуле вправо, чтобы лучше видеть коридорчик между столами.

— Эй!

Медленно выглядываю из-за настольной стойки с папками.

Молодая девчонка, кудрявая и рыжая, как тот мальчик из мультфильма, которого так и норовили обвинить в убийстве деда, задорно махала мне рукой и улыбалась. Я приподняла бровь, но улыбнулась в ответ. Надо же... какая искренняя детская непосредственность.

Девчонка заговорщически подмигнула и мотнула головой в сторону женского туалета. Я покраснела, спряталась за папки и вернула кресло в обычное положение посередине стола. Как реагировать в такой ситуации? Что мне стоит встать и пойти туда, куда она меня звала? Может, и повод есть. Может, просто хочет познакомиться. Но тогда к чему такое странное место? Неужто нельзя просто подойти ко мне и представиться?

Я взяла бумаги, данные шефом, отыскала памятку для «новичков», не нашла там пункта, запрещающего общение в офисе, и снова выглянула в коридор, моментально наткнувшись на лучезарно улыбающееся рыжее солнце. Мне ничего не оставалось, как встать, оправить строгий костюм, убрать локон за ухо и, выпрямившись от пяток до макушки, прошествовать в сторону уборной.

Девочка не заставила себя долго ждать. Она залетела в уборную, закрыла дверь, повернулась ко мне и протянула руку:

— Я Лида, привет! — её смешная разноцветная вязаная кофта, украшенная нелепым аляпистым шарфом, странным образом гармонировала со всей её внешностью. Яркая, улыбчивая Лида. Этакий неунывающий комок света.

— Наталья, — я представилась в ответ и крепко пожала протянутую мне руку.

— Ну, будем знакомы! — Лида продолжала улыбаться и пронзать меня своими детскими глазами. — Смотри, Натусик, — о, только не это… — все обычно обедают внизу в кафе, а я тебя хочу позвать в столовую. Поняла? Идём сегодня со мной.

Такой напор. Она будто не знает, что в этом мире принято аккуратное отношение, дистанция, отсутствие фамильярностей.

— Хорошо, — сказала я и поразилась той лёгкости, что образовалась у меня внутри. А почему бы нет? Почему бы не начать просто общаться с человеком вот так... без вычурных фраз и дурацкого этикета.

— Ну вот и договорились, — Лида потрепала меня по плечу, что на этот раз не вызвало у меня ощущения радости. — У нас тут хороший коллективчик подобрался. Есть пара неприятных крендельков, но ты, если что меня зови. Будем дружить семьями, — она улыбнулась ещё шире и подмигнула.

— Крендельков… — недоумённо проговорила я.

— Ну, крендельков, — хихикнула Лида. — Да ты скоро привыкнешь ко мне. Все привыкают! Ладно, давай-ка поработаем, а потом в столовую, и вот там-то я тебе ВСЁ расскажу.

Она схватила кончик своего странного шарфа, помотала им перед своим носом и бодро вышла из уборной. Я же осталась стоять, не двинувшись с места. Затем повернулась к висевшему на стене зеркалу и посмотрела на отражение. Лида и я — день и ночь, солнце и луна. Чего я не ожидала, так это такого приёма на новом месте работы.

Время обеда кралось ко мне, как черепаха на километровой дистанции. Новые дела, новые люди, новое место. Новое всё. Я не люблю новое. Поэтому всегда стараюсь обжиться как можно быстрее и сделать это новое хорошо знакомым старым. К середине дня на моём рабочем месте был строгий, понятный мне порядок. Я успела познакомиться ещё с парой человек, когда подходила к кулеру с водой. Мне даже довелось один раз посетить кабинет замдиректора, чтобы коротко ответить «да, спасибо» на вопрос «всё ли у вас в порядке?». Рабочие бумаги и таблицы я только успела осмотреть, но планировала плотно заняться ими после обеда.

После обеда. Того самого, где меня снова ждёт порция ярких красок и бешеного энтузиазма.

— Готова? — Лида стояла около моего стола и чуть подпрыгивала, как собака, ожидающая прогулки.

Я взглянула на часы и кивнула.

Картофельное пюре, котлетка с подливой, компот и салат из свежих овощей. Да, это была обычная совдеповская столовая классического типа. Я взяла поднос с едой и прошла в центр зала вслед за Лидой. «Наш» стол ничем не отличался от остальных. Соль, перец в пластмассовых баночках, две салфетки в стакане.

Лида выгрузила свои тарелки на стол, села и тут же начала перемешивать сметану в борще. Я же аккуратно посыпала пюре перцем.

— Как тебе на новом месте? — спросила она, отламывая себе половину хлебной корочки.

— Привыкаю. — Кратко ответила я и зачерпнула ложкой пюре.

— Да не знаю я, чего все такие зажатые, — проговорила Лида, будто я задала ей вопрос о коллективе и их отчуждённом отношении ко мне. — Я же сюда тоже недавно пришла. Торт принесла, хотела всех чаем угостить. Девчонки сначала мне улыбались, а потом смеялись надо мной. Не в глаза, конечно, на это у них смелости не хватит, но всё равно неприятно. Но я решила, что не стану тратить на них своё время и переживания. Просто продолжила с ними общаться. Ну а что я сделаю, если я такая? Притворяться мне, что ли? Как ты думаешь? — она запихала в рот ложку борща и ещё полсекунды старательно пыталась впихнуть туда же оставшийся кусочек розовой капусты.

Почему—то мне стало смешно. Я улыбнулась и отхлебнула холодный компот.

— Притворяться, конечно, не надо, — проговорила я.

— А ты тогда чего?

Я опустила стакан и пристально посмотрела на Лиду.

— В смысле.

— Расслабься уже. Я же вижу, что ты не стерва. Зачем ты её из себя корчишь?

Я взяла салфетку, промокнула ею губы и тщательно свернула треугольником, чтобы запихать под край тарелки.

— Лида, — начала я учительским тоном.

— Ясно… — она тяжело вздохнула и откинулась на спинку стула.

— Что ясно… — тихо сказала я.

— Закрывайся и дальше, дёргать не буду. Твоё право, знаешь… Я просто хотела предложить тебе жить.

Я смотрела на неё и ощущала, как внутри меня что-то бьётся, трепещет, откликается на её слова. Бьётся от желания открыться или в конвульсиях? Хоть бы первое…

— Что ты замерла? — Лида зачерпнула ещё супа.

— Я не знаю, что тебе сказать, — проговорила я.

— Скажи, что тебя устраивает твоя унылая жизнь. Скажи, что тебе нравится сидеть в офисе. Скажи, что тебе по приколу этот день сурка.

Я усмехнулась и скрестила руки на груди:

— Не нравится.

Лида подняла на меня взгляд и довольно прищурилась. А я посмотрела на её губы, розовые от свёклы.

— Тогда сегодня после работы идём в парк кататься на роликах, — утвердительно произнесла она.

— У меня же дети, мне домой надо.

— Значит, сначала к тебе за детьми, а потом в парк.

Я согласилась. И только сейчас я признаю, что согласилась с радостью… тогда.

В парке было шумно, тепло и весело. Мы пили молочные коктейли. Мы не говорили ни о чём. Только о том, что происходит вокруг нас. Я улыбалась.

На следующий день Лида не пришла на работу. Как не пришла и через неделю. Я по глупости не взяла её номер. Не записала его… и, наверное, это хорошо.

Я помнила Лиду всю свою жизнь. Не такая, как все Они, потому что именно такая, как все, но не прячет этого за маской «правильной девочки».

***

— Открывай глаза медленно, не торопись, — тот же голос, что велел мне считать до десяти.

Я крепко зажмурилась и прикрыла глаза ладонью. Как болит голова…

— Сколько я спала, — я с трудом выговаривала слова.

— Два часа тридцать две минуты.

Я аккуратно села на кушетке и свесила босые ноги, нащупав кончиками пальцев свои ботинки.

— Как путешествие? — консультант приподнял моё веко и посветил фонариком в глаза.

— Долгое, — ответила я и натянула на себя простыню.

— Следующий заход через парочку дней повторим. Пока мозгу надо усвоить новый опыт.

Я кивнула.

Холл управления по осознанным снам был полон людей. Огромное окно, открывающее вид на мой Город, до сих пор поражало воображение. Я подошла к парню, сложившему руки за спиной, и глядящему вдаль.

— Ты решил сегодня не спать?

— Почему... поспал немного. Около часа. — Ян хитро улыбнулся, но даже не взглянул на меня. — Что снилось?

Я потёрла руками лицо, окончательно возвращаясь в реальность:

— Да... как-то там всё так навалилось. Как в кисель попала.

— Ммм, — протянул Ян. — И даже ни капельки радости. Надо же… Что-то необычное было?

— Знаешь, — я нахмурилась. Воспоминания искрами проявлялись в сознании. — Девчонка там была. Прикольная такая. Надо её найти, если это, конечно, непрограммная установка.

— Хоть один луч света в тёмном царстве, — он продолжал ухмыляться.

— Ну да, правда, странная какая-то.

— Как не от мира сего, да? — Ян расплылся в улыбке, и, не сдержавшись, засмеялся.

Я нахмурилась.

— Так… — догадка посетила меня внезапно, но осознавалась неприлично медленно. — Ян.

— Что? — он повернулся ко мне, взял кончик моего шарфа и повертел им около моего носа. — Больше всего мне понравился шарфик. Я очень долго его выбирал.

Мне тоже было больно

В моей жизни все сложилось. Мне 42 года, и я занимаю высокую должность в крупной фирме, у меня шикарный автомобиль, большая квартира в центре города. Глядя на мою жену, все мои друзья говорят, что такую хозяйственную, красивую и умную женщину в наше время найти сложно, но мне повезло. Да, я — везунчик. Конечно, на одном везении далеко не уедешь, и я благодарен отцу моей жены за "тёплое местечко".

Я смотрю в окно, сидя в своем офисе на 21 этаже, в руке телефонная трубка, секретарша ждет приказа соединить с Трофимовым, но мои мысли заняты перечислением моих побед и тем, как мне от этого тошно. Нестерпимо. До одури. Тошно.

— Иван Сергеевич? — голос из динамика телефона.

Я будто просыпаюсь, прокашливаюсь, поудобнее усаживаюсь в кресле, прикладываю телефонную трубку к уху и натягиваю рабочую физиономию:

— Да.

— У вас все хорошо? — У Татьяны обеспокоенный голос, но я знаю, что причина не в переживаниях за меня. Все проще… Недовольный начальник — горе в отделе.

— Да. Соедини с Трофимовым.

Гудок, еще гудок. Краткий разговор о завтрашней встрече с заказчиком, о документах, о презентации. Сухой и такой шаблонный разговор, знакомый нам обоим. Не удивлюсь, если СБ давно перестала прослушивать записи наших диалогов.

Кладу трубку, смотрю на стол отсутствующим взглядом.

О-оу

Что за черт?

О-оу

Смотрю на мобильный — новых уведомлений нет. На всякий случай ввожу пароль и еще раз вижу, что не поступало ни одного входящего сообщения. Чувствую себя полным идиотом, оглядывая стол, кабинет, пытаясь вспомнить этот знакомый звук.

О-оу

В памяти всплывает эмблема цветка с зелеными лепестками, и мои брови удивленно ползут вверх. ICQ — старый мессенджер, давно уступивший место watsapp и телеге с соцсетями.

Шарю по столу в поисках мышки, щелкаю правой кнопкой, компьютер послушно гудит, выходя из режима сна, а я в изумлении уставился в нижний правый угол экрана, где мигает такой знакомый значок входящего сообщения.

«Пш-пш, Хьюстон, у нас проблемы, пш-пш.

Ворон, ворон, я — кукушка. Вызываю Гнездо.

Так… уснул ты что ли? »

Перечитываю сообщения два раза, абонент незнакомый, в списке друзей отсутствует.

«Привет», — набираю сообщение и, помедлив секунду, отправляю.

Минута молчания, ожидание входящего сообщения:

«Ты занят? »

Занят ли я… Нет, у меня есть ровно десять минут до совещания с начальством, могу себе позволить ответить. Как минимум узнать, кто это и что от меня нужно, тем более в таком древнем мессенджере.

«Нет. Кто это? »

Собеседник набирает текст, а я ловлю себя на возрастающем чувстве азарта и интереса.

«Лёша? » — вопросом на вопрос. Не люблю, когда мне не отвечают прямо.

«Вы ошиблись», — отправляю, понимая, что разговор абсолютно точно закончится. Сейчас мой собеседник извинится и мы распрощаемся. Почему-то от этого немного не по себе, но, собственно, чего я ждал? Простая случайность.

«Ой… Извините», — ну вот, началось. — «Я, наверное, что-то напутала».

«Ничего страшного, бывает», — отвечаю я и, помедлив, добавляю нелепый смайл в крутых солнечных очках.

Сообщение доставлено, прочитано, абонент не в сети. Вот и поговорили.

Закрываю окно мессенджера, возвращаюсь в реальность своего светлого, педантично убранного, в серо-голубых оттенках кабинета. Здесь все на своих местах и совершенно ничего лишнего, впрочем, как и в моей жизни.

Работа, семья и снова работа. Изредка встречи с коллегами или родственниками в неформальной обстановке, чтобы в очередной раз укрепить свое положение, связи и показать себя с лучшей стороны, не пуская туда… в самую глубокую и гнетущую тишину моего безукоризненного порядка, с почти обезумевшим от однообразия человеком.

Впрочем, все это ненужная лирика, и я не хочу углубляться в это состояние, поэтому проверяю расписание, чтобы удостовериться в вечерней встрече с коллегой по работе на крытом корте. Светские беседы, чередующиеся с подачей мяча, прохладный свежевыжатый сок после — отличная перспектива на конец дня.

Закрываю ежедневник в мягкой коричневой коже и отправляюсь на совещание к начальству. Ничего лишнего. Безукоризненный порядок. Робот в человеческой коже.

***

— Сегодня встречусь с девочками ненадолго, потом заберу детей с секций, а потом домой. — Отчиталась Даша. — Ты не против, если на ужин будет рыба? Давно не готовили рыбу. И ты сегодня, как обычно, или задержишься?

Я смотрю на жену, пережевываю идеально приготовленную яичницу, запиваю крепким кофе.

— Как обычно, — отвечаю жестче, чем планировал, поэтому прочищаю горло и продолжаю. — Хорошо, что с девочками встречаешься. И не утруждайся ты на счет ужина. Можем заказать еду в ресторане.

Жена смотрит придирчиво, на долю секунды ее губы сжались в тонкую полоску, но тут же расслабились и растянулись в услужливой улыбке:

— Для меня это не трудно, дорогой. А вот насчет ресторанной еды... Послушай, Ваня, — она опустила взгляд, затем подняла его на меня — пристальный, напряженный, какой-то молящий. Кажется, меня ждет серьезный разговор. — Может сходим куда-нибудь вдвоем? Можем позвать няню, она посидит с детьми, а мы... только ты и я… может, — она запнулась на полуслове, — в кино, например? Ты помнишь, когда мы последний раз были в кино?

Я отрицательно покачал головой и запихал в рот очередной кусок завтрака.

— Вот и я забыла. Знаешь, хочется чего-то простого, как раньше в студенчестве, — она улыбнулась.

— Давай поговорим об этом на следующей неделе? — я вытираю губы салфеткой и встаю из-за стола. — Пока завал на работе. Разгребусь с новыми заказами, и сходим в кино. Договорились? — подхожу к ней, привычно целую в макушку, хлопаю ее по плечу, словно старого друга, и отправляюсь на работу.

***

Ты знаешь, девочка, весь тот день я смотрел на нижний правый угол экрана. Я даже несколько раз заходил в этот чертов мессенджер для пенсионеров, надеясь или боясь увидеть сообщение от тебя. Ты помнишь, тогда я написал первым. Я спросил: «Как тебя зовут? » и получил короткий ответ, в котором читалось удивление: «Маша».

Ты значительно младше меня, живешь в другом городе, и твой мир — словно негатив пленки моей жизни. Ни тебе порядка, ни работы, ни престижа, но ты, в отличие от меня, живая. Ты учишься в художнике, пишешь в свободное от работы аниматором время свои странные абстрактные картины и читаешь Мураками взахлеб.

Наше общение стало для меня, впрочем, как и для тебя, жизненно необходимым. Признаюсь тебе, что я стал приходить на работу раньше, чтобы побыстрее включить компьютер и увидеть твои сообщения, которые ты, от переизбытка свободного времени, писала как заведенная.

Это была даже не дружба, моя девочка, а что-то большее. Мы обсуждали фильмы, книги. И спасибо тебе, ведь я погрузился в мир литературы с новой силой. Но ведь дело было не в книгах. Мы старались найти все больше точек соприкосновения, чтобы в краткое время переписки обсудить как можно больше. И улыбнуться. Я стал улыбаться, Маша. А самое смешное, что я стал отвлекаться от работы и даже допускать непростительные ошибки.

Мы перевели наше общение в социальную сеть и впервые увидели фотографии друг друга, спустя пару месяцев. Я ведь боялся, да-да, я страшился, что мой реальный возраст, пробивающаяся седина на висках и наметившиеся морщинки в уголках глаз отпугнут тебя.

Но еще больше меня пугало то, что ты увидишь мой статус, фотографии моей семьи и прекратишь со мной общение. Или, что еще хуже, начнешь сближаться не со мной, а с моими деньгами и престижем.

Я не идеален, как хотел бы казаться. В моей жизни хватило место всему. Пусть кратковременно, но я встречался с другими женщинами, но никогда не было между нами того душевного родства, которое я испытал с тобой. Что говорить… даже с моей супругой, которую я, к слову, действительно люблю, было многолетнее крепкое партнерство. Да, между нами давно ушла страсть, если она была хоть когда-то, но появилась дружба. Ты поймешь позже, когда повзрослеешь, что это тоже любовь.

А что было с тобой?

Через полгода нашего общения ты захотела большего. Ты хотела иметь между нами что-то еще. Хотя бы одну встречу, одно живое общение. Ты смеялась: «Ну, сам подумай, Вань, мы уже практически родственники, а друг друга вживую ни разу не видели. Так ведь нельзя, да и я хотела бы посмотреть на тебя в динамике, чтобы понять и написать твой портрет».

Но я отказывал тебе под разными предлогами. Честно говоря, я один раз симулировал командировку, чтобы дать себе время переварить то, что между нами происходит, посидеть в тишине и, попросту, вернуться в семью и успокоить жену, которая, конечно, видела перемены во мне и подозревала, что у меня есть другая.

Была ли ты, Маша, той другой?

Все чаще ты высказывала мне что-то, иной раз требовала, и я понимал тебя и пытался сбалансировать наше общение. Я даже звонил тебе иногда, и мы могли поговорить «вживую». Я чувствовал, когда тебе было надрывно, плохо, безвыходно. Ты была, словно тигрица в клетке, которая никак не может дотянуться до лакомства. И я понимал, что ты ждешь от меня таких действий, каких я просто не мог тебе этого дать.

***

Мы были вместе год. Год ежедневного общения. Это была постоянная тяга друг к другу, несмотря на нашу усталость, когда мы, на эмоциях разрывали наше общение, не видя выхода из этой ситуации, мы вновь возвращались в наш иллюзорный мир. Она писала свое осторожное «Привет», а я не мог его игнорировать.

Я стал для нее наставником: рассказывал ей о жизни, объяснял, как устроен этот мир. Да, это было приятно и важно для меня, но я больше не чувствовал равенства между нами и стал ощущать свою ответственность перед ней.

Я все так же избегал встреч, а Маша все так же настырно пыталась вписать меня в свою реальность, будто была зависима, порой отказываясь от привычной жизни. Я знал, что это неправильно, и что, дай я хоть малейший повод, как она тут же ухватится за него, и весь мой выстроенный долгими годами (десятилетиями! ) мир рухнет. И я отступил.

В наш последний разговор я был пьян. Я ощущал бессилие. Я был зол.

— Послушай, — надрывно говорила она в трубку, — я не понимаю, почему бы тебе не приехать ко мне всего на день? Неужели тебе все равно? Ну возьми ты отпуск! Скажи, что едешь на рыбалку в конце концов! Лететь самолетом пару часов, я встречу тебя в аэропорту, мы просто погуляем, я ведь не прошу большего! — она плакала, а я злился еще больше.

— И что это решит, Маша? Что это изменит? — Мой голос был стальным. — Ты понимаешь, какие это для меня риски?

— Риски? — взвизгнула она, и я услышал звук разбивающегося стекла. — То есть тебе совершенно все равно на меня? Я не нужна тебе? Может тогда нам больше не общаться?

И я взорвался.

Я сказал, что меня тошнит от этих разговоров, от выяснения отношений, от постоянного ощущения себя виноватым и должным. Я говорил о том, что даю столько, сколько у меня есть и не прошу ее менять свою жизнь. Я не хочу, чтобы она меняла свою жизнь.

Несмотря на обиду внутри меня — а я действительно ее чувствовал — я желал ей жить. Встретить ровесника, устроить личную жизнь, разобраться с работой и проблемами с родителями. Я желал ей лучшего. Того, чего я просто не мог дать.

Маша промолчала.

***

Сегодня первое воскресенье с нашего последнего разговора. Я лежу в кровати, пока моя жена принимает утренний душ, а я — очередную порцию воспоминаний и размышлений. Я жалею Машу, злюсь на обстоятельства, на себя и на свои слова.

Маша не пишет мне почти неделю и, признаться, я испытываю чувство беспокойства, но не рискую писать сам, боясь, что все начнется с начала.

***

Моя жена обо всем узнала. Вечером за ужином она шлепнула передо мной конверт с распечаткой разговора. Даша смотрела на меня зло, остро. Даша искрилась обидой и болью.

Я молча открыл конверт, пробежался по буквам взглядом — Маша выбрала самые интимные части наших с ней диалогов. Оправдываться было бессмысленно, поэтому я шумно выдохнул, спрятав лицо в ладонях и кивнул, отвечая на ее немой вопрос.

***

Маша закидывает мою семью сообщениями с угрозами, а сегодня курьер прислал мне картину, на которой изображен я с выколотыми глазами. Кажется Маша сошла с ума. Она всегда была такой? Я сделал из нее маньяка? Как бы то ни было, я написал заявление о преследовании.

Не смотря ни на что, этот ад сплотил нас с Дашей. Дружба крепнет, когда есть общий враг.

***

В тот день я выходил из офиса и не успел сесть в машину, только дернул ручку водительской двери, когда острая боль рванула по моему горлу, а жизнь исторглась в ритм пульса красной волной.

Я падал, стараясь удержаться, хватаясь и скользя пальцами по красной машине. Её лицо возникло перед моими глазами:

— Больно, Вань? — участливо спросила Маша.

Я судорожно кивнул, захлебываясь собственной кровью, хватая воздух онемевшим ртом, вперившись в нее взглядом.

— Мне тоже было больно, — улыбнулась она хищно, ненормально.

Маша достала телефон, наклонилась ко мне, сделала общее селфи, сказала, что любит и убежала.

***

Меня удалось спасти. Благо, офис был в центре города, так что кто-то вызвал скорую, и теперь я быстро иду на поправку, правда моя способность говорить стоит под вопросом.

Машу арестовали. История вышла в социальные сети и срезонировала так, что женские паблики разрывало на осколки. Кто-то осуждал Машу, но нашлись и те, кто оправдывал ее, делая из нее мстительницу за всех брошенных любовниц и преданных жен.

Спустя долгих два года разбирательств, приглашений на ток-шоу, нескольких документалок, Машу, наконец осудили по 111 статье на 6 лет.

Моя жена ушла от меня, я потерял работу, голос, но, имея небольшие накопления, оставшиеся после адвокатов и алиментов, купил домик в деревне и переехал туда в полном одиночестве.

И знаете что? Я наконец счастлив. Я чувствую жизнь в рассветных лучах, радуюсь коту Ваське, своей пасеке и, возможно, скоро женюсь на Тане — простой деревенской вдове с тремя ребятишками.

В общем, я благодарен Маше. Благодарен за то, что она вытащил меня из серой рутины, вернула мне жизнь, желая забрать её.

Я стал чаще улыбаться и больше не просыпаюсь с тревогой. Жизнь неумолимо налаживается, а мне... Мне пора покормить поросят.

Тише жизни

Счастливая жизнь должна быть в значительной степени тихой жизнью, ибо истинная радость может существовать лишь в атмосфере тишины. Бертран Рассел

Я не стану задавать вопроса, доводилось ли вам вращаться в открытом космосе и вслушиваться в его непроглядное беззвучие. Конечно, вас там не бывало. И, конечно, тишина не забиралась вам под кожу.

Чудаковатое словосочетание, не находите? Забираться под кожу... Именно это она и делает. Сперва ошеломляет своим наличием, а после алчно клюёт прежнюю жизнь, скармливая её своему прожорливому нутру. Но нутро даже не чавкает. Оно поглощает, растворяет, подобно кислоте, изматывает пустотой.

Простите мне избыточную поэтичность, тем более в это время, но что поделать писателю, как иначе обнаружить своё «я», если голос съела эта жадная тварь.

* * *

Это произошло несколько месяцев назад. Не знаю, откуда у неё взялась та кнопка, и, в общем, что за дикая шутка была сыграна, кем, для каких целей, но Галина нажала её, выпустив Тишину.

Чёрт, даже писать это дико: Галина, кнопка, тишина, поглощающая саму жизнь. Я не фантаст, а романист. И как прикажете подавать этот сюр в буквах? Под каким соусом?

Галина — про таких принято говорить «бальзаковского возраста», имея в виду не цифру в паспорте, а саму суть, завёрнутую в колкую шаль и стянутую гулькой на маковке — служила в новосибирской областной библиотеке. Была она человеком обезличенным. Да-да, иначе описать эту женщину весьма сложно. Серый платок, серые виски, серая жизнь — материализованная унылость, подёрнутая затхлостью одиночества. Полагаю, что и кошек она непременно завела, впрочем, об этом официальные источники умалчивают, вероятно, стремясь изничтожить саму возможность нелепого смешка гипотетического читателя, грозящего ему смертью.

И если вы мой современник, то мне не стоит пояснять вам природу предыдущего изречения, поскольку в настоящий момент вы стараетесь застыть, как и я, прислушиваясь к не-производимым собственным телом звукам, однако... Позвольте, я введу в курс дела более молодое поколение, которое, быть может, — я очень хочу в это верить, — подобной беды не знает и может беспрепятственно слушать музыку, смеяться, говорить слова любви и ненависти, не боясь быть сожранным.

Галина, волею судеб ставшая вестником апокалипсиса, была не первой жертвой, как бы странно это ни было. Любящая тишину всем своим сердцем, она даже не осмыслила, что натворила. Позже, когда её, как «нулевого пациента», допрашивали в письменной форме, она показала, что нашла странного вида коробку в архиве библиотеки, повинуясь любопытству, заглянула внутрь и увидела призыв — иначе это и не назовёшь... Призыв гласил: «Прикосновение создаёт тишину», а тишину Галина, очевидно, любила больше всего, из чего сплеталась жизнь, а потому, не мешкая и даже не задумываясь, нажала на кнопку, выпустив нашу новую действительность.

Тишина расползалась не так быстро, как звук, что я нахожу странным, потому как не имеет ли она ту же природу? И разве не должно её распространение стать столь же стремительным? Впрочем, это задачка для учёных умов, а не для вашего покорного слуги.

Факт остаётся неизменным — Тишина расползалась неспешно.

Сперва она забирала тех, кто был в особенности шумным, не касаясь остальных. Замертво падали смеющиеся, галдящие, гневливые... Она не щадила никого. Школы, детские сады, площадки вымирали первыми.

Разве могли мы осознать в короткие сроки природу происходящего? Способны ли были высчитать своим убогим человеческим умом алгоритмы этого ненасытного чудовища? Нет... Новости наводняли истории внезапных смертей, полиция разыскивала ОПГ, маньяков — кого угодно, не рассматривая паранормальную версию происходящего. Одни кликуши размахивали плакатами, призывающими к покаянию и принятию гнева Господа.

Затем за дело взялись учёные, отметая один вариант за другим, признавая, что природа происходящего миру нашему чужда, а исцеления от этого недуга попросту нет.

Тишина же вспыхивала новыми гастрономическими пристрастиями в эпицентре, сражая сибиряков и предоставляя возможность остальному миру подготовиться к свежим правилам.

Изначально довольствуясь густыми звуками и истребив их под ноль, она перешла на звуки средние — даже говорить было опасно, а шёпот стал сравним с шорохом листвы. Мир погрузился в шелест.

Самая безопасная точка земного шара, в которой шансы на выживание были максимальны, располагалась по координатам: пятьдесят пять градусов южной широты и девяносто семь градусов западной долготы.

Южная Америка приобрела статус элитной части света, а Сантьяго в Чили, Кордова, Росарио и Буэнос-Айрес в Аргентине, Монтевидео в Уругвай были забиты под завязку, в отличие от Сибири, которая обезлюдела довольно быстро, оставшись бездыханной плешью этого мира.

Конечно, учёные Новосибирск не оставили. Работали там немые машины, «шуршали» двоичным кодом, до тех пор, пока изголодавшаяся тишина не стала изничтожать пение птиц, шорох деревьев и вообще всё живое, издающее слышимые человеческому уху звуки...

Чёрт... Это нелепо. Я пишу и не верю сам себе. Да я отказываюсь в это верить! И если бы я был посмелее, то покончил бы с собой, а не поджидал, когда наступит конец этого грёбаного мира, где матери зажимают своим детям рты, убивая их в исступлённом, парадоксальном желании сберечь жизнь.

Этот мир сошёл с ума, но мы всё ещё пытаемся сохранить маску нормальности. Маску причастности к разумному! Разумному! В то время как крушение наше неминуемо! Для кого я пишу это? Кто прочтёт меня? Хоть кто-нибудь увидит мой труд? Нет... Долой эти мысли. Надо продолжить...

...Всё живое... Я бы рад написать, что в Южной Америке жизнь осталась прежней, но это будет такая же ложь, как если бы целый организм не задела инфекция, расползающаяся патогеном по крови и выводя из строя системы обеспечения жизнедеятельности.

Нет, всё изменилось. Такова суровая действительность. Биологический баланс пошатнулся, мир рушится, как рушится тело от раковой опухоли.

Я не учёный, и всё происходящее кажется мне сюрреалистичной картиной, где Тишина стала основанием биологической катастрофы, уничтожающей наш мир...

Буквы прыгают, а руки трясутся... Что же... Я подошёл к финалу своего письма.

Всего пару дней назад я взялся за этот текст, отставив в сторону недописанный роман, который, согласно новым обстоятельствам, никакое издательство более не примет. Потому как нет тех издательств. И издателей с большой долей вероятности тоже нет.

Мне же подумалось, что быть тем, кто очертит катастрофу, глядя на неё воочию, — прекрасная альтернатива нерукотворному памятнику, однако... Сегодня стало известно, что исследовательский центр в Мексике, — последний из оставшихся, — разрушен Тишиной. Надежды не осталось, и теперь я больше подобен Плинию Старшему, что встречал Везувий, довольствуясь нотами предсмертного любопытства. Только вот он шёл на встречу кончины по доброй воле, я же замираю от страха и жду скорейшего разрушения мира.

Сейчас позвольте мне отклониться от привычного стиля повествования и попросить вас, читающих это, — если это письмо находится в мире выжившем, вернувшем себе право голоса, — прокричать моё имя. Я знаю, как странно слышится моя просьба, но... Я не фантаст. Я романист, страшащийся конца... Простите мне мою слабость... Меня зовут Антон Викторович Стрелецкий. Умоляю... Разрешите мне жить в звуке вашего голоса.

Критик

Я ступаю смело, пропевая слова о том, что я не убоюсь зла, потому что Он со мной. Мне спокойно, когда я произношу это здесь. Мне спокойно смотреть в эти тонкие, кричащие лица, прозрачные до стона и грязные от скверны.

Скверна ползёт по камням и мёртвым деревьям, силится втиснуться в воздух, вырасти окаймлёнными ехидством цветами. Рывок её тонкой нити вверх к моему голенищу, нелепое падение кляксой в грязном дневнике — моя улыбка.

Я переступаю через ползучую липкость скверны и иду дальше, зная, кого мне следует найти: его суть — утрата, его слова жестоки и режут, умерщвляя ненавистью, его боль слышно сквозь пелену этой нижней степи.

— Здравствуй, — говорю я, стоя у него за спиной.

Критик наотмашь бьёт «рукой», которая теперь скорее напоминает спрутовое щупало. Щупало брызжет ядом, стекая по моей броне:

— Пошла вон! Не смей! Не касайся! Не трогай! Погань! Дрянь! Одиозная никчёмность! Чванливая бездарь! — слова льются из него смрадным потоком, сползая уже знакомыми мне чёрными нитями скверны.

Наступаю на одну из них, заставляя безмолвно кричать и сворачиваться в тугой клубок затаившейся обиды.

— Почему не идёшь ты дальше, критик? — спрашиваю я, обходя его и вставая напротив, хмурясь от обхватывающего меня сочувствия.

— Нет никакого дальше! Нет никакого завтра! Нет никакого «правильно»! Есть точка! Всё кончено, все есть отсутствие смирения, оголтелость пустословия, опустошённость признания, укрощённое торжество, притворная жа-а-алость...

Последнее слово выходит гремучей змеёй, удушает его, ослепляет его гнев, выдавливая тягучие смоляные слёзы.

— Они не посочувствовали тебе... — (всхлип). — Они не услышали твою скорбь. — (Критик задыхается под смоляным покрывалом боли). — Никто не пришёл на Её похороны.

Последнее моё откровение разрезает и змею, и смоль, взрываясь сгустком ненависти, ярости, уничтожающим несогласием с итогом.

— Никто не пришёл и на твои, — договариваю я, наступая стеной, придавливая его каждым словом: — Никто не захотел увидеть тебя, никто не захотел попрощаться с ней, потому что ты не позволил это сделать так, как того просили и хотели они, теперь же ты здесь. А где она? Где она, Критик?

Он всё ещё бьётся, сопротивляется, пытается отыграться рассказом о том, какими нелепыми были все те Они и как хорошо знал он, как правильно.

— Отчего же ты прикован к этому камню? — спрашиваю я, нависая над ним ястребом.

— Скорбь держит меня, — воет он, выгибаясь, словно в наркотической ломке.

— Что даёт тебе эта скорбь? — давлю, не разрешаю увиливать.

— Пока я скорблю, она... она жива в моём сердце! — Выдавливает Критик. — Она жива в моём сердце, она жива во всех мирах и их пересечениях, она жива благодаря моим молитвам!

— Твои «молитвы» доставляют Ей боль. И страдает она, потому что ты этого хочешь. — Я вынуждена делать это, отрезать его иллюзии, жалость, ненависть, крик, страх, страсть. Отрезать, раздевая, как луковицу, отбрасывая куски скверны, куски были, куски старого загнившего мяса.

Он всё меньше и всё чище, светлее, мягче. Вот его суть... Вот его страдание, обернувшее самое чистое в нём — любовь. Такую беззаветную, такую подобострастную, такую чистую, что теперь не только мой свет отпугивает скверну, но и его.

— Она ждёт тебя, — мягко говорю я.

— Она жива?

— Все мы живы в каком-то смысле.

— Она примет меня?

— Теперь ты безопасен для неё. Ты примешь дар?

Он поднимает на меня глаза — да, теперь я их хорошо вижу — кивает, а я протягиваю ему сияние любви.

— Что это? — шепчет он, принимая подарок, как ребёнок в канун Рождества.

— Бережность.

— Что мне делать с ней?

— Применять к себе и к тем, кого ты любишь.

— Мы уходим?

— Мы уходим, Творец. Твой час пришёл.

Закопайте меня под тем холмом

Чёрная краска хлынула на лист мазутом. Матушка называет это моим тленом, личным адом, притворно закрывает глаза, охает и демонстративно выходит из мастерской, оставляя меня наедине с пустотой.

Отец никогда сюда не заходит. Мои работы он называет нелепой мазнёй, меня — его позором. В отличие от брата. Тот — копия отца. Его продолжение, как они оба выражаются. Брат — надежда этого дома. Я же козёл отпущения.

Иной раз вечерами я слышу, как родители спорят, в кого я такой уродился. Уродился... Урод. Уродливый, не сверкающий, не стремящийся, не ищущий.

В кого мои такие серые, как у отца, глаза. Конечно, в дядю Дэна по материнской линии, ведь я никак не мог унаследовать их от такого всемогущего и уникального папы.

Мать оскорбляет эта мысль. Она считает меня результатом перенесённой ею в период беременности простуды.

Оскорбляет ли эта мысль меня? Мне решительно всё равно.

Меня волнует лишь, сможет ли этот лазурный громогласно лечь на чёрную смолу листа, растечься космической рекой млечного пути, впитать в себя россыпь дальних звёзд? Сможет ли белый стать украшением для тьмы моего холста? Или мне стоит чуть затемнить его, чтобы...

— И чем же ты занят, позволь узнать? — голос отца не гремит, но ложится плитой, придавливая всё моё существо, словно из комнаты разом выкачали весь кислород.

— Я думаю над следующей картиной, — спокойно отвечаю я, продолжая смотреть в окно, испытывая невероятную тревогу и непонимание, как нужно поступить сейчас. Посмотреть ему в глаза? Попросить выйти? Сделать то, о чём он сейчас попросит?

— То есть ты ничем не занят. Что ж. Собирайся, Пауль. Мы едем на приём. — отец говорит этим тоном, не терпящим возражений, и я послушно встаю, подхожу к шкафу, так же послушно достаю первый попавшийся костюм и кладу на стул.

Отец открывает окно, подходит к моему костюму, и тот летит в прозрачность сада, а на его лице ни тени эмоции. Он здесь власть, я бездушная крошка на его пути, и потому послушно опускаю голову, дожидаясь, пока папа всё решит сам и удовлетворит свои требования к моему внешнему виду.

Когда он отдаёт мне последние приказания и уходит, я медленно одеваюсь, всё ещё глядя на картину в открытом окне, сглатываю свою тревогу и страх, наслаждаюсь тем, как небо цвета голубики с оттенками можжевельника и пихты ласкает холм, цвета сосны и болота.

Я смотрю на эту прекрасную картину и, убрав свою руку от запонки, кидаюсь собирать сумку. Только самое необходимое: краски, кисти, сменная одежда и бельё, зубная паста и расчёска... Запонки я заберу позже.

И когда наступит ночь, а отец, утомлённый светским раутом, отойдёт ко сну, я выберусь из этого тесного особняка, скинув его колющий гнёт, как старую накидку, позволив себе выпорхнуть за тот холм, в жизнь свободного художника, в свою бескрайнюю вселенную.

Выпорхнуть за тот холм... Покуда под ним не пришлось меня хоронить.

У насилия нет пола

Говорят, что насилию подвергаются только женщины. Я же буду кричать, что женщины тоже бывают насильниками. И бесполезно утверждать, что всё это прерогатива физического мира. О нет... Психологическое насилие не уступает по жестокости и последствиям любым другим видам.

Я стою за трибуной, вглядываюсь в лица людей, пришедших послушать мою историю, и сейчас самое время открыть рот и начать говорить. Доносить свою версию, но ком застревает в моём горле.

Я смотрю на свою речь, скрупулёзно записанную на трёх белых листах в порыве праведной ярости, готовности, а сейчас, когда все эти люди смотрят на меня, а фотоаппараты щёлкают, я похож на рыбу. Мой рот открывается, словно я хватаю воздух, а буквы плывут перед глазами.

Соберись, чёрт тебя дери! Сделай это. Сделай. Дыхание на четыре. Давай. Квадратом.

Я, наконец, собираюсь с силами, поднимаю голову, скольжу взглядом по толпе и говорю:

— Меня зовут Илья Буклин, и я подвергся психологическому насилию со стороны бывшей жены.

Молчание расстилается по залу, вползает щупальцами в людей, закрывая их рты, заставляя меня ещё больше съёжиться под взглядами. Осуждающими. Видящими во мне слабость.

— Я прожил со своей женой четыре года. И всё это время старался быть хорошим мужем, — начал я. — Я зарабатывал достаточно, чтобы мы могли ездить на отдых, покупать всё необходимое, хорошо питаться и позволять себе ненужные... кхм, — я прочистил горло. — Ненужные траты. Время от времени.

Публика продолжает следить за мной, гнобить молчанием. Только бы сейчас не начать задыхаться.

— Спустя три года её недовольств нашим браком, постоянных упрёков, подозрений и слежки, ежедневных истерик с угрозами покончить с собой, я не выдержал и предложил ей развестись, раз я не тот, кто может сделать её счастливой. Но это привело к обратному итогу. Её истерики стали громче, а в ход пошёл шантаж нашим единственным ребёнком.

Я нахмурился, опустил взгляд в бумаги, боясь посмотреть на публику, зная, как наши люди относятся к мужчинам. Мужчина не должен плакать. Мужчина должен терпеть. Мужчина должен. К чёрту...

— Во время очередного разговора она позвала нашего сына и сказала ему, что я хочу развестись с ней, что я бросаю их обоих, что теперь у меня будет другая женщина, а значит, и мой сын приобретёт новую маму, взамен старой. Она сказала ему выбирать, с кем он останется. С ней или со мной.— я сглотнул. — Мой сын заплакал и стал виснуть у неё на шее. Это была самая большая боль, которую я когда-либо испытывал. И я остался.

Я отпил воду из стакана, всё ещё боясь посмотреть в зал, и продолжил:

— Я не выдержал ежедневных допросов и ревности. Я не выдержал необходимости играть в эту игру и притворяться не напуганным, а любящим мужем. Я не хотел причинять боль сыну, я не хотел быть виноватым в разводе, но у всего есть грань, поэтому однажды подал на развод и уехал.

Мой взгляд упал на журналистку в первом ряду — красивую женщину с копной кудрявых, как у африканки, тёмных волос и внимательным карим взглядом. Теперь я говорил с ней, словно почувствовав разрешение:

— Я думал, что лучше уйти, чем поднять руку. Хотя, призна́юсь, мне этого хотелось. Но... Разве не лучше было разойтись и избежать ответного насилия?

Женщина едва заметно кивнула, и я выпрямился:

— Меня зовут Илья Буклин. Мне 40 лет, и у меня диагностировано рекуррентное депрессивное расстройство средней степени. Я боюсь выходить из дома из-за преследований со стороны бывшей жены, и испытываю страх перед своей слабостью, перед осуждением общества, собственным будущим и невозможностью быть со своим ребёнком. Я не хочу молчать. Мне хочется говорить об этом, чтобы раз и навсегда запечатлеть это в сердцах и умах людей: «Насилие не имеет пола. Насилие бывает разным. В насилии виноват только насильник».

Я откашлялся и собрал листы со стола, подняв взгляд в зал:

— Для насилия нет оправдания. Спасибо за внимание.

Красная птица

Мы с Тасей познакомились, когда нам было по восемь. Сначала просто дружили, потом — уже в старших классах — сложились отношения. Она всегда была взбалмошной, непоседливой, а я наслаждался тем неуёмным жизненным потенциалом, который она вкладывала в свои картины.

Красивая, живая...

Живая...

Однажды летом Тасина мама вышла из окна, как выходят за новой жизнью. Просто открыла эту дверь на выход и шагнула, полетела, как птица. Красная птица на асфальте.

Тася горевала. Нет, сказать, что она просто переживала, плакала — не сказать ничего. Тася сходила с ума.

Она билась птицей в стены своей студии, рвала холсты, тут же набрасывала мамины портреты на обрывках, писала на осколках своей кровью имя, когда что-то разбивала.

Тася горевала так же неистово, как жила.

Время шло, и Тася успокоилась. Она много работала, запираясь в студии, делая набросок за наброском. Потом неделями лежала на софе, прикрывшись пледом, сонно отказываясь от еды, что я приносил ей.

Я не бросал её. Никогда не бросал. Даже когда она умоляла меня уйти из её жизни, я всё равно был рядом, и я вытаскивал её.

Она снова наполнялась жизнью! Снова блистала и даже вышла на улицы города, взяв баллончики краски и творя монументальные полотна на стенах домов, пока я стоял на страже её творений. Мы смеялись, убегая от полиции, пили дешёвое шампанское на мосту, ели виноград и любили друг друга.

А потом она снова меркла.

Она покрывалась серой паутиной печали, а я пытался спасти её, вытащить из этого мрака смертельных мыслей, напоить её моей заботой и любовью.

Наши общие знакомые твердили мне, что Тасю надо показать врачу, но я настаивал, что мы справимся вдвоём, что наша любовь — та сила, которая способна прорубить мрак её горечи.

Так продолжалось долго, и, наверное, всё наладилось бы, но однажды Тася не ответила на звонок. Я сорвался к ней в студию. Дурак! Решил, что могу отлучиться, пока она спит.

Я открыл дверь своим ключом, забежал в полумрак и стал судорожно осматриваться. Таси не было. На её картине чёрной краской был нарисован грустный смайлик, а его левый глаз ласково трогала грязная занавеска открытого окна.

Я зажмурился и замер.

Мне не надо смотреть в окно, чтобы знать, что Тася превратилась в птицу. Красивую красную птицу на сером асфальте.

Никому не говори

Она зашла в дом, из которого уехала четыре года назад, забрав детей и самое необходимое. Убегая из ада, который помнили эти любимые стены.

Дом встретил тишиной и... Уютом. Необъяснимым, неуместным, но нестираемым, плотно укоренённым в этих стенах.

И любимая белая кухня стояла на своём месте, чуть изувеченная жильцами, но всё ещё красивая. Чуть изувеченная стояла она посреди кухни-гостиной. Чуть. Изувеченная.

Изувеченная! С выдранным горлом, переломанным хребтом, убитой в этом доме душой. Чуть умершая на этом самом месте — на втором этаже своего дома, когда она узнала, что... Нет. Говорить об этом, вспоминать, даже мыслить не хотелось ни тогда, ни сейчас. Прости, дорогой читатель. Но подставь сюда то, что могло бы сломать даже самого сильного человека. Подставь и, может, тогда ты услышишь её боль.

Она сглотнула ком в горле, поднялась на второй этаж и попыталась вспомнить хорошее. Вот здесь она смотрела в окно на красивейшие закаты (выкурила полпачки за час, узнав обо всём!), здесь стояла кровать, а здесь шкаф, и вот по этой полоске свободного пространства она проходила (лежала здесь! На этот самом месте! Крича! Воя! Раскачиваясь! Оставь меня в покое!), здесь можно было поставить бокал белого сухого, когда она принимала ванну (задёргивала занавеску и кричала. Немым. Ртом! Кричала, чтобы никто не узнал! Не услышал! Не понял, что она умирает!)

Она задышала часто, остро. Быстро сбежала по лестнице на первый этаж, затыкая воспоминания вот этими шторами любимого цвета, которые сшила сама. Этой кухней, на которой она готовила воскресные завтраки. Воспоминания отползали угрями по уголкам сознания и затихали, выжидая новый повод, чтобы показаться на свет и снова вывернуть её наизнанку.

Она умылась холодной водой, вытерла лицо мягким полотенцем, подошла к стене и поцеловала её, прислонившись к ней, пытаясь обнять её всем телом:

— Прости меня... — прошептала она дому. — Я хочу любить тебя, я скучаю по тебе, мне не хватает тех дней, когда я пила кофе на твоих ступенях. Я так ждала первых весенних деньков, чтобы открыть двери настежь, пустить эту свежесть в тебя. Я так любила быть здесь, когда не было... Когда...

Воспоминания встрепенулись и поползли, подтаскивая нечистоты и гниль.

Она отстранилась от стены и помотала головой, потёрла виски пальцами:

— Нет. Не снова. Я должна научиться быть здесь. Я...

Она медленно открыла глаза и подошла к двери, выходящей на задний двор. Снег лежал плотным покровом, а у дальнего забора стояли сосны. Сосны, которые они посадили всей семьёй.

Прислонившись лбом к холодному стеклу, она подумала о том, как весной приведёт задний двор в порядок, как посадит кабачки и поправит клумбу.

Как зародит в этом доме новую жизнь, наполнит его новыми вещами и красками, заискрит музыкой и замурлычет песнями.

Она не сдалась тогда, не сдастся и сейчас, а это... с ПТСР можно разобраться, нужно только дать себе время.

И она будет жить. Счастливо.