Семья

Глава 1

Я много лет жил с матерью один. С беспутным моим папашей они разошлись, когда мне было года 4, из-за его алкогольных загулов и общей бесполезности (так мне мать про него рассказывала), и вот с тех пор вдвоём и жили. Меня устраивало. Пока был в младших классах – дедушка после учёбы сажал на багажник велосипеда и отвозил к ней на работу, в больницу (она там медсестрой работала), а класса с третьего я стал просто возвращаться домой (благо лицей был всего в нескольких минутах ходьбы).

Так и жили все эти годы, мне нормально было. Мать на работе, я дома, книжку читаю, уроки делаю. За мной особо следить не надо было.

А тут она надумала (да ещё и внезапно так!), заново замуж выйти. И за кого!!! Даже не русский (хотя мать и сказала что на ¼ он всё же русский, но по внешности это не сильно заметно), а мордвинец! Ещё и имя такое дурацкое – Каритон… Как Харитон, только на К.

Невысокий такой мужичок, чуть выше меня ростом, хоть и взрослый. Лицо какое-то круглое, по-дурацки беспомощное, слегка смугловатое. То ли тут, у нас, на южном нашем солнышке загорел, то ли от природы такой. Не буду ж я его об этом спрашивать! Мне и разговаривать-то с ним не хотелось, противно мне было, что кто-то посторонний теперь с нами жить будет.

Да ещё и не один он приехал, дочку с собой привёз с собой. Александра! Но он её Лесой называл. А иногда вообще Лёкса. Ну и мама тут же подхватила. Первые дни, конечно, «Саша, Сашенька», а дальше послушала Каритона, и также стала.

Моих лет, почти что, только на полгода младше. Мать у неё, как я понял, была русская, и умерла, давно ещё. Я расспрашивать не стал, хоть и любопытно было, но что я – подойду и спрошу: «А у тебя мать померла? А когда? А она правда русская была?!». Глупость же, ну.

Стали мы жить вместе, в общем, в нашем доме. А характер у меня, надо сказать, ещё тот… Не сахар, в общем. Раздражало меня, что выйдешь утром, а на кухне чужой мужик сидит. Ещё и обращается к тебе так, словно имеет право тут находится, и чуть и не всю жизнь с тобой бок о бок прожил.

«Женя, хочешь бутерброд с вареньем?»

Нет, не хочу! Хочу, чтобы вас тут не было! Неуютно мне так. Не привык я к чужим. Я и из лицея-то сюда друзей не вожу, а тут вы!

Хотя какие у меня друзья… Так, пара полуприятелей…

Вздыхал я тяжко, и ничего не отвечая, молча делал себе чай, а он смотрел на меня грустными глазами побитой собаки. Хотя, может я, и преувеличиваю, насчёт взгляда.

Александра эта ещё… Постоянно вилась рядом, мокрым полотенцем не отмашешься. То с мамой они на кухне что-то готовят – мама её учит, значит, как тесто делать, то о чём-то негромко болтают, хихикают. Я-то с матерью никогда близок не был, а эта вон, сразу «доченька»! Тьфу!

Ладно, хоть придёт потом ко мне, постучит так негромко. Выйди, мол, покажись, я тебе булочек горячих принесла, а сверху масла кусочек положила, чтобы он таял, мама сказала, тебе именно так нравится.

Ну, тут уж я, конечно, выходил, кто вообще от свежей выпечки откажется, да особенно с кусочком сливочного масла поверху? Булочки ещё и разные – и с корицей, и с изюмом, и с абрикосами. Последние, кстати, мать раньше не готовила, хотя на огороде у нас два абрикосовых дерева растут – я одно из них сам сажал, ещё когда совсем крохой был. Я вырос, и оно выросло.

А Леса видит, как я смотрю на эти булки абрикосовые, улыбается радостно так, как дурочка.

– Я, – говорит, – у мамы спросила, что тебе нравится, но она ничего особо сказать не смогла, так что я сорвала абрикос, порезала мелко и сделала несколько булочек. Если понравится, я потом ещё напеку, меня мама научила, как это делается!

«Моя мама, что ли?» – подумал я, но вслух грубить не стал, тут всё-таки дары принесли. Забрал я у неё эту тарелку… да и выкинул всё в мусорное ведро! Пусть знает своё место.

Ладно, шучу. Дурак я, что ли, едой разбрасываться? И так несколько лет слишком бедно жили. На зарплату то медсестры особо не разгонишься.

Я взял тарелку и съел пару булочек в своей комнате. Абрикосовых, да. Ну а что – не на глазах же у неё мне с них начинать? Вот ещё…

Вкусно! А потом мне пить захотелось, так что пришлось с тарелкой идти на кухню, к чаю. Там и доел, хотя я это обычно перед телевизором делаю. Каритон в это время во дворе беседку мастерил, чтобы можно было там сидеть, чаи пить.

А мама мне и говорит:

– Сходили бы вы на ставок, заодно и Лесе показал бы, где он находится, искупались бы там, позагорали. Всё одно на Дон нескоро поедем.

Я бы обычно фыркнул на такое предложение, идти ещё куда-то вместе с этой приставакой, но сейчас, после такого обеда, подобрел и прямо чувствовал, как из живота расползается какое-то благодушие. Поднялся медленно из-за стола, бросил Леське:

– Ла-а-адно… Пойдём.

Мама тут же засуетилась, предложила нам тормозок собрать, но я отмахнулся. Ну какой тормозок, если я только что поел, в самом-то деле?

Леська тут же вскочила, засуетилась, улыбается ещё как дурочка. Ну и унеслась, наконец, к себе – купальник надеть. А я сразу пошёл в прихожую, застегнул сандалики, на двор вышел. Каритон там, по пояс голый, потный, кирпич кладёт. Меня увидел, махнул приветственно, да и всё. Тут и Леська выскочила, я даже и не ожидал, что так быстро она с купальником закончит. Боялась, что ли, что я без неё уйду? Даже сарафан немного перекошен, так торопилась.

Я подивился про себя, но виду не подал – кивнул ей только, давай мол, за мной иди, ну и пошли мы за город, привычной мне дорогой. Сперва по городским кварталам, потом мимо закрытой обувной фабрики, где когда-то бабушка моя работала, оттуда на пригорок и дальше по ЖД путям ещё пару километров.

Идём, хорошо так: солнышко припекает, кузнечики, полынь, сливы, жердёлы, да рогоз в низинах! Я и забыл почти, что не один иду, так здорово тут было. Леся то молчала всю дорогу, тоже по сторонам глазела, видать. А может ещё что, не знаю…

Вот так и дотопали мы до ставка. Когда-то меня сюда бабушка с дедушкой на велосипеде возили, а теперь уже и сам хожу. У дальнего берега рыбаки с удочками сидят, а на пляже нынче народу мало. Только тут, когда я скинул с себя шорты и плюхнулся на горячий песочек, Леська и заговорила, впервые с момента, как мы из дому вышли. Да и хорошо, а то мне от такой длительной тишины уже неловко становилось.

– А почему он называется «ставок»? – спросила она, кивая на водоём. – Почему не озеро или пруд?

Я пожал плечами, потому что сам никогда об этом не задумывался.

– Ну-у-у… – протянул я. – Озеро оно настоящее, природное. А ставки искусственно вырывали, чтобы люди могли отдыхать. У нас в городе ещё и карьер есть, там тоже можно купаться. Только я не знаю, где он находится… – я чуть помолчал, и добавил, как бы оправдываясь. – Я там не бывал, но слышал, как ребята звали друг друга «сходить на карьер»…

– А, карьер – это котлован, где раньше что-то добывали, а потом он водой заполнился; а ставок сразу вырыли для отдыха, здесь ничего не добывали, да?!

– Ну, да, – пожал я плечами. Чего тут было обсуждать-то, всё же и так очевидно.

– А ещё нас на Дон обещали свозить! – в восторге выкрикнула Леся. Меня и самого такие поездки радовали, а уж её и вовсе эта мысль приводила в восторг. – А он большой? С одного берега другой видно?

– Не… – кисло отозвался я. – Узкий совсем. Метров десять, может… Я сам когда-то думал, что он широченный, а оказалось то… – я огорчённо выдохнул, вспоминая своё тогдашнее разочарование. – Хотя корабли по нему ходят. Потом такая волна ещё идёт…

И вот в этот момент нас и прервали.

Возле нас остановилось трое мальчишек, постарше меня, и принялись изучать нас с нехорошими такими ухмылочками. В груди сразу противно заныло. Есть такие людишки, которым сделать зло, это самое радостное, что только есть в их мелких поганеньких жизнях. Сталкивался я уже с такими, и сразу понял, что эта троица просто так не уйдёт. Нет, им надо поиздеваться, унизить того, кто слабее их, чтобы самим себе начать чудиться сильными! И ведь эти тупорылые бараны даже не понимают, насколько они мерзкие и отвратительные!

Но на этот раз, к моему удивлению, они зацепились не со мной, а с Лесей. Она хоть и наполовину русская, но всё же в лице чётко видны и восточные черты, и поганая троица решила зацепиться именно за это. На меня, что удивительно, почти не обращали внимания, так что я, помогая себе руками, отполз по песку на несколько шагов назад, разрывая дистанцию.

Леся беспомощно взглянула на меня, слушая поток бессмысленных гадостей, и я мысленно завопил: «Молчи, молчи дура! Не вздумай меня позвать, а то они ещё и ко мне цепляться начнут!». К счастью она и впрямь не стала вопить в мою сторону что-нибудь вроде «Женечка, помоги мне!» (да, наверное, ей такое и в голову не пришло), а принялась сама пытаться как-то отговориться от хулиганов.

Естественно, бесполезно.

Сперва её сильно толкнули в правое плечо, а потом вдруг подхватили на руки и зашвырнули в ставок, как можно дальше от берега, принявшись наблюдать, как она барахтается там.

Леся отчаянно била руками по воде, поднимая тучи брызг, но не могла приблизиться к берегу, и тогда до меня вдруг дошло.

«Блин, да она же плавать не умеет!!!»

Я сообразил это, наверное, в тот момент, когда нахлебавшись мутной воды, в отяжелевшей одежде, она принялась медленно погружаться под воду, больше не барахтаясь. Дело принимало откровенно дурной оборот.

Я рывком вскочил на ноги, тяжело дыша, в ушах шумело. Даже гоп-трио перестало гоготать, поняв, что дело, кажется, становится мокрым не только в плане воды. Спасать её, разумеется, никто из них даже не подумал – смешно было бы и ожидать такого поступка от представителей зла, вместо этого они быстро и незаметно рассосались в пространстве: вот они были тут, а вот уже где-то вдалеке. Есть же, блин, у кого-то талант незаметно исчезать!

Я и сам не умел плавать, но зато хорошо помнил, как будучи маленьким, едва не утонул на этом же ставке, запнувшись ногой о камень. И никто, никто мне тогда не помог! Если я тогда не схватился в итоге за тот же самый камень, и не выбрался по нему к воздуху, то возможно, так бы и утоп. Нет, нельзя так!

Я осторожно, но достаточно быстро, пошёл в воду, боясь что сейчас сам обо что-нибудь запнусь и опрокинусь, и дотянувшись до Леськиной ноги, ухватил её, и потянул ту за собой, на берег. В воде, к счастью, она весила немного, так что вытолкнуть её на песок мне удалось без проблем, а вот что делать дальше я не знал. И ведь учили же нас на уроках тому, как спасать утопающих, но сейчас в голове была только сплошная каша и поступающей паники и обрывков воспоминаний: что-то там лицом вниз, что-то там с руками, искусственное дыхание…

Последнее мне делать уж точно не хотелось: мало того, что у неё все губы в этой воде, а там ещё неизвестно какая микрофлора и микрофауна; так ещё и получится почти как поцелуй, бррр! Меня аж передёрнуло и чуть ли не замутило.

Может тогда так и оставить и позвать кого-то? Я обвёл взглядом пляж. Некоторое количество людей на нём присутствовало, но интереса к спасению утопающих не проявил никто из них. Всё как и тогда…

Присев, я принялся складывать и раскладывать ей руки на груди, потому что видел такое в каком-то мультике, а потом кое-как перевернул её на живот и надавил на спину, принявшись затем стучать по ней кулачками.

Не знаю, что из этого помогло, но в какой-то момент изо рта у неё хлынула вода, Леся закашлялась и приподнялась, отплёвываясь.

У меня как валун с шеи сняли. Не знаю, что бы я тут делал с трупом, и как объяснял это дома. Перед глазами так и всплыло почерневшее от горя лицо Каритона, узнавшего о смерти единственной дочери.

Леся, меж тем, поднялась на ноги, развернувшись ко мне, и я увидел, что она плачет. Беззвучно, что примечательно. Не ныла, не причитала, как это девки любят делать. Я даже подумал, что может это просто лишняя вода ещё и так из неё выходит? Но нет, кажется и впрямь плакала.

«Что сказать, если она спросит, почему я ничего не сделал?» – подумал я. Как объяснить, что я испугался? Что я просто трусливый маленький мальчик, который не умеет драться?

Но она ничего такого не стала спрашивать, и вместо этого вдруг ткнулась лбом мне в плечико, и замерла так на пару секунд. А потом отстранилась, и тихо позвала:

– Жень, пойдём домой… Я больше не хочу тут отдыхать…

И меня так удивило это вот всё! Я-то думал, что она будет меня обвинять, а она… вот такая.

Поспешно кивнув, я схватил с песка свои «моднявые шорты» (их так моя двоюродная тётя назвала, когда увидела, а вообще их мама сшила, потому что не было денег на покупные, и этим летом они уже едва прикрывали мне попу), поспешно натянул, и мы заторопились домой.

Я немного опасался снова встретить по пути тех же хулиганов, но нам повело, и обратный путь прошёл без происшествий.

Дома мы застали родителей чаёвничающими на кухне. Беседка во дворе поднялась заметно выше, и дядя Каритон отдыхал от трудов праведных. Завидев нас, они насторожились. Хотя сарафан у Леси и успел высохнуть, но по нему всё равно было видно, что его мочили, да и общий её – растрёпанный, и мой – растерянный, вид выдавал неладное.

– Та-а-ак… – медленно спросил Каритон. – Что случилось?

И прежде чем я успел что-то ответить (да и что я вообще мог ответить?), Леська выпалила:

– Я чуть не утонула, а брат меня спас!

Вот так и сказала: брат. А ведь мы не родные, и я её вообще не воспринимал…

И так она это запальчиво выкрикнула, что у меня аж в груди неприятно горячо стало. Как будто сердце кипятком облили. Ну, может и не кипятком, но градусов 80 точно.

– Ладно, а подробнее? – спросил Каритон, и она принялась рассказывать про хулиганов, и как я её откачал, но мне всё это слышалось как через слой воды, словно это я тонул. Какой же сволочью, какой тварью я чувствовал себя в тот момент! Как я тогда топтался на пляже, теряя время и раздумывая, что мне делать, и делать ли вообще, и то как в глубине души даже мелькнула тогда мыслишка вообще её не вытаскивать!

Моё лицо горело, и было, наверное, алым как буряк, так что я держал голову низко опущенной, слыша в основном «бу-бу-бу», вместо разговоров. В этот-то момент во мне и произошёл какой-то перелом.

«Всё, хватит её доставать» – подумал я, вспоминая все случаи, когда обижал сводную сестру. А она всё равно продолжала липнуть ко мне, и пытаться подружиться…

Когда разговоры, вроде бы, закончились, я утопал в свою комнату, где и проторчал до вечера.

На следующий день была суббота, планировалась выставка собак, и я давно хотел сходить на неё. Выставка планировалась с полудня, так что минут за сорок до этого я вышел из комнаты и, стараясь звучать беспечно, позвал Лесю. Это первый, наверное, случай, когда я обратился к ней первым, не считая конечно всяких «Отойди!» или «Мешаешь!».

– Лесь, я на выставку собак иду… – обратился я к ней. Тут же поразился тому, как пискляво звучит мой голос, кашлянул, и продолжил уже нормально, - …хочешь со мной?

Она посмотрела на меня так, словно я предложил по быстренькому слетать на Плутон, устроить там завтрак, но затем расплылась в улыбке и подскочила, бросив книжку, которую читала. Хм, «Трое с площади Карронад»? Решила с моей коллекцией Крапивина ознакомиться?

– Да, пойдём! – вприпрыжку доскакав до прихожей, она надела панаму, и посмотрела на меня немного неуверенно, и аккуратно, за самые краешки, словно боясь испачкать, сняла с вешалки вторую, мою. – А тебе надо панамку? Сегодня жарко…

– Разве это жарко? – усмехнулся я, немного хвастливо. – Там всего плюс тридцать…

Леся повесила её обратно, тем же аккуратным жестом, как будто ожидая, что я опять рявкну, чтобы не смела трогать мои вещи, и взглянула меня с такой, что ли… гордостью? Вот мол, я у неё какой, жары не боюсь! Мне было откровенно приятно это вот её осторожное восхищение, так что настроение заметно приподнялось.

Выставка была организована открытым способом, прямо на одной из площадей, и там уже собралась куча собаколюбов и псоведов со своими питомцами. Всякая болониево-шпицевая шушера мне была неинтересна, так что я принялся выискивать кого покрупнее, мы с Лесей почти сразу разошли в разные стороны, рыская по площади. В породах я не очень хорошо разбирался, так что приходилось, преодолевая смущение, подходить к владельцам собак и спрашивать, кто у них такой? И вот как раз, когда я немного со стороны рассматривал какую-то крайне узкую суку (её словно прессом сплющило!), раздумывая о том, достаточно ли она мне нравится, чтобы подойти к её хозяину с расспросами, как рядом раздался оклик:

– Ой, брат, тут такая собака! – оклик этот был излишне громким, потому что Леся вынырнула из толпы всего в паре шагов от меня, да ещё и слово «брат» она так выделила, словно написала его жирным шрифтом. Я тихо прифыркнул. Ну да, с её азиатскими чертами лица кто вообще предположит в нас родню? Вот и приходится подчёркивать это словами. Мне даже захотелось чопорно ответить что-нибудь в духе «Да, сестра моя?», но это звучало бы максимально тупо, так что я не стал. Да и она сама, видя что привлекла моё внимание, затороторила, не давая вставить и слова: – Там собака, вся жёлтая! Прямо вообще вся! Не рыжая, а именно жёлтая! Красивая такая! Пошли! – и, схватив меня за руку, увлекла за собой.

Действительно, жёлтая. Не нелепого канареечного цвета, как я ожидал, а какого-то благородного оттенка.

– Простите, а что это за порода? – спросил я у её хозяина, и тот просветил нас, что это золотистый ретривер.

Собака мне очень понравилась! Я даже спросил, сколько стоят её щенки, но ответ мигом опустил меня с небес на землю. Десять тысяч рублей… Ох.

С позволения хозяина мы погладили её, а потом Леська неуверенно предложила:

– Может попросить у папы денег?..

– Не… – отмахнулся я. – Он столько не даст. Скажет – дорого очень.

Леся вздохнула, соглашаясь, и тогда хозяин ретривера предложил нам поискать какую-нибудь собачку попроще, а и размером поменьше. А то эту ведь мало купить, её ещё и прокормить надо.

– Не, – мотнула Леська головой, – мы с братом большие породы любим. А мелкие это так… ерунда.

Я удивлённо взгляну на неё. Откуда она знает мои предпочтения? Неужели я где-то что-то такое упоминал, а она запомнила? Да уж, сестра у меня что надо!

Вот в тот момент я, наверное, её впервые так про себя обозначил. Сам себе немного удивился, но и обрадовался, поняв, что Леся больше не вызывает у меня отторжения, как прежде. Я кивнул и уверенно согласился:

– Да, мы с ней крупных собак любим! Мелкие бестолковые совсем – шума много, а мозгов у них мало. А вот с крупным псом и поговорить можно, и время провести.

Вот так, в общем, мы этот день и провели. Перегладили кучу собак, узнали новые породы (все оказались дорогие!), методы ухода и посмотрели на конкурс, а потом, довольные, вернулись домой, болтая с удивительной для меня самого непринуждённостью. Мне было хорошо, а вечером стало ещё лучше, потому что случилось такое…

Ну, в общем, обо всё по порядку. Уже сумерки были, я взялся перечитать трилогию белой ведьмы Таннит Ли, и сейчас сидел у себя в комнате книжкой, пока негромкий стук в дверь не вырвал меня из гонки на колесницах.

Приоткрыв, я взглянул на пришедшего дядю Каритона. Тот несмело заглянул в комнату и спросил можно ли войти. Я посторонился, пропуская его внутрь, мы присели, друг напротив друга.

– Понимаешь… – с лёгким вздохом начал он. – Я хотел тебя… поблагодарить, что ли? Леся всегда очень мечтала о братике. А её родная мама рано умерла, так что осуществить эту мечту не представлялось возможным. И вот когда мы с твоей мамой решили пожениться, и Леся узнала, что теперь у неё появится сводный брат, она ходила вся не своя от счастья. Она полюбила тебя всем сердцем ещё до того, как увидела, и никак не могла понять за что ты так с ней всё это время… – он не уточнял, что именно имеет в виду, но я и так отлично помнил все свои отвратительные выходки, так что уши мои сейчас горели огнём. – А сегодня она такая счастливая пришла, я её давно такой не видел. Говорит, что вы, наконец, подружились.

Мои щёки пунцовели от смущения, и только судорожно кивнул, не зная, что вообще на такое ответить. Не вынешь же из головы вчерашние переживания, не передашь другому то озарение. В общем, молчал я. Думал, Каритон на этом поднимется и уйдёт, но нет. Он вдруг протянул руку и мягко погладил меня по голове. Нежно так… Ну тут я и всхлипнул. Как вообще было удержаться? И тогда я спросил то, чего сам от себя не ожидал:

– Я могу, наконец, называть тебя папой?

И тут же сам на себя мысленно ругнулся. Ну какое ещё «наконец»? Как будто я все эти дни только и ждал момента «ну когда же?!», чуть ли не с часами сидел.

– Конечно, сынок… – Каритон улыбнулся, кивнул и просто притянул меня к себе, так что я уткнулся лицом в его грудь. И улыбка эта была такой доброй и открытой, что сразу было ясно, она прямо от сердца идёт.

И у меня вдруг возникло такое ощущение, как будто во мне всё это время была дырка, как в пироге, от которого отрезали кусок, и я её даже не замечал, но всё время чувствовал себя неуютно от того, что она есть. А вот сейчас, наконец, эту дыру закрыли, отрезанный кусок вставили на место.

И как же хорошо это было!

И тогда, я наконец, заплакал…