Сделай сам

Глава 1

Сергей Андреевич Михайлов

Мэр города N. 56 лет.

Я не считаю себя ни злым, ни глупым, ни особенно коррумпированным. Возможно, я даже неплохой мэр. Я ремонтировал дороги, строил школы, менял водопровод, открывал детские площадки и даже пару раз лично сажал деревья. Один раз прямо в снег, в декабре, но тогда приезжал будущий губернатор. И что смешно, они прижились.

Правда, больше всего в посадке деревьев мне нравилась та часть, когда после официальной церемонии я отдавал лопату рабочим и говорил: «Спасибо, дальше вы сами».

Потому что я давно усвоил простую истину: инициатива — это страшная сила. Особенно чужая инициатива.

Всё началось не в один день, это накапливалось годами. Сначала пришли защитники леса.

— Сергей Андреевич! — кричали они как на митинге. — Вырубка леса уничтожает природу!

— Хорошо, — сказал я. — Что предлагаете?

— Запретить!

— А строительство?

— Запретить!

— Мебель?

— Запретить!

— Бумагу?

— Запретить!

— Спички?

— Спички тоже!

— А что делать с людьми? — спросил я. — Им же нужны дома, мебель, бумага, спички...

Они посмотрели на меня как на идиота.

— Развиваться экологично, — ответил главный активист, молодой парень с зелёным значком на груди.

Я вздохнул.

Вот это слово я особенно люблю. «Экологично». Оно ничего конкретного не значит, зато позволяет требовать всё что угодно и в любых количествах.

— Хорошо, — сказал я. — Представьте практический план.

Они представили через месяц сорок семь страниц текста и три разворота картинок. В этом плане значилось: муниципалитет разрабатывает, муниципалитет утверждает, муниципалитет финансирует, муниципалитет реализует, а если что-то идёт не так — виноват муниципалитет.

— А вы? — спросил я.

— Мы будем контролировать! — гордо ответили они.

И тогда я впервые задумался: а почему, собственно, я?

Почему человек приходит в мой кабинет и говорит: «Я считаю, что так неправильно», — и сразу подразумевает: «Поэтому вы обязаны сделать по-моему и за свои деньги»?

Где логика?

Я — мэр. Я действительно отвечаю за город. Но я не волшебник. У меня есть бюджет, и он не резиновый. И если я построю приют для всех бродячих собак, то не смогу отремонтировать крышу в школе. Если я переименую все улицы, которые кому-то не нравятся, то не смогу купить новые автобусы. Если я полностью запрещу вырубку леса, то спичечная фабрика закроется, и пятьсот человек останутся без работы.

Но кто будет объяснять это активистам?

Никто.

Они приходят, требуют, фотографируются, получают лайки в соцсетях и уходят. А я остаюсь с проблемой.

Я терпел это семь лет. Два с половиной срока я выслушивал:

— Мэр, у нас мало деревьев!

— Мэр, у нас слишком много деревьев!

— Мэр, постройте велодорожки!

— Мэр, уберите велодорожки!

— Мэр, переименуйте улицу!

— Мэр, верните старое название!

— Мэр, спасите бездомных животных!

— Мэр, уберите бездомных животных!

— Мэр, мой дом должен быть признан памятником архитектуры!

— Мэр, этот дом должен быть немедленно снесён!

Я однажды открыл электронную почту утром и увидел четыреста семьдесят два обращения. Я прочитал первые пять. В первом требовали построить велодорожки. Во втором — немедленно ликвидировать велодорожки. В третьем — построить велодорожки, но не там, где просили первые. В четвёртом — провести общественное обсуждение. В пятом — признать общественное обсуждение недостаточно инклюзивным.

Я закрыл компьютер и сказал своему заместителю:

— Всё. Хватит.

— Что хватит?

— Я придумал решение.

Я собрал юристов, экономистов и начальников управлений.

— Коллеги, — сказал я. — Отныне мы будем поступать так. Любая разумная инициатива будет поддержана.

Они переглянулись.

— Сергей Андреевич, бюджет...

— Бюджет не выделять.

— А кто будет исполнять?

— Автор инициативы.

Повисла тишина. Потом главный юрист осторожно спросил:

— То есть как?

— Очень просто. Человек приходит с предложением. Мы его рассматриваем. Если оно законно и технически выполнимо — мы утверждаем. Но реализацию он берёт на себя. Полностью. От идеи до последней подписи в акте приёма-сдачи.

— А если он не сможет?

— Значит, не сможет. Ничего страшного. Инициатива просто не будет реализована.

— Но тогда она останется инициативой!

— Именно, — сказал я. — И это нормально. Иметь инициативу — это право. Реализовывать её за чужой счёт — это уже не право, а проблема.

Я подготовил проект постановления. Назвал его «Сделай сам», смысл был прост.

Гражданин имеет право инициировать любую общественно полезную деятельность.

Город обязуется рассмотреть инициативу в установленных законами срок.

При положительном решении инициатор получает все необходимые разрешения и полномочия.

Но все материальные, финансовые и организационные затраты несёт инициатор.

Город не финансирует частные инициативы, даже если они общественно полезные.

Город также не несёт ответственности за последствия реализации инициативы.

Я думал, меня съедят, но я был готов.

Первые две недели активисты ликовали.

— Наконец-то нас услышали!

— Власть больше не мешает!

— Нам дали свободу!

Я кивал и улыбался всем.

— Конечно.

— Мы всё изменим!

— Безусловно.

— Город станет лучше!

— Я на это надеюсь.

А потом началось самое интересное.

Потому что свобода — вещь замечательная, особенно когда к ней прилагается счёт.

Алексей Викторович Лесовский.

Зелёный активист. 34 года.

Я эколог, и я всегда считал себя человеком последовательным. Я защищал лес. Я организовывал субботники, собирал подписи, выступал на митингах. На груди у меня всегда был зелёный значок с изображением дерева. Однажды я даже написал на стене мэрии баллончиком: «СПАСИТЕ ЛЕС!» — правда, через час эту надпись закрасили, но сам факт, ведь фото напечатали даже в газете штата Южная Дакота.

Когда объявили о строительстве нового промышленного объекта на окраине города, я понял: это мой час.

— Лес вырубают! — кричал я на митинге. — Лёгкие города уничтожают! Где будущее наших детей?!

Люди аплодировали.

— Мы не дадим вырубить лес!

Я выступал перед журналистами. Говорил всё, что положено: про будущие поколения, про птиц и белок, про экологическую катастрофу, про то, что природа не прощает ошибок. Меня цитировали в соцсетях. Мне ставили лайки. Я чувствовал себя героем.

На следующий день меня вызвали в мэрию. Я пришёл, готовый спорить. Я приготовил речь. Я знал все аргументы.

Но мэр меня удивил.

— Алексей Викторович, — сказал он, — мы полностью поддерживаем вашу инициативу.

— Что? — не понял я.

— Поддерживаем. Вы абсолютно правы. Лес — это наше достояние.

Я даже опешил.

— То есть... строительство отменяется?

— Нет.

— Тогда что значит «поддерживаем»?

Мэр протянул мне папку.

— Вот решение. Вы становитесь руководителем программы экологической модернизации спичечной фабрики.

Я открыл папку.

— Какой фабрики?

— Спичечной.

— А при чём здесь я?

— Вы выступали против вырубки леса.

— Да.

— Фабрика использует древесину.

— Ну...

— Значит, вы должны помочь организовать производство спичек без древесины.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня.

— А как? — спросил я.

Мэр улыбнулся.

— Это уже ваша задача, Алексей Викторович. Вы — инициатор. Вы — руководитель проекта. Вот полномочия. Вот контакты директора фабрики. Вот сроки. Удачи.

Я вышел из кабинета в полной растерянности.

И вот я сидел в кабинете директора спичечной фабрики, передо мной лежала технологическая схема производства. Я ничего в ней не понимал.

— Алексей Викторович, — сказал директор, мужчина с лицом человека, который видел слишком много начальников, — из чего будем делать спички?

— Не знаю, — честно признался я.

— Вы же эколог.

— Я эколог, а не химик.

— Но это ваша инициатива. Вы сказали: «Не рубите лес». Хорошо, не рубим. Ольха нам благодарно шелестит листвою. Но фабрика должна работать. Люди должны получать зарплату. Город должен получать спички. Что предлагаете?

Я смотрел на схему и молчал.

— Может, из бумаги? — робко предложил я.

— Бумагу делают из древесины, — терпеливо объяснил директор. — Вы предлагаете делать спички из того же материала, против вырубки которого выступаете. Логично?

Я покраснел.

— А пластик?

— Из нефти. И он плавится, а не горит.

— Металл?

— Дорого, — сказал директор. — Очень дорого. Одна спичка будет стоить как пачка обычных. А если из золота... И металл вообще не горит. Кто будет их покупать?

— Но вы же должны что-то придумать! — воскликнул я.

— Я? — удивился директор. — Я не выступал на митингах. Это вы — активист. Это вы говорили, что есть альтернативы. Вот и покажите.

Я ушёл. Мне было стыдно.

А через два дня случилось ещё кое-что.

Мне пришло второе распоряжение. Я когда-то в интервью сказал фразу: «Сера, которая используется в спичках, опасна для здоровья. От неё нужно отказаться». Я сказал это между прочим, для красного словца. Я думал, это красивое заявление.

Теперь оно лежало передо мной на официальном бланке:

«В связи с вашим публичным заявлением о вреде серы, вам поручается также организовать производство спичек без серы».

Я сидел в своём кабинете (мне выделили кабинет!). Я никогда не думал, что быть активистом — это иметь кабинет с табличкой «Отдел экологической оптимизации», в котором нет ничего, кроме стола, стула и груды непонятных бумаг.

И смотрел на это распоряжение.

Спички должны гореть:

а) без дерева.

б) без серы.

Я понимал, что сам себя загнал в угол.

Я начал изучать вопрос. Читал статьи, консультировался с химиками. Мне объяснили: в спичке три основных компонента — деревянная палочка, головка из серы и окислители, и состав для трения на коробке (коробок из бумаги).

Уберите дерево — нет палочки.

Уберите серу — нечем зажигать.

Я предлагал заменить дерево прессованной травой. Химики посмотрели на меня и сказали: «Это будет не гореть, это будет тлеть. Если вообще будет».

— А что делать? — спросил я.

— Использовать дерево и серу, — ответили они. — Как все нормальные люди.

— Но я обещал!

— Вы обещали. Теперь делайте.

Через месяц я уже ненавидел слово «экология».

Через два месяца я начал тайком покупать обычные деревянные спички и прятать их в столе. Я чувствовал себя преступником.

Через три месяца я разработал продукт. Настоящий. Собственный.

Это была спичка. Маленькая палочка из прессованной целлюлозы (экологично!), пропитанная специальным составом, в котором серы не было (очень экологично!). Она была красивой, зелёной, с надписью «ЭКО-СПИЧКА».

Она не горела.

Совсем.

Я принёс образец мэру. Он посмотрел на спичку, чиркнул о коробок. Ничего не произошло.

— Отлично, — сказал он.

— Правда? — обрадовался я.

— Конечно. Экологично. Без серы. Без дерева. Без огня. Абсолютно безопасно.

— Но она не горит!

— Значит, она не вызывает пожаров. Это же прекрасно.

— Но как люди будут зажигать?

Мэр пожал плечами.

— Это ваша инициатива, Алексей Викторович. Может быть, вы предложите альтернативу? Электрические зажигалки? Солнечные лучи через линзы? Трение палочек? Огниво из кремня?

Я посмотрел на него. Он улыбался. Я понял, что он надо мной смеётся.

— Я закрою проект, — сказал я.

— Как хотите. Но вы должны предоставить отчёт о нереализации.

— Что?

— Отчёт. В трёх экземплярах. С объяснением, почему инициатива не выполнена. И подписью ответственного лица.

— Я это лицо?

— Конечно. Вы — инициатор.

Я написал отчёт.

В нём было три страницы текста и один вывод:

«Производство спичек без древесины и серы экономически нецелесообразно и технически невозможно в существующих условиях».

Подписал.

Сдал.

И больше никогда не выступал против вырубки леса.

Я вообще теперь не выступаю.

Нигде.

Никогда.

Даже если вырубают лес прямо у моего окна, я просто стою и смотрю. Иногда думаю: «А из этого дерева сделают спички? Хорошие, настоящие спички, которые горят?» — и испытываю странное, непонятное, почти преступное удовлетворение.

Николай Борисович Петров.

Историк. 62 года.

Я доктор исторических наук, профессор, автор множества монографий, и я считал, что моя миссия — восстанавливать историческую справедливость.

Я тридцать лет изучал историю города N. И однажды сделал открытие: главная улица нашего города носит неправильное название.

Нет, не так. Абсолютно неправильное. Оскорбительное для исторической памяти. Унизительное для предков. Это всё равно что назвать площадь Победы в честь какого-нибудь военачальника, который проиграл все сражения.

Я написал статью. Длинную, с примечаниями, со ссылками на архивы, с фотографиями старых карт.

Потом я выступил с докладом на конференции. Зал аплодировал.

— Мы обязаны восстановить справедливость! — гремел я. — Переименовать улицу!

— Правильно! — кричали коллеги.

Потом я написал вторую статью, более жёсткую.

— Бездействие властей — преступление перед историей!

Меня поддержали в соцсетях. Нашлись тысячи подписей под петицией. Городская дума назначила слушания. Я выступал. Снова говорил, снова доказывал.

И, о чудо, меня услышали!

Мэрия приняла решение — переименовать улицу!

Я был счастлив, я чувствовал себя победителем, я думал, что наконец-то сделал что-то настоящее.

Пока не пришла папка. Толстая. Очень толстая. В руках очень серьёзного секретаря мэра.

— Николай Борисович, — сказал секретарь мэра, — это план практической реализации переименования.

Я обрадовался.

— Отлично! Когда начнёте?

— Вы начнёте, ведь вы возглавляете комиссию.

Я опешил.

— Какую комиссию?

— Рабочую комиссию по переименованию.

— Но я же не чиновник!

— Вы — инициатор, — вежливо ответил секретарь. — Вот список задач.

Я открыл папку и начал читать:

Задача №1. Заменить 486 уличных табличек. Согласовать дизайн. Разместить заказ в типографии. Оплатить изготовление. Организовать монтаж.

Я перевернул страницу:

Задача №2. Заменить номера на всех домах, расположенных на переименованной улице. Количество домов — 142. В каждом подъезде — по табличке. Итого — 284 новые таблички с номерами.

Задача №3. Изготовить и установить новые указатели на перекрёстках (8 штук).

Задача №4. Уведомить все организации и учреждения, зарегистрированные по старому адресу. Внести изменения в учредительные документы.

Задача №5. Уведомить жителей о необходимости изменения документов. Обеспечить разъяснительную работу.

Задача №6. Организовать работу с паспортным столом для замены прописки.

Задача №7. Внести изменения в кадастровые документы.

Задача №8. Изменить карты города в навигационных сервисах.

Задача №9. Заменить вывески магазинов, у которых в названии использовался старый адрес.

Задача №10. Обеспечить компенсацию гражданам за расходы на изменение документов.

Внизу приписка мелким шрифтом:

«Все расходы, связанные с реализацией инициативы, несёт инициатор»

Я перечитал эту фразу три раза.

— Я? — спросил я.

— Вы, — подтвердил секретарь.

— Но... это же общественное дело!

— Разумеется.

— Тогда почему плачу я?!

— Потому что вы — инициатор. Вы общественный деятель и инициатива исходит от вас. Город принял её к исполнению. Но все материальные затраты ложатся на инициатора. Таков порядок.

Я сидел в кресле и не мог пошевелиться.

— Я не могу это оплатить, — наконец сказал я.

— Тогда инициатива не будет реализована.

— Но я же уже заявил!

— Именно. Вы публично выступили. Вы заявили о необходимости переименования. Вы создали прецедент. Теперь у вас есть два варианта: либо реализовывать, либо отозвать инициативу.

— Отозвать?

— Да.

Я обрадовался.

— Тогда я отзываю!

— Хорошо.

Секретарь мэра достал другой документ.

— Тогда вам необходимо подать заявление об отзыве инициативы в установленном порядке.

— Каком порядке?

— Письменно. С обоснованием. В трёх экземплярах.

— И всё?

— И подписать отказ от дальнейших публичных выступлений по данному вопросу.

— Что?!

— Поскольку вы публично объявили о необходимости переименования, а затем отозвали инициативу, возникает риск дезинформации общественности. Поэтому требуется документальное подтверждение вашего изменения позиции.

— Но это же абсурд! — воскликнул я.

— Это порядок, — спокойно сказал секретарь.

Я заплакал.

Не от обиды. От суммы, которую я должен потратить на подготовку проекта. Заказать дизайн табличек. Оплатить юридическую консультацию. Арендовать помещение для комиссии. Заплатить за нотариальное заверение документов. Я уже мысленно потратил больше ста тысяч, и это была бы только разведка.

— Почему вы сразу не сказали про деньги? — спросил я.

— Вы не спрашивали, — ответил секретарь. — Вы просили переименовать. Вас услышали.

Я вышел на свежий воздух и долго сидел на лавочке. Мимо проходили люди. Они шли по этой проклятой улице, которая, как я теперь понял, имела бы совершенно правильное название. Готовое меня разорить.

Через месяц я продал машину.

Через два — дачу.

Через три — понял, что забыл, как правильно называется новая улица. Я знал только, что старая — это та, на которой я живу, и она больше не поменяет название никогда.

Я пришёл к мэру.

— Сергей Андреевич, — сказал я, — я ошибся.

— В чём?

— Улица была нормально названа.

— А историческая справедливость?

— Пусть подождёт, — сказал я. — Она подождёт.

Мэр посмотрел на меня.

— Николай Борисович, вы же профессор. Автор монографий...

— Я всего лишь человек, который узнал цену исторической правде, — ответил я. — И эта цена — примерно триста тысяч за одну улицу. У меня таких денег больше нет.

Я ушёл.

Через неделю я случайно увидел на сайте мэрии новый список инициатив. Там был пункт: «Переименование пригородной дороги в честь основателя города». Инициатор неизвестен.

Я улыбнулся.

И подумал: «Бедняга».

Марина Олеговна Сидорова.

Зоозащитница. 39 лет.

Я люблю животных. И я всегда считала, что ни одна собака не должна быть бездомной.

— Это вопрос гуманизма! — кричала я и брызгала слюной на собраниях. — Мы не можем просто проходить мимо!

Я организовала волонтёрское движение «Дом каждому хвосту». Мы собирали корм, лечили животных, искали хозяев. Всё это было замечательно.

На митинг, посвящённый защите бездомных животных, пришло девятнадцать человек и сорок семь собак.

Я выступала. Плакала. Выла. Говорила про сострадание. Про то, что город обязан построить приют.

— В каждом цивилизованном городе есть приюты! — кричала я. — Почему у нас нет?!

Люди аплодировали.

Собаки лаяли.

На следующий день меня вызвали в мэрию. Я пришла, готовая требовать. Я даже подготовила речь.

— Марина Олеговна, — сказал чиновник, — ваша инициатива поддержана.

Я обрадовалась.

— Правда? Мы строим приют?

— Нет. Мы поддерживаем вашу инициативу. Теперь вы можете её реализовать.

Я не поняла.

— Как реализовать?

— Очень просто. Вот постановление. В целях практического решения проблемы бездомных животных вам надлежит обеспечить временное размещение всех безнадзорных собак на вашей жилой территории до момента создания вами специализированного приюта.

Я засмеялась.

Но чиновник не смеялся.

— Сколько собак? — спросила я.

— По последней переписи — одна тысяча восемьсот тридцать четыре.

— Где я их размещу?! — закричала я.

— На вашей жилой территории, — повторил чиновник.

— У меня квартира! Две комнаты! И кухня!

— Это ваша проблема, — вежливо сказал чиновник. — Вы объявили: ни одна собака не должна быть бездомной. Хорошо. Мы с вами согласны. Теперь вы можете доказать это на практике.

Я выбежала из мэрии в слезах.

Через три дня ко мне приехала машина. Из неё выгрузили десять собак.

— Это первая партия, — сказал водитель. — Остальные приедут в течение недели.

— Нет! — закричала я. — Нет!

Но машина уже уехала.

Собаки сидели у моей двери и смотрели на меня. Девять дворняг и один пёс породы, которую я не смогла определить. Он был лохматый, грязный и смотрел на меня с выражением глубокого презрения.

Я впустила их в квартиру.

Через неделю у меня жило сорок три собаки.

Мой сосед снизу, пожилой полковник в отставке, пришёл жаловаться.

— Марина Олеговна! — гремел он. — У вас там что происходит?! Шум! Лай! Запах! Они поют пол, а это, на минуточку, мой потолок!

— Это реализация гражданской инициативы! — ответила я.

— Какая инициатива?! У меня на балконе живут две собаки!

— Не у вас. У меня.

— Тогда почему они у меня на балконе?!

Я посмотрела вниз. Действительно, две собаки сидели на балконе соседа и смотрели на нас с ним с искренним любопытством.

— Они сами пришли, — сказала я.

— А обратно сами уйдут?

— Они же бездомные, им некуда.

Сосед побледнел.

— Я вызову полицию!

— Вызывайте, — устало сказала я. — Полицейские тоже поддержали инициативу, будь она проклята.

Через месяц я не могла открыть холодильник, не найдя там кого-нибудь из подопечных. Через два месяца я перестала различать собак по именам — я просто называла их «Эй, ты!» — и они все оборачивались. Зато я теперь обходилась без тапочек, под был мягкий и теплый от собачьих тел.

Через три месяца я написала письмо в мэрию:

«Прошу выделить землю для строительства муниципального приюта».

Ответ:

«Ваша инициатива одобрена. Для реализации предлагаем вам представить проект приюта, смету, план землеустройства и гарантийные обязательства. Все расходы несёт инициатор».

Я закрыла глаза.

Из-под стола высунулась голова. Тот самый лохматый пёс, из первых. Он смотрел на меня с выражением: «Ну? Что дальше?»

— Не переживай, — сказала я ему. — Ты хотя бы один.

Пёс фыркнул. Из ванной донёсся лай. Ещё один. И ещё. Из кухни, из коридора. Из обеих комнат и с балкона. В ушах звенело. Хотелось присоединиться.

Я вздохнула.

— Уже нет.

Я продала всё, что могла продать. Купила участок за городом. Построила вольеры. За свои деньги. Своими руками. Нанимала рабочих — за свои деньги. Организовала кормление — за свои деньги.

К зиме у меня был приют на двести собак. Остальные полторы тысячи по-прежнему бегали по городу.

— Как быть? — спросила я в мэрии.

— А вы готовы расширить приют? — спросил чиновник.

— Нет! — закричала я. — У меня больше нет денег!

— Тогда почему вы выступаете за приют?

Я смотрела на него. Он смотрел на меня.

— Потому что я зоозащитница, — тихо сказала я.

— И вы защитили двести собак. Поздравляю.

Я вышла из мэрии и поняла, что теперь я не просто зоозащитница. Я ещё и директор приюта, и главный бухгалтер, и основной спонсор, и единственный сотрудник.

А на сайте мэрии висела благодарность мне: «За активную гражданскую позицию и личный вклад в решение проблемы бездомных животных».

Я распечатала и повесила её на стену в вольере. Собакам понравилось.

Светочка (Светлана Игоревна) Волкова.

Профессиональная протестующая.

26 лет (по паспорту 32).

Нет, серьёзно. У меня есть плакат, складной мегафон и универсальная фраза, которая работает везде: «Моё тело — моё дело!»

Я выступала за свободу самовыражения. Я выходила на акции с голым телом. Иногда полностью. Иногда только с голой грудью. Одной или двумя сразу. Это был мой способ сказать: «Я не объект. Я — субъект. Я сама решаю, что мне носить или не носить».

Однажды я вышла на площадь с обнажённой грудью и плакатом, на котором было написано: «Тело не стыд!»

Фотографии разлетелись по соцсетям. Меня узнавали на улице. Я чувствовала себя звездой.

На следующий день меня вызвали в мэрию. Туда я пошла одетой, учреждение как-никак.

— Светлана Игоревна, — сказал чиновник, — Светочка, у нас есть предложение.

— Какое?

— Мы хотим поддержать вашу инициативу.

Я насторожилась.

— Какую?

— Свободу использования собственного тела.

— И?

— Мы предлагаем вам принять участие в социальной рекламной кампании.

Я улыбнулась.

— Замечательно.

Чиновник протянул мне контракт. Я начала читать:

Пункт 1. Гражданка Волкова С. И. предоставляет своё тело для размещения социальной рекламы в рамках кампании «Город — наш дом».

Пункт 2. Размещение рекламы осуществляется на грудной области.

Пункт 3. Гражданка Волкова С. И. обязуется посетить не менее пяти общественных мероприятий в рамках кампании.

Пункт 4. Гражданка Волкова С. И. обязуется принять участие в городской акции «Тело за чистый город».

Пункт 5. Гражданка Волкова С. И. лично рекламирует коммунальные услуги.

Я перечитала пункт 5.

— Что значит «рекламирую коммунальные услуги»?

Чиновник показал мне макет. На голой груди манекена крупными буквами было написано:

«ПЛАТИТЕ ЗА ВОДУ ВОВРЕМЯ!»

Под текстом — логотип городского водоканала.

Я закричала:

— Это издевательство!

Чиновник спокойно пожал плечами.

— Но вы же сами говорили: «Моё тело — моё дело».

— Конечно!

— Вот мы и решили, что вы можете им распорядиться.

— Я им распоряжаюсь сама!

— Разумеется. Вот договор.

— А если я откажусь?

— Никаких проблем.

— Правда?

— Конечно.

— Тогда я отказываюсь.

— Хорошо.

Я облегчённо вздохнула.

— И всё?

— Да. Только поскольку вы ранее публично выступали за обязательное участие граждан в общественных инициативах, ваш отказ будет рассматриваться как нарушение собственной гражданской позиции.

Я медленно села.

— То есть?

— Граждане могут подать на вас в суд.

— За что?!

— За публичный отказ от собственных заявлений. Вы создали общественное ожидание. Вы не выполнили обещанное.

— Я ничего не обещала!

— Вы обещали использовать своё тело в общественных интересах.

— Я не имела в виду водоканал!

— А что вы имели в виду?

Я открыла рот.

И закрыла.

Потому что я поняла: я не знаю. Я вообще не знаю, что я имела в виду. Я просто хотела протестовать. Я хотела, чтобы меня видели. Чтобы обо мне говорили. Чтобы я казалась смелой и свободной. С грудью, колышущейся на ветру перемен.

Но я не хотела носить на груди рекламу водоканала.

Чиновник ждал.

— Можно мне просто быть человеком? — спросила я.

— Можно.

— Без инициатив?

— Можно.

— Без акций?

— Можно.

— Без голого тела?

— Конечно. Это ваше тело и дело.

— А вам?

— Я государственный служащий, мне нельзя.

Я подписала отказ.

И вышла из мэрии в пальто, застёгнутом от колен до самого подбородка. Это был самый радикальный политический жест в моей жизни.

Через неделю я проходила мимо площади. Там стояла девушка с плакатом: «Моё тело — моё дело!». Грудь была обнажена им чуть поменьше моей. Девушка выглядела гордой и свободной.

Я хотела подойти и сказать: «Осторожно. Тебя могут услышать».

Но не стала.

Потому что я поняла: некоторые уроки нельзя передать. Их нужно прожить.

Артём Павлович Кузнецов.

Градозащитник. 45 лет.

Я защищал исторический дом. Это был старый деревянный особняк на Пушкинской. Ему было больше ста пятидесяти лет, здесь когда-то жил купец и останавливался один из вождей революции, потом был детский садик, потом была коммуналка, потом её расселили, и дом стоял заброшенный.

Город хотел его снести.

Я сказал: «Нет! Это наша история!»

Я организовал движение. Мы собирали подписи, писали письма, выступали в прессе. Я кричал на митингах: «Культурное наследие не продаётся! Не дадим уничтожить память!»

Меня поддержали. Меня показывали по телевизору. Я был героем.

Потом меня вызвали в мэрию.

— Артём Павлович, — сказали мне, — ваша инициатива поддержана.

— Отлично! — сказал я. — Дом остаётся?

— Дом остаётся.

— А что со сносом?

— Снос отменён.

— Ура!

— Вам поручается обеспечить сохранность объекта.

Я радостно кивнул.

— Конечно!

— Вот проект реставрации.

Я открыл папку. Там было написано: «Капитальный ремонт с восстановлением исторического облика. Смета — 12 миллионов».

Я замер.

— Это кто платит?

— Вы.

— Я?!

— Вы — инициатор. Город не финансирует частные инициативы, даже если они общественно полезные.

Я посмотрел на смету:

Крыша — 2 миллиона.

Фундамент — 3 миллиона.

Стены — 4 миллиона.

Восстановление лепнины — 1 миллион.

Проектные работы — 1 миллион.

Непредвиденные расходы — 1 миллион.

— У меня нет таких денег, — сказал я.

— Тогда вам необходимо обеспечить сохранность объекта в текущем состоянии.

— Как?

— Законсервировать.

— Что значит «законсервировать»?

— Закрыть окна, укрепить конструкции, обеспечить охрану.

— Это сколько стоит?

— Около 300 тысяч. В год.

Я взял себя в руки.

— У меня есть 30 тысяч, — сказал я. — Я могу что-то сделать?

Чиновник посмотрел на меня с сочувствием.

— Можете покрасить забор.

Я покрасил забор.

Забор был старый, трухлявый, и после покраски выглядел как старый, трухлявый забор, только зелёный.

Через месяц приехала комиссия. Они осмотрели дом. Написали акт: «Объект находится в аварийном состоянии. Рекомендуется снос».

— Но я же выступал против сноса! — закричал я.

— Вы и сейчас можете выступить, — сказал председатель комиссии. — Мы не против.

— А если я выступлю, мне опять дадут его ремонтировать?

— Разумеется.

Я сел на зелёную скамейку, которую покрасил остатками краски после забора.

Дом стоял напротив.

Он был старый, гнилой, опасный. В нём не было ничего прекрасного. В нём даже голуби жили с осторожностью.

Я понял, что защищал не дом, я защищал свою идею. Своё ощущение важности. Свою роль борца.

Но идея не оплачивала ремонт крыши.

Через месяц дом снесли. Я стоял и смотрел. Ко мне подошёл журналист.

— Артём Павлович, вы борец за сохранение исторического наследия. Что вы чувствуете?

— Я чувствую облегчение, — честно ответил я. — Потому что теперь этот дом больше никогда не потребует от меня денег.

Журналист удивлённо посмотрел на меня.

Я улыбнулся.

— Не пишите этого, — сказал я. — Напишите, что я в трауре. Людям нравится, когда кто-то в трауре.

Теперь я защищаю современные здания. Они хотя бы сами себя не требуют ремонтировать.

Дмитрий Сергеевич Орлов.

Автомобилист. 41 год.

Я требовал парковки.

Нет, не так. Я требовал много парковок. Везде. В центре, на окраинах, около торговых центров, около офисов, около моего дома.

— У нас нет мест для машин! — кричал я на собраниях. — Это безобразие! Город неудобен для автомобилистов!

Я собрал подписи, написал петицию. Организовал митинг.

— Парковки — это не роскошь! — кричал я. — Это необходимость!

Мэрия ответила: «Хорошо».

Я обрадовался.

— Когда начнут строительство?

— Когда вы начнёте, — сказал чиновник. — Вот разрешение. Вот земля. Вот требования к проекту. Вот сроки.

Я открыл папку.

Там было написано: «Организовать строительство 5 000 парковочных мест в центральной части города. Общая площадь — 150 000 квадратных метров. Смета — 800 миллионов».

— Кто платит? — спросил я.

— Инициатор.

— Но я не могу столько!

— Тогда предложите альтернативное решение.

Я предложил. Я пересчитал.

Я понял, что для нормального количества парковок нужно либо снести половину старого центра, либо строить подземные паркинги, которые стоят ещё дороже.

— А если я отзову инициативу? — спросил я.

— Пожалуйста.

— И больше не требую парковок?

— Требуйте, если хотите, но тогда снова придётся строить.

Я сел в свою машину. Её негде было припарковать. Я объехал квартал три раза. Нашёл место, заплатил.

И подумал: «А ведь могло быть хуже. Я мог бы строить эти парковки».

Теперь я требую развивать общественный транспорт. И очень надеюсь, что никто не предложит мне организовать его работу.

Елена Викторовна Белова.

Борец за равенство. 37 лет.

Я выступала за квоты.

Везде.

Я "фемка".

Женщины должны быть представлены в руководстве — не менее 40%. Молодёжь — в общественных советах. Люди с ограниченными возможностями — в комитетах. Представители разных профессий — в экспертных группах.

Я требовала, чтобы всё это было закреплено нормативно.

Я написала проект закона. Меня поддержали. Нашлись сторонники.

Мэрия ответила: «Хорошо. Составьте списки».

Я составила. Три дня сидела и распределяла квоты.

— Теперь сформируйте комиссии, — сказали мне.

Я сформировала. Созвонилась с кандидатами, уговорила их участвовать, организовала учредительные собрания.

— Теперь обеспечьте заседания, — сказали мне.

Я обеспечила. Нашла помещение, организовала повестку, подготовила протоколы.

Теперь я была председателем одиннадцати комиссий, заместителем председателя семи и секретарём ещё четырёх.

Я требовала равенства.

Я его добилась. Теперь все работают одинаково много, и я в том числе.

На прошлой неделе я пришла в мэрию с очередным предложением. Мэр посмотрел на меня и сказал:

— Елена Викторовна, у вас же есть квота на инициативы?

— Какая квота?

— Вы уже подали семнадцать инициатив за год.

— Ну и что?

— Вы — участница множества комиссий. Вы не успеваете их все реализовывать.

— Я буду успевать!

Мэр покачал головой.

— Это неэффективно. Предлагаю вам выбрать три самые важные инициативы и сосредоточиться на них.

— Но это неравенство! — возмутилась я.

— Это здравая логика, — сказал он.

Я не согласилась. Я подала восемнадцатую инициативу — «О необходимости равномерного распределения нагрузки на общественных деятелей».

Теперь я председатель двенадцати комиссий.

Я очень устала.

Но я не могу остановиться. Потому что если я остановлюсь — кто будет защищать равенство?

Правда, иногда я думаю: а что, если равенство — это когда каждый делает только то, что может, а не всё, что требует его идеология?

Но я не говорю это вслух.

Потому что тогда мне придётся подавать девятнадцатую инициативу.

Снова мэр. 57 лет.

Прошёл год с момента внедрения программы «Сделай сам».

Я подвожу итоги.

Лесовский больше не требует запрета древесины. Он теперь работает в лесопарке. Говорит, что деревья — это хорошо. Но спички — это тоже хорошо. И вообще, главное — не мешать другим жить.

Петров больше не переименовывает ничего. Он пишет мемуары — «Как я потерял состояние, пытаясь обрести историческую справедливость».

Сидорова построила приют на собственном участке. Теперь она глава общественного совета по проблемам бездомных животных и категорически против муниципальных приютов. Говорит: «Содержать собак за счёт города — это безответственно».

Светочка... Что есть, Волкова теперь выступает только в закрытой одежде. На прошлой неделе её пригласили на акцию. Она сказала: «Я занята». И закрыла дверь.

Кузнецов стал ярым сторонником сноса ветхих зданий, поставил дома печь и топит обломками старины.

Орлов ездит на автобусе и очень доволен.

Белова по-прежнему председатель двенадцати комиссий. Вчера она подала заявление о сокращении количества комиссий. Мол, слишком много работы.

Я подписал.

И подумал: а ведь программа работает.

Я никого не запрещал. Не разгонял. Не спорил. Я просто сказал: «Хотите — делайте».

И оказалось, что большинство людей не хотят делать. Они хотят говорить, чтобы другие делали.

Я не считаю себя гением, я просто устал. Устал быть волшебником для чужих идей. Устал, когда ко мне приходят и говорят: «Я хочу, чтобы город был лучше» — и подразумевают: «Станьте моим кошельком».

Теперь я каждое утро прихожу в мэрию, открываю почту и спокойно читаю обращения.

«Уберите эти деревья».

— Хорошо. План?

«Постройте приют».

— Хорошо. План?

«Переименуйте улицу».

— Хорошо. План?

«Сделайте город удобным для всех».

— Прекрасно. Начнём с определения «все».

После этого обычно наступает тишина.

Сегодня утром ко мне пришёл человек. Молодой, энергичный, бледный, глаза горят.

— Господин мэр! — сказал он. — У меня есть предложение!

— Какое?

— Мы должны изменить мир! — воскликнул он.

Я поставил чашку.

— Какой именно мир?

— Весь!

— Глобальный или локальный?

— Начнём с локального.

— Отлично. Что конкретно?

Он начал рассказывать. Про экологию. Про равенство. Про справедливость. Про свободу. Про счастье.

Я слушал. Потом кивнул.

— Прекрасная идея. Вы — инициатор. Вот бланк. Заполните. Укажите сроки, смету, ответственных исполнителей и источники финансирования. Получите полномочия. Реализуйте.

Он взял бланк.

Посмотрел на меня.

— А город поможет?

— Мешать не будет.

Он задумался.

— А деньгами?

— Нет.

— А ресурсами?

— Нет.

— А людьми?

— Нет.

— А чем тогда поможет?

— Мы будем вас поддерживать морально, — сказал я. — И если что-то пойдёт не так, мы не будем вас винить. Это ведь ваша инициатива.

Он смотрел на бланк.

— Я подумаю, — наконец сказал он.

— Конечно. Думайте.

Он ушёл.

Я взял чашку с остывшим кофе.

Над входом в мэрию теперь висит табличка. Я сам придумал текст:

«ХОЧЕШЬ ИЗМЕНИТЬ МИР?

ПРЕКРАСНО.

НАЧНИ С СЕБЯ.

А ЕСЛИ НЕ ПОЛУЧИТСЯ —

МОЖНО ПРОСТО ЖИТЬ.

ЭТО ТОЖЕ НЕПЛОХО».

Я смотрю на эту табличку и думаю: хорошего человека активистом не назовут. Не потому, что хороший человек ничего не хочет менять. А потому, что хороший человек, прежде чем требовать перемен от других, хотя бы раз спросит себя: «А я готов сам это сделать?»

И если не готов — ничего страшного.

Можно просто жить.

Это, между прочим, тоже полезная общественная деятельность.

Только никому об этом не говорите, а то ещё предложат реализовать её за счёт города.