Сборник рассказов

Борщ

Этот свитер, последний подарок от мамы, связанный ей, я всегда одевал в особых случаях. Будь то совещание или иная важная встреча — неважно — хочешь, чтобы все прошло гладко, надевай и терпи идиотские улыбочки за спиной. За то конечный результат никогда не разочаровал. Потому что свитер был непростой, а заговорённый, на узелках и даже может с тайным талисманом.

На свидания никогда не надевал.

А тут, что — то навеяло, может девчонка на фото понравилась, рискнул в общем, и, когда из машины выходил надел и даже на счастье пригладил красных оленей. Так себе кафе оказалось, в торговом центре, но не Mac, и ему подобное, а в стене с отдельным входом и даже диваны под красную кожу. Я в такие и не хожу обычно, да только на месте встречи настоял не я, понятно, что от дома кому-то близко, да и нахваливала, что тут самые вкусные сушки. Пришлось пойти на поводу, чего только не сделаешь, чтобы понравиться.

Японскую кухню я тоже не ем, если что.

Я ведь русский.

Родину люблю и стараюсь её даже в мелочах не предавать. Да только девушка слишком красивая была на фото, такой не откажешь. Принцесса из сказки, с густой копной волос и сочным губами. Королева устриц, одним словом.

В жизни — то обычной оказалась.

Мне беглого взгляда хватило, чтобы понять, как меня поимели на фотошопе. Так, что только смутно знакомые черты увидел, стоило приглядеться. Деваться некуда уже, сели за стол. Она натянутая такая, как струна, холодная и прямая, как оглобля, все на красных оленей косится и каменеет с каждой секундой. А олени мои под цвет дивана и такие же потертые. В тренде, в общем.

Думаю, дам шанс.

Внешность- то обманчива, может душа красивая, а я не вижу. Хотя за плечами с десяток психологических тренингов по выживанию в современных реалиях.

И нет, не ошибся — чутье никогда не подводило.

Я пару раз пошутил, пытаясь обстановку разрядить, а потом в меню углубился, когда понял, что все зря, читая и листая большие жёлтые страницы.

Морс, значит, нашёл.

Больше ничего из русского.

Официантка тоже сразу просекла, что у нас не клеится и очень вежливо стала принимать заказ, боясь спугнуть и так редких посетителей.

— Мне Филадельфию и латте.

— А вы, что желаете?

— Я? Морс.

Они, что- то обе в лице изменились, и я, не удержался, вопросительно бровь поднял.

— Ещё что — ни будь желаете? — официантка очень внимательно рассматривала оленей на свитере, и я проникся.

— Конечно.

— Что?

— Борщ!

Тут у неё карандаш в руке дрогнул, но мимика не изменилась, видно не первый год работает за столами.

— У нас японская кухня.

— И что? Вы же спросили, чего я желаю? Я и ответил: борщ, и чтоб непременно сметана плавала в свежей зелени, и отдельно два куска сала с прожилками и свежий хлеб с хрустящей корочкой.

Девочка полистала свой блокнот зачем-то, потом важно кивнула, и не глядя на меня, сказала:

— Хорошо, я спрошу на кухне.

Она уже отходила, и я не удержался и крикнул вдогонку:

— А кваса нет?!

Кваса у них не было.

Жаль, я посмотрел на свою каменную спутницу, улыбнулся ей, как можно приветливее, но зеркального ответа не получил.

— Курить хочу, — сказала она.

Я развёл руки в стороны.

— У меня нет сигарет. Я не курю.

— У меня есть. Пойду поищу место, где можно курить.

Отсутствовала вечность. Я уже думал не вернётся. Мой морс принесли и её заказ. Я полстакана выпил, напился и теперь рассматривал Филадельфию в миниатюре. Не похожа.

— Накурилась?

Вроде ничего такого не спросил, а ещё дальше стал, чем был. И, что такого спросил? Я бы за это время полпачки выкурил, если бы курил.

— Ну, рассказывай, — сказала требовательно она, принимаясь за ролл. У меня сразу в голове пусто стало до звона. Допил морс.

— Что именно?

— Все: где работаешь, сколько получаешь, есть ли алименты. Всё без утайки.

Я улыбнулся.

— Алиментов нет.

— Это хорошо. Если бы были, то сразу досвидос.

— Почему?

— Папа за двоих платил, а мы вечно голодные сидели. Это горе в семье.

— Так нашёл бы другую работу, более оплачиваемую, чтобы на всех хватало.

Девушка посмотрела на меня, потом на кусок риса, зажатого в палочках и сурово, спросила:

— Ты думаешь, мой папа не работал? — и добавила внезапно, — сколько раз женат был?

— Ни разу, — признался я. Лучше бы сказал, что семь, у неё аж палочка из пальцев выпала. Очков у меня стало ещё меньше. Как-то не встретил для семьи, всегда занят был, много работал, много ездил, много менял партнерш. Мог бы признаться во всем, но не успел.

— А работаешь где?

— Строителем.

Она поморщилась:

— Господи, это с таджиками что ли?

Я улыбнулся, вспоминая.

— Там есть и хорошие ребята, грамотные.

— Нет там грамотных, — сказала, как отрезала она, — многие даже по-русски не говорят.

Я не выдержал и спросил, начиная заводиться:

— А ты, где работаешь?

Тут борщ принесли, а говорили только японская кухня! Правда, не наварист, цвета нет и зелени мало, зато сала три кусочка на блюдечки положили и выглядело оно аппетитно. Я захрустел корочкой хлеба, блаженно закатывая глаза. Наконец-то, поем горячего. Надоели эти сухпайки и быстрые перекусы.

— Я — модель, — ответила она, когда я уже полтарелки съел.

— Модель, — протянул я, думая в каком месте она модель. Ненаваристая, как борщ. Но кто знает в каком агентстве работает? Может где-то и топовой считается.

— И, что хочешь от жизни?

— Всё!

— Молодец, — одобрил я. — А от мужчины?

— Ты серьёзно?

— Конечно.

— А от мужчины хочу одного — чувствовать себя с ним женщиной.

Я перестал есть борщ и посмотрел на неё, невольно зауважав. Думал скажет деньги, а тут про чувства. Интересный экземпляр, может и не ошибся? Может не перевелись ещё женщины?

— И, что тебе надо от мужчины, чтобы чувствовать себя женщиной?

Интересно, что сейчас скажет: любовь, заботу, ответственность, уважение? Что её волнует? Что для неё важно? Какие чувства?

— Но это же очевидно и понятно!

— Мне вот не понятно, — сказал я и не решительно улыбнулся.

— Деньги, конечно!

— Ах, деньги, — я снова принялся за пресный и не вкусный борщ, теряя интерес. Что так, все вокруг банально и неинтересно.

— Да, деньги! — Модель озлобилась.

— И много тебе надо, чтобы ты чувствовала себя женщиной?

— В долларах или евро? Видел хоть такие бумажки?

— Слышал. Я Родину люблю. Мне рубль ближе.

Девушка скривила накаченные губы в презрительно усмешке.

— В рублях много получится. Красота, салоны, одежда, рестораны — тысяч триста. Это только на самое необходимое. Ещё машину хочу.

Сумма меня не ошеломила.

— Триста тысяч в год, нормально.

— В месяц.

Тут я немного растерялся и положил ложку в борщ — наелся. Модель надменно смотрела на меня, на оленей и крутила длинный локон на палец.

Я вздохнул.

— Это хорошее желание от мужчины. Ведь ты будешь чувствовать себя при нем женщиной. Скажи, я не спрашиваю тебя, умеешь ли ты, делать глубокий минет, это и так понятно, что за такие деньги, что ты хочешь от мужика — умеешь делать в сексе, пожалуй, всё и даже то, на что у него не хватает фантазии. Но мне хочется спросить тебя, чисто по-дружески, умеешь ли ты варить борщ?

— Борщ? — Девушка выглядела озадачено.

— Ну, да, борщ.

— Ну и хамло же ты! — Модель резко выскочила из-за стола, потом спохватилась, надменно подняла голову и величественно покачивая тощей задницей, вышла на улицу.

Официантка и мужчина в потертом свитере проводили её задумчивыми взглядами. Одна поняла, что чаевых ей не видать, другой решил до есть борщ. На улице девушка отошла метров на тридцать от входа, встала у палисадника под раскинутой незрелой рябиной, достала пачку, нервно закурил и начала успокаиваться только после третей сигареты. Оглядываясь по сторонам и привычно оценивая обстановку, людей и стоящие на стоянке машины она достала из плоской сумки смартфон и почти сразу стала говорить:

— Как все прошло? Очередной «грибок», а не мужик. Больной к тому же! Почему больной? Что я нормальных от ненормальных отличить не могу? Сразу с порога про горловой минет стал говорить. Вот и я говорю — больной! Да! Ну не везёт мне с мужиками, одни дебилы попадаются. Про таджика моего где-то узнал, попрекнул. А я с ним всего лишь два года встречалась и то, когда на вахты приезжал. Ну, да кормила и поила, он же под окнами выл — по-русски говорить не мог. Этот? Нет, этот не выл. У этого шуточки плоские, как и его олени на груди. — Девушка радостно заулыбалась. — Самый настоящий олень! И, как он узнал, что я повар? Борща и котлетами меня попрекал! У меня, что на лбу написано? Или я так кухней пропиталась? Сказала, что модель. Ну, да и Самвэл всегда говорил, что я модель. Что? Надо было сказать, что блогер? Модели сейчас не в моде?! Раньше не могла сказать? Катька! Тут такой «Гелик» стоит! Ну, это мерс. Ну, такой, какой президент фигуристу Плющенко подарил только белый. А внутри! Господи, красная кожа и диски позолоченные. Свадьба что ли какая? Ага, примета хорошая. Погоди. — девушка замолчала и нахмурилась, вжалась в забор, уходя в тень рябины. Из входа кафешки вышел мужчина. На ходу он снимал свитер. Был он задумчив. Глядел под ноги. Бережно скрутил свитер, подошёл к «Гелику» и уехал со стоянки, так никого и не заметив.

Часы

Летом приехал в деревню, родители чемоданы распаковывают, ведут оживленные беседы — всем не до тебя. Покрутился, повертелся между ног, да и сказал:

— Мам, я погулять. Мне друзей навестить.

— До горбочка! — это значит не дальше трех домов. Жалеть, некогда, бежишь к друзьям. У самого новости есть: осенью в первый класс. Событие номер один.

Друзей у меня по улочке много, но расстояние ограничено. Поэтому выбирать не приходится, дергаешь за ручку первую калитку, смотришь на свежую красную звезду на синем фоне таблички, и вбегаешь во двор. Гремит цепью облезлый старый пес, не лает, машет хвостом — признал. Смотришь, в тени виноградника сидит дед Семен — первый по улочке друг, смотрит в одну точку, палкой землю под ногами толочет. Суров. Седой ежик за год по редел. Брови все-такие же, как непроходимые кусты. Подсаживаешься к нему. Молчим. Смотрим, как ветерок листья виноградные шевелит. Успокаиваюсь немного, хотя и хочется бежать дальше по гостям, навещать старых друзей. Тишина и спокойствие затягиваются. Не выдерживаю, говорю:

— Я приехал. Осенью в первый класс. — Вроде новостей больше было, но быстро иссякли. — Не рад что ли?

— Рад. Компот будешь? — конец палки стучит о кастрюлю под лавкой. Я жму плечом, наклоняюсь, чтобы справиться с полосатой крышкой, и наливаю себе первую кружку. В розовом сиропе плавают ягоды. Делаю первый глоток:

— Вкусно. Про войну расскажешь?

— Мал еще.

— Ты мне это в том году говорил, а я теперь вырос — в первый класс пойду!

— Ну, может и вырос. Только я с Евдохой договорился о войне не говорить.

— А, где баба Евдоха? — беззаботно спрашиваю я. Дед смотрит на меня внимательно, машет головой, хмыкает.

— Твоя взяла. Теперь можно. Ну, слушай. — Я ставлю кружку на серую от времени скамейку и приоткрыв рот, готов слушать про подвиги. Дед Семен бьет палкой землю. Ковыряет трещину и вдруг говорит скороговоркой:

— Спим ночью в госпитале. И тут стрельба! Светло, как днем стало. Страшно очень. Мы окно открываем, кричим людям внизу, что случилось. — Дед Семен замолкает.

— И что случилось? — не выдерживаю я длинной паузы.

— Война закончилась.

Мы молчим. Я думал истории про подвиги подлиннее. Теперь я взрослый, можно и спросить то, что мучало меня всю сознательную жизнь.

— А, почему тебя Хэндэхох зовут? Это по фамилии?

Дед Семен надрывно кашляет, подавившись воздухом, глаза слезятся. Промаргивается и снова смотрит на меня.

— Кто?!

— Да все!

— Вот ведь... — старик сокрушенно машет головой, тянется к моему компоту, допивает. Решается. — Это из-за часов. — Он смотрит куда-то сквозь меня и продолжает...

...Особенно страшно умирать стало в конце войны, когда до окончания совсем ничего осталось и все начали чувствовать Победу. В Германии занимаем позиции, а лейтенант, наш командир взвода — вечно неугомонный, так долго и внимательно смотрит на дальнею рощицу, а потом на нас, и выбирает именно меня. Чего, греха таить, прятался я за спины товарищей, никак не хотел под выбор командирский попасть. Не трусость то была, а сильное желание жить. Выбрал офицер из своего взвода самого молодого парня сбегать и проверить подозрительный участок. Решения у лейтенанта всегда жесткие и не оспоримые. Не хочу, но бегу. Куда деваться. Думаю, быстро управлюсь. Однако расстояние до деревьев больше, чем я рассчитывал. Не слышна становится русская речь. Лишь где-то вдали тюкает топор. Деревья большие. Ветвистые, где-то в них птицы поют. Тень скрадывает день. Прохладой повеяло, ручеек зашумел. Мошкара зазвенела, появляясь. Мирно, как дома. От этого только тревожней на душе становится. Решаю, что пробегусь по рощице быстро и, стремглав, вернусь. Вот и тропинка приметная, нахоженная. Любили по ней видно гулять. Место, и впрямь красивое. Сказочное и таинственное. Садись, да пиши сказку страшную или картину рисуй. Может, кто и рисовал. Узнаешь разве? Вбегаю в рощицу и замираю, каменея: вся забита немцами. Лежат в неглубоком овраге вповалку, на меня дикими зверьми люто смотрят, кто из-под каски, кто сквозь прицел пулемета. Всем страшно. Всем дико. Вот в маскхалатах двое срываются с места и ко мне тенями скользят. Низко так. Учено. Застыли секунды. Остановилось время. Сердце в груди замерло.

— Хенде хох, — кричу я им, — хенде хох, — срываю автомат с плеча, нажимаю на гашетку, а оружие клинет и не стреляет. Жизнь вся перед глазами пронеслась одним кадром. Короткая ведь, толком то по жить и не успел. Так что, то еще кино. Только падают солдаты, не добежав до меня. Кто-то из своих стрельнул, тот кому война надоела.

А я, очнувшись, начал кричать, то что знал на немецком.

— А, ты много слов знаешь на немецком?

— Да почти все. Там всего два. Ну, может три слова. Легкий язык. — Старик вздыхает. — Хенде хох я по ночам кричу, часто. Всё-таки из той рощицы я вынес страшную сказочку навсегда. Вот соседи — люди-добрые, прослышав, и прозвали.

— А, при чем здесь часы?

— Обратно полную пилотку часов принес. Тяжелые. Ели донес.

— А, немцев куда дел? Отпустил? Они же хорошие, тебе пилотку часов дали.

— Нет, — виновато сказал дед Семен. — С собой привел. Мне потом за них орден «Славы» дали. Часы парням раздал. Лейтенант самые хорошие забрал. Морские. Я их с морского офицера снимал. Он никак не хотел отдавать. Злился. Они потом все злились, когда поняли, что я один в роще был. Думали, это рейд наш, прочесываем округу. Мне переводчик из штаба сказал, что в той роще война для меня могла закончиться, а закончилась для тридцати двух немцев. Только смерть видно не обманешь. В тот же день меня ранили и Победу я уже встретил в госпитале. С тех пор, не люблю я, когда мне на праздники дарят часы — словно намек какой-то, на беду. Тикают, к чему-то приближаясь, гонят время.

Дед Семен поднял руку и посмотрел сквозь пальцы на солнце, на листву винограда. Залюбовался. Я, не выдержав, повторил жест. Прищурился, поймав яркий лучик. Мир действительно, так выглядел интереснее. Старик вздохнул:

— Знаешь, а ведь, как и не жил. Смотрю на тебя, и себя вижу. Бежит по дороге мальчонка на встречу солнцу и дню, пыль столбом, босы пятки мелькают, всё тиканье у тебя впереди. Хорошо тогда становится, спокойно. Обещай мне, часы свои напрасно не тратить. Любить время. Обещаешь?

— Обещаю.

— Держи слово. Теперь беги, а то засиделся. Дед Тимошка тебя про Будённого расскажет.

И я побежал, как секундная стрелка, отматывая круги от жизни. Тик-так.

Тик-так.

Аэропорт

ОН

Первые капли дождя, мелкой дробью ударили в стекло, словно кто-то из проносящихся мимо кустов, выплеснул пригоршнею воды. Отстучали свою дробь и зависли в одном положении. Я посмотрел сквозь капли на низкое свинцовое небо без облаков и вздохнул, не удержавшись.

Таджик-водитель, не менее, печальный, чем пейзаж вокруг, сразу откликнулся:

— Шайтан-мандай. Слушай, брат, скажи, почему холодно у вас всегда. Где лето, шайтан-мандай, скажи? Как вы тут живете? Зачем?

Ну, вот я и дожился до того дня, когда таджики называют меня братом. Ничего не ответил, да и не надо было. Водитель уже что-то подпевал себе под нос на родном языке, не особенно стараясь попасть в доносящийся мотив из радио и гнал, гнал по мокрому асфальту, не замедляясь ни на секунду. Ему еще ехать обратно пустым и дальше делать дневной план.

А я не верил всему происходящему.

Я ехал в такси и очень нервничал, по телу бегала мелкая дрожь. Волнение захлестывало меня, мысли ураганом проносились в моей голове. Постоянно задавал себе одни и те же вопросы: «А если она не придёт? А если что-то случится? А, если она передумает?»

Передумает...

Дождь хлестнул новую пригоршень воды и таджик продолжил свою унылую песню, изредко вставляя словечки из русской брани.

Передумает.

До последнего пугала меня, что сдаст билет. Что возникнут обстоятельства непреодолимой силы. Но, что скрывалось под этими словами? Какая истина? Что в красивой головке любимой женщины? Страх? Возможно.

Страх перед осознанным выбором. Страх до дрожи.

Когда приходится выбирать.

Когда из одной крайности в другую.

Когда решение полярно, но от него зависит так много.

Я нарушаю ее спокойствие. Ее гармонию с собой. Ее мир.

Она слишком рискует, идя на такой поступок. Но я, как взрыв! Потряс эмоции, всколыхнул их, заставил жить по-другому.

И теперь поставил ее перед выбором.

Такое, кого хочешь испугает. Но ведь это проверка на чувства. Ее чувства. Если придет, то любит, если нет — привет таджик, это я, поехали обратно, зачем мне отпуск без нее?

Такси остановилось, и я все ещё переживая, взял чемодан и молча побрел в сторону аэропорта. Впереди замаячила дверь. Двадцать шагов. Десять.

Я не мог поверить, что скоро увижу её, смогу обнять и нежно прижать к себе. А через пару часов, упиваться совместным отпуском, попивая коктейль наслаждаться закатом у чёрного моря.

Слишком все это походило на красивый сон.

Нет ее.

Нет.

Не придет.

Провалившись целиком в себя, в свои мысли, я услышал, как кто то пытается достучаться до моего сознания, вежливо покашливая:

— Мужчина, вы что, не слышите? Помогите, пожалуйста, поставить чемодан на ленту!

Я выдохнул. Все мои переживания растаяли вмиг.

Это была она. Увидев её хитрые глаза цвета неба и нежную улыбку, я начал таять и терять голову.

Так люблю, когда она на меня смотрит. Её глаза излучают невидимую нить, которая окутывает моё сердце и душу, проникая все глубже и глубже. Она пустила там корни, расцветает, греет меня изнутри. Вспомнил её нежную улыбку... Захотелось поцеловать, жадно прикоснуться к губам, почувствовать их тепло и персиковый вкус. Моя вредина. Сними ты уже маску отчужденности. Достаточно было посмотреть в глаза и все становится ясным — на язычок вредная, а внутри любящая душа. Девочка с луны. Не представляю свою жизнь без неё!

— Привет, любимая, — прошептал я.

— Привет, — ответила она улыбаясь. — Ну, что? Погнали в отпуск?

ОНА

Неделя была напряжённой...

Волновалась, за всё переживала. Последние новости с Краснодарского края выбили полностью из колеи. Там ливни, море бушует и тепла не ожидается. Я сто раз уже передумала ехать, мысленно успела купить путёвку в Турцию, в Египет -куда угодно, но только не в Сочи.

Господи, какое Лазаревское, Алушта, Адлер. Когда десятилетиями ездишь отдыхать в любое время куда угодно, но только не в Россию. К сервису быстро привыкаешь и возвращаться в «совок», назад в прошлое — целое испытание для психики.

Ах да, еще Дагомыс...

А вдруг ему не понравится, ведь это я предложила поехать в Сочи. Видела в его глазах растерянность и некоторое недоверие к столь сомнительному курорту.

Будь не ладен — этот вирус! Пандемия и запреты сделали свое дело, оставив без выбора.

До вылета два дня.

Не могу собраться и взять себя в руки. Осталось сдать анализ на коронавирус, за него переживала больше всего. Не очень хотелось получить положительный ответ. Моё бы сердце остановилось.

Чемодан всё ещё пустой, эмоции переполняют и не дают заниматься делами. Все время думаю о нём. Море, солнце, пляж- две недели вместе, только он, я и больше никого.

Хотелось скорей прижаться к нему, почувствовать сильные руки, нежно скользящие пальцы по моему телу, от прикосновений которых можно получить кожный оргазм, ощутить тёплое дыхание на шее, на губах, которое сводит меня с ума.

Утром, когда села в такси, всё свое волнение и переживание, я оставила за дверцей автомобиля. Чётко осознала, что всю эту неделю, зря себя изводила. В голове постоянно крутились одни и те же слова: «Хочу к нему». Ощущение счастья накрывало волной, что-то настолько яркое, что хочется задержать, сохранить внутри себя.

Выходя из такси, я увидела знакомый силуэт. Оказывается, мы приехали одновременно. Он не заметил меня, был чем- то очень озадачен, наверное сильно волнуется.

Догнав его в аэропорту, решила застать врасплох.

— Мужчина, вы что, не слышите? Помогите пожалуйста, поставьте чемодан на ленту! — Я улыбалась, смотрела в его глаза, наблюдая, как тревогу и волнение, сменяет любовь и нежность.

Не представляю свою жизнь без него!

— Привет. Ну, что? Погнали в отпуск?

И был мир

И был мир.

Пустой и серый.

Мир, как мир — таких миллион.

И кажется ничего бы в нем не изменилось, если бы не пришли в него два Бога: Ночь и День. Они были совершенно разные и ни в чем не походили друг на друга. И раньше, они старались не сталкиваться, не было в том нужды и интереса. Но так получилось, что ступили они на мир одновременно с разных концов и никто не захотел уступать другому непримечательное ничем место.

Казалось, нет ничего проще, чем отойти, перескочить на другой мир и править там, творить и мыслить, создавать и вершить. Делать мир таким каким хочется. Делать свой мир.

Но.

Боги, по своей природе, не умеют отступать. Они твердо стоят на своих позициях. И не играют друг с другом в поддавки — не их это стиль.

Поэтому началась война.

Они не делились на «наших» и «не наших», на «плохих» и «хороших».

Они были оба прекрасны, в чем-то схожи друг с другом, как и все Боги. Но, когда один говорил: " Да«, другой обязательно говорил : «Нет!» И войска вторили своими хозяевам, отчаянно бросаясь в атаку, показывая непревзойдённое мужество и доблесть, рубя, падая и умирая, захлебываясь в крови...

Ту, что звали Ночь, была загадочна, имела облик женщины, и черные латы одетые на ней, громоздкие на её воинах, подчеркивали невероятную женственность богини. Когда в полном мраке, на черном огнедышащем коне, она скакала вдоль шеренг своей бесконечной армии — солдаты пребывали в упоённом экстазе. Получая благословение, они заводились и изводили своего противника на нет.

День был мужчиной. Он никогда не носил лат. Белые одежды на нем были, как и его душа. Чистыми, светлыми, не тронутые темнотой. По армии Светлого проносился хохот и веселье, когда воины получали благословение своего бога. Они так и умирали, нещадно рубясь, с улыбкой на устах. И, когда Бог ходил между убитыми на поле сражения, он научился хмуриться, и познал печаль. И может поэтому, через сто лет ему стала надоедать кровопролитная и бесконечная война.

Что-то изменилось в нем.

День печально смотрел на Ночь, которая неизменно и неутомимо носилась вдоль своей армии, и она поражала его в самое сердце своей загадочностью и женственностью.

Но прошло ещё сто лет, прежде чем они столкнулись друг с другом лицом к лицу и скрестили над головами мечи. Сто лет все ждали этого момента. Солдаты замерли в схватках. Они смотрели в небо, затаив дыхание. Начался поединок. Искры посыпались от ударов. И спокойный День отступил, снова поражаясь неземной красоте Ночи.

А вместе с ним отступила и его армия. С этого дня ход битвы изменился: мрак расползался во все стороны, душа всё живое и светлое. Чахла трава. Там, где в полях колосилась золотая пшеница, появлялись дебри и болота. Всё чаще в голубое небо взлетали черные птицы. Торжество ночи наступало.

Боги ничего не замечали. Боги продолжали биться между собой. Только странный тот был поединок. Ненастоящий. Только не видела Ночь обмана — наступая теснила День. Или не хотела видеть. И, когда он опустил меч, улыбнувшись, желая что-то сказать, она быстро воспользовалась преимуществом и всадила сверкающую сталь в чужую грудь. Богиня была не из тех, кто упускал возможности. Так появился расчет.

Треснуло время. Пришла в мир осень. Осыпались листья. Выступили вперед и вокруг черные и мокрые стволы величественных деревьев. Мир потерял краски. День умирая, улыбнулся в последний раз. По армии пронесся вздох отчаяния. Кровь заливала белые одежды, а вместе с последним дыханием, погибали и последние солдаты светлого Бога.

Темно стало и страшно.

Сыро и холодно.

Задул ветер, студя кровь в жилах и разгоряченных телах.

Армия Ночи ликовала и в мрачной бездне мрака они прославляли свою предводительницу. Пели заунывные гимны под глухие удары барабанов. Шатались под ритм, порождая новое веяние, которое потом назовут танцами.

Только она не радовалась и не пела со всеми. Спустилась на землю к убитому Богу, и вдруг, заплакала...

Так появились на небе звезды.

Тоскливо было без Дня и одиноко. Ночь не выдержала и сказала Творцу:

«И это всё? Так быстро?? Я бы хотела, чтобы он жил...как прежде. Мне не хватает остроты момента. Я потеряла вкус жизни».

"Поздно",- был ответ, -" Вы не нашли точку равновесия, а значит не провозгласили Компромисс и теперь... ничего нельзя исправить.«

«Компромисс?» — прошептала Ночь — «Что это?» Творец вздохнул:

«Простая истина, когда на „да“ не говорят „нет“ ...»

...Прошла вечность. Теперь у Ночи голубые глаза, они символизируют День, потому что хоть так его частица с ней.

Она нашла компромисс. Но так и не смогла вернуть утерянный мир внутри себя.

Когда ей хотелось погрустить, перед глазами вставал образ Светлого и, тогда она спрашивала себя, стоило ли убивать День, чтобы оставить о нем память? Может проще было подарить Дню карие глаза, чтобы они символизировали Ночь, и дать возможность ему жить и любить. А в ответ любить самой.

Вечно. Всегда.

Гранат на Новый Год

Делать предложение — это так же волнительно, как и получать его.

Я в очередной раз посмотрел на кольцо с большим гранатом, захлопнул коробочку и счастливо улыбаясь, стал упаковывать неожиданный сюрприз в большой елочной шар. Конечно, есть шанс, что она найдет подарок на елке раньше и, тогда — это случится не в новогоднюю ночь, а чуть раньше. Но, как правило, подарки, которые перед носом, замечаются в последнею очередь. Так, что у меня большие шансы сделать предложение в новогоднею ночь.

Я в очередной раз улыбнулся и лицо тут же омрачилось: поставили в смену тридцать первого декабря, но хоть сократили на час, а значит приду не в девять с работы, а в восемь. Что ж, зато на все готовое — салаты, горячее обсудилось заранее, продукты куплены и ждут своего часа в холодильнике. Жаль, что не приму участие в приготовлении праздничного ужина и буду чувствовать себя неловко за столом. В первые минуты, так точно — представляю, как она украсит, и сервирует стол. Это будет бомба.

Поздно вечером, уже в кровати, когда дремота начинала брать своё, она сказала:

— Я завтра с утра в спортзал.

Сон сразу, как рукой сняло, муж, с которым она уже не жила, но должна была развестись «вот-вот», дни и ночи и проводил в этом фитнес-зале. И хоть мы уже и жили вместе несколько месяцев, после года встреч, стало очень тревожно.

— Это так необходимо? — осторожно спросил я, холодея и замирая внутри.

— Понимаешь — это традиция на новый год — я всегда хожу в зал, там программа, потом баня. Весело!

— Отлично. — Я покивал. — Ты идешь туда не из —за мужа? А из-за традиции? — Знал я повернутых людей на спортзале — другой жизни у них не было. Фитнес — это всё, а жим лежа — самое главное, что может произойти и вообще, о чем, надо думать.

— Да, — протянула она и улыбнулась открытой улыбкой, от которой сразу стало тепло на душе. — Ты, что? Ревнуешь?

— Чуть-чуть. — Я показал между пальцев небольшой зазор. — Ведь он там будет?

— Конечно, будет! Но к чему это? Ты разве меня еще не изучил?! Я люблю только тебя и все мои мысли только о тебе! Или ты мне не доверяешь?

— Доверяю.

— Он ничего не значит для меня, понимаешь? Ты ревнуешь к пустому месту.

— Понимаю.

— Нельзя таким быть. Ты меня пугаешь! Тебе надо меняться.

— Ну, конечно, традиции, — не впопад ответил я, думая о своем и мрачнея.

— Милый, я только приму участие в программе и сразу домой. Думаю, в четыре уже буду дома. Нечего волноваться.

— Отлично. Я, как раз подойду вечером и помогу дорезать то, что не успела. — Я попытался улыбнуться.

— Прекрасно! — ответила и улыбнулась своей самой открытой улыбкой. На сердце стало немного спокойнее.

Но утром, проснувшись, я понял, что тревога никуда не ушла. Что за идиотизм работать тридцать первого числа. День тянулся томительно долго. Звонки от любимой были короткие и лаконичные, а затем и во все пропали. Не отвечала она и на смс, просто не читая их. Накручивая себя с каждой минутой всё больше и больше, представляя самое плохое, я вдруг поверил и принял для себя одну мысль — а может быть мне готовят сюрприз? А почему бы и нет? Нашла кольцо и тоже что-то решила придумать, а теперь волнует меня специально. Ну, нельзя же быть таким мнительным в конце концов и ревновать к каждому бывшему столбу?

Конечно, легче мне не стало: руки от волнения немели и напоминали ледышки. Кое-как я дождался окончания смены и медленно побрел домой, игнорируя всякий транспорт. Но нельзя идти вечность — рано или поздно дорога к дому заканчивается, и ты видишь черные окна своей квартиры, где не горит ни одна гирлянда и до последнего, всё еще надеешься на сюрприз.

Которого нет.

Странно, но вещи ее были на месте. Написав, очередную смску, и не получив ответа, я принялся готовить ужин. Надо было отвлечься. Удивительно, но почему —то я знал, что по больницам и моргам не стоит начинать звонить. Не стоит. Надо взять себя в руки и успокоиться. Так, семгу на противень и начинать резать салаты, если поторопится, то можно успеть проводить старый год. Что еще? Ах, да: включить гирлянды и елки, праздник же. Семейный. Я покосился на большой прозрачный шар с заветной коробочкой внутри и улыбнулся. Ну, почему всё так?

Я успел приготовить ужин, разложить стол, накрыть его, как умел. Бахнуть в большую тарелку кусок семги, положить салатов и налить коньяк. И только сел, чтобы наконец проводить старый год, как домофон запиликал, впуская владельца ключей. Зачем я их когда- то дал? Ведь это целый шаг доверия, ты непросто даешь ключи от своей квартиры, ты впускаешь в свой мир другого человека. По сути — чужого человека. Я посмотрел в телефон на часы: тридцать пять минут двенадцатого — нормально — успела.

Она явно торопилась. Выпила залпом из моего бокала коньяк. Прибежала из кухни со стейком. Улыбаясь, говорила ни о чем. Я смотрел и не мог ничего сказать.

— Только не начинай, — вдруг сказала она.

— Ты с ним была?

— С ним. Но вернулась то я к тебе, а могла поехать к маме. Цени!

— Весь день? — уточнил я, сохраняя спокойствия и чувствуя, как душа растворяется в равнодушии.

— Да.

— Долго. Представляю, как много вы друг другу сказали.

— Не ерничай! Мы заходили в магазин, покупали продукты, а потом я быстро приготовила ужин.

— Идиллия, — вздохнув, сказал я и посмотрел в телевизор. Президент отговорил и стали бить куранты.

— Ну, за Новый Год что ли? — предложила она, вытягивая бокал мне навстречу.

— Давай, — согласился я, понимая, что все закончилось именно в эту минуту.

— Только я тебе подарок не приготовила.

— Это ничего. Я же понимаю. А мой, на елки висит. Найди его и возьми. — Я с трудом находил слова. Через силу улыбнулся. — Но, дорогая, это просто подарок, без каких-либо намеков. — Чуть помедлив я твердо добавил. — Просто подарок.

Оленевод

Ярко-жёлтый «Москвич» двадцать один сорок притормозил у палисадника городской больницы имени Пирогова и долгие минуты из машины никто не выходил. За стеклами в салоне суетилась семья. Рябины за низким заборчиком гнулись от порывов холодного ветра. Низко наклоняя красные грозди ягоды. «Апельсинчик» так мама называла автомобиль ярким пятном выделялся на фоне унылого скорбного здания и больные вышедшие покурить на улицу тихо переговаривались, споря о качествах Лады «тройки» и Москвича двадцать один сорок. Выходило, что последний хоть и плох, но его можно починить с помощью кувалды, если сломаешься в поле. Папа хмурился и искоса поглядывал на людей. Большой молоток он действительно возил в ремонтном чемоданчике.

Мама затягивала тесемки на шапке Павлика, попутно давая наставления:

— Веди себя тихо и со всеми здоровайся. Дедушке поклонись. Понял?

Павлик кивнул и неожиданно сказал:

— А я ел рябину.

— И как? — спросил папа, поворачиваясь к заднему пассажирскому сиденью, и снимая с крючка над дверцей клетчатый пиджак. На лацкане гордо сверкал красным и золотом значок «За работу без аварий» первой степени. Дома папа при любом застолье, перед тем, как все начинали петь всегда говорил: «Дали вместо ордена „Дружбы народов“. Говорил много. Мой орден кузнецу достался!» Поэтому ценность значка для главы семейства и остальных домочадцев была неоспорима высока.

— Горькая! — выпалил Павлик. Папа удовлетворенно кивнул, говоря:

— Надо есть, когда первым морозом прибьет. Тогда она слаще.

— А когда первые морозы?

— Скоро. Не успеешь оглянуться. — Отец вышел. Тщательно заправил рубаху в спортивные штаны. Накинул пиджак. И с вызовом посмотрел на примолкших больных. Купить «Москвич» было самой большой удачей для семьи: ждали очереди несколько лет. Павлик загордился. Значок, блеснувший на солнце, «апельсин» на фоне зловещего здания придали сил, но страх тут же навалился, стоило только войти в дверь подъезда. Ни с чем не сравнимые запахи: еды, которую невозможно есть — так мама говорила, лекарств и мокрого пола выбили уверенность в себе окончательно, и мальчик постарался спрятаться за спину матери. Косые и недобрые взгляды уборщицы, заставили замереть у стены, пока она выжимала тряпку в алюминиевое ведро, расписанное красными буквами с подтеками.

— И ходют, и ходют, — злобно пробормотала старая женщина. — Часы приема на что?! Нет порядка!

Папа, бочком просеменил к регистратуре и переговоры его с необъятной женщиной в белом халате и колпаке тоже не увенчались успехом. Не помог и красный значок с золотой надписью. Павлик еще не сделал и первый шаг по больнице, а ему уже захотелось убежать и спрятаться в машине. Мама, чувствуя настрой сына, крепко взяла за руку и сжала губы в тонкую ниточку. Кроме Павлика никто не знал, что это начало бури. И когда папа сдался, покрасневший пряча синюю пятирублевку в кармане пиджака. Обернулся к семейству, растерянно хлопая глазами. Мама взорвалась.

Сначала досталось ведру, а потом и всем остальным. Павлик, которого мама так и не отпустила от себя, видимо попросту забыв разжать ладонь. Бегал хвостиком изумленно тараща глаза на всех. А люди менялись в количестве, больные проворно разбегались в стороны, люди в белых халатах бежали рядом, пытались широко распахнув руки, перекрыть всевозможные входы. Но мама шла на таран. И преграды легко ломались. Павлик умоляюще смотрел назад на папу, показывал свою руку в ладони мамы, давая понять, что хочет поменять родителей. Но глава семейства, успокоившись, лишь иногда подмигивал и сочувственно кивал пострадавшему медперсоналу.

Волна гнева матери разбилась о спокойно стоящего мужчину в белом халате, который скрестив руки на груди, наблюдал за очередным бешенством посетителей.

— Вы кто?! — рявкнула мама.

— Я лечащий врач Тойво Вилкуна.

— Понятно, — спокойно сказала мама, поправляя прическу. Режим бешенства у нее выключился. Она с непониманием посмотрела на ладонь сына в своей руке и разжала пальцы. Павлик облегченно вздохнув, скользнул к папе. Тот расслабил тесемки «петушка» и помог сыну снять шапку.

— Что же вы, Зинаида Тойвовна, дочь заслуженного оленевода района, ведете себя, как маленькая девочка?

— Бес попутал! — сказала спокойно мама. — Вас искала. А они препятствовали! — В голосе ее послышалась угроза.

— Не надо меня искать! Я на обходе! У меня пациентов два этажа!

— Так я знаю. Мы бы подождали тихонечко у двери. Дождались бы вас.

— И, когда бы я пришел?

— Когда-нибудь да пришел бы! — огрызнулась мама.

— Зинаида, — протянул папа. — Так с врачом нельзя!

— Да, знаю я! — огрызнулась мама. — Вы уж простите меня, Семен Петрович. За отца волнуюсь. Все глаза проплакала.

— Держитесь Зинаида Тойвовна. Успеете наплакаться. А пока надо быть сильными.

— Да, где же их взять эти силы то, — зашмыгала она носом.

— Слезы свои утрите. К отцу вашему давайте пройдем.

О чем взрослые в палате говорили, Павлик не понимал. Стоял в ногах кровати дедушки. Смотрел на высохшего старца, такого худого, что, если бы не жесткая седая щетина на лице, то заслуженного оленевода можно было принять за ровесника, такого же хрупкого мальчика, как и он. Ногтями Павлик пытался содрать облупленную на металле спинки кровати синею краску. Глаза их встретились. Старик мягко постучал по свободному месту рядом. И почти не разжимая губ сказал:

— Подойди.

Взрослые увлеченные своими разговорами ничего не замечали. Павлик покосился сначала на папу, потом на маму. Не нашел в их взглядах поддержки — они с обожанием смотрели на доктора Семена Петровича и снова вгляделся в лицо дедушки. Тот еле заметно шевельнулся и не разжимая губ, повторил:

— Подойди.

Ноги подчинились и сделали первый шаг. Павлик не заметил, как оказался возле кровати.

— Сядь. — Дедушка едва заметно постучал по узкой койке. — Не бойся меня, мальчик. Как тебя зовут? Всё время забываю.

— Паша, — тихо протянул мальчик, покорно садясь на кровати и напряженно вглядываясь в белое лицо дедушки. Губы старца по-прежнему были сжаты в узкую тонкую линию. Совсем как у мамы.

— Городское имя. Не наше, — кажется, дед вздохнул. — Не надо было Зинке в городе учиться. Не послушала отца. Так корни и теряются. Тебе двенадцать, Паша? Ты уже взрослый?

— Девять, — прошептал мальчик.

— Девять, — протянул старик и обреченно закрыл глаза. Что могло —это значит? Губы у Павлика тоже сжались в узкую линию. Он не понимал какая разница между мальчиком двенадцати лет и девяти. Он сильнее? Ну, и что.

— Я — богатырь. Я бороться умею. В классе самый сильный.

Но дедушка молчал. Глаза закрыл, чтобы мир не видеть.

— Ты, что сел?! — мама положила руку на плечо. — Ты дедушке поклонился? Он разрешил тебе сесть рядом? — Голос женщины звучал напряженно. Она на самом деле волновалась.

Старик открыл глаза. Посмотрел на дочь. Тихо сказал:

— Поклонился. Разрешил. Зинка! Дочь! Забери меня отсюда! Мне в скалы надо! Я же умираю! Ты разве не видишь?!

— Папа! — Мама испуганно подняла руки к искривлённому рту. — Какие скалы? О чем ты? Здесь тебе и покой, и уколы! Опять же врач! Тебе в больнице надо оставаться. Под присмотром!

— Ветер за мной присмотрит. Увезите меня в скалы. Добром прошу вас. — Старик неожиданно резко сел и свирепо посмотрел на людей вокруг себя. Врач и мама стали укладывать дедушку обратно в постель. Но силы слишком быстро покинули больного, и он подчинился. Закашлялся, давясь слюной.

Папа вывел Павлика в коридор, и вдвоем они прошли к «апельсину». Ветер мягко покачивал автомобиль. Папа разрешил сесть на переднее сиденье. Глядя в окно перед собой, сказал:

— Вот так.

Павлик молчал. Перед глазами был умоляющий образ дедушки, который разговаривал с ним не разжимая губ.

— А, зачем деду в скалы? У него там олени?

Папа посмотрел на Павлика. И нехотя ответил:

— Нет. У него там камни.

— Камни? Давай съездим и привезем ему камней. Раз мама не хочет отвезти его в скалы.

— Не получится. — папа медленно и очень серьезно покачал головой.

— Почему? — Павлик не понимал, почему нельзя привезти пару горстей камней. Ведь дедушка хочет. — Разве это сложно?

— Потому что — это сейды. Священные камни. Они большие. И привезти их очень сложно.

Павлик растерялся. Ему казалось, что папа шутит и говорит несерьезно. Мальчик старался задать правильный вопрос, но все слова путались.

— Но зачем дедушке сейды?

— Как тебе объяснить? Видишь ли, все шаманы, умирая, становятся сейдами. Веками они приходят в скалы и превращаются в камни. Вот чего просит твой дед у мамы. Умереть в больнице ему никак нельзя.

— Почему? — немного заикаясь спросил Павлик.

— Потому что его дух может обрести покой только в камне. Для дедушки важно умереть в скалах. Но мы, цивилизованные люди, не можем ничем ему помочь. Поэтому мама и отказывается, и не соглашается на просьбу своего отца.

Павлик осторожно облокотился о спинку кресла и задумался.