Сборник рассказов

Пробуждение

6:30. За окном холод и темнота. Обыкновенный мир, погруженный в зимний сон. Бодрый, но отнюдь не бодрящий, сигнал будильника заполнил комнату. Как тяжело открыть глаза... Но нужно, опаздывать нельзя: работа хоть и не волк, но за систематические опоздания и прогулы убежать-то может ещё как! А найти нового волка, потолще и помедлительней, не так-то просто.

Может быть, включить радио? Новости... опять новости... ой, ну и заезженные мотивчики... Да чёрт с ним, лучше уж в тишине.

***

Автобус медленно и неуклюже подходит к остановке. Опоздал, в своей уже почти привычной манере. Ну что ж, небольшой спринт с утра еще никому не навредил (хотя, вопрос спорный).

Так не люблю опаздывать... Всё стремительно, кубарем, в темпе вальса. Слишком уж быстро приходится расставаться со своим более-менее уютным мирком и окунаться по полной в суровую реальность.

Д-а-а... Вот вроде бы взрослый человек, а в голове все ещё детское капризное "не хочу". Много я думал об этом, ни к какому выводу не пришел, но всё же есть ощущение, что почти все живут именно так. Только, наверное, в разной степени. У кого-то личное нытье и общая реальность уже в печёнках сидит, и поэтому они из этих самых печёнок вытравляют их разнообразным горячительным, со временем, неукоснительно превращающимся в горючее. А кто-то бодрится, мол "и жизнь хороша, и жить хорошо!". Ох, остановка моя! Чуть не проморгал в полудрёме.

***

Родная школа. Сейчас соберутся дети, нужно будет снова хвататься за лейки, грабли, тяпки: буду сеять доброе, вечное, светлое. Снова вбивать им в головы Пушкиных, Толстых, Лермонтовых. Они будут отчаянно сопротивляться, а я буду пугать их лебедями в дневниках. До ужаса, до ужаса надоело!

Вот и звонок... Ну что ж, пора начинать.

— Доброе утро, класс! Садитесь, пожалуйста. Итак, сегодня обсуждаем рассказ "Матрёнин двор"... Кто автор, кстати?

— Солжени-и-ицын.

Ух ты, дружно ответили, молодцы. Надеюсь, так же активно весь урок будут работать...

— Молодцы! Вижу, все прочитали, подготовились, так держать. Ну-с, может быть у кого-то есть вопросы? Что-то недопоняли, что-то хотите обсудить?

Ну вот, и сразу все затихли. Это что же, придётся мне весь урок распинаться? Так, вижу этот неуверенный взгляд, ну давай, Мария, спрашивай уже.

— Денис Васильевич, а почему Матрёна... такая?

Вот сейчас я удивился. Что это за "такая"?

— Какая "такая", Маша? Сформулируй свой вопрос чётче.

— Ну... Почему она всем так помогает? Это же уже как-то... слишком?..

Конечно, слишком! Чёрт её знает, почему она себя так ведёт. Ладно, буду говорить, как положено. Что там у нас по сценарию...

— Понимаешь, Машенька, она видит смысл своей жизни в помощи другим людям. В том, чтобы творить добро бескорыстно, не требуя ничего взамен. И она следует своим правилам, своим идеалам. Её никто не понимает, ей все пользуются, но она не может жить по-другому, ведь тогда из её жизни исчезнет смысл...

И так далее, и тому подобное. В каждом девятом классе я рассказываю одно и то же. Из года в год, из класса в класс. И везде мне задаётся подобный вопрос на разные лады. Кем-нибудь да обязательно. Меня уже ночью разбуди - я выдам всё это чётко, ясно, без запиночек. И раньше меня это не коробило. Мне было абсолютно всё равно и на эту Матрёну, и на этот смысл жизни. Я просто жил и не думал, что там будет дальше, ради чего всё это. Но с каждым годом я всё отчётливее чувствую в себе необъяснимую тягу узнать, понять, наконец, в чём же смысл жизни? Зачем я родился, зачем рос, учился, воспитывался. Зачем окончил институт, зачем встаю в такую рань каждый день, езжу на эту работу. А главное: зачем, ради чего мне жить дальше? Зачем? Просто по накатанной, по заданной с рождения инерции? Жить настоящим, будущим, прошлым? К чему стремиться дальше? В жизни, как обычно, так много вопросов и так мало ответов!

То, что с Матрёной нам явно не по пути я понял уже давно. Ну, не моё это. Абсолютная любовь, беспредельная доброта, предельная открытость миру. Нет, мой смысл жизни явно в другом. А может, мы с Матрёной оба заблуждаемся? Может смысл жизни не у каждого свой, а один, общий для всех?.. Даже представить себе не могу, что это может быть... Голова идёт кругом от количества вариаций. А у меня, между прочим, ещё семь уроков впереди! Надо отложить размышления на потом. Приеду домой и обязательно подумаю.

***

18:00. Учебный день окончен. Тетради я почти все проверил. Так, свет в кабинете выключил, компьютер выключил, из розетки чайник вытащил. Отлично, можно бежать на автобус!

Как шустро сегодня прибыла эта железная коробочка на колёсиках. Даже долго ждать не пришлось. А то иной раз стоишь на этой проклятой остановке, мёрзнешь, мокнешь, всё вокруг ненавидишь. И в голове только один вопрос, тот самый, который сегодня мучает меня весь день: ради чего всё это?

Когда-то давно, когда я ещё вёл долгие беседы с моей матерью, она постоянно говорила мне, что я всегда был её стимулом жизни. Всё время рассказывала мне, как хорошо это - иметь семью, детей. Уходить на работу, приходить с работы, да даже посуду мыть - всё это сразу приобретает колоссальный смысл. Ты ведь возложил на себя такую миссию, такую глобальную, великую роль (ставшую, правда, совершенной обыденностью) как продолжение рода, продолжение себя. Ты призвал в этот мир новую жизнь, явил миру новую личность. А зачем?.. Чтобы эта личность, если она ей и станет (что не факт), явила миру новых личностей? А те, в свою очередь, новых и так до бесконечности!? Но это же страшно... Страшно бессмысленно.

Битком набились люди. Едут кто куда. А ради чего? Какие скучные, понурые лица. Серость, обыденность... Почему мне так тоскливо... Ещё никогда мне не было так погано, так тошно... Ну, Маша, устроила ты мне сегодня мозговой штурм своим неоригинальным, простым вопросом! Интересно, а знает ли Маша, ради чего живёт? Вот дурак, совсем уже обленился думать с этой рутиной! Мог же ведь пообщаться с классом на эту насущную тему, устами младенца, говорят, истина глаголет. Хотя, младенцы-то уже и не младенцы вовсе. Задам им сочинение на эту тему. Что я, в самом деле, один страдать должен? Пусть тоже озадачатся.

Вот я и дома. Этот день меня порядком вымотал, честно признаться. А вопрос приклеился и не отстаёт, хоть я и старался оторвать его от себя, практически бегом направляясь домой с автобуса.

Я без сил лежу на кровати... Вокруг меня тишина и пустота. Я один на один с собой, со своей личностью, со своей жизнью. За стенкой копошатся соседи. Слышимость, конечно, потрясная... У них там свои заботы, свои печали... И свои цели.

Я вот так вот вдруг, по щелчку понял, что никогда ещё не задумывался всерьёз о жизни... Всё шло своим чередом и мне было как-то до фени... А сейчас... А сейчас я понял, что больше не могу жить просто так. Во мне неожиданно вспыхнул огонёк, который будет жечь меня до тех пор, пока я не найду то, ради чего мне стоит продолжать этот бег по кругу, именуемый "жизнь". Дороги назад нет и не будет. Теперь есть только дорога вперёд, к недосягаемому горизонту, навстречу солнцу. На всё теперь я меняю угол обзора. Всё теперь не так, как раньше. Я теперь не такой, как раньше...

Отныне моя жизнь - поиск. Бесконечный, ни к чему не ведущий - не важно. Поиск — единственная цель моего существования. Я стерплю всё и буду бесконечно верить в свой успех. И когда я найду то, ради чего мне стоит жить, я найду себя и, возможно, счастье...

О Сэме Болдуине и его выборе

— Послушай, Том, — худенький мальчик сидел на низеньком заборе, болтая ногами в рваных ботинках и ловко подбрасывая ржавую монетку, — а как ты думаешь, какого это — быть богатым?

Том, розовощёкий медлительный паренёк, выглядящий несколько более упитанным и ухоженным, чем его друг, задумчиво потёр лоб.

— Не знаю, Сэм. Наверное, неплохо.

— Ха! "Неплохо"! — задиристо передразнил Сэм, — Я уверен, что это прекрасно!

— Наверное, ты прав.

— Да ну тебя! Вечно ты ничего не знаешь, ни в чём не уверен. Ты знаешь, я бы мечтал быть бесконечно богатым! Представляешь, как бы это было здорово! У меня была бы пара, нет, две пары отличных ботинок и добротная курточка. И вся моя семья зажила бы счастливо и ни в чём не знала бы недостатка. Маме с папой не пришлось бы работать на фабрике, да и вообще... — Сэм мечтательно поднял глаза к небу.

Перед ним проносились радостные картины его возможной жизни, будь он богатым. Небо будто стало ещё ярче и необъятнее, облака — ещё веселее и кудрявее, а сентябрьский холодеющий ветер будто снова подобрел и потеплел.

— Да-а, — лениво протянул Том, — деньги — это хорошо. А ещё лучше — не умирать! Если бы люди могли жить столько, сколько захотят, наш малыш Вилли никогда бы не умер... И мама бы не плакала каждый вечер... И не рассказывала бы мне о том, что ему просто понравилось жить на облачке и смотреть на меня оттуда. Будто я ребёнок и поверю в это... Мне уже почти восемь, и я прекрасно знаю о смерти.

— Да, и не умирать тоже... — вздохнул Сэм, ловко спрыгивая с заборчика, — ты знаешь, я каждое Рождество загадываю быть богатым. И я верю, что когда-нибудь это сбудется!

— Чтобы быть богатым, надо много работать и много учиться. Так говорит мой папа. А просто так богатство сваливается только на пройдох.

— Твой папа не верит в волшебство, а я верю! Вот увидишь, мне обязательно повезёт.

Часы на городской ратуше пробили девять. Мимо мальчишек пролетела утренняя почтовая карета с немногочисленными пассажирами, подняв такой впечатляющий столп пыли, что двух маленьких философов практически не было видно и лишь громкий кашель выдавал их присутствие. Когда пыльная туча, наконец, разжала свои лапы и испарилась, Сэм отряхнулся, с силой мотнул лохматой головой и, распрощавшись с другом до вечера, побежал в направлении большой текстильной фабрики — гордости и чести небольшого города. Сотни жителей работает здесь, добывая тяжёлым трудом свой хлеб; в том числе и родители мальчика. Сэм, как паренёк весьма сообразительный и ловкий, был легко принят в подмастерья к старому сварливому портному, но всё, что ему доверялось делать – носиться из дома в дом, доставляя заказы и письма знатным особам и быть маленьким рупором своего хозяина перед менее блестящей клиентурой и иной неблагородной публикой. Мальчику это отлично удавалось и потому он исправно (если не учитывать небольшие штрафы за серьёзные ошибки) получал честно заработанные два пенса.

— И где тебя только черти носят! — старый портной уже поджидал своего помощника в дверях, широко расставив ноги и грозно подбоченившись.

— Извините, мистер Пасс, — еле переводя дух от быстрой беготни, только и вымолвил Сэм. Он прекрасно знал, что не получит за такую пустяковую провинность больше, чем лёгкую поучительную оплеуху. Но сегодня мистер Пасс был в более-менее приятном расположении духа и лишь устало отмахнулся.

— Сейчас же сбегаешь к мисс Томсон, отдашь ей вот это письмо. И смотри, не потеряй, сорванец! — старик грозно потряс грязным кулаком возле самого носа мальчишки, а тот лишь кивнул и тут же бросился бежать.

Узкие улочки, приютившие у себя разнообразнейшие торговые лавки, кишели людьми. Маленький Сэм резво пробирался вперёд, умудряясь каким-то чудесным образом никого не задеть. Подобно кошке, он стремительно и уверенно двигался вперёд, к намеченной цели, как вдруг... Бах! Прямое столкновение! Да ещё с кем! Перед растерянным мальчиком стоял высокий, элегантно, но достаточно непривычно для здешних краёв, одетый молодой человек. Он совершенно спокойно смотрел на Сэма и даже слегка улыбался.

— Простите, сэр! Я не хотел! Я случайно! — затараторил мальчик, пришедший в полное недоумение от такого поведения и готовившийся к удару молнии, обманчиво скрывающейся под добродушной маской загадочного джентльмена.

— Ничего страшного, мой мальчик! Ты не ушибся?

Сэм был совершенно ошарашен. К пинкам и насмешкам он уже давно привык, а подобное с ним случилось впервые.

Благороднейший и добрейший из джентльменов (как в своей голове окрестил этого незнакомца маленький мальчик) от души рассмеялся, наблюдая за неподдельным детским смятением и испугом. Он смеялся недолго: деловая часть его существа не позволяла зацикливаться на одном бесполезном действии.

— Как тебя зовут, мой юный друг? Ну же, не бойся! Я не причиню тебе вреда, даю слово!

— Меня зовут Сэм, господин.

— Хорошо, очень хорошо! А меня зовут Уильям Вуд. Куда ты так торопишься?

Сэм снова выпучил уже пришедшие было в естественное состояние глаза от резкого осознания, что он чертовски опаздывает. Если знатная дама будет расстроена его запоздалым визитом, она обязательно донесёт на него старику Пассу, а тот, в добавок к знатному тумаку, оштрафует его, что было совершенно неприемлемо.

— Я очень спешу, сэр! Я работаю подмастерье у портного, мне необходимо срочно доставить одно письмо знатной даме!

— И строгий у тебя мастер? — заинтересованно склонив набок голову, спросил джентльмен.

— Строгий, сэр! Он может оштрафовать меня и это очень помешает мне поскорее разбогатеть!

Усмехнувшись, мистер Вуд засунул руку в карман и после усиленных поисков извлёк из него странную монету: большую, блестящую и совершенно незнакомую. Он учтиво протянул её мальчику, расположив на своей широкой открытой ладони.

— Бери. Эта монета ничего не стоит здесь, но придёт время, и ты обязательно разбогатеешь с её помощью. Помни об этом, храни её и оберегай. Пока она с тобой, тебе будет сопутствовать удача.

Как только Сэм неуверенно взял монетку и рассыпался в благодарностях, таинственный человек залился приятным искренним смехом и растворился в воздухе. Когда его смех, звучащий какое-то время и без него, совсем затих, маленький Сэм отчаянно затряс головой, предполагая, что это было всего лишь плодом его воображения. Но монета всё так же поблёскивала в его руке, а значит, всё это было на самом деле.

***

Ах, Лондон! Как заманчива твоя красота, твой шик, твоя роскошь. Кажется, только здесь и есть жизнь. Настоящая, прекрасная жизнь! Шумные, оживлённые улицы, бары, рестораны, игральные клубы! Вот оно - раздолье для имеющего капиталы человека. Как легко бывает здесь разбогатеть и как легко порой остаться ни с чем. Много громких имён слышал этот город, но сегодня одно имя гремит громче прочих. Молодой Сэм Болдуин, о котором никто толком ничего и не знал, прославился ни на шутку. В один миг из бедного юноши, еле сводящего концы с концами он превратился в богатейшего человека! Каким же образом, спросите вы? Всё очень просто - его невероятное везение в азартных играх сделало его просто непобедимым. Он не выходил из клубов без приличного куша и всегда играл так спокойно и уверенно, что его прозвали дьяволом.

Да, маленький мальчик из бедной семьи и неприметного городка превратился в богача, о несметных сокровищах которого слагаются легенды. Теперь ему покорялось всё и все вокруг и это с каждым днём опьяняло его всё больше и больше.

Десять лет прошло с той самой встречи, десять лет мистер Болдуин (иначе его теперь и назвать нельзя) являлся обладателем одного единственного, главного сокровища в его арсенале - странной монеты. Много душевных терзаний принесла она ему: он сломал голову в попытке понять, когда же и где она пригодится. Никто не хотел принимать её, никто не знал, откуда она и сколько стоит. Отчаявшись, юноша решил было продать её какому-нибудь коллекционеру, но вовремя вспомнил слова мистера Вуда: "Пока она с тобой, тебе будет сопутствовать удача". Так и вышло. Немного заработав на какой-то пустяковой работе, он, неожиданно для себя, решил спустить эти гроши в обыкновенной карточной игре. Не отдавая себе отчёта в действиях, он бил одну карту за другой, стремительно уменьшая карточный веер в своей руке. Раз за разом он выигрывал и в геометрической прогрессии увеличивал свой выигрыш. Итак, Сэм Болдуин набил карманы деньгами и смекнул, что загадочная монетка работает именно таким нехитрым способом.

***

Вальяжно развалившись на роскошном диване в своём не менее роскошном загородном доме, мистер Болдуин покуривал сигару и бездумно смотрел в окно на цветущий сад. В проёме полуоткрытой двери появился дворецкий и объявил, что к господину пожаловал некий Томас Донован.

— Ну приведите его, Чарли, послушаем, чего он от меня хочет, — лениво ответил Сэм, всё ещё силясь вспомнить, откуда ему так знакомо это имя.

— Сэм! Дружище! Как я рад тебя видеть! — с раскинутыми руками, по комнате практически бежал юноша. Скромно одетый, аккуратно, но не щёгольски, причёсанный, он походил на гимназиста или студента юридического факультета.

— Кто вы и что вам от меня нужно? — холодно ответил Сэм, явно не разделяя восторга этого странного молодого человека.

Юноша остановился как вкопанный. На его лице отражалось крайнее недоумение и досада.

— Как? Ты не узнаёшь меня? Ведь ещё каких-то восемь лет назад мы были лучшими друзьями!

— Том?.. Боже мой! Как я мог не узнать тебя, — старясь изобразить радость и дружелюбие, ответил Болдуин, подозревая, что этот визит быстро не закончится.

— Не мудрено, с твоей-то бурной жизнью! Я много наслушался о тебе и вот решил навестить старого друга! — Том дружески трепал Сэма за плечо, широко улыбаясь.

— Мне приятно твоё внимание, Том. Как ты уже знаешь, моя жизнь из ада превратилась в рай. Это мы с тобой обсуждать, пожалуй, не будем, мне порядком надоели все эти разговоры о моём взлёте и богатстве. Расскажи лучше о себе.

— Ну, что тут рассказывать... — со смущённой улыбкой потупил в пол глаза Том, — в Африке мы прожили почти семь лет. Пока я гостил здесь, у бабушки, мать и отец умерли от малярии. И вот теперь я окончательно в Лондоне, медленно превращаюсь в сухого червя юриспруденции. А как твои родители, Сэм? Живы, здоровы?

На этом вопросе формальная улыбка Болдуина сползла в устало-недовольную гримасу.

— Не знаю, Том. Я высылаю им по двадцать фунтов стерлингов в год каждому и не сую туда носа. Они стали совершенно невыносимы, требуют от меня слишком много, будто я золотой мешок, бесконечно пополняющийся деньгами!

— Признаться, в газетах я читал, что это именно так, — добродушно улыбнувшись, возразил Томас.

Сэм лишь закатил глаза и махнул рукой, устало опустившись на диван.

— Сэм, ты помнишь, когда мы были ещё совсем детьми, мы мечтали о бесконечном богатстве и бессмертии?

— Помню. Ещё помню, что ты не верил в мои мечты, но теперь я на вершине, а ты всего лишь нищий студент!

— Не принимай всё так близко к сердцу, друг мой. Я вовсе не хочу оскорбить тебя. Просто я в очередной раз удивляюсь, как многообразна и непостижима жизнь... Я очень рад, что ты теперь состоятелен и не знаешь бед...

— Как же! Не знаю бед! Да можешь ли ты себе представить, сколько негодяев мечтает ограбить меня! Убить, разорить, опозорить! Каждый второй мечтает сделать это, каждый! Не удивлюсь, если и ты пришёл сюда ради этого, прохиндей!

Бедный Том! Он и не мог предположить, что его друг так изменился! Больше не было маленького Сэма, теперь был только мистер Болдуин: расчётливый, грубый и жадный.

— Что с тобой стало? Почему ты так развратился, так испортился? Кто заколдовал тебя, друг мой?

— Деньги! Деньги позволили мне жить так, как я всегда хотел и вести себя так, как всегда мечтал! Теперь не мне раздают оплеухи, а я раздаю! Ты никогда не поймёшь, как это приятно, ведь ты никогда не будешь богат!

— Мне жаль, мистер Болдуин... Мне очень жаль... Я откланиваюсь и прощаюсь с вами навсегда, навсегда... — Том в последний раз взглянул на человека, когда-то бывшего ему другом, и, круто развернувшись, пошёл прочь.

— Иди, иди. Кого ты хочешь этим огорчить!

***

Ночь мягко укутала уставшую за день землю, наполнила её покоем и тишиной. Тёплый летний ветер гулял по окнам особняка, врываясь через открытые настежь окна. Сэму Болдуину не спалось. Что-то мучило его, терзало и пугало.

— Ну здравствуй, малыш Сэм! Или теперь ты окончательно и бесповоротно пристрастился к пафосным именам? Мистер Болдуин.

От испуга юноша вздрогнул, вскрикнул и отпрянул от окна, у которого стоял уже довольно продолжительное время. На диване в элегантнейшей позе сидел Уильям Вуд, тот самый, что когда-то подарил маленькому мальчику странную монетку.

— Что вам нужно от меня!?

— Не кричи. Твоя паранойя становится всё непереносимей. Я всего лишь пришёл узнать, как твои дела!

— Да что же сегодня за день старых знакомых! Дела у меня прекрасно, об этом пишут все лондонские газеты.

— Мне недостаточно сухих газетных выдержек. Нам с тобой есть о чём поговорить с глазу на глаз.

— Говорите.

— Да-а, деньги не научили тебя манерам джентльмена, увы! Они развратили тебя, испоганили. Из смышлёного мальчишки ты превратился в эгоиста, скупердяя, тупицу! А ведь ты ещё совсем молод!

— Не нужно нравоучений! Вы когда-то дали мне ключ к богатству, я поблагодарил вас за это и могу поблагодарить ещё раз. Хотя, ещё доподлинно неизвестно, работает ли как-то ваша счастливая монета или нет. Может быть, мне везёт просто так.

— О, будь уверен, она работает. И будет работать до самой твоей смерти, когда бы она ни наступила. Но ты больше не человек, нет. Ты жалкое животное, трусливое и алчное. Больше ты никогда не сможешь жить спокойно и радостно. Твоё несметное богатство будет давить на твои плечи, но ты никуда не сможешь деть его. Оно будет преследовать тебя везде и повсюду и душить тебя, отнимая у тебя жизненные силы. Ты не сможешь насладиться им в полной мере, оно источит тебя изнутри, сожрёт всё лучшее, светлое, что когда-то было в тебе. Ты навсегда останешься одиноким, никому не нужным. Потому что ты прогнал от себя всех тех, кому ты был дорог. Ты отказался от родителей, отказался от друга. Не отказался ты только от денег. Ты сделал свой окончательный выбор!

Ужас перекосил лицо Сэма. Он сам удивлялся, почему его так впечатлили, так потрясли слова этого странного человека.

— Итак. У тебя был выбор. Ты его сделал. Но принесёт ли это тебе счастье? Нет. Глупые, глупые люди. Как часто они выбирают то, что их убивает, то, что никогда не пойдёт им на пользу. Ты оказался не исключением, мой мальчик. Что ж, да пребудет с тобой удача и моё проклятие! - и на глазах перепуганного мистера Болдуина Уильям Вуд растворился в темноте, будто его никогда и не было. Лишь лёгкий дымок, покружив над головой юноши, медленно растаял за оконным проёмом.

Где он, покой?..

Тёплое море тихо шумело у подножья небольшого обрыва, на котором он сидел, обхватив колени руками. Закатное солнце заливало всё необъятное пространство фиолетовым светом, всё глубже и глубже погружаясь в зазеркалье морской глади. Вокруг не было слышно ничего, кроме моря, редкого крика чаек и прибрежных деревьев, перешептывающихся с ласковым прохладным ветерком. Не было шума машин и рокота толпы, суеты неутомимых будней и весёлого перезвона выходных.

Здесь был только он и необъяснимый покой. С каждым откатом волны у него, как будто, становилось меньше проблем, ему легче дышалось и мысли его, наконец, приводились в порядок, замедляя свой неутомимый бег.

В этот момент ему казалось, что он отдал бы всё, чтобы время замерло, чтобы море оставалось спокойным и мягким, а лёгкий ветерок всё так же играючи трепал его волосы.

Но вот солнце зашло. Море стало тёмным, ветер настойчиво приводил в чувство похолодевшими своими порывами. День прошёл, очередной день этой жизни. Сейчас будет ночь, а потом следующий день и так по кругу, по кругу... Минуты умиротворения и покоя будут сменяться минутами тревоги и усталости, любовь - ненавистью, добро - злом. Вот истинный и неповторимый цикл жизни, бездонная воронка, в которой он должен устоять на ногах.

Он поднялся с земли, окинул прощальным взором морские дали, и медленно двинулся прочь. Он вернётся сюда завтра, и послезавтра, и Бог весть ещё когда. И всё повторится снова и снова: закат, море и покой, покой, покой...

Борька

Борька, как обычно, гордо восседал на покосившемся соседском заборе, болтал ногой, бесцельно глядел по сторонам и насвистывал какую-то незатейливую мелодию. Я каждый день вижу его здесь примерно в одно и то же время из окна своего кабинета. И каждый раз я очень надеюсь, что на этом заборе он просидит весь день, потому как этот мальчуган — настоящий разбойник. Его пакости, хоть и мелкие, подстроены всегда так искусно, что диву даёшься, откуда у десятилетнего ребёнка столько хитрости, наглости и изобретательности.

Вот, например, однажды он повздорил со своим школьным товарищем и, чтобы насолить ему, раздобыл невесть где порошковую зелёную краску, отловил всегда безупречно белую кошку — любимицу строгой и склочной бабы Нади — и выпачкал её целиком, а баночку подкинул своему обидчику. Ох, и крику-то было! Только после того, как бедолагу выпороли и перешли к назидательным беседам, выяснилось, что даже после наказания сознаваться и раскаиваться в своём поступке он не собирается. Тут только мама Борьки и обнаружила у сына штаны и рубашку, выпачканные зелёным.

А недавно досталось от него и мне. Посёлок у нас маленький, но библиотека большая, на целую округу. Книг много, бывают и редкие экземпляры. Их я нахожу в совершенно разных местах, иной раз приходится ехать за какой-нибудь особенно ценной за тридевять земель. И о моих поездках всегда всем известно, потому как одному то, другому это привезти нужно. Вот и Борька прознал, что книга, за которой я собрался, очень уж для меня важна. Перед самым отъездом, на очередную его пакость я не сдержался и высказал ему всё, что думаю о нём и о его поведении, и в выражениях весьма неласковых.

В посёлок я возвращался счастливый, с аккуратно завёрнутой в несколько слоёв бумаги, книгой в портфеле. И так я был опьянён своей удачей, что совершенно не заметил, как дорогое моему сердцу приобретение каким-то чудесным образом выскользнуло у меня из портфеля и исчезло, словно растворилось в воздухе, пока я самозабвенно болтал с соседями и отдавал купленные по просьбам вещи. Очевидцев этого события не оказалось, и я начал подозревать, что выронил книжку по дороге, или вообще забыл где-нибудь, хоть это и было очень маловероятно. Всей оравой мы принялись искать пропажу, но тщетно.

Час спустя я, удручённый, сидел в кабинете и, пытаясь отвлечь себя от грустных мыслей, перебирал какие-то бумажки и машинально отвечал на письма. Вдруг в открытое окно влетел пронзительный звонкий смех. На заборе сидел Борька и умело орудовал красивой самодельной рогаткой.

— Боря! Зайди ко мне, пожалуйста! — крикнул я.

Через пару минут мальчишка уже стоял у порога с недовольной физиономией.

— Боря, зачем ты взял книгу?

— Какую книгу? Ничего я не брал. Я читать не люблю.

В его глазах я совершенно ясно увидел притаившийся страх и крайнюю настороженность. Теперь в правильности своих подозрений я был абсолютно уверен.

— Ну куда же она тогда подевалась?! Ума не приложу! — я несколько театрально всплеснул руками, тем самым положив начало своей незатейливой игре.

— Я-то откуда знаю… — не сдавался он.

— Ты понимаешь, это такая книга! Ну просто невероятная! Таких во всём мире всего-то три штуки. И одна была бы у нас…

— А что такого в ней? Скучная небось, как и все остальные…

— Нет, Боря, это замечательная книга! Я бы её даже на руки никому не выдавал, только в моём присутствии чтобы читали. Тот, кто её прочтёт, очень многое поймёт и станет умным и сильным.

— Ха, сильным станешь только если тяжести будешь поднимать, на турниках висеть ну и так далее. — со смехом возразил Борька.

— Нет, друг, этой твоей силы не всегда ведь достаточно. Есть и другая сила, внутренняя. Её турниками не пробудить.

Теперь в глазах мальчугана показались первые искорки интереса. Какого-то спортивного, соревновательного. Это было как раз то, что мне нужно.

— Значит, не знаешь ты, где книга?

— Понятия не имею. — фыркнул Борька и поспешил удалиться.

Теперь мне нужно было выжидать и наблюдать. В том, что нехитрый мой план сработает, я уверен не был, но надежда, как известно, умирает последней.

На следующий день я Борьку на заборе не обнаружил. И на второй, и на третий тоже. Совсем заглохли его проказы и, по показаниям мальчишек, реже он теперь появлялся на речке.

Вечерком я решил наведаться к Боре домой. Анна Николаевна, мать этого шалопая, встретила меня тепло, сразу предложила чаю, засуетилась у стола.

— Что-то сына вашего не видно в последнее время. Где это он пропадает?

— Ой, да он всё что-то на чердаке сидит. У него там вроде берлоги. Входить туда запрещает, спускается только к обеду да на улице чуть-чуть побегать. Не знаю уж, что он там делает, небось какую-то новую шалость затевает… — вздохнула Анна Николаевна.

— А можно я тихонечко к нему поднимусь?

— Конечно.

Стараясь не шуметь, я, наконец, добрался до дверцы чердака и медленно открыл её. На маленькой старенькой скамеечке, у самого окна сидел Борька и, насупившись от усердия, внимательно водил глазами по печатным строчкам моей книжки.

— Так вот где ты пропадаешь! — воскликнул я.

Мальчишка так и подскочил от испуга и неожиданности и, подняв на меня виноватый взгляд, только негромко произнёс:

— Я почитаю… Можно?

Заявляю о себе

- Мужчина! Ну определяйтесь уже быстрее! – долетел до меня противный высокий голос толстой продавщицы.

Надо отдать ей должное, из ступора она меня вывела, и я с досадой осознал, что стою у прилавка, переводя взгляд с одного торта на другой. У друга сегодня день рождения и главной его ошибкой было попросить меня заскочить в магазин за символом праздника. А ещё большей оплошностью было: «Ну ты выбери на свой вкус!».

На свой вкус... А какой у меня вкус? День рождения ведь не у меня, а у него, значит и торт должен быть для него. Выбирать и правда было уже некогда: начала собираться очередь и, к моему великому стыду, все в ней были настроены решительно и вряд ли стали бы так же долго мяться у прилавка. Я ткнул пальцем в шоколадный, продавщица закатила глаза, вздохнула с показным облегчением (как мне показалось) и стала быстро его упаковывать.

Смешно, правда? Взрослый человек не может выбрать из элементарных вещей. А между тем выбор – моя главная боль и первостепенная проблема. В детстве я никак не мог определиться, кем хочу быть и не потому, что меня всё интересовало, а потому, что просто не знал, что будет лучше. Вроде бы и космонавтом неплохо, и врачом тоже хорошо. А может вообще учителем, или водолазом, или учёным... Когда пришло время действовать, мне стало ещё тяжелее. Шутка ли, выбор будущего! Это мне вбили в голову крепко, и я метался как загнанный зверь между институтами, факультетами, специальностями... Я катастрофически не хотел прогадать в своём выборе и до жути боялся риска. Поначалу, мать очень радовалась моему серьёзному подходу и гордилась, что воспитала не оболтуса. Но счастье её кончилось, не успев начаться. Мой страх начал перерастать в паранойю, в навязчивую идею. В итоге меня уговорили попробовать поступать вместе с лучшим другом Димкой, кстати, тем самым, которому я выбирал сейчас торт.

Странное всё-таки явление... Откровенным трусом и мямлей я никогда не был, в промежутках между принятиями решений держался молодцом, но, сдаётся мне, что если бы действительно у каждого из нас сидели ангел и демон на плечах, от меня бы они быстренько свинтили, ужаснувшись моей нерешительности.

А вот Димка – другое дело! Он по жизни прёт как танк, не оглядываясь на последствия и не раздумывая, как было бы если... Любое решение, которое он когда-либо принял в своей жизни, он находил если не единственно верным, то уж точно просто правильным. Может быть, именно поэтому я вцепился в него как клещ и паразитировал на его спокойной уверенности, отблески которой периодически освещали дорогу и мне...

***

- О, вот ты где! – крикнул из комнаты Дима.

Я уже опаздывал к назначенному часу, потому пулей влетел в квартиру, громко хлопнув дверью.

- Алло, я слушаю, да... – снова долетел до меня голос друга.

О чём и с кем он говорил я не знаю, подслушивать не стал и, аккуратно поставив на стол выстраданный торт, уселся на стул в ожидании.

-Олег, – Димка так неожиданно появился из темноты коридора, что я подпрыгнул от испугавшей меня внезапности. – хорошая новость есть! Сейчас звонил Матвеич, просил тебе передать что освобождается место начальника лаборатории, предлагают его тебе. Он тебе звонил сегодня весь день, но ты чего-то «не абонент». Решать надо по-быстрому, завтра уже заявление от тебя на столе должно быть.

- Какое заявление? – затормозил я.

- Господи, да о переводе на новую должность, разумеется.

- А чего меня-то?

- А чего бы не тебя? Ты уже десять лет инженером работаешь, а ещё, помнишь, когда стройматериалы дефектные привезли, ты единственный это сразу заметил. В общем, есть за что. Ну и в конце концов ты же знаешь Матвеича, он на такие должности с улицы ставить не будет, а ты человек свой, знающий. Ни обучать тебя не надо, ни контролировать. Предложение супер!

Вот он, выбор... Хитрец, подкараулили меня в самый неподходящий момент... Видимо моё лицо стало настолько кислым, что Димка удивлённо выгнул брови и присвистнул.

- Ты что, не хочешь? – наконец спросил он.

- Не знаю... Мне и инженером неплохо...

- И сколько ты планируешь сидеть в инженерах? Там вон уже одни вчерашние выпускники и не особенно выдающиеся личности восседают. Ты так и будешь за них всю работу делать и ошибки исправлять за те же деньги? У начальника зарплатка-то побольше твоей будет.

Зашёл с козырей... Заплата действительно больше, прилично больше. Это несомненный плюс, но...

- Дим, ну там ответственность какая. Ты же знаешь, я это не люблю. Да и какой из меня руководитель? Ты видел, какой Кирилл Максимович был пробивной, и достанет всё, что надо, и организует, а я чего? Кстати, чего он уходит, на пенсию что ли?

- Да нет, в город другой переезжает. Нет, дорогой мой, а когда ты собираешься над собой работать? Честно, я тебя не понимаю. Что тебе эта ответственность, если ты прекрасно знаешь, что справишься? Голова-то у тебя варит.

Ха, варит... Ну да, кислые щи она у меня варит и кашу из серого вещества...

Димка смотрел на меня со всей суровостью, а я беспрестанно отводил от него взгляд. Как он не понимает, что это такой риск! Сейчас я уважаемый человек, ценный специалист, а кем буду на новой должности, с совсем иной спецификой? Удержать авторитет в изменяющихся обстоятельствах порой даже сложнее, чем заработать его с нуля.

Начали собираться гости, Дима встречал, привечал, принимал поздравления, а я, пользуясь случаем, проскользнул на балкон – срочно требовался перекур.

Конечно, Димке легко говорить... Когда его в двадцать шесть лет повысили до ведущего инженера, он и глазом не моргнул. А когда в тридцать сделали заместителем начальника нашего огромного отдела, ходил довольный как слон. Димка справлялся со всеми обязанностями, когда-либо на него возложенными, и я подозреваю, что дело здесь в напрочь отшибленном у него страхе перед выбором. Но что же делать мне?

***

Шумное застолье, весёлые шутки, вкусная еда – праздник удался на славу. Торт, кстати, всем пришёлся по вкусу, и я слукавлю, если не скажу, что слегка погордился собой и чаша весов начала даже немного перевешивать в сторону предлагаемой должности. Чтобы не портить никому настроение, я попытался как можно дальше забросить терзавшие меня размышления и полностью отдаться бурным потокам торжества.

Когда волна веселья схлынула и все разошлись, мы с Димкой снова остались один на один.

- Дим, давай не сейчас... – я заранее знал, о чём пойдёт разговор, а голова работать сейчас совсем не хотела, да и устал я за день.

- Олег, если ты этого не сделаешь... Я не знаю, ты не друг мне тогда!

- Ты сейчас, кстати, какими-то глупыми манипуляциями занимаешься... Так не годится.

- Не первый год с тобой дружу. Ты помнишь, как я тебя на должность инженера-то протащил? «Ой, Дим, может не на-а-до, такая крупная фи-и-ирма, я лучше пойду в маленькую конторку, меня туда уже зову-у-ут!», забыл? Уговорил, устроились, ты что, пожалел, что ли? В общем, ладно, что я, честное слово... Выбор теперь только за тобой: или ты начальник лаборатории, или простой инженер. Всё, иди поспи, и завтра на свежую голову решишь. Пока!

Погода стояла чудесная: после жаркого летнего дня установилась бодрящая прохлада, пели цикады и сумерки окутывали прогретую землю. Или-или... Оставить всё как есть и плыть по неторопливому, привычному течению, или рискнуть, принять на себя ответственность и шагнуть в новую жизнь? Что ж, видимо и правда придётся выбирать. Весы «плюсов и минусов» в моей голове заскрипели изнашивающимся от слишком частого использования механизмом. Пока что, минусы явно перевешивали.

Вспомнилось, как мама часто ссорилась с отцом и вечно повторяла одно и то же: ничего ты в жизни не добьёшься! Так как в моём адском коктейле личностных черт наравне с неуверенностью уживалась и гордость с обломками амбициозности, я всегда боялся быть как папа. Всю жизнь проработал он слесарем за ничтожно маленькую зарплату, поэтому мама всегда надеялась только на себя. Ну и в долгосрочной перспективе – на меня. Пока что её надежд я не оправдываю.

Ах, если бы Матвеич не ставил передо мной выбора! Если бы он сказал однозначно –Олег, идёшь на повышение и баста. Я бы попереживал и, наверное, смирился. А потом может и втянулся. А тут... Да, наверное, это очень смешно, и я так рад, что люди не способны читать мысли!

- ...да я понимаю, Тань, я прекрасно понимаю, что тебе страшно! Но это жизнь, она вся состоит из выбора и последствий, не нужно этого боятся! Надо действовать так, как тебе кажется, как тебе сердце подсказывает, что ли, ну и разум послушать тоже, только всё в совокупности, а то если к ним по отдельности прислушиваться будет лебедь, рак и щука. Я тебе не буду советовать, что выбирать, я тебе просто показываю, как к этому можно относиться. В конце концов, никогда точно не угадаешь, что будет правильней, у меня бабушка всегда говорила: никогда не угадаешь, где найдёшь, где потеряешь. Потом ещё «всё равно все помрём» добавляла... – мимо прошла девушка, эмоционально разговаривая по телефону. Видимо, я не одинок в своих метаниях.

Слушать сердце... Надо попробовать. Может быть, мой принцип прощупывать выгоду исключительно мозгами мешает мне «жить полной жизнью»?

Весь оставшийся вечер мысли мои витали где-то далеко в будущем, отчаянно игнорируя настоящее. Видимо, их приключения настолько меня измотали, что я спал без задних ног до самого сигнала будильника. Проснувшись, обнаружил на телефоне пару-тройку мотивирующих СМС от Димы, среди которых было очень двусмысленное «Ну, как ты?». Наверное, постоянная помощь мне настолько въелась ему на подкорку, что он делал это автоматически, как свою прямую, святую обязанность.

Встретились мы с ним, когда я выходил из кабинета Матвеича.

- Олег, куда идёшь? – с плохо скрываемой надеждой спросил Димка.

Мне не хотелось никаких слов. Я был слишком горд собой, слишком вымотан и одновременно окрылён своей первой крупной победой. Поэтому я просто улыбнулся и молча поднял перед его лицом лист, на котором крупными буквами значилось: «Заявление...».

Дорогая моя лень...

Вечер. Уставшее солнце плавно, как в замедленной съёмке, падает за горизонт, одаривая напоследок ярко-оранжевыми лучами темнеющее небо и сумрачную землю. Тяжёлый ли сегодня был день? Нет, наверное.

Море сегодня какое-то особенно спокойное. Нежное даже. Я просидел на пустынном пляже часа два и с уверенностью могу сказать, что это было лучшее время за весь день. Но уже холодает, значит, пора отчаливать от этих сказочных берегов.

Всего каких-то полчаса, и я уже дома, ставлю на плиту свой старый чайник со сломанным свистком. Как хорошо... Ещё не погас закат, ещё не взяли фонари мрак под неусыпный контроль. Бывает же так, что жизнь не ощущается реальной. Что всё вокруг как будто сон, приятный, одновременно близкий и далёкий. В такие моменты меня всегда окутывает своим тяжёлым бархатным плащом лень. Такая сладостная, такая беспощадная. Я сижу за столом, подперев голову руками, слышу сиплый прерывистый свист чайника и не могу пошевелиться. Надо выключить газ, надо поесть, надо позвонить матери, надо, надо... Но дайте мне отсрочку ещё хотя бы на пять минут...

Мама, как обычно, не стала меня ждать и позвонила сама.

- Сейчас? Зачем? – зовёт на дачу. Говорит, завтра с утра надо будет поливать, окучивать, сажать, избавляться от сорняков. Но зачем же ехать сейчас?

- Мам, ну я же могу завтра приехать. Нет, машину не починил ещё. Ну, на автобусе поеду значит. Поезжайте без меня, ты ж знаешь, я пока соберусь.

Открестился. Снова получилась отсрочка. Это обстоятельство не может меня не радовать. Охота ли мне завтра ехать самому? Нет, конечно. Естественно, проще ни о чём не беспокоится на заднем сидении отцовского драндулета. Но собираться так лень... Ну просто до дрожи. При одной мысли, что нужно покидать какие-то вещи в портфель, добежать до родителей, вытерпеть мамину суету в предвкушении любимого отдыха, становится даже немного плохо. По всему телу прокатывается какая-то волна слабости, накатывает такая жуткая усталость, как будто я сутки разгружал вагоны. В кончиках пальцев немного покалывает, и их хочется посильнее вжать в мягкие подлокотники кресла и больше не разжимать. Маме никогда не нравилась моя лень, она не перестаёт недоумевать, откуда я только такой взялся в нашей деятельной семье? А я всегда говорю ей: «Лень – признак высокого интеллекта!». Конечно, она лишь недовольно отмахивается. Теперь. А раньше пыталась парировать, дескать, мы с отцом тогда что, невежды, по-твоему? Да нет, конечно. Профессора, заслуженные преподаватели.Родители у меня отличные. Только уж больно активные...

Тускло мигает ночник, будто ему тоже лень. Уже совсем темно... И тихо. Глаза медленно, но верно закрываются. Опять я ничего не сделал...

***

Трясусь в душном автобусе, забитом людьми. Солнце с самого утра раздухарилось и жарит не по-детски. К тому же, мы как назло встали в пробку, и теперь я с сожалением вспоминаю о том, как было хорошо «трястись» и как железно всё-таки работает поговорка «Имеючи – не храним, потерявши – плачем».

Мама встретила меня с граблями в руках.

- Миша, давай, закинь вещи и помоги: у меня там грядки совсем неровные какие-то, твоя рука потвёрже, разровняй аккуратненько.

- Ну а зачем тебе ровные, у вас тут конкурс что ли где-то проходит на лучшие грядки?

Мама посмотрела на меня так, что я тут же понял: спорить – себе дороже. Придётся пересилить себя.

Ах, вот бы сейчас на море и ничего, ничегошеньки не делать! Лежать и слушать крики чаек, шум волн, лениво пропускать сквозь пальцы тёплый мелкий песок. Ах, вот бы...

Вечером пили чай, мама была в приподнятом настроение, папа не особенно от неё отставал, а для меня это не сулило ничего хорошего.

- Миш, ну что, как на работе дела? – начал отец.

- Ну... Хорошо.

- А подробнее, что у вас там новенького?

- Егора повысили вот, теперь он у нас заместитель начальника отдела.

- А ты что же? Ты ведь дольше работаешь, и статью ты написал.

- Это же не у вас, в универе. У нас одной статьи мало. Да и работаю я больше всего-то на полгода.

- Удивительно! У тебя хоть какой-то материал есть, а он что? – возмутилась мать, – У него связи, да?

Да нет у него никаких связей. Просто он такой же, как вы... Не ленивый. Как им сказать, что эту должность предлагали мне? Как объяснить, что я отказался? Добровольно. Вот взял и отказался.

- Нет, это надо только! Ставят кого попало, вот оно, современное общество! В наше время было совсем по-другому! Этот Егор, я прекрасно помню, балбес! Какой от него будет толк? А ты у нас ответственный, всё всегда делаешь как надо, не спустя рукава. Ну, ленивый немного, но это на твоей работе не сказывается.

Ну ведь придумывает. И в её время не всё уж так прекрасно было. От Егора толк будет ещё какой! Он активист, всегда какие-то идеи у него, не всегда уместные и осуществимые, но из такой огромной выборки отличных предложений найдётся немало. А мне так безбожно лень стараться, что я еле до конца рабочего дня дотягиваю. И качественно работу свою делаю только потому, что боюсь возможных исправлений и переделок. Уж лучше сразу хорошо, чтобы отстали.

- В общем, ладно, не буду скрывать, мне предлагали, я отказался. – неспешно выговорил я.

На несколько секунд воцарилась тишина. Только мама по инерции помешивала чай, позвякивая ложечкой о стенки чашки.

- Миш, ты что? Ну как же так! Почему?

- Ну не хочу я быть начальником. Это же все свои силы положить на алтарь не особенно-то интересной работы.

- Ты просто струсил!

- Думайте как хотите... – отмахнулся я, и продолжил угрюмо жевать печенье.

Никакая это не трусость. Нет. Это моя верная спутница – лень. Сколько мы с ней перемыслили, сколько перемечтали, сколько сохранили нервов и сколько всего у нас ещё будет впереди! Только она знает, что всё вокруг – суета и бессмыслица. И мне она об этом поведала. Увлекла своими рассказами, заинтриговала своими теориями, порадовала своими оправданиями. Зачем же мне разлучаться с ней? Ради чего?

Всё утро следующего дня мама со мной не разговаривала. Папа был менее обидчив и далеко не всё принимал так близко к сердцу.

- Ну, ничего, Миш. Это же не последний вагон. Наберёшься храбрости, заматереешь и вот тогда уже начнёшь действовать. Правильно, хорошая тактика, куда торопиться? Всё успеется. Так даже лучше будет.

- Спасибо, пап. Конечно.

- Да, да... Ты у нас просто холодная голова, не то что мы с матерью. Столько шишек понабивали лишних из-за своей горячности и нетерпеливости, о-о-й! Ты у нас просто... стратег!

Ох, папа-папа! Я не мог не улыбнуться его словам. И зачем им с мамой обязательно надо, чтобы я добился чего-то этакого? Меня одновременно умиляет и опустошает их стремление мной гордиться...

Никакой я не стратег, папа. Я просто очень ле-ни-вый!..

Рукописи Келартиля

В ясном небе высоко-высоко над землёй парит сокол. Откуда-то издалека долетает колокольный звон, величественный, напевный –чествуют короля, не иначе. Каменная столица совсем скоро покажется на горизонте, такая желанная, такая заветная. Одинокий путник изо всех сил погоняет лошадь. Бедное, измученное животное! Изо рта её уже показывается пена, бока взмылились, но она бежит со всех ног, не смея перечить своему хозяину. «Потерпи, потерпи! Скоро ты напьёшься вдоволь и наешься досыта!» - кричит ей седок. Вот уже и огромные городские ворота. Ещё немного!

Случайные прохожие кидаются врассыпную, опасаясь быть втоптанными в серые булыжники мостовой.

- С дороги! – кричит путник, - Уйдите прочь!

Вслед ему летят упрёки и оскорбления, но он не обращает на них никакого внимания. Цель, превыше всего сейчас цель путешествия, то, ради чего без устали скакал он два дня, то, что решит его судьбу и, быть может, судьбу всего человечества.

В королевском замке лихого гонца встречают как драгоценного гостя. Сам король спешит ему на встречу, простирая к нему руки.

- Ваше Величество! Я знаю, где их искать! – только спешившись, еле выговаривает путник.

***

- О, Гильям! Как долго я ждал тебя!

- Всего четыре дня, Ваше Величество!

- Они казались мне вечностью! Как я боялся, что ты вернёшься ни с чем! Как я боялся, что ты вообще не вернёшься! Но теперь все страхи позади… Так ты узнал, где спрятаны рукописи Келартиля?!

- Да, мой король.

- О, Господь Всемогущий! Неужели я смогу обрести бессмертие! Как долго я ждал этого! Я буду править вечно! Я стану настолько могущественным, что весь мир будет преклоняться передо мной, ляжет к моим ногам! Ляжет добровольно, будет умолять сделаться его Королём! Долой немощь, старость и болезни! Здравствуй, величие! Враги мои будут гнить в глухих могилах, а я буду процветать!

- Государь, теперь я знаю, где спрятаны манускрипты, но…

- Что?!

- Тот колдун, что притворялся монахом и хранил тайну Келартиля, перед смертью проклял меня, вас и любого, кто приблизится к рукописям. Увы, мне пришлось пытать его и убить, чтобы забрать карту. Я опасаюсь, что проклятие…

- Сбудется?! – от нервного возбуждения король не мог сидеть на месте и потому мерил нетвёрдыми шагами небольшую потайную комнату, которая уже давно стала переговорной.

- Да, Ваше Величество… - Гильям задумчиво разглядывал красивый бокал с вином, медленно поворачивая его на столе. На чистейшем хрустале красовались причудливые узоры, библейские сцены, цитаты великих мудрецов. Король любил роскошь и искусство, мудрость и богатство. Он не отказывал себе в удовольствиях, а одним из главных его удовольствий было есть и пить из настоящих шедевров. Эту и многие другие замашки монарха Гильям не понимал. И не принимал. Но никогда не подавал вида. Про себя он звал короля «алмазная рухлядь» (большие алмазы всегда красовались на одеждах правителя) и в отдалённых трактирах позволял себе отпустить пару-тройку не особенно пристойных шуток в адрес Ричарда Великолепного. Но всё это нисколько не мешало Гильяму занимать почётный пост секретного советника и быть абсолютным любимцем короля.

- О, Боже мой! Нельзя ли снять это проклятие горячими молитвами? Я заставлю молиться всех во дворце, всех в городе! Всех!

- Ваше Величество, это не поможет. Но, признаюсь, мне стало бы намного спокойнее, если бы хоть кто-нибудь и правда молился за нас…

- Гильям, - Ричард в приступе крайней задумчивости теребил седую бороду, вперив почти безумный взгляд в танцующий в камине огонь. – Ты согласился бы, несмотря на проклятие, поехать на поиски рукописей?

На несколько секунд комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием углей.

- Да, мой король. То, что мы ищем, слишком важно. Я не испугаюсь ни смерти, ни…

- Прекрасно! Друг мой! Я не сомневался в тебе ни секунды! Но я совсем утомил тебя! Иди же спать, отоспись за все те бессонные ночи, что ты провёл в седле, набирайся сил. Я потерплю до завтра.

Откланявшись, Гильям направился в спальню. Он жаждал сна как спасения, ему казалось, что ещё немного – и он умрёт. К усталости физической теперь примешалась и крайняя утомлённость духа. Голова раскалывалась, сердце колотилось, появившиеся, как всегда, не вовремя воспоминания терзали. А главное – глаза... Глаза того самого колдуна. Они стояли перед юношей, живые, прожигающие насквозь. И голос… Его голос, гремящий со всех сторон. Проклятье…

***

Сон не принёс облегчения. За ночь Гильям пять раз просыпался в холодном поту от очередного кошмара: то его пыталась убить огромная змея, то он срывался в пропасть, то его раздирали какие-то жуткие чёрные духи… Чудовищная ночь! Давно такой не было. Но солнце уже высоко над землёй, а король всё-таки не любит ждать.

- Ты отдохнул, друг мой? – с несколько преувеличенной и оттого неестественной заботой спросил Ричард своего советника, как только тот показался в дверях.

- Да, Ваше Величество! Я чудно провёл ночь!

- Я рад! Ну, стало быть, можно приступить к делам. Надеюсь, ты принёс с собой карту?

- Разумеется! – Гильям отчаянно пытался скрыть едкие интонации и раздражение.

Стража отослана, двери заперты, шторы задёрнуты, а на огромном столе из редчайшего красного дерева развёрнута старинная карта.

- У меня складывается впечатление, что она горела когда-то… - лихорадочно шептал король, - какое чудо, что кому-то – да хранит Бог этого человека – удалось её спасти!

- Ваша благодарность немного запоздала: Бог не сохранил колдуна. – ухмыльнулся Гильям.

- Ах, да! Но я не могу не быть ему благодарным! Молиться за него нельзя, но Господь видит, как я глубоко признателен этому человеку!

«Идиот!» - подумал про себя советник и широко улыбнулся правителю.

До самого вечера не выходили они из комнаты. Ричард просто сгорал от нетерпения и потому отчаянно составлял план поисков рукописей. Всё он хотел предусмотреть, продумать до мелочей, и, скорее не для того, чтобы обезопасить тех, кто отправится в нелёгкий путь, а для того, чтобы гарантированно заполучить ценные манускрипты. Но что такого в ветхих пожелтевших бумагах? К тому же, книги великого Келартиля хоть и были большой редкостью, но украшали собой королевскую библиотеку. Ради чего идти на риск? Всему виной легенда о тайных знаниях, сокрытых именно в черновиках. В изданных книгах хоть и содержались неоспоримо мудрые и ценные наблюдения, выводы и послания, но вот устройство мира, методы общения с божествами, исцеление любых болезней и многое другое – отсутствовало.

- Гильям! Ты и так уже слишком много сделал! Я пойму, если ты всё-таки откажешься возглавлять этот поход…

- И не подумаю, Ваше Величество! Это большая честь для меня! Рукописи Келартиля принесут людям счастье, а я жажду этого больше всего на свете!

- О, мальчик мой, как ты благороден и смел! Я горжусь, что у меня такой великолепный советник! К завтрашнему утру в твоём распоряжении будут лучшие лошади, лучшие кареты, и лучшие люди! Только отправляйтесь именно с восходом солнца – это хорошая примета!

***

Как назло, все окрестности заволокло густым туманом. Гильям опять не выспался, но виду не подавал. Небольшой отряд из самых крепких и ловких ребят уже стоял у ворот в полной боевой готовности. Король заламывал руки, суетился возле своего советника, давал последние напутствия и благословения. Наконец, всадники тронулись в путь. Поиски рукописей Келартиля начались.

Пользуясь своим особым положением при короле, Гильям выпросил у него разрешение отпустить в дорогу одного из стражей королевской охраны – близкого друга юноши. Если быть точнее – единственного друга, верного и преданного. С ним можно было не бояться перемыть лишний раз косточки жалкому Ричарду, обсудить его манеру правления, посмеяться над его суетливой речью и неуместными жестами.

- Как дела на любовном фронте, Филипп? Твоя благородная дама ещё не надоела тебе? А ты ей?

- Брось, Гильям! А если честно, ужасно надоела… Представь себе, теперь она увлеклась благотворительностью!

- Не удивлён! Скучающие богачи очень часто развлекают себя подобными вещами.

- Представь себе, она потащила меня в какой-то приют для сирот, раздала там каждому ребёнку по грецкому орешку и каждого погладила по голове. Ах, да, не особенно большую сумму денег передала хозяину приюта, а потом весь вечер проплакала. Но самое весёлое ещё не это – я имел честь услышать гениальную фразу: «Все считают, что у богатых нет сердца, но это не так, мы тоже плачем!». Какого, а?

- Тоже? А разве бедные плачут? У них попросту нет на это времени. Бедные выживают. Какая жуткая нелепость эта твоя вдовушка, зачем только она тебе понадобилась?

- Ну, друг мой, король не так благосклонен ко мне, как к тебе! Я не чураюсь никаких способов обрести богатство!

***

Долгая дорога начала порядком выматывать. Чем ближе отряд подбирался к цели, тем сильнее становилось нетерпение Гильяма. Он старался делать как можно меньше привалов, не засиживался в трактирах, мало спал и не давал спать другим. Глаза его горели и иногда в них можно было заметить промельк какого-то безумного огня.

На карте ясно значился ярко-красный крест у подножия горы Кратэль – там, в глубокой пещере стоял гроб великого мудреца Келартиля. Говорят, тело его прекрасно сохранилось и похоже было, что он просто уснул и вот-вот проснётся. Под ладонью правой руки, положенной на грудь, и находились те самые черновики. Никто не знал об этом, потому что саван из красного бархата позволял узреть только голову мудреца.

Редкие путники, побывавшие у этого жуткого склепа, всю оставшуюся жизнь видели во снах Келартиля и испытывали перед ним благоговейный трепет, не смея больше тревожить его вечный сон своим любопытством.

После пяти дней скитаний, небольшой отряд подошёл к подножию горы Кратэль.

- Филипп! Я вижу пещеру! – закричал Гильям, привставая в седле.

- Давай хоть немного отдохнём? Я больше не могу держаться...

Лицо королевского советника исказилось в брезгливо-гневной гримасе. А нужны ли ему вообще помощники? Зачем тащить на себе лишний груз в виде этих слабых, жалких «рыцарей», да простят Боги войны.

- Оставайтесь здесь. Я пойду один. Вы вряд ли понадобитесь.

- Но Гильям? Откуда ты знаешь, что тебе не угрожает опасность?

- Отдыхай, Филипп. Я вернусь очень скоро, вот увидишь.

Тропинка всё сужалась, сужалась и у самой пещеры исчезла вовсе. Гильям медленно и аккуратно пробирался внутрь. Он прихватил с собой факел, но с удивлением обнаружил, что надобности в нём нет – внутри склепа горели свечи, в немалом количестве выставленные вокруг гроба и на каменном подобии алтаря.

Тело Келартиля и правда невероятно хорошо сохранилось. Чем дольше юноша смотрел на лицо, тем более жуткий трепет охватывал его. Но нельзя терять времени, надо действовать. Не без труда подняв тяжёлую стеклянную крышку гроба, Гильям трясущимися руками откинул бархатное покрывало. Длинные пальцы бережно прикрывали драгоценные черновики. Но как только юноша протянул к ним руку, невесть откуда взявшийся порыв ветра разом задул все свечи. Темнота давила, стало тяжело дышать. Двинувшись вперёд, Гильям наткнулся на гроб и в ужасе отшатнулся, чуть было не закричав.

- Я ведь предупреждал тебя, Гильям. – раздался откуда-то голос.

- Кто здесь?! – закричал советник, но на самом-то деле он уже прекрасно понял, кто говорит с ним.

- Ты действительно думал, что убил колдуна? – вспыхнула одна-единственная, но невероятно яркая свеча, и осветила лицо старика. – Я бессмертен, я вечен. В отличие от тебя. Ты не получишь черновиков, потому как не достоин тех знаний, что в них сокрыты. Ты жаждешь бессмертия? Власти? Богатства? Я всё про тебя знаю. Твоё беспокойство о всеобщем счастье лишь красивая выдумка.

- Ты лжёшь! Келартиль держал в руках бессмертие, но он лежит здесь, мёртвый! Я не верю в бессмертие, но верю, что смогу облегчить и украсить свою жизнь! Ричард идиот, он сам никогда не поймёт этого. Я должен быть королём и черновики помогут мне обрести власть!

- Келартиль... Разве эта оболочка – Келартиль? А кто же, по-твоему, я?

Гильям стоял неподвижно, вытаращив глаза. Он не мог выговорить ни слова, но кинжал в его руке уже готов был исполнить своё страшное дело.

- Умри, жалкий комедиант!

Сталь сверкнула белой молнией во мраке пещеры. Острый клинок вонзился в сердце колдуна и тот упал замертво. Пнув бездыханное тело, Гильям ринулся к гробу, не церемонясь достал черновики и, поднеся их к свече, стал судорожно вглядываться в ровный почерк.

- Что это? Что это такое?! – прокатился по пещере крик.

«Жадность, жестокость и глупость» – все страницы были исписаны этими тремя словами. И больше ничего.

Тело колдуна исчезло. Из пещеры Гильям так и не вышел. Долго рыдал он в мёртвой тишине, сам не зная отчего, в страшном бессилии и отчаянии. А едва успокоившись, услышал он смех колдуна, эхом отдающийся будто в самой голове. Яркая вспышка света ударила по глазам юноши и, упав на каменный пол, он уже больше не встал. А ночью умер и Ричард.

Помоги мне отсюда выбраться

Сегодня мой тридцать третий день рождения. По старой доброй традиции в моей скромной однушке собрались гости: друзья, коллеги, родственники. Народу, конечно, немного (квартирка-то не резиновая), но шуму и толкотни – как от стада слонов, ей-богу. Сидим мы тут уже часа три, бокалы осушены не по одному разу и сейчас я уже совершенно не в центре внимания. Признаться, люблю, когда всё крутится вокруг меня. Люблю быть лидером, заводилой. Люблю, когда меня выделяют над всеми, люблю, когда меня обсуждают. Это ведь так здОрово – быть впереди! А сейчас то ли я выпил слишком много, то ли слишком мало, а может быть просто резко постарел, но я стою у раскрытого настежь окна, невидимый и неслышимый, прикрытый полупрозрачной занавеской, беспрестанно подрагивающей от летнего вечернего ветерка, и наслаждаюсь этим неожиданным одиночеством в квартире, заполненной людьми.

В центре комнаты танцуют Витька с Мариной. Бешеный мотивчик, танцы ещё страшнее. Словно аборигены у костра. В углу Паша с Ильёй секретничают. Хотя, какие там секреты! Знаю я их разговоры: игры, футбол, рыбалка, жёны-стервы, начальник-козёл. Как будто два стереотипных мужика вылезли из книги с несмешными анекдотами. На кухне двоюродная сестра – Маша – что-то всё хлопочет, стучит, хозяйничает. Она сегодня не в духе – муж её новый прийти отказался, похвастаться не получилось. Стас куда-то запропастился, наверное, мы опустошили все мои скромные запасы спиртного и срочно нужна добавка. Специально же много не покупал, чтобы хоть более-менее культурно посидеть, а этому и цистерны мало будет...

Да что это я всё про них! В конце концов, сегодня мой день. Официально. Мне даже усил...

- Георгий-именинник! Ты где-е-е? – послышался от входной двери приторно-игривый голос.

Вот и Стас вернулся. Ну точно, что я и говорил: в каждой руке по бутылке коньяка... Зато как все радостно к столу подтягиваются.

- Гош, чего ты там встал-то как истукан! Иди сюда, не кокетничай.

- Ну и чёрт же ты лохматый, Стас. Не получится с тобой культурно посидеть. – с кисловатой миной проговорил я и всё-таки направился к своей весёлой компании.

- Друзья-товарищи! – Стас униматься сегодня не собирался и бодро разливал по стаканам коньяк, безуспешно пытаясь проронить на стол как можно меньше драгоценных капель. – Как мы все уже знаем и если никто ещё не забыл, сегодня родился наш дорогой Георгин!

- Да тридцать три года уже как родился... – с усталой улыбкой пробубнил я.

- Гош, ну в самом деле, не мешай моему красноречию! Спугнёшь мысль! – замахал на меня рукой мой неугомонный друг и продолжил свою тираду.

Признаться, дальше я уже не слушал. Там всё по-старому: примерно один и тот же текст, дружный смех, дурашливое чоканье стаканами, не очень удачные шутки. Н-да, наверное, я и правда постарел... Сижу, смотрю куда-то расфокусированным взглядом и куксюсь.

От этого тупого оцепенения я очнулся тогда, когда почти все уже снова разбрелись. Рядом со мной остался сидеть только Стас, вальяжно развалившись в кресле с видом довольного кота, притворяющегося дремлющим. Пока он ко мне не прицепился, пойду-ка схожу, покурю что ли...

Пустая лестничная клетка встречает меня своей прохладой и тишиной. Все вокруг уже спят, наверное... Завтра вставать на работу.

Изредка погромыхивает лифт. К счастью, на моём этаже никто не выходит. Противно мигает лампочка, скоро совсем погаснет. Дым от моей сигареты никак не хочет улетать в раскрытое окошко, видимо ветер не в ту сторону. Теперь ещё больше надеюсь, чтобы никто на клетку не вышел, а то потом опять будут коситься и охать-ахать, как в подъезде накурено. Всегда, кстати, мечтал научиться пускать колечки, но кто бы меня ни учил - всё тщетно, в этом я полная бездарность. А жаль, смотрится эффектно, девчонкам нравится...

Вдруг, как по щелчку, подъезд погрузился в кромешную тьму. Странно, лампочка мигала только на нашем этаже... Значит, пробки выбило. Фигово дело... Но почему такой мрак? Всё-таки на улице фонари, луна уже в окно заглядывала. И тихо как-то... Подозрительно.

Стараясь не наткнуться на что-нибудь впотьмах, я стал пробираться наугад, выставив вперёд руки. Ну просто чертовщина какая-то! Либо я совсем на месте топчусь, либо извините! Ощущение такое, что вокруг и нет ничего.

Монотонно загудело в голове и так нестерпимо захотелось домой, к свету и теплу, что засосало под ложечкой. Я это чувство с детства терпеть не могу. Всегда старался его как можно глубже в себя запихать, чтобы оно хотя бы на моём внешнем облике не отражалось, а то перед пацанами, ну ей-богу, стыдно и неловко, ведь не солидно как-то: что я, маменькин сынок какой, или котик домашний.

Мою секундную ностальгию прервало чирканье спички о коробок. Где-то совсем недалеко от меня сначала мелькнула маленькая вспышка, а затем разгорелся довольно яркий огонёк. Только он не освещал ничего, кроме темноты... Не видно было ни отблеска недавно выкрашенных подъездных стен, ни лестничных перил, да вообще ничего!

- «В кромешной тьме сверкает ярко пламя,

И кто меня за то, мой друг, осудит,

Что сердце, (да пусть Бог не обессудит!)

Вдруг превратится в мёртвый серый камень!»

- Кто здесь? – с некоторой опаской, но не без доли радости, выпалил я.

Пламя свечи (теперь я ясно видел её) явило мне странный образ: лицо мужичка лет семидесяти, всё в морщинах, глаза скрывают глубокие тёмные тени, как будто глазницы пустые, рот искривлён в какой-то жутковато-унылой улыбке, не оголяющей зубов. Таких соседей я в нашем подъезде не припоминаю. Наверное, бомж какой-то пробрался переночевать.

- Вы кто такой? – конечно, мне совершенно не хотелось с ним общаться, он меня, откровенно говоря, сильно пугал, но сейчас этот старик – единственный мой «свет в конце тоннеля»...

- А ты не бойся, не бойся! От меня какой вред, от меня разве что ничего! – заворковал дед. Голос у него был, на удивление, молодой, звонкий.

- Что тут случилось? Пробки что ли выбило? – не унимался я в попытках выяснить хоть что-нибудь.

- Да здесь всё хорошо, всё хорошо! Всё как всегда, как всегда! – манера повторять некоторые слова по два раза начинала меня раздражать. От этого чудака хоть чего-то дельного добиться можно?!

- Ну ладно, – со смешинкой в голосе продолжал незнакомец, – сейчас сделаю тебе поярче.

Темнота озарилась светом (да-да, я сам до конца не понимаю, как это; вроде как в какой-нибудь игре компьютерной: ты на свету, а дальше «карта не разблокирована»).

При свете старичок краше не стал, как бы даже не наоборот. Впалые глаза посверкивали нездоровым блеском, обнажилась его жуткая костлявость и жалкий, болезненный вид.

- Вы кто такой? Что вообще происходит? – в исступлении зашипел я. – Вы объясните мне хоть что-нибудь, я домой хочу попасть.

- А меня нет. Я – пустота! И вот это всё, – худющая рука очертила невидимый круг, - тоже пустота. ЗдОрово, а?

- Какая пустота, мужик? Ты что, пьяный что ли? Или под чем-то? Стихи какие-то непонятные в темноте читаешь, бред несёшь.

- Стихи тоже пустота. Но вроде красивые, а? Сам сочинил. – с плохо скрываемым удовольствием и гордостью заявил дед.

- Помешательство какое-то... Слушай, мужик, а что это звенит? – звон в моей голове не унимался, поэтому я решил было, что проблема всё-таки не во мне.

- Звенит? Пустота, конечно! Твоя внутренняя и эта, внешняя, очень резонируют.

Ну, это уже никуда не годится! Одно дело ахинею нести, другое – на личности переходить.

- Вот это уже не смешно совсем! Слушайте, - для пущего эффекта я снова решил вернуться к натянуто-вежливому "вы", - проводите меня до квартиры, а там разберёмся, что случилось. Пожалуйста. Я вам выпить налью. – решил поиграть козырями я.

- Зачем тебе домой? Эту пустоту на ту менять, что шило на мыло. Что тебя там ждёт? Тусклое уныние, погоня за химерами, кислые развлечения. В общем, у-род-ство. Лицемерие, эгоцентризм, пустота в голове, пустота в сердце! Серые будни, серые выходные, угасание, – старик провёл ладонью возле самого огонька свечи и тот чуть было не погас, – ты подумай, тебе ведь место рядом со мной, ты ведь такая же пустота, как и я!

Безумный, безумный день! Может я не старею, а с ума схожу просто?

Я уже не знаю, что говорить и что вообще делать. Откуда-то повеяло холодом и по всему телу побежали мурашки. Меня пробила крупная дрожь и это не ускользнуло от жутких глаз старика.

- Ладно. – вздохнул он. – Возвращайся, раз время не пришло. Может быть, ещё свидимся.

Странный незнакомец задул свечу и на меня снова навалился беспросветный мрак, но лишь на несколько секунд. Как будто издалека, послышался шум лифта, всё приближающийся, и скоро звучащий совсем рядом. Так же постепенно вернулся свет: мигающая лампочка, фонари и луна за окном. Пустота...

На ватных ногах я поднимаюсь по лестничному пролёту к своей маленькой квартире и весёлой компании. Щемящей болью засвербело на сердце: может я всё-таки перепил, а может и правда, жизнь моя – пустота...

Волшебник

Вот уже сорок лет не говорил он ни с одним человеком, кроме самого себя. Сорок лет лишь изредка наблюдал за заблудшими путниками, незаметно и осторожно выводил их на верные тропы. Глубокие горные пещеры стали его обителью, маленькое озеро у подножия — отдушиной, безмолвные деревья — товарищами. Никто из живущих уже не помнил его, а мёртвым до него и подавно не было дела. Неизвестный и затерянный, видел и слышал он и тех, и других. Знал он, о чём говорят звери и птицы, слышал, о чём шепчутся звёзды и о чём поёт ветер.

Давно позабыл он своё имя. Да и зачем оно ему? Везде, где он бывал, оставалась частичка его души. Сколько уже их рассыпалось, разве сосчитаешь?

Он любил неспешные прогулки и мог пройти там, где, казалось бы, пройти невозможно. Вот и сейчас он медленно спускается по каменистому склону к маленькой фруктовой рощице у подножия. Деревья там слишком стары и больны и уже почти не плодоносят, но он любит их даже сильнее, чем прежде, в дни их зрелости и здоровья. Мягкие сумерки опускаются на влажную после дождя землю, веет опьяняющей чистотой и прохладой, и торжественная тишина предвещает тёмную ночь. Уже спят дневные жители и ещё не проснулись ночные, и это – его любимый час.

Но что-то не так сегодня... Острый слух различает где-то вдалеке тихий плач. Быть может, это болотная птица убаюкивает уставшее солнце? Но разве такой у неё голос? Ноги сами несут его вперёд, навстречу чужеродным звукам. Вот плач всё ближе, всё различимей. Теперь ветер не успевает прятать его.

Если слегка раздвинуть заросли шиповника, вставшие у него на пути, можно различить маленькую фигурку, сжавшуюся под сильно выступающим над землёй корнем старого дерева. Мелкая дрожь, беспрестанно пробегающая по тельцу, частые громкие всхлипывания. Ему совершенно ясно – здесь хозяйничает беда.

Он осторожно проходит сквозь колючие ветки и вот он уже возле корня, прикрывающего несчастного.

- Кто ты? – голос, сиплый и тихий, со свистом вырывается из его горла. Он и сам бы себя испугался, а что же станет с плачущим?

Рыдания смолкли, фигурка замерла на секунду, словно превратилась в камень, и вдруг резко, в одно движение села и устремила свой взгляд на незнакомца. Худенький мальчик лет восьми вовсе не испугался, а скорее обрадовался неожиданно появившемуся человеку.

- Я Робин! – залепетал он, – Я, кажется, отошёл слишком далеко от дома и теперь не могу найти обратную дорогу.

«Далеко же ты зашёл, мальчик» – подумал он про себя и неторопливо оглядел Робина с ног до головы.

- Я помогу тебе, — наконец сказал он и протянул мальчугану худую сморщенную руку.

Из-за синих ночных облаков выглянула яркая луна и с интересом стала наблюдать, что же происходит в такой поздний час на сокрытой от посторонних глаз лесной опушке. В лунных серебристых лучах его длинные седые волосы и борода засверкали и заискрились, словно озарилась его голова призрачным внутренним светом. Подрагивающие от холода губы мальчика тронула улыбка, такая искренняя и по-детски наивная, что старик тоже тихо засмеялся.

- Где ты живёшь?

- В маленькой деревне на берегу реки. У нашего дома на крыше деревянный петушок, он каждое утро поёт мне весёлые песни. Его сделал мой отец! – с гордостью отчеканил мальчик, хватая старика за руку, будто боясь, что тот исчезнет.

Какое-то время они шли молча, и Робин так хотел, но всё никак не мог спросить что-нибудь у своего спасителя. Мальчик будто бы не до конца верил, что старик ему не мерещится и что то, что сейчас происходит – не сон.

- Мама рассказывала мне, что в лесу живёт Волшебник, который всё знает и всё понимает, разговаривает со зверями, птицами и деревьями и даже может вызывать дождь и снег. Это ты? – наконец робко проговорил мальчик.

Старик снова тихо засмеялся в бороду и, чуть помедлив, ответил:

- Да, это я.

В глазах Робина заметались искры восторженного удивления. Ему сразу почудилось, что он и сам ощущает, как от сухой руки старика исходит сильная, светлая и тёплая магия. Виделось ему, что ночь вдруг стала светлее и торжественнее, и холод отступил, и страх, поджав хвост, унёсся прочь.

- А как же тебя зовут?

- У меня нет имени, зачем оно мне. Я – это просто «Я».

- Мама говорит, что у всего есть имя: даже у камней, растений. Например, ромашка, лютик, рубин...

- Но ведь ты не называешь отдельным именем каждый осколочек камня или каждый маленький цветочек. Вот и я зовусь просто Человеком.

- Или Волшебником? – с придыханием поинтересовался Робин.

- Или Волшебником, – ухмыльнулся старик.

- Ты живёшь один? У тебя есть друзья?

- Природа и сама Жизнь — мои единственные друзья.

- А люди?

Серебристые брови нахмурились и морщины стали ещё глубже.

- В людях, Робин, не нашёл я утешения. Только боль, страдания и пустоту. Люди слишком алчны, злы, глухи. Никому из них я не попадаюсь на глаза.

- Но ведь я не такой! И мои папа и мама не такие! – лихорадочно воскликнул мальчик.

- Этого слишком мало...

Мальчик умолк ненадолго, старательно укладывая у себя в голове слова своего спасителя. Но вскоре живой интерес снова взял верх над стеснением и сомнениями, и он болтал без умолку, спрашивая, рассказывая и вновь спрашивая.

А он... Он вёл мальчугана за руку, слушал его рассказы и отвечал на его вопросы и отчаянно мечтал, чтобы дорога эта не кончалась никогда, и луна всё так же охраняла и освещала их путь. Что-то больно щемило в его груди и предательски оживали старые воспоминания. Вот он совсем юный, как Робин, склонил голову на колени своей матери. Её пышные юбки, как пуховая подушка, только роднее и приятнее. Откуда-то доносится тихое пение и ему оно слышится ангельской песней. А вот он молод и полон надежд. Твёрдыми шагами идёт он по залитой солнцем площади в ранний час и взгляд его падает на низенькое окно старого каменного дома. А в распахнутом настежь окне – тоненький силуэт и бледное, милое, улыбающееся личико, утопающее в светлых локонах и розовых бантах. А вот уже он рука об руку идёт с ней по маленькому саду в рассветный час. Она всё также, как тогда у окна, искренне и задорно смеётся, но только лицо её бледнее и фигурка тоньше. И всё эти воспоминания тесно переплетаются с действительностью тем самым ощущением – вот бы всё это никогда не заканчивалось.

Но вдруг ледяной стеной одна за одной встали в его голове иные картины: свежая могила со скромным надгробием, маленький тёплый свёрточек в его трясущихся руках, разрывающий душу детский плач, нищенские одежды и злые, непроницаемые, грубые лица. Обвинения в колдовстве, угрозы, нападки, гонения. Разве знал он, что ей не помогут те настойки и травы, которые он готовил и собирал для неё. Разве знал он, что она так быстро угаснет...

Но вот не слышно больше детского плача, нет больше никого, кто помог бы и утешил. Он один, в отчаянии бежит, не разбирая дороги.

Крупная дрожь пробежала по его телу, и крепче он сжал маленькую руку Робина. Вот уже показались из-за деревьев острые крыши, всё отчётливее доносились крики и видно было, как мелькают то тут, то там горящие факелы.

- Вон уже и твой петушок на крыше виднеется. – прошептал старик, медленно склоняясь к мальчику. – Тебя ищут, беги домой и не блуждай больше по лесу. А про меня никому не рассказывай! Пусть эта тайна останется только нашей.

Робин вскинул полные благодарности и восторга глаза, и луна чётко и ярко осветила его лицо. Старик вздрогнул, впервые так ясно увидев его. Он не помнил, как распрощался с Робином и что ответил на горячие слова благодарности. Долгим, немигающим взглядом проводил он мальчика до дома.

Но отчего же лицо Робина так ему знакомо?.. Снова закрутились в голове воспоминания, но теперь смутные и совсем-совсем далёкие. Маленькая девочка, за которой пристально наблюдал он из-за щели в высокой ограде, весёлая и здоровая, так похожая на свою бедную, прелестную мать... и на Робина. Но всё это так туманно, что сбивает с толку своей фантастичностью. Ну почему же, почему же он не боролся?.. Почему исчез, растворился, сдался?..

Всю ночь его одолевали видения. Привычные и родные стены пещеры стали чужими, холодными и страшными. Всю ночь он не сомкнул глаз и только метался, как дикий загнанный зверь. С первыми лучами солнца выскочил он из своего убежища и из последних сил ринулся вверх, по скалистой тропе, к вершинам и меркнущим звёздам. А добравшись до самого верха, вскинул к небу руки и закричал во весь голос. Когда крик его оборвался и ветер унёс последние его отголоски, зажглась на небе новая звезда. Вспыхнула и тут же исчезла в утренней дымке.

Агвид принёс солнце!

Огромный лес сегодня как никогда мрачен. Пушистые разлапистые ели удерживают лунный свет на своих макушках, не позволяя ему пробираться к земле. Кое-где снег всё же зловеще поблёскивает, будто направляет, зовёт куда-то серебряной тропинкой. Куда она приведёт юного Агвида ведомо только ей самой да мудрым Норнам*. Да и не всё ли равно, если зову, что ревёт в груди, невозможно сопротивляться.

***

Отец часто рассказывал всякие диковинные вещи о лесе и великих горах, что приютили его на своём подножии. Он учил сыновей уважать и любить Природу, быть не хозяином ей, а другом, помощником. Когда-то давно, когда Агвид бы совсем мал, отец загадкой сказал о частичке великой природной силы, заключённой в мальчике.

- Агвидом зовут тебя неспроста. «Страж природы» означает твоё имя. Сокрыто в тебе то, что мало кому из живущих доступно.

- Что же это, отец?

- Придёт время и узнаешь. Сейчас скажу только, что способен ты слышать голос Природы. И помощь ей оказать сумеешь.

Агвид тогда не обратил внимания на эти туманные слова. Настанет пора – всё объяснит отец.

Только посмеялось над ними время. Да и судьба подшутила. Минуло Агвиду лишь шестнадцать зим, когда в вечер Йоля услышал он голос громкий, вездесущий, идущий сквозь самое сердце. Отца рядом не было, он ушёл по делам к соседям, ушёл далеко, не докричишься – домик егеря стоит в самом лесу, деревня не близко.

Агвид сперва растерялся. Голова гудела, руки горели огнём, кончики пальцев покалывало. Может, хворь подобралась к нему и схватила за горло, а вовсе не то, о чём обмолвился как-то отец?

В углу комнаты маленький братец Фрост играет с котом. Всего десять зим ему, как оставить одного? И с собой брать нельзя…

- Что с тобой, Агвид? – вдруг подал брат голосок.

В раздумьях не заметил Агвид, что стоит посреди комнаты и с ужасом смотрит на свои ладони.

- Мне нужно уйти, Фрост. Я оставлю тебя одного, будешь за главного, дом стереги. Скоро придёт отец, да и я к ночи вернусь…

- Отец не разрешал уходить! – мальчик вскочил с лавки и, раскинув руки в стороны, встал у двери. – Я тебя не пущу! В лесу опасно! А если метель начнётся? А если фенке** на тебя нападут?!

Но Агвид лишь стиснул зубы и, слегка оттолкнув брата, распахнул дверь.

- Не смей идти за мной и покидать дом. Дверь запру, отец откроет, а ты сиди и ничего не бойся.

Подперев большим бревном дверь, Агвид схватил старый отцовский топор и сунул его за пояс. Откуда-то издалека послышался тоскливый протяжный вой. Ледяной ветер трепал длинные непослушные пряди. Но тело не чувствовало холода. Жар разлился по венам и зов стал громче, настойчивее.

Счёт времени Агвид давно потерял. Сколько он уже бродит по тёмному лесу… Голос внутри давно уже стал тише, вкрадчивей, а сейчас и вовсе умолк. Юноша остановился и медленно обернулся назад. Ровно на прямой цепочке его следов покойно лежала полоса лунного света. Впереди всё ещё господствовал мрак.

- Не знак ли это богов повернуть назад… А может, всё это проделки Локи и слышал я его голос, а не зов Природы… - прошептал Агвид.

Вдруг вспыхнул где-то среди деревьев золотой огонёк. Ноги сами понесли вперёд, руки крепче сжали рукоять топора. Завязая в снегу, без разбора рубя голые ветки и еловые лапы, двигался Агвид к свету. Вот уже виднеется сквозь деревья опушка и огонёк будто всё ярче, но стоило только ступить на ровный снег, как пропало видение. Только сейчас почувствовал юноша, как измучил его этот бег за фантомом, этот странный зов, снова тихим шёпотом куда-то влекущий его. Руки дрожали, топор выскользнул и провалился в глубокий снег. Где-то неподалёку послышался неясный шорох, краем глаза уловил Агвид какое-то быстрое движение. Мерно стали потрескивать ветки под чьими-то аккуратными шагами. Вытащив из сугроба топор, юноша приготовился защищаться. Какие бы злые силы не заманили его в ловушку, просто так он не сдастся.

***

А маленький Фрост тем временем отчаянно колотил в дверь в тщетной попытке заставить её открыться. Он и не понимал толком, зачем ему это, ведь в огромном лесу маленький мальчик не выживет и брата никак ему не найти. Но сидеть сложа руки было просто невыносимо… Поскорее бы пришёл отец…

Окна закрыты, дверь не поддаётся, руки уже совсем обессилили. Когда мальчик успокоился и медленно осел на пол, кот, всё это время спокойно наблюдавший за отчаянием своего хозяина, вальяжно подобрался к Фросту и уткнулся головой в его плечо.

- Рейо, он же вернётся, правда? Агвид вернётся же?

Кот только сильнее прижался к плечу и мягко тронул детскую ладошку своей пушистой лапой.

***

Грозно сверкнули два огонька, совсем не похожих на тот, что искал юноша. «Волк…» - подумал он и горячая кровь будто разом застыла в жилах. Топор удобно лежал в руке, готовый совершить то, что делал уже не раз. Вот из зарослей высунулась серая морда с хищным оскалом. Послышался приглушённый, сдержанный рык. Агвид не мог пошевелиться, только выставил перед собой оружие, да ждал, когда же зверь нападёт. Но волк всё медлил. Неизвестно, сколько бы простоял так паренёк, если бы внутренне чутьё не подсказало ему двинуться вперёд. Пара шагов – и горячее дыхание хищника согрело замёрзшую кожу.

Страх, кажется, совсем покинул Агвида. Ему даже показалось, будто в волчьих глазах вовсе нет злости, только печаль и спокойствие.

- Веди меня. – сказал юноша, поддаваясь всё тому же странному порыву.

И зверь, склонив голову будто в поклоне, развернулся и медленно побрёл куда-то в чащу, постоянно оглядываясь на еле поспевающего за ним человека.

Снега становилось всё больше, ноги утопали, проваливались по колено. Дыхание сбилось, ещё и морозный ветер неприятно бил в лицо. Заметив, что Агвиду всё труднее пробираться вперёд, волк стал разметать тропу за собой сильным хвостом.

Снова впереди замаячил золотой огонёк. Волк ускорился, всё чаще стал оглядываться на юношу, и иногда покачивал большой головой, будто бы в немой просьбе поторопиться.

- Неужели, мне всё это чудится… - шептал Агвид, но упорно продолжал идти за зверем к мерцающему золотом свету.

Снова открылась опушка, только намного больше той, что совсем недавно так жестоко обманула. Волк остановился, замер, склонив голову. В самом центре, на зелёной подстилке из еловых ветвей, лежал огромный олень с золотыми рогами. Услышав шум, он с трудом приподнял голову и устало взглянул на юношу.

Агвид осторожно подошёл ближе, внимательно осмотрел животное. В боку его торчала стрела, к счастью, вошедшая неглубоко, кровь вокруг раны уже запеклась, но стоило оленю двинуться, как снова побежали вниз алые капли.

- Сейчас, сейчас… - Агвид опустился на колени и принялся гладить оленя по спине и, когда заметил, что зверь доверился ему, аккуратно потянул стрелу, ловко достав её из плоти.

Олень слабо вздрогнул, но вытерпел резкую боль. Агвид приложил руку к кровоточащей ране и закрыл глаза. «Спасите, спасите его…» - мысленно умолял он богов.

Вдруг юноша почувствовал, что прекратила течь кровь. Отнял руку – и правда, стала затягиваться рана прямо на глазах. Олень огляделся, тряхнул головой, медленно встал и поднял голову к небу. Агвид смотрел на него как заворожённый. Откуда взялся здесь этот красавец с золотыми рогами? Какие боги послали его сюда, в этот тёмный огромный лес…

«Как возможно его исцеление?.. Ведь я просто достал стрелу да приложил ладонь, разве так лечатся раны?» - размышлял юноша.

А олень мотнул головой, рассекая мрак, наклонился к своему спасителю и легонько ткнулся мордой ему в плечо. Агвид в последний раз провёл ладонью по густой шерсти и взглянул в добрые мудрые глаза. Только одна печаль опустилась вдруг на плечи – как добраться домой?

Будто почувствовав эти мысли, олень снова взглянул на небо и закричал чудным, мелодичным голосом. Стало вокруг постепенно светлеть, небо из чёрного превращалось в синее, голубое и вот совсем стал слепить яркий свет. Солнце опустилось на золотые рога, а чуть погодя взмыло над самой головой Агвида. Олень кивнул на прощание и растворился в белом свете.

Так и шёл юноша по лесу, озаряемый солнцем, в сопровождение того самого волка, что привёл его на опушку. А когда показался средь деревьев дом, да послышались крики людей, поклонился хищник и скрылся среди деревьев.

- Папа! Это Агвид! Он принёс солнце! – закричал маленький Фрост, завидев брата. Слёзы радости бежали по его щекам, кинулся он в распахнутые для него объятия.

- Я ведь тебе обещал, что вернусь, - крепко прижав к себе брата, шепнул ему Агвид.

Подбежал и отец, и соседи. Все смеялись, плакали, и снова смеялись.

- Не предупредил тебя, умолчал, думал, время твоё не пришло ещё… - утирая слёзы сказал отец, - Прости меня, Агвид, прости… Не было меня рядом, когда превратился ты в настоящего Стража Природы.

- Не вини себя, отец. Боги меня стерегли. Боги, да сама Природа. – улыбнулся Агвид.

А солнце медленно поднялось к небосводу и встало на своё привычное место. Мелькнули среди деревьев, совсем недалеко от домика егеря, золотые рога, и никто не заметил их, кроме зоркого кота Рейо, гордо сидящего на покосившемся заборе под лучами взошедшего солнца.

*Норны — божества в скандинавской мифологии, три мудрые женщины-прядильщицы, ответственные за формирование и контроль человеческих судеб, которые определяли продолжительность каждой отведенной жизни.

**Фенке — лесные великаны, владеющие магией и враждебно настроенные к людям.

Актёр

Когда я была маленькой, мне жутко нравилось заниматься мелкопакостничеством. Совсем безобидным, потому что жестокости и злости во мне не было, но всё-таки факт наличия шкодливой искорки налицо. Бабушка всегда причитала, что сидит во мне какая-то чертовщинка и портит мой милый девчачий облик. Она была набожная, но не строгая, очень меня любила, и тем самым неосознанно потакала моим шалостям. Когда я прибегала с драными коленками и в порванном платьице, бабушка так потешно всплёскивала руками и так забавно начинала причитать, что вызывала у меня искренний смех и какой-то детский наивный восторг. Мне нравилось, что после всех приключений дома меня ждал не холодный угол и жёсткий ремень, а тёплый чай с ароматными булочками или печеньем и мягкие бабушкины руки.

Мама и папа тоже никогда не ругали меня за мелкие провинности. Правда, за кражу соседских яблок досталось… Впрочем, меня и пальцем никто не тронул, просто я настолько изнежилась в этой мирной атмосфере, что даже лекция на чуть повышенных тонах вызывала горькие слёзы. И, кстати, раскаяние после подобных бесед у меня было совершенно искреннее. В соседские дворы я больше не лазила и яблоки срывала только с диких бесхозных яблонь.

Непростой характер не позволял мне дружить с девочками, потому что у них на уме были одни только куклы да ужимки, а мне нужен был полёт фантазии, размах и практически напрочь отшибленное чувство страха. Всё это я совершенно спокойно находила в мальчишках. Они не сразу принимали меня в свои игры, но со временем я заработала железобетонный авторитет и была вхожа в лучшие компании нашего небольшого посёлка.

Как водится в подобных обществах, имелась у меня забавная кличка – Шуля, потому что когда мне было лет пять, восьмилетний Вася, самый старший из нас на тот момент, рассказывал, что он - карточный шулер, а я то ли не расслышала, то ли выговорить просто не смогла, но на его деловитое заявление спросила «А кто такой шуля?». «Шуля – это ты, а я – шулер!» - вскипел Васька и покраснел, как варёный рак. Так и закрепилось за мной дружным смехом ребят это незатейливое прозвище, но мне оно даже понравилось.

В большой компании далеко не всегда всё дружно и весело, бывают и серьёзные ссоры. Всё же крепче дружат ребята по двое, реже - по трое, но никак не оравой. Это мелкое дробление внутри большого и, казалось бы, единого организма и приводит к междоусобицам. Сколько бы не было во мне искр, а драки я никогда не поддерживала и как только чувствовала неладное, сразу убегала от греха подальше. Вот и в лучшие друзья я себе выбрала мальчишку самого неконфликтного, очень похожего характером на меня. Сашка был на четыре года старше, невероятный фантазёр и отличный рассказчик. Он мог придумать самую интересную сказку или историю, ещё и преподать её так, что заслушаешься: и разными голосами, и с реквизитом, подвернувшимся под руку, и с танцами и песнями. Кличка его оригинальностью не отличалась, звали его просто – Актёр.

Куда только не заводили нас наши игры! Самодельные шалаши и домики на деревьях были особенной Сашиной страстью, потому что в них он представлял себя то индейцем, то дикарём, то искателем приключений. Когда его спрашивали, кем он хочет быть, он никогда не повторялся в названной профессии. Геолог, архитектор, космонавт, певец, лётчик-испытатель, гонщик, полярник, учитель – всё ему было интересно. Увлекающаяся натура, что тут скажешь! Кстати говоря, у Сашки получилось объединить в одной профессии целый спектр вариаций. Наверное, кличка «Актёр» сыграла какую-то роль, потому что, блестяще окончив театральное училище, мой друг теперь снимается в кинолентах и регулярно блистает на театральных подмостках. Дружим мы с ним до сих пор, хоть и видимся не так часто, как хотелось бы.

В свои семь лет я была очень наивна и доверчива по отношению к друзьям и близким. Мне казалось, что это те люди, которые обмануть не могут в принципе, ни при каких обстоятельствах. И когда в очередной раз кто-то из ребят рассказывал какую-нибудь небылицу с целью посмешить товарищей, я принимала всё сказанное за чистую монету. Уживались в моей голове чёрный-пречёрный скрюченный дед с седой бородой до земли, живший в сгоревшем когда-то давно и тогда же заброшенном доме, маленькие лохматые ведьмы, обитающие в глубоких мутных лужах и утаскивающие под землю детей, говорящие птицы и многие-многие другие. Причём я верила всему этому так безоговорочно, что с всегда с жаром доказывала недоверчивым реальность этих персонажей.

Однажды, когда выдалась не самая лучшая погода, Саша пригласил меня в гости.

- Пойдём, у меня дома никого нет, я смогу показать тебе летающий шкаф!

Сказать, что меня очень сильно заинтересовало это предложение – ничего не сказать. Подумать только, летающий шкаф! В своей голове я сразу же нарисовала яркий образ: большой красивый шкаф на тонких ножках преспокойно парит в воздухе и летает из комнаты в комнату за своими хозяевами. Почему-то я наделила его и способностью разговаривать, и делиться мудрыми советами.

Разочарование не заставило себя долго ждать: оказавшись у шкафа, как-то застенчиво стоящего в Сашкиной комнате, я с грустью отметила, что он совсем не большой, не красивый, потрёпанный и без витых ножек. Но мой друг так жаждал показать мне чудеса, глаза его так горели, что я скрыла своё недовольство и изобразила подобие улыбки.

- Саш, почему он не летит? Надо что-то сказать? – не удержалась я от вопроса.

- Полезай внутрь, - Сашка отворил дверцу, и я юркнула в темноту.

Когда мы с ним уселись в «чудо-мебели», мой товарищ шёпотом приказал мне закрыть глаза, ни в коем случае не кричать и не шевелиться попусту. Я сделала так, как он просил, и секунды ожидания показались мне вечностью. Вдруг меня легонько тряхнуло, и я даже не сразу сообразила, что произошло.

- Полетел, чувствуешь? – заговорщически прошептал Сашка.

Я кивнула, хотя в тёмной утробе шкафа моё немое подтверждение было незаметно. Мне действительно начало казаться, что шкаф мерно подрагивает где-то под потолком, подлетает к окну, силится выпорхнуть наружу, на свободу. Но тут я услышала ехидное хихиканье.

- Ну как, похоже?

- На что?

- На полёт.

Что значит «похоже»?! Разве мы не летим?

- Я же просто шкаф качаю, - прыснул Сашка и распахнул дверцу. – летающих шкафов не бывает.

И правда, мы преспокойно стояли на полу, не сдвинувшись с места ни на сантиметрик.

- Эй! Обманщик! – губы надулись от обиды и, выскочив в раскрытую дверцу, я не оглядываясь рванула на улицу.

Два дня я сердилась на Актёра за его глупую выходку и ровно два дня избегала его общества. Маме с бабушкой запретила открывать ему дверь и что-либо про меня говорить, на улицу не выходила. Но моя неусидчивость не позволила так долго томиться в четырёх стенах и выйти всё-таки пришлось. Как назло, дом, где жил Сашка, обойти было просто невозможно – серенькая трёхэтажка стояла у меня на пути, не давая проскользнуть мимо незамеченной. Делать было нечего, надо идти, и я воткнула взгляд в сыроватую от недавнего мелкого дождика землю, до предела ускорив шаг.

- Шуля! – услышала я откуда-то справа до боли знакомый голос и практически перешла на бег.

- Шуля, подожди! – Сашка схватил меня за руку и потянул за собой, невзирая на мои яростные протесты. – Пойдём, сейчас шкаф полетит!

Очень скоро мы оказались у подъезда моего друга, где стояла большая машина с мебелью, точнее с тем, что от неё осталось, и мусором. Я подняла голову к окнам второго этажа и с удивлением заметила в одном из них макушку того самого шкафа. Внизу пятеро мужчин огородили немаленькую площадь и столпилась кучка наблюдателей. Секунда – и шкаф медленно и плавно выскользнул, затем несколько мгновений свободного полёта – и он, глухо ударившись о землю, разбился и рассыпался на трухлявые доски и щепки.

- Видишь, летающий шкаф! – с восторгом произнёс Сашка и, хитро подмигнув мне, рассмеялся.

Я тоже залилась смехом и тут же простила его.

Сколько всего ещё было в моём детстве, сколько в юности и чего только не происходит сейчас, но по какой-то причине этот эпизод крепко засел в моей памяти и с годами всё не стирался. Почему грузчики кидали шкаф со второго этажа, можно ли так вообще делать и кто им это разрешил – я не знаю, но это не так уж и важно. Важно то, что до сих пор на любую встречу, на любой праздник или другое событие, Сашка зовёт меня только так: «Шулька, пойдём смотреть летающий шкаф!».

Необычная находка

На дворе лето, каникулы, жара и радость. Солнечные лучи бьют по глазам, ярко-синее безоблачное небо замерло огромным куполом над прогретой землёй. Солнце уже давно встало, а на часах всего восемь утра, не то что зимой, когда рассвет приходится встречать за тысячу раз проклятой школьной партой.

Ещё одна прелесть лета – все три месяца жить в деревне. Дедушка не заставляет читать скучные книги из списка литературы, разрешает бегать на речку и в лес, в отличие от вечно переживающей матери и строгого отца, всегда выслушает и поможет в мальчишеских шалостях. Он смастерил крепкую удочку из гнущейся длиннющей ветки, которую нашёл возле дороги, сплёл гамак из толстых крепких верёвок, научил строить первоклассные шалаши и многое-многое другое.

Об этом, или примерно об этом думал девятиклассник Артур, выйдя на крыльцо и приложив ладонь к горячим деревянным перилам. Сегодня у него намечается интересный день: отец Пашки – ближайшего товарища по лету, тоже гостящего у стариков по три месяца каждый год – недавно вернулся из геологической экспедиции и много рассказывал о своих приключениях. А потом возьми, да и ляпни, мол, его приятели говорили, что берег местной речушки просто усыпан загадочными находками: камни будто лица человеческие, старинные монетки, и бог весть ещё что. Паша загорелся идеей археологических раскопок, заинтересовался и Артур. Первая вылазка была назначена на сегодня.

***

Где-то далеко-далеко рвали глотки громогласные трубы, мелкий холодный дождь одаривал влагой горячие после утреннего солнца камни мостовой. Тибо стоял в растерянности у ворот огромного замка. Только что его не приняли в мушкетёры. Да и на что он надеялся? Ему всего шестнадцать, из ценного имущества – старинная именная шпага - подарок отца - и маленький бархатный мешочек с двумя ливрами и горсткой мелких монет, в общей сумме дающих не более семидесяти су. Ах, как не вовремя умер отец! Не оставил ни рекомендательного письма, ни состояния, ни словечка не замолвил за сына. А ведь стать королевским мушкетёром – заветная, давняя мечта. Шпагой Тибо владел отлично, но этого оказалось недостаточно для поступления на службу немедленно. «Подрасти, юнец, и возвращайся, если сохранишь достоинство!» - примерно в таких выражениях мальчика выгнали прочь.

Теперь ему осталось самое сложное – выжить и остаться достойным чести служить Королю.

Дождь всё усиливался и нужно было скорее искать укрытие. Пока кошелёк не опустел, можно отлично отдохнуть в каком-нибудь трактире, а дальше – как будет угодно Господу Богу! Так учил отец, так же и жил. Может быть поэтому и не стал богачом?..

***

Впереди шумела речка, играла ослепительными бликами и гнала куда-то вдаль свои неугомонные воды. Мать не зря боялась пускать Артура сюда – течение было нешуточное. Но ведь он уже давно не ребёнок, способен пораскинуть мозгами и не бросаться в омут с головой. Рассудительности в нём было и правда хоть отбавляй. Артур всегда знал, когда и на чём лучше остановиться, что делать можно или хоть немного допустимо, а что – нет. Даже сейчас он подготовился лучше Пашки: взял две лопаты, побольше и поменьше, взял несколько тряпочек, бутылку с питьевой водой, колышки и ленточки и всякого другого мелкого инвентаря.

- Куда ты столько набрал, Артур? – удивлялся Павел, шедший почти налегке, - ты будто весь берег собрался обрыть. Нет, я, конечно, тоже очень хотел бы что-то найти, но… тебе же нести тяжело!

- Нормально, - пробубнил начинающий выдыхаться Артур и продолжил свой путь.

Вот, наконец, самый берег с мягким песком и высокой травой по краям пляжа. Это место давно заброшено и забыто, потому что жители окрестностей предпочитают пляжи за изгибом, с более спокойным течением. Но одиночество и покой – то, что надо юным искателям сокровищ. Вдруг удастся найти сундучок с золотом, тогда нужно будет хранить его в строжайшей тайне.

Копали долго и старательно, но результатов всё не было. Нашли пару интересных камушков, старых ржавых колечек, золотую цепочку и всё. Паша не хотел сдаваться и свято верил в рассказ отца, потому потихоньку начал выдавать желаемое за действительное. В каждом неровном булыжничке и осколочке он видел лицо, череп, фигуру.

- Артур! Смотри какой! Его тоже берём, тут же явно на морду похоже: вот глаз, вот нос, тут вот рот…

- Циклоп это что ли, с одним-то глазом?

- А может и циклоп!

Когда солнце начало клониться к закату, силы стали покидать юных археологов. И хоть предусмотрительный Артур взял с собой немного провианта, отсутствие полноценного обеда сказывалось. Животы неприятно урчали и «скручивались» неприятной болью. Решение закругляться на сегодня было принято единогласно. Хоть раскопки и ничего не принесли, надежда ещё не совсем угасла в юных сердцах.

Но вдруг взгляд Артура привлёк какой-то песчаный бугорок. Рука сама потянулась к нему и пальцы раз за разом погружались в песок, неумолимо превращая бугорок в ямку. Вот ноготь больно стукнулся о что-то твёрдое. Это придало сил и через пару мгновений на свет была извлечена рукоять шпаги. Вся в мокром песке и грязных разводах, изящная формой и, несомненно, ужасно старинная, она будоражила, вызывала неподдельный восторг, приятную дрожь в руках. Бежать, срочно бежать домой и поделиться с дедом и отцом Пашки этой потрясающей находкой!

***

Переночевав в трактире, Тибо устремился гулять по Парижским улицам в надежде найти достойную работу. Дело было не из лёгких: мастера, конечно, искали себе помощников, но разве пристало будущему королевскому мушкетёру терпеть грубости и оскорбления в свой адрес! Отец учил не допускать унижений и всегда держать руку на эфесе, в полной готовности защитить свою честь, а иногда и жизнь.

День не принёс ничего хорошего и только забрал горсточку надежды. Сколько ещё будет таких дней, ведь недолго растерять её всю без остатка… В целях экономии и по великодушию тёплой ночи, пришлось переночевать под мостом. Но у каждого места, подходящего для ночлега, почти всегда уже есть свои жители и свои правила.

Пон-Нотр-Дам не очень-то гостеприимно встретил нового гостя. Грязные голодные люди в лохмотьях скалили зубы в кривых ухмылках и кидали грозные взгляды на хорошо одетого вооружённого юношу. Но что уж поделать, раз судьба отвернулась от тебя ненадолго.

Накопившаяся усталость взяла своё и Тибо быстро и крепко уснул, накрывшись плащом и оголив свою шпагу. Воры и разбойники (а именно такая компания собралась сегодня под мостом) ошибок не прощают, и потому на утро бедный мальчик проснулся совершенно нищим. Не осталось ни шпаги, ни кошелька, ничего, что могло бы хоть как-то поддержать его надежду на достойное будущее. Долго смотрел он в мутные воды Сены, будто искал глазами на её дне драгоценный подарок отца, символ блестящего будущего, и слёзы дорожками бежали по его бледным щекам.

***

- Дед! Смотри, что мы нашли! – Артур бежал к дому, сломя голову, так ему не терпелось похвастаться своим сокровищем.

- Гляди-ка! – седые брови поползли вверх в изумлении и загорелые жилистые руки аккуратно поворачивали находку. – Да это же эфес! И гарда тоже здесь. Вот те на…

Отец Пашки был удивлён не меньше самих ребят. Признаться, эту историю с невиданными сокровищами на берегу небольшой малоизвестной речушки у самого леса он выдумал, чтобы попробовать увлечь сына археологией и геологией. Но представить, что найдётся эфес ХVII – ХVIII веков, он никак не мог.

- Ну, ребята, будет вам что в сочинении написать! – смеялся Пашкин отец, - Шутка ли, такую вещь нашли! Не каждый подобным похвастаться может.

Вечером решили собраться всей компанией за одним столом, попить чаю и побеседовать. Дед веселил побасёнками, расспрашивал об экспедициях, находках и походной романтике. Мальчики смеялись, слушали и частенько поглядывали на эфес, аккуратно выложенный на белую ткань и поставленный на тумбочку.

«Интересно, кому принадлежала эта шпага?.. Может быть, Д’Артаньяну? Или Атосу? А может какому-нибудь другому славному, знаменитому мушкетёру. Хотя, они ведь все так далеко, во Франции, как их шпагам сюда попасть…» - размышлял Артур.

Совсем стемнело. Взрослыми решено было отдать находку в какой-нибудь музей и после долгих уговоров и убеждений мальчики с трудом, но согласились. На прощание, Артур аккуратно провёл пальцами по грязному металлу и отвалившиеся комочки песка обнажили красивую, ажурную гравировку: Тибо Сорель.

Билет

Удар… Ещё удар… В воздухе натянутой проволокой звенит напряжение. Солнце скрылось за тучами, будто не желая видеть этой бессмысленной схватки, будто выказывая своё крайнее неодобрение происходящему. Но что им до солнца, этим воинам, вечно не знающим, куда деть избыток кипучей энергии. Ржавая металлическая стенка старого гаража теперь носила на себе вмятину от спины. Петли противно скрипнули, словно подначивали ударить сильнее и больнее.

Володе казалось, что они дерутся целую вечность. Он уже начал выдыхаться, но останавливаться нельзя, ведь это значит проиграть, сдаться, признать соперника сильнее и лучше себя. Вдруг какой-то громкий хлопок разорвал пространство и время, и, сумев пробиться к дерущимся, прервал этот бой. Противник замер, и Володя, решив воспользоваться случаем, вскочил на ноги.

- Что это было? – решил изобразить он крайнюю озабоченность и придать произошедшему какой-то тревожной значимости, чтобы и драку прекратить, и возможных насмешек избежать.

- Не знаю, - сплюнул кровавой слюной на песок его соперник и поднял к небу глаза.

Продолжать драку как-то не хотелось, да и какой в этом смысл? Что они выяснят? Что Володя прав? Или наоборот? Стоит ли это выбитых зубов, переломов, крови? Когда Владимир был Вовкой, он оскорбился бы от одного этого вопроса. Жизнь учила его, что побеждает сильнейший и этот титул можно получить только в драке. Сначала он бился честно, по-рыцарски, но сил хватало далеко не всегда. Соперники попадались всё коварнее, всё хитрее и изворотливее, и Володя, не будь дураком, смекнул, что пора оставить в прошлом честность и благородство, ведь здесь оно, как говорится, не канает.

Годы шли, он всё ближе подходил к той черте, у которой стоит уже не Вовка, а Владимир Степанович. Вспыльчивость и горячность начали отходить на второй план и всё чаще сдавать позиции. Стало стремительно уменьшаться количество друзей, и хоть годов-то всего-ничего – каких-то юных и свежих двадцать два – но силы как будто уже были не те.

Парня, с которым Володя отчаянно сражался минуту назад, он не знал. Ни имени, ни кто он и откуда – ничего. Пара резких, едких фраз, несколько не менее дерзких ответов – и повод для драки нарисовался сам собой. Но с чего же конкретно всё началось?.. Кажется, не поделили лавочку, или улицу…

- Тебя зовут-то как?

- Никита. – отрезал парень, старательно осматривая грязные рукава своей белой рубашки.

- А меня Володя.

- Да и чёрт с тобой.

Странно, но на этот выпад Володя совсем не рассердился. Даже наоборот, стало как-то забавно, глуповато и смешно.

- Что смешного? – поднял на соперника тёмные глаза Никита.

- Да нет… Так, ничего. Просто глупо как-то…

- Глупо? А где ты раньше был? Твоя привычка, сначала делать, потом думать?

- Ну, ты тоже не сильно-то против был кулаками помахать. Да и за твой острый язык тебя никто не тянет.

- Я привык отстаивать себя. Иногда не только словами, но и дракой. Для парня, служащего в театре, это важно… - с печальной усмешкой добавил Никита и снова поднял глаза к небу.

- В театре? И кто ты там?

- Артист балета.

- Балерун? Это те, что в колготках по сцене…

- Да. Что, новый повод продолжить эту битву?

Володя снова рассмеялся и протянул руку, тщательно вытертую перед этим о штаны.

Никита с тревогой и крайней настороженностью изучал лицо врага. Может быть, это хитрый план, очередная издёвка, последний, решающий удар? Но что-то подсказывало ему, что никакого злого умысла в этом жесте нет.

Рукопожатие состоялось. Крепкое, смелое, долгое, будто бы дружеское. «Странно всё это… И Владимир этот странный…» - подумал Никита.

- А я вот никогда не был в театре. А балет только по телеку видел, там что-то с лебедями связанное. Не помню название…

- «Лебединое озеро».

- Во, оно! Я тогда ещё совсем пацаном был. Мне очень уж музыка понравилась. А потом отец телек пропил и больше я такой музыки не слышал. Радио у нас не было. А жаль, там вроде такое крутят иногда.

- Ну а сейчас чего? Ты же вроде как взрослый. Сходил бы в театр разок-другой, раз понравилось. Там же не только балет: и опера, и спектакли, и концерты классической музыки. Или что, с деньгами напряг? Билеты непросто достать, это точно.

- Да нет, не сказать, чтобы напряг. Просто… Не по фасону мне такое, понимаешь? Мало ли, что там в детстве понравилось, сейчас поздно уже. Видал я этих культурных, они с самого рождения, аккуратненькие, умненькие, отцы у них не пьют, матери их не бросают. У меня на роже написано: бандит. Меня и в театр-то не пустят, - громко рассмеялся Володя, закуривая сигарету.

- Кто тебе про бандита сказал?

- Мамка. Когда от нас уходила. Они с отцом ругались сильно, а когда я их пытался успокоить, она мне: «Морда бандитская, весь в отца!».

Никита не знал, что сказать. Конечно, он подозревал, что существуют семьи неблагополучные, но ему никак не верилось, что бывает так плохо. Он рос в полной, большой и дружной семье, мать – скрипачка в оркестре, отец – дирижёр. Бабушка с дедом – актёры. Хоть никто из членов семьи особенно знаменитым не стал, но жили хорошо, всего было вдоволь: и денег, и любви, и заботы. Красивое, утончённое лицо юноши омрачилось, и тень раздумий опустилась на глаза. Что он может ответить? «Как жаль?». А нужны ли эти глупые сожаления Володе?

- Я тебе нос не сломал? А то как на сцене-то?

- Да нормально. Я… Хочешь, билеты достану? Я могу.

- А пацаны что скажут?

- Да плевать на них. Если нравится, надо сходить.

- Сытый голодного не разумеет. – с какой-то едва уловимой ноткой горечи ухмыльнулся Володя.

- Чудак, мы ведь с тобой в одной лодке. Или ты думаешь, пацаны сильно жалуют танцора в колготках?

Теперь уже Володя поднял глаза к небу.

- Да нет, в разных. В твоей лодке небось мама с папой. А я в своей один.

- Значит, прыгай в мою.

- Места не хватит.

- Ну, как знаешь. Только я тебе всё равно свой адрес напишу. И телефон. Надумаешь, приходи за билетами. Ну, или так, пообщаться.

Владимир взял протянутый ему маленький блокнотный листочек с набросанным красивым почерком адресом и телефоном, повертел его в руках, и, аккуратно сложив, убрал в нагрудный карман куртки. Конечно же, он не придёт. И не позвонит. А всё-таки может быть…

- Звони главное не ночью, у отца и так со сном проблемы.

- У меня телефона дома нет. Я по автомату только могу. – как-то невпопад пробубнил Володя.

- Ну, две копейки-то всегда найдёшь. – подмигнул Никита. – Ладно, ты решай сам, как дальше, а я пойду, мне пора. Но про билеты всё же подумай, от такого не отказываются. Бывай.

Похлопав своего нового знакомого по плечу, он поднял с земли свою сумку и твёрдым шагом пошёл прочь, не оставляя тщетных попыток оттереть от грязи белые рукава. Вот он всё отдаляется, отдаляется, а Володя стоит и молча смотрит ему вслед. Даже не сказал на прощание ничего…

- Никита! Я приду! И не из-за билетов!

Анни

Сегодня тринадцатое августа тысяча девятьсот семидесятого года. Прошёл ровно год с тех пор, как убили мою сестру Анни. Следствие вполне удовлетворено версией о несчастном случае. Дело давно закрыто, но я не успокоюсь до тех пор, пока не найду и не покараю убийцу.

Это случилось в прошлом году, но я, кажется, уже написал об этом. Анни была у меня дома весь день, помогала приглядывать за новорожденным сыном в отсутствие моей жены. Сестра была такой счастливой, такой довольной: на её картины наконец обратили внимание и, помимо небольшой именной выставки, предложили за некоторые экземпляры кругленькую сумму. Покупатель пожелал остаться анонимным, тогда нас это ничуть не смутило. Какая к чёрту разница, какой именно богач решил выкупить себе для обстановки пару-тройку полотен? Главное, что он платит.

Ах, как я корил себя за эту неосмотрительность! Сколько раз просил я в полиции узнать, кто купил эти злосчастные картины, потому как был уверен, что этот таинственный покупатель и есть убийца. Меня убеждали, что это абсолютно нормальная практика, что так состоятельные люди оберегают себя от ненужных проблем и кривотолков – мне было всё равно. Я не успокаивался до тех пор, пока покупатель не встретился со мной сам. Оказалось, что это очень милая пожилая вдова, она давно не выходит в свет – жутко боится, что её ограбят – но до смерти любит красивые картины и собирает коллекцию современных малоизвестных дарований. Мисс Дейли была так ошарашена произошедшим, что разыскала меня и примчалась как можно скорее. Она клялась и божилась, что невиновна, никогда не встречалась с Анни в живую и уж точно не способна на убийство. Я понимаю её страх, тем более, что на неё и правда могли неприятной тенью лечь кое-какие подозрения, но лично мои обвинения были сняты с неё сразу же.

Итак, я отвлёкся. Анни нашли в тот вечер на мостовой: она сидела в неестественной позе, опираясь спиной о стену какого-то здания. Погода была ненастная, туман, дождь и темнота. Вскрытие показало, что она умерла от сердечной недостаточности. Но у моей сестры никогда не было проблем с сердцем. Это была молодая и здоровая девушка, полная сил и энергии. Юный патологоанатом, только начинающий свою медицинскую практику, не сумел обнаружить в крови Анни никаких посторонних веществ, и никаких признаков насильственной смерти. А я уверен, что они были. На опознании меня сильно смутила маленькая царапина на шее. Хотя, тогда мне всё казалось подозрительным.

Несмотря на мои попытки расследования и поисков убийцы, я постепенно стал превращаться в затворника и очень замкнулся в себе. Из-за этого я совершенно упустил из виду то, что за год произошло ещё три странных случая, а недавно список пополнился четвёртым. Полиция определила эти смерти в серию убийств. Характерные черты налицо: жертвы – молодые женщины, каждая из погибших – более или менее успешная. Писательницы, художницы, активистки – ни одна из убитых не была простой домохозяйкой.

Как я успел понять, дело идёт тяжело. Единственная улика – у каждой жертвы в кармане находили блокнотный листок с ровным красным кружком посередине. На каждом листочке – отпечатки пальцев только убитой «владелицы». У Анни тоже нашли подобное, но никто, и я в том числе, не придал этому значения: ведь у неё всегда куча странных зарисовок в карманах и блокнотах, может быть это очередная новая идея.

Теперь, когда наличие убийцы стало очевидно всем и каждому, полиция вспомнила и про мою Анни.

Газеты пестрели громкими заголовками об орудующем маньяке, город стоял на ушах от будоражащей разум истории. Женщины выходили на улицу только днём, но с превеликим удовольствием обсуждали убитых и убийцу с приятельницами, совсем не скупясь на домыслы и жуткие фантазии.

***

- Мистер Кейси, напомните-ка мне ещё раз, что необычного вы заметили в тот день за своей сестрой? – я сидел в прокуренном кабинете напротив полноватого детектива и снова прокручивал в голове тот страшный день в попытке как можно точнее ответить на его вопросы.

- Она вела себя как обычно, была веселая и активная, я бы даже сказал – счастливая.

- А она не собиралась встретиться с кем-нибудь в тот вечер?

- Позвольте, в деле по убийству Анни зафиксированы мои показания во всех подробностях! Все её знакомые были опрошены, подозрения сняты.

- Я не вёл это дело, потому мне важно услышать ваши показания от вас лично.

- Хорошо. Она должна была пересечься где-то с Томасом, это её приятель, тоже начинающий художник. Но он в тот вечер Анни так и не дождался. Ещё на опознании я заметил у неё на шее маленькую царапину. Она вызвала у меня некоторые подозрения, но полиция не приняла её во внимание…

- И очень зря. – перебил меня детектив, - У каждой жертвы была обнаружена царапина либо на запястье, либо на шее. Предполагаю, отравленный скальпель.

- В крови Анни не нашли яда.

- Да, знаю, вам просто не повезло. Если бы я был здесь в то время, я бы настоял на повторной экспертизе другим специалистом. Кстати, вы знаете, почему полиция наконец-то додумалась о серии преступлений?

- Нет, сэр.

- Тот молодой патологоанатом, который занимался вскрытиями по всем делам, был уволен и четвёртой жертвой занимался уже другой врач. Вот он-то и обнаружил яд. И заметил царапину. И выдвинул версию об отравлении через порез.

- Так значит…

- Есть большая вероятность, что он как-то причастен к убийствам, но у него железное алиби. Он всегда был на дежурстве и этому есть много свидетелей.

- Как его зовут?

- Простите, но я не скажу вам его имени…

- Бросьте, я не устрою линчевания. Тем более, у него алиби… Просто я хотел бы поговорить с ним…

- С ним уже говорили. Ничего подозрительного, просто бестолковый молодой медик. – детектив спешно глянул на свои наручные часы. – Мистер Кейси, если вам больше нечего мне рассказать и у вас нет ко мне вопросов, я вынужден откланяться. Всего доброго!

***

Из кабинета детектива я вышел в смешанных чувствах. Воспоминания, подозрения, смутные тревоги – всё это вертелось в моей голове, раскалывая её, и я совсем не разбирал дороги. Конечно же, я столкнулся с каким-то энергичным пареньком. Он явно куда-то очень торопился и не особенно отличался манерами, потому не замедляясь крикнул уничижительное «Эй ты, поаккуратнее!» и, высунув руку из кармана, изобразил какой-то нервно-возбуждённый и крайне недовольный жест. Я бы и не обратил на него никакого внимания, если бы не мой воспалённый разум, за этот тяжёлый год неизвестности привыкший выхватывать из любых событий какие-то мелочи. Из кармана юного нахала выпала маленькая бумажка.

Недолго думая, я поднял её с земли и спешно развернул, наплевав на приличия. То, что я увидел, повергло меня в шок: блокнотный листок с красным кругом посередине.

Пока что я ещё видел удаляющуюся спину парня и потому, боясь упустить его из виду, спешно бросился в погоню. Главной моей задачей было не упустить и остаться незамеченным, я не так хорош в подобного рода делах, как хотелось бы, но какая-то внутренняя сила вела меня по верному пути.

Эта нелепая погоня, узкие улочки с резкими поворотами, страх упустить и быть обнаруженным – всё это изнуряло меня, но я практически бежал вперёд, не сбавляя темпа. Спустя полчаса моя жертва вышла к неприметному тупику и, оглянувшись по сторонам, отодвинула незаметный люк в земле и исчезла.

Мне очень повезло, что неподалёку оказался телефон. Я вызвал полицейских, но их настоятельную рекомендацию ждать и не лезть я не смог выполнить. Мне хотелось своими руками задушить убийцу, хотелось видеть его страдания, выбить раскаяние.

Несколько секунд – и я уже стою в небольшой комнатке, со старым столом посередине и четырьмя стульями. Их четверо. Вот они стоят передо мной и молчат. В руке одного из них опасно сверкнул нож. Я успел разглядеть на неровной стене плакат с красной надписью: «Дети красной луны». А больше я ничего не помню.

Очнулся я в больнице, обмотанный бинтами, без сил и с дикой болью. Меня напичкали какими-то препаратами, и как только мне стало лучше, в палату зашёл детектив.

- Я ведь предупреждал вас – не лезьте. Но вы живы и это главное. Дело очень скоро будет закрыто, мистер Кейси, убийцы и сообщники найдены.

- Я хочу подробностей…

- Конечно! Все четверо – деятели искусства, но жуткие посредственности и за всю свою жизнь не добились никаких успехов. Когда мужчина проигрывает мужчине – это полбеды. Но когда женщине… они придумали кровавую месть, объявили войну «талантам в юбке», как выразился один из них. «Дети красной луны»… Находили успешных, подающих большие надежды женщин, пересекаясь с ними под благовидным предлогом наносили мелкие порезы отравленным скальпелем. Патологоанатом был с ними в сговоре, потому и следов яда найдено не было…

Надолго детектив у меня не задержался – медсёстры выгнали его, ссылаясь на мою потребность в тишине и покое. Моя бедная Анни… Я так хотел найти твоего убийцу и вот нашёл… Но разве это что-то изменит?..

Ваш сын...

- Елена Ивановна! Подождите, я должна вам кое-что сказать! Мне, конечно, немного неловко об этом рассказывать, но…

- Что случилось, Ира? Ну говори, не пугай меня!

- Дело в том… Дело в том, что ваш сын…

- Да что случилось?!

- В общем, он… Он ворует.

- Что? Что ты говоришь? Зачем ему воровать, у него всё есть, и в средствах он не стеснён нашими с отцом усилиями…

- Понимаете, Елена Ивановна, он просто так развлекается.

- Что значит «развлекается»?! Заниматься подсудным делом у нас теперь просто обыденное веселье?

- Не поймите меня неправильно… Просто, у него сейчас не самый простой период в жизни… Сами понимаете, от него больше требуют в институте, чем от остальных ребят, вы ведь преподаватель. Ему нужно… прилично себя вести, стараться быть как вы, добиваться каких-то высот…

- Каких высот, боже мой! Да кто с него это требует! Я требовала от него только одного: вести себя по-человечески! Всю школу мотал мне нервы своими хулиганскими замашками, думала в институте будет под моим присмотром, к тому же, повзрослеет, перерастёт, так нет! И скажи, пожалуйста, сколько это уже продолжается?

- С самого начала… Точнее, как, там всё запутанней, Елена Ивановна! Он начал с того, что учил хулиганов.

- Учил?

- Ну… как же… проучивал… В общем, он поступал как Робин Гуд! Когда узнавал, что кто-то кого-то обидел или что-то украл, он мстил. Я даже уважала его за это очень! А ещё у него такая прекрасная фантазия! Он никогда, ни разочку, не попался и никто на него не жаловался, только недавно…

- Ну что ты замолчала опять? Продолжай!

- Недавно он перестал быть «благородным». Он стал просто красть. У всех, кто что-то не так ему сделает. Не даст лекцию списать, контрольную, не поставит автомат…

- Ничего не понимаю… Почему никто, ни единая душа, ничего мне не рассказала?

- Ну ведь не знали же! А кто знал, тот боялся.

- Подожди, подожди-ка, Ира. А ты откуда всё это знаешь?

- Э-э-э… мы с ним очень дружили… Но теперь, когда он превращается из Робин Гуда, из защитника слабых, в обычного разбойника… это очень деликатная тема, Елена Ивановна, мне очень неловко, что я ябедничаю, что я вот так вот вам грубо, в лицо… Но мне больно смотреть на то, во что превращается ваш сын! Со дня на день вас могут вызвать к ректору. Дима украл у него одну важную бумагу… Я, как активистка, довольно часто бываю у Владимира Олеговича, потому случайно узнала и решила вас предупредить. Будет разбирательство, многие уже догадываются, что это сделал ваш сын.

- Как же догадываются? Почему именно Димка?! С чего они взяли?

- Ну, есть некоторые свидетельства… И потом, начинают всплывать предыдущие инце… инциденты!

- Как же так…

- Елена Ивановна! Не плачьте! Ну вот, зря я, наверное… хотела как-то аккуратнее вам намекнуть, но я ведь тоже переживаю, сами понимаете!

- Спасибо, Ирочка… Я очень серьёзно с ним поговорю. Скажи, а как настроен Владимир Олегович?

- Ох, не хотела я добивать вас этими новостями… Но лучше уж вы будете знать всю правду… Он готов ставить вопрос об отчислении. Это большой позор для института, к тому же, какая-то очень важная бумага…

- Я поняла тебя, Ирочка… Спасибо тебе огромное. Спасибо, что не утаила, спасибо, что переживаешь… Спасибо… Я… Ты не стесняйся, если будут у тебя какие-то проблемы, приходи, я помогу всегда, чем смогу, хорошо?

- Ой, спасибо, Елена Ивановна, но я ведь это всё от чистого сердца, из лучших побуждений! Простите, если что не так сказала… Ах, и ещё… Попросите, пожалуйста, Диму, чтобы он вернул мне мой браслет, который украл… Это бабушкин подарок, семейная реликвия. Он для меня очень-очень важен!

- Боже мой, ну конечно же! Кошмар, просто ужас какой-то… Спасибо тебе ещё раз, Ирочка, спасибо, не забывай, что всегда можешь ко мне обратиться. Я побегу, нужно как-то… всё это в голове уложить… и Димку найти…

- До свидания, Елена Ивановна, всё будет хорошо!

- До свидания, Ира!

- Ха, убежала. Бегите, бегите, Елена Ивановна. Пусть ваш сынок знает, что со мной шутить не стоит. Был бы чуть менее высокомерным и тупым, жил бы припеваючи. Вот пусть теперь помучается. Ну, ничего, Машенька утешит. Тоже мне, фифа, благородная дама. Ну-ну, королева красоты – только ни ума, ни фантазии! Думали, так и будут за одной партой сидеть, за ручки по коридорам ходить и на меня фыркать? Нет-нет, я к себе такого отношения не потерплю! Что, считал меня недостойной партией, мечтал, чтобы поскорее с глаз долой? Ну да, как бы не так! Долго же ты, Димочка, меня вспоминать будешь!

Гектор, я и этернусы

Сегодня в нашей каморке особенно тепло и светло. А мух у нас отродясь не бывало, чему я всегда удивлялся, ведь съестного для них здесь хранится немало. Ну да Тот с ними, с этими мухами. Или Гермес. Учитель попеременно ругался то одним, то другим покровителем алхимии, а я сам ещё не до конца определился. Я сижу в самом тёмном углу, поджав под себя ноги, и в ожидании начала очередного урока пытаюсь вспомнить всё, чему меня так долго учили. Надо ли говорить, что совсем не выходит? Я сегодня пожарче растопил камин, разжёг костёр под котелком, зажёг свечи (все, что были у нас) – всё как велел учитель – и это непривычное тепло совсем меня разморило. Жутко тянет в сон… Веки так и липнут друг к другу, а нос видно очень хочет расшибиться об пол, раз так упорно стремится вниз. Учитель будет в ярости, если я усну, сегодня у нас какой-то особенно важный урок, не только потому, что скоро у меня главный экзамен и начало самостоятельной деятельности, но и потому, что учитель наконец-то достал необходимый ингредиент для очищения золота. Я, признаться честно, ничего не понял из путанного и спешного объяснения учителя, но был безмерно рад, что меня, как лучшего и самого любимого ученика, приспособили в таком важном занятии.

О! Слышу шаги! Учитель, его поступь я узнаю из тысячи. Вот он уже у самой двери, сейчас распахнёт её и увидит меня сонного на полу. Нет, так не пойдёт!

Я вскочил так быстро, что тело стало отчаянно сопротивляться: ноги подкосились, руки стали хватать воздух, я чуть не грохнулся и не повалил за собой этажерку с растениями в массивных горшках – вот было бы шуму… Но, к счастью, удача мне улыбнулась, и я всё же устоял.

- Форкемон! Ты что, спал?! – взревел учитель. И как только догадался, я же к этому времени уже довольно уверенно стоял.

- Нет, учитель! – с жаром солгал я.

- Ладно, главное теперь соберись. И дверь запри на засов!

Я послушно запер дверь и, не получив дальнейших поручений, стал старательно собираться с мыслями, внимательно наблюдая при этом за учителем. Он метался по каморке, кружа в каком-то безумном танце от полки к полке, брал то одно, то другое, то третье, относил необходимое поближе к котелку, а остальное совал куда придётся. Раньше я за ним подобного не замечал. Учитель тот ещё педант. Сколько раз я огребал по шее за то, что неаккуратно развесил пучки трав, положил не туда кусочки ценных металлов и не по размеру расставил скляночки и колбочки, а тут он сам устроил настоящий погром.

- Форке, садись к котелку. – учитель позвал меня не полным именем, это всегда хороший знак!

Я смиренно опустился у разведённого мной костерка, уже хорошенько прогревшего котёл, потому что вода, которую учитель поспешно плеснул в него, чуть не забрызгав меня, угрожающе зашипела.

- Я немного тебя обманул, Форке. – заговорщически потирая ладони начал учитель. – Сегодня я буду варить не золото…

Как же я не люблю вот эти его паузы… Он умолк и выжидающе смотрел на меня.

- А что же, учитель? – привычно протянул я.

- Эликсир бессмертия!

Ну, приехали… Честно говоря, я скептически отношусь к подобным вещам. Очистить металл от примесей, сварить какую-нибудь целебную настойку, средство, вызывающее эйфорию, успокаивающее средство, зелье от бессонницы и прочее – это я понять могу. Вполне себе поддающиеся объяснению вещи, к тому же практически безотказно работающие. Но бессмертие… Я скорее поверю в продажу души дьяволу, чем в то, что, хлебнув несомненно отвратительного на вкус варева, можно оказаться бессмертным. Учитель часто говорил мне, что я должен быть не алхимиком, а аптекарем, но мне всё же ближе уединение и покой, чем суета и суматоха, к тому же я совершенно не переношу больных.

- Что с лицом? – раздражённо бросил мне учитель. Видимо я совсем скис. – Вот молодость, вечно вы думаете, что знаете больше всех. Считаешь небось меня сумасшедшим, фанатиком? Ну Тот покажет, кто из нас прав, ты или я.

Вторым любимым занятием моего дорогого учителя была «трёпка молодёжи». Передаю его слова в точности, не подумайте, что это наговор. Трёпка была исключительно словесной, и зачастую предназначалась только для моих ушей. Нужно ли говорить, что мне шёл семнадцатый год, а моему учителю – двадцать восьмой?.. Да, думаю, этот момент определённо стоит подчеркнуть, чтобы вы чуть лучше понимали моего наставника.

- Но Гек, неужели ты действительно веришь, что…

- Ещё одно слово, и я отвешу тебе такого пинка, Форкемон, что ты вылетишь отсюда! И возьми уже в толк, что здесь я – Учитель, на худой конец – Гектор. Имей уважение к своему же занятию и не допускай в чертогах такой священной науки, как алхимия, грубостей и фамильярности!

Я поднял виноватые глаза на взбешённого учителя и неопределённо мотнул головой. Больше не буду, чего уж. А то грубый пинок осквернит этот чертог науки так, что отмыться будет тяжеловато…

Гектор, пытаясь унять мелкую дрожь в руках, медленно и аккуратно извлёк откуда-то из складок своей плотной чёрной мантии грязный свёрточек.

- Гек…тор, что это? – меня почему-то, словно магнитом, тянуло к этой вещице.

Я протянул было руку, не дожидаясь ответа, но сразу же получил звонкий шлепок по ней.

- Не трожь, пока я не позволю!

Пальцы учителя так нежно разворачивали грязные складки ткани, что я в глубине души даже обиделся на то, что сейчас получаю от Гека лишь подзатыльники.

- Это – этернус. Достать его – большая удача! – учитель говорил с придыханием, полушёпотом, с каким-то благоговейным трепетом глядя на вполне себе обычный цветок, чем-то похожий на пион. – Он растёт в глубоких пещерах, растёт без света и воды, не вянет и не гибнет. Потому его зовут вечным. Потрогай его, Форке.

Я чуть помедлил, будто не веря своим ушам, но всё же тронул белые лепестки кончиками пальцев.

- Что я должен почувствовать?

Учитель вздрогнул.

- Как что? Цветок холодный! Этернус невозможно согреть.

- Нет, Гек, он обычный.

Гектор дотронулся до цветка и в глазах его промелькнуло и разочарование, и страх, и ярость. Последняя легко и быстро завладела его сердцем.

- Чёртов торговец! Он обманул меня! Ну конечно, как я мог поверить в эти бредни! Будто он полез бы в пещеры ради ничего не значащего для него цветка! Собачье отродье…

- А ты что же, когда покупал не почувствовал, что цветок не холодный?

- Но он был холодный! Скоты… Нагрели меня как…

- Гек, а может и не существует этого цветка? – робко поинтересовался я.

- Лучше молчи сейчас, Форке, лучше молчи! – рявкнул Гектор и обхватил голову руками.

Я молчал. Честное слово, моё сердце прямо-таки разрывалось от жалости к учителю. Высокий, статный, сильный и умный Гектор сейчас сидел в центре каморки, такой маленький, скрюченный и вовсе не всемогущий; сидел и чуть не плакал от горя.

Не выдержав, я аккуратно положил руку ему на плечо и легонько потряс. Того эффекта, на который я надеялся, мой жест не возымел. Гектор только сдавленно простонал и сильнее зарыл пальцы в свои длинные чёрные патлы.

- Гектор, давай найдём этот твой этернус сами, а? Ты же такой ловкий и умный, неужели не справимся?

Лестью мои слова не были, я действительно так считаю. Вообще-то, у меня никого кроме Гека и нет. Родители мои были большими любителями пьянящих настоек, жили мы плохо, бедно, меня неслабо поколачивали и лет семь назад я не выдержал такой жизни и ушёл, куда глаза глядят. Я был уверен, что справлюсь без чьей-либо помощи, но моя самоуверенность сыграла со мной злую шутку и всего через несколько дней странствий я со слезами на глазах постучался в первый попавшийся дом. Ох, и вид у меня был… Тощий, весь в синяках и царапинах, грязный, босой, в лохмотьях и слезах – таким я впервые предстал перед Гектором. Я был так удивлён, когда он, ворча про свалившуюся на него с неба неприятность в виде меня, грел воду, чтобы я помылся; когда он, внимательно оглядев моё вымытое, тщедушное тельце, принялся мазать какими-то лекарственными мазями мои царапины; когда хмурым взглядом следил, как жадно я поглощаю скромную похлёбку и когда без колебаний отдал мне свой кусочек хлеба. Гек растил меня, воспитывал и учил, я обязан ему всем, что имею. Я люблю его как брата, в сущности, он и есть мой брат, не по крови, но, быть может, по судьбе. А главное, я твёрдо знаю, что и он любит меня.

- Форке, ты со мной не пойдёшь. – Гектор резко поднял голову, я еле успел отпрянуть, чтобы не стукнуться лбом о его затылок.

- Почему это? – возмутился я.

- Опасно. – отрезал Гек и поднялся на ноги. – Не пойдёшь, и всё тут!

Мне оставалось только бубнить что-то нечленораздельное, пока Гек не скрылся за поворотом узкого тёмного коридора. Ну, ничего, мы ещё поговорим!

***

Я практически бессознательно убрался в нашем чертоге алхимии, потушил камин, костёр и свечи и поплёлся домой. Разговор с Гектором мне предстоял непростой, потому что он упрямый как баран! Упрямый, злоехидный, своенравный и вообще!..

Дверь была приоткрыта. Я как-то неудачно дёрнул её на себя, и она огрела меня по лбу. Я вскрикнул и суетящийся в комнате Гек в два шага подскочил ко мне, и за шкирку затащил в комнату, плотно закрыв дверь.

- Чёрт тебя побери, Форке, ты без синяка и домой зайти не можешь, и смеешь заводить речи о том, что будешь искать со мной этернус? – я всё ещё потирал ушибленный лоб и жмурился от боли.

Гек обмакнул свои пальцы в какой-то мази и, отведя мою руку от ушибленного места, аккуратно и тщательно помазал ссадину. Я зашипел, как вода в раскалённом котле, на что он лишь рассмеялся и шутливо потрепал меня по макушке.

- Что, там так уж опасно, в этих пещерах? – пробубнил я.

- Не знаю. Думаю, да.

- Ну, это ещё вилами на воде писано.

- Всё равно. Остаёшься здесь, готовься к экзамену, если ты ещё не забыл о нём. День наук уже скоро, мудрецы подтягиваются в город. Тебе просто нельзя ударить в грязь лицом.

- Ага, просто боишься, потому что все знают, кто мой учитель!

- И это тоже. – не растерялся Гек.

Дальше между нами завязалась серьёзная свара. Сначала буйствовал только я, а Гектор делал вид, что ему совершенно всё равно, мол собака лает, караван идёт. Но я зачинщик опытный, и через несколько минут мы уже собачились оба. Положусь на вашу фантазию и опущу подробности нашей перепалки.

Победителем из этой схватки я не вышел. Солнце клонилось к закату, улицы уже потемнели, Гектор собрал скромный скарб в дорожный мешок и уже стоял на пороге, давая мне последние наставления.

- Учти, дверь я запру снаружи, не выберешься. Если за ночь управиться не успею, утром тебя отопрёт пастух, я с ним договорился, он как раз проходит мимо нашего дома. Не смей жечь свечи и разводить огонь! Ложись спать и перед сном лучше подумай о том, какой из тебя выйдет алхимик. Ты ведь со мной не ради этернуса увязаться хочешь. Знаю, скучаешь на уроках и мою несостоятельность хочешь обнаружить. Зря я, наверное, тебя учиться алхимии заставил.

- Не зря! – рявкнул я так, что аж сам испугался.

Гектор ухмыльнулся и глаза его на мгновение стали такими печальными… Но не успел я об этом подумать, как грохнул тяжёлый засов снаружи, и я оказался заперт.

***

Я сразу же бросился спасаться из своей тюрьмы. Мозг мой работал так, как никогда ещё, наверное. Нужно было как-то добраться до засова и поднять его чем-нибудь. В сундуке я нашёл какую-то увесистую, но тонкую, металлическую пластину. Пригодится. Со стола схватил большой нож и не придумал ничего лучше, чем просто расковырять край деревянной двери. Она у нас старая, крепкая, но под моим напором всё же поддалась и у меня стала получаться маленькая щель.

Не знаю точно сколько я провозился, кажется, не больше получаса, но это время прошло не зря – я отковырял столько, сколько было вполне достаточно для освобождения. Я уже готов был выскочить на улицу, как совершенно случайно мой взгляд зацепился за валяющееся на полу огниво. Гектор, видимо, уронил его и не заметил. Без огня в пещерах делать нечего. Я спешно засунул огниво в карман и, кое-как закрыв за собой изуродованную дверь, ломанулся по опустевшим улицам.

Далеко Гектор уйти не мог. Мы живём не в центре, но и окраиной это не назвать.Пока протопаешь через город, пока пройдёшь по полю. Гек, конечно, быстро ходит, но я в беге совсем не промах.

Когда пыльные улицы остались позади и передо мной раскинулось поле, я остановился оглядеться и перевести дух. Сперва я ничего не мог разобрать в темноте, но, когда из-за облаков вышла луна, я увидел далеко впереди одинокую фигуру. Вот он, голубчик!

***

Когда расстояние между нами значительно сократилось, я чуть было не заорал во всё горло, но вовремя одумался и от осознания того, как сильно мог бы всё испортить, даже зажал себе рот рукой. Ну да, сейчас я ему крикну, обнаружу себя, Гектор возьмёт меня за шкирку и притащит обратно домой! Ни цветка, ни похода, ничего. Нет уж, здесь надо действовать по-хитрому.

Гек шёл осторожно, не торопясь, часто оглядывался по сторонам. Не знаю, может для вящей безопасности, может потому что меня услышал, но мне приходилось быть предельно внимательным и половину пути я провалялся в траве. Но вот, наконец, показались поросшие деревьями и кустами подножия гор. Гектор пошёл чуть быстрее, я тоже ускорился. Горная тропа повела нас вверх, к огромным пещерам. Говорят, их так много, и они такие огромные, что могут стать приютом для целого города! Небольшого, конечно, но всё-таки.

Мои прятки усложнились тем, что я в любой момент мог потерять из вида Гектора и запросто заблудиться, потому что тропинка стала двоиться, троиться и так далее, как будто путая нас. Гек шёл будто бы даже уверенно, видимо, уже бывал здесь когда-то. На маленькой каменной… полянке – я окрестил её так – он решил отдохнуть. Я устроился тут же, в густых кустах какого-то пахучего растения. Поначалу я счёл это соседство удачным, но настойчивое благоухание быстро заполнило мой нос и, как бы я не сжимал его, как бы ни противился, всё-таки мой громкий чих выдал меня с головой.

Гектор вскочил на ноги и бросился к моему укрытию. Я заметил, как что-то опасно сверкнуло в его руке и почему-то не смог даже пошевелиться. Со мной такое бывает, в минуты опасности я столбенею. Гек, несмотря на свою горячность, в опасных ситуациях с плеча не рубил и своим оружием пользоваться не спешил. Несколько секунд – и перед моим носом оказались не розовенькие бутончики на толстых стеблях, а суровое лицо Гектора.

- Как?! Ты?! – ошарашенно вскрикнул он.

- Гек, ты забыл… - промямлил я и, вытащив огниво из кармана, протянул его Геку.

- Ты! Ты! Упрямый мальчишка! Как ты выбрался?

- Потом увидишь…

- И что мне теперь с тобой делать?..

Я поднялся на ноги, деловито отряхнул запылившуюся одежду, и, как мне кажется, не без достоинства, бросил:

- Пошли!

Судя по потрясённому выражению лица Гектора, я был на коне. А что он думал, только ему можно важничать? Я тоже ого-го ещё чего.

Какое-то время мы шли молча. Я всё же слегка корил себя за то, что не послушался и разочаровал его, Гектор, наверное, злился на меня. Но долго этой давящей тишины я не выдержал.

- Гектор, а далеко ещё нам идти?

Мне показалось, что на слове «нам» Гека так и перекосило от злости.

- Уже почти пришли.

Не соврал: через несколько минут перед нами предстала первая пещера. Её тёмное чрево будто бы не сулило ничего хорошего и меня пробрал лёгкий холодок.

Пока я глазел в темноту, на моём запястье завязалась верёвка. Ловкие пальцы Гектора затянули крепкий узелок.

- Эй! Ты что? – возмутился я.

Гек уже обвязывал себя этой же верёвкой вокруг талии и упорно молчал.

- Я тебя спрашиваю!

- Цыц! Привязываю тебя к себе как несмышлёныша. Так ты от меня точно никуда не денешься.

Я было открыл рот, чтобы возмутиться, но по взгляду, что Гек метнул на меня, сразу понял – бесполезно. Пришлось смириться.

Мы зажгли факелы и стали осторожно двигаться внутрь пещеры. В ней было холодно и мой внутренний скептик довольно ухмыльнулся: цветы у них холодные… Конечно, холодные, в таком месте и я небось холодный. А если чуть подольше посижу здесь – вообще ледяным буду!

- Форке! – услышал я настороженный шёпот и почувствовал, что верёвка врезалась мне в руку. Видимо, я засмотрелся на огромный сталактит и сильно отстал.

- Гек, почему ты пошёл сюда ночью, а? Тут такая холодрыга стоит, жуть…

- Так нужно. Этернус ночью застывает, а когда застывает, то теряет меньше сока, если его сорвать.

- А-а-а-а, - протянул я, но на самом деле ничего не понял.

Где-то впереди вдруг замаячил неровный синеватый отблеск. Взглянув на Гектора, я отметил, что он впал в то самое состояние нетерпения, которое настигает его перед важными, долгожданными событиями. Значит, пока что всё идёт как надо.

Теперь я стал различать журчание воды. Странно… откуда здесь…

- Вот и ручей! – шепнул Гек.

И правда, ручей в пещере! Мы вышли к нему, и я ахнул – до того тут было красиво! Ярко-голубая вода быстро катилась куда-то в темноту, то там, то тут посвёркивали какие-то огромные кристаллы, неплохо освещая пространство, а на влажных стенах красовались они – этернусы.

-Форке, достань из моего мешка сосуд. Только осторожно, не разбей! Я сварил эликсир, в него нужно будет капнуть немного сока этернуса. По реакции я пойму, сработает или нет.

- Ты же говорил, цветок надо бросать в кипящее зелье. Ты что, кипятить его будешь?

Может быть, мне снова показалось, но Гектор взглянул на меня с гордостью, как учитель на самого способного ученика, отлично сдавшего экзамен. Его тёплый взгляд будто бы даже согрел воздух вокруг меня и стало как-то спокойнее.

- Правильно, но, если капнуть холодный сок в холодный эликсир, должно получиться что-то вроде заживляющего средства. Помогает даже при серьёзных ранениях. Если это сработает, то…

Гектор не успел договорить: откуда-то послышался глухой рёв и гул. Самое худшее было в том, что звук этот шёл оттуда, откуда мы пришли, значит, путь обратно отрезан.

Гектор выпрямился, выхватил из-за пазухи нож и развернулся на звук. Я встал рядом с ним, но он отпихнул меня к себе за спину.

Через несколько секунд свет факела выхватил из темноты, царящей за пределами островка света, очертания жуткой морды.

- Торвус! – крикнул Гек и, оттеснив меня к стене, выставил вперёд нож.

Чудовище пригнулось и мне стало совершенно ясно, что оно сейчас бросится на Гектора. А он стоял ровно и спокойно, готовый защищаться. Я как-то резко дёрнулся и верёвка на его талии тоже. Гек вздрогнул и, не отворачиваясь от нашего врага, резанул по ней.

- Форке, когда он прыгнет, беги к выходу!

- А ты?! – заорал я.

- Я догоню! – только и бросил Гек, и огромная туша одним прыжком настигла его.

То, что я видел сейчас, было ужасно: чудовище скалило острые зубы, показывало длинные когти, оно просто подмяло Гектора под себя и иногда вздрагивало и рычало, видимо, когда нож Гека колол уродливое тело.

Я же стоял у стены, как дурак, держа в одной руке факел, который, в общем-то, здесь был не очень и нужен, а другой крепко прижимая к себе сосуд с эликсиром. Нет, не подумайте, что я совсем уж трус и идиот, моё замешательство длилось не более нескольких секунд, но эти секунды казались мне вечностью...

Приглушённый вскрик Гека моментально привёл меня в чувства. На смену страху пришла злость: я просто закипал от неё, она клокотала во мне. Нет, Гека никто тронуть не посмеет, его у меня никто не заберёт!

По-прежнему не выпуская сосуда, я бросился вперёд. Что-то подсказало мне, что факел – тоже неплохое оружие. Я замолотил им по спине чудовища так, что сам удивился своей силе. Шерсть подпалилась, противный запах жжёного волоса заполнил пространство, но меня было не остановить. С остервенением я продолжал сыпать удары, жечь, проклинать. Зверь дёргался, выл, но не ослаблял хватки. Тогда я решил, что нужно попробовать подпалить ему лапы, на них было меньше шерсти и кожа была тоньше. Уловка сработала и чудовище с рёвом отскочило.

Тут я заметил, что Гектор больше драться не может. Глубокие раны зияли на его теле, лицо, залитое кровью, побледнело, глаза закатились. Он всё ещё сжимал в руке нож, но уже ничего не мог бы сделать.

А враг наш готовился к новому прыжку. Из его разинутой пасти капала кровавая слюна, но это мало его заботило.

Я заслонил Гека собой и замер, не понимая, что делать дальше. Видимо, почувствовав нашу слабость и растерянность, чудище решило изменить тактику и не торопиться. Жуткая морда всё ближе и ближе ко мне, я уже ощущаю горячее зловонное дыхание, и, чёрт бы его побрал, но этот торвус, кажется, уже торжествует победу! Ну, как бы не так, собачье отродье, я ещё покажу, на что способен!

Шаг, ещё шаг, пасть уже перед моим лицом, она теперь ещё шире открыта. Вот совсем немного – и моя голова влезет туда целиком... А за ней и всё остальное...

- Великий Тот, помоги мне... Пошёл про-о-очь! – заорал я и поглубже сунул свой факел во вражескую глотку.

Сработало!Чудовище выпучило свои глазищи и заревело так, что у меня мурашки пошли по спине. Попятившись назад, оно вздрогнуло, осело на землю и, дёрнувшись несколько раз, замерло, кажется, навсегда.

- Гек! Гек! Очнись, Гек! – я стал аккуратно теребить его за плечо и легонько бить по щекам, но он остался недвижим... Его сердце билось слабо и неровно, а дыхание было совсем тихим и прерывистым... Но он же не может умереть, он не может, он же такой сильный и никогда бы меня не оставил!

Куда-то испарилась моя смелость и находчивость и, к своему стыду, я залился слезами. Из груди рвались такие рыдания, что я с трудом мог дышать.

Позор, да и только... Взрослый парень, а развёл такие нюни... Видел бы Гек, он бы...

«Если капнуть холодный сок в холодный эликсир, должно получиться что-то вроде заживляющего средства. Помогает даже при серьёзных ранениях.» – голос Гектора прозвучал у меня в голове так громко и отчётливо, что я опешил. Точно! Нужно капнуть сок этернуса в эликсир!

Ноги сами несли меня к цветам. Аккуратно сорвав один из них, я дождался, когда пара капель упадёт в сосуд и легонько помешал зелье. Теперь осталось самое сложно – как-то напоить Гека...

Я осторожно подтянул его к стене и, приподняв за плечи, посадил, уперев спиной о шершавую поверхность. Изловчившись, я влил немного эликсира ему в рот и принялся ждать... Жуткие минуты... Мне казалось, я постарел за это время лет на сто... Я сидел рядом с Геком, держал его руку в своих. В пещеру стали пробиваться солнечные лучи – рассвет. Оказалось, мы совсем недалеко зашли, немудрено, что эта тварь так легко нас унюхала. Я так засмотрелся на розовые блики, что мне на миг показалось, что больше ничего и не существует...

- Форке...

Я вздрогнул, потому что одновременно с тем, как услышал своё имя, почувствовал и то, что Гек легонько сжал мою руку. Резко обернувшись на него, я увидел его улыбающееся лицо в причудливом свете ручейка, камней, цветов и рассветных лучей. Раны практически затянулись, и мертвенная бледность совсем ушла.

- Гек... – прошептал я, и как будто бы провалился в какую-то тёмную глубокую яму.

Очнулся я резко и с ужасом осознал, что лежу в своей кровати, дома, а солнце так и лупит в окна. Вскочив на ноги и чуть не грохнувшись от такого манёвра на пол, я огляделся и с ужасом отметил, что кровать Гектора пуста и не разобрана. Значит, он в ней не спал... Значит, я просто уснул и ничего не было? Значит, Гек где-то там, в горах, ищет чёртовы этернусы? Но ведь я всё так хорошо помню, разве бывают такие красочные сны?

В отчаянном порыве я подскочил к двери: я ковырял её ножом, там точно должны быть следы! С каким же облегчением я выдохнул, когда обнаружил обкрошенный край! Значит, мне не приснилось... Но где же Гек?

Только я об этом подумал, как передо мной выросла высокая фигура в плотной чёрной мантии. Секунда, и я был заключён в такие крепкие объятия, что чуть не задохнулся.

- Очнулся наконец... – с улыбкой сказал Гек и даже, кажется, легонько клюнул меня в макушку.

Мне стало так тепло и хорошо, что, почему-то, захотелось плакать. Стыдно, конечно, но слёзы всё-таки брызнули из глаз. Я же говорил, что Гек меня тоже любит!

- Ну-ну, ты чего, Форке? Всё хорошо, видишь, всё хорошо.

Я из-за слёз сейчас вообще ничего не вижу. Но определённо чувствую, что всё действительно хорошо... А ещё чувствую, что Гек всё-таки был прав, когда верил в силу этернусов. Бессмертие они, может быть, и не даруют, но исцеление – вполне...

- Гек, а обратно мы как добрались? – наконец спросил я.

Гектор ослабил хватку и рассмеялся.

- Ты грохнулся без сознания, я всё никак не мог тебя растормошить. Пришлось нести моего героя и спасителя домой на своих плечах!

Я принялся что-то обиженно и растерянно бубнить, но мой бубнёж утонул в звонком хохоте Гека, трепавшего меня по волосам, и я подумал, что и бог с ним, с этим геройством. Жаль, конечно, что я снова во всех смыслах свалился на плечи Гектора, но ведь его-то я всё-таки спас, а нужно ли мне что-то ещё?

***

Где-то через час мы уже пробирались по людным улочкам к нашему «храму алхимии». Этернусы, доверенные мне Гектором, приятно холодили пальцы через ткань, в которую мы бережно завернули их. Я с искренним рвением старался сосредоточиться и вспоминал рецепт, когда-то давно сквозь пальцы мною прочитанный. Нет, больше я дурака валять и лентяйничать не буду, это уж точно! Могу даже поклясться, если хотите. И как всё-таки славно, что я буду алхимиком, а не аптекарем...

Берегите голову - идёт ремонт!

- Эй! Эй-эй, это что такое? Я вас спрашиваю!

- Ну что вы, товарищ, не видите, что ли? Ремонт! Написано же.

- Какой ещё ремонт?!

Но вопрос повис в воздухе: серый коридор опустел.

- Возмутительно! Я буду жаловаться! Какой ещё ремонт. Столько всего не сделано, столько запланировано! Ну почему, почему всегда так не вовремя?!

- Мьсе! Мистер Официум! Вот вы где! Простите этих работяг, они, вероятно, ничего толком не объяснили вам и нагрубили вдобавок.

- Да, господин Нейро, не особенно приятно столкнуться с таким «тёплым» приёмом... А теперь объясните мне, что за ремонт вы затеяли? Стоит отлучиться ненадолго, и всё сворачивает в непонятное русло!

- Ремонт... Понимаете, мы бы никогда не начали его, если не обстоятельства. Это профилактика катастрофы! Большой беды. Как вы считаете, лучше ведь залатать маленькую дырочку, чем из последних сил штопать огромную дыру!

- Полностью согласен, но разве у нас есть проблемы?

- Да, мьсе Официум, как это ни прискорбно... Стены в коридорах совсем облупились, краска поблёкла, нашли даже несколько весьма глубоких трещин. А в многострадальном филиале Духовного развития и того хуже... Настолько неблагоприятный климат, что сотрудникам просто невыносимо, невозможно работать! Многие уходят на больничный - обостряются хронические заболевания в основном. Боюсь, даже ваш авторитет не поможет наладить дела, потому приходится срочно ремонтировать!

Господин Официум задумчиво вертел в руке чёрную папку, набитую ужасно важными бумагами.Контракты, сроки, договоры, новые и старые идеи – всё это требовало внимания, и как можно скорее! А что такое «ремонт» Официум знал отлично! Работа будет идти долго, неспешно, вразвалочку. А на месте никого не найдёшь – все воспользуются дискомфортом положения и совсем позабудут свои прямые, рабочие обязанности. «Фу!» – передёрнуло его от одной только мысли.

- Ну, не переживайте вы так, мьсе Официум! – господин Нейро без труда уловил нотки (да что уж там – целые аккорды!) недовольства на лице коллеги. – А что у нас на повестке дня? Может, я смогу чем-то помочь.

- Ну конечно же нет! Не можете же вы один перелопатить столько работы! Боже мой, как жаль, что отпуск всегда такой короткий... Вот уволюсь...

- Что вы! Что вы, мьсе Официум! Мне страшно даже подумать, что мы станем делать без вас! Вы незаменимы, поистине незаменимы!

Что скрывать, Официума эти слова весьма порадовали. «Конечно, всё ваше предприятие уже давно бы развалилось к чертям собачьим, если бы не я!» – подумал он, и принялся деловито рыться в своих бумагах, ища подходящие.

- Вот, посмотрите, господин Нейро: у нас по плану два важнейших креативных проекта, одна грандиозная, ещё не до конца проработанная идея; есть работа и для отдела аналитики – необходимо в кратчайшие сроки получить обновлённое заключение в вопросе самооценки, а также неплохо было бы узнать результаты роста личности за весь период, год, всё-таки, подошёл к концу. И это – учтите – только малая часть!

Господин Нейро призадумался. Положение вправду было нешуточное и ремонт ему теперь казался и впрямь не совсем уместным. Но что делать, если ситуация действительно патовая?

- Так что мы будем делать?.. – рассеянно промямлил он и опустил глаза долу.

- Не знаю, господин Нейро… В любом случае, я прошу вас передать эту папку, а вместе с ней все мои возмущения и опасения в главный отдел, я знаю, у вас это получится намного лучше и быстрее, чем у меня… А пока что придётся взяться за этот ваш ремонт с удвоенной силой. Так и передайте, с удвоенной, а не спустя рукава! Как можно скорее восстановиться и вернуться к полноценному рабочему графику!

Последние слова мьсе Официуму пришлось практически кричать, так как суетливый Нейро уже откланялся и, отчаянно кивая головой, удалялся спиной вперёд.

-Чёрт знает что… - бубнил господин Официум себе под нос, неторопливо пробираясь извилистыми коридорами к своему кабинету, - Хотя, ремонт-то у нас не в первый раз… Просто всегда так неожиданно… И неприятно! Нужно будет срочно разыскать господина Импери, уж он-то меня поймёт…

***

- Чего всё валяешься-то? Вроде столько всего планировал.

- Ну и что… Не хочу ничего. Надоело. У меня отдых! Чего ты там всё читаешь?

- Не читаю, учу. Латынь, ты же помнишь, я всё хотел. Теперь вот начал. Во, офи… официум, что ли… Знаешь, что это значит?

- Ну нет, конечно! Что?

- Ответственность! Или долг. Там много значений.

- И что?

- А то! Не хватает тебе этого качества. О, ещё – империум! Это контроль. Безалаберный ты человек, Антон.

- Отстань. Это временно. У меня отдел мозга, отвечающий за духовную жизнь и гармоничное развитие личности, закрыт на ремонт. Надеюсь, не на капитальный, а на косметический… Поэтому сейчас могу только есть, спать, валяться, ну и прочие рутинности...

- Отдел мозга... Фантазёр! Ладно, валяйся, раз…РЕМОНТ! Я пошёл на курсы.

- На какие ещё курсы?

- Кройки и шитья, изверг! Даже не помнит, что мы с ним вместе в художественный кружок записались...

Дедушка

В покосившейся хижине без окон гулял ветер. Дверь нараспашку, снег на пороге и пустое, звенящее молчание. Сейчас здесь никого нет, все разбрелись по своим делам. Вечером убогое жилище очнётся от мучительного сна, в печке запрыгает ласковый огонёк и тихий тоненький голосок снова затянет печальную песенку.

Сегодня базарный день и маленькая Аглая спешит за свежими продуктами. Много она не раздобудет, но для скромного ужина хватит вполне. К тому же, ртов в доме не так уж и много – она, мать, и дед.

Мать работает прачкой. Она вечно простужена, потому что и в лето, и в зиму нужно полоскать бельё в речке. Летом ещё ничего, а вот осень, зима да ранняя весна… Руки у матери красные, грубые, кожа толстая, шершавая, но, когда она гладит Аглаю по щеке, девочке тепло и отрадно. Мать ещё не совсем растеряла нежность, хоть ей и приходится быть полноправной хозяйкой в доме.

Отец исчез давно, когда Аглае только-только миновало три года. Она помнила его злое лицо, сутулую спину, его ногу, не сгибающуюся в колене. Она всегда, всегда боялась его, и потому тот день, когда он исчез навсегда, вспоминала с радостью. Нет, им не нужен этот злой, грубый человек, они справятся и без него.

А дед… Самую большую боль Аглае приносил именно он. Ещё не очень старый, высокий, когда-то давным-давно красивый, а теперь сохранивший лишь намёки на прежнюю красоту. Он любил дочь, любил внучку, но больше всего на свете любил выпивку. Вся жизнь его осталась в прошлом. Все вокруг говорили о нём так, будто бы он давно умер.

Когда-то, когда Аглаи ещё не было на этом свете, дед был сапожником, знаменитым на всю округу мастером. К каждой паре самых простых сапог он подходил с любовью и всю душу вкладывал в них. Был у него отличный вкус и какое-то чутьё творца, потому получались у него не туфли, а шедевры. Когда-то знатные дамы из столицы приезжали к нему за парой-другой прекрасных туфелек и сапожков, когда-то звали его занять место среди самых почётных столичных мастеров. Когда-то…

Зелёный змий, как говаривала мать, деда сгубил не в одночасье. Шутка ли, один из самых богатых и известных людей в городе: он мог позволить себе всё, но остановился, почему-то, в первой же захудалой пивнушке. Болото засасывает медленно, но верно. Сначала пагубное пристрастие работе не мешало, потом стали подводить руки, пальцы не слушались. Совсем скоро от былой славы не осталось и следа. Кроме солдатских сапог, да починки разбитой донельзя бедняцкой обувки дел не было. Денег в семье поубавилось, большой дом с мастерской сменился заброшенной хижиной. Тут ещё и мать Аглаи по девичьей наивности вышла замуж за какого-то бандита.Горести, нищета и недуги погубили бабушку Аглаи, только-только успела та взглянуть на внучку. И остались три несчастных существа топтать бренную землю и орошать её слезами, никому, кроме друг друга не нужные, всеми забытые.

На рынке сегодня оживлённо. Народу много, не протолкнуться. Аглая была этому очень рада –может, и с прилавка чего интересного стащить получится и незамеченной улизнуть. Осень щедро одарила селян урожаем, и они с гордостью предлагали свой товар горожанам. Купив на имеющиеся гроши кусочек мяса, чуть-чуть хлеба и махонькую рыбёшку, Аглая протиснулась к ярким, манящим овощным рядам. Худенькая ручка ловко и незаметно стащила пару помидор, пучок зелёного лука, большой огурец и внушительную картофелину.

***

- Деда! – увидев открытую настежь дверь и осенний снежок на пороге, вскрикнула Аглая.

Снова ушёл и не закрыл дверь… Теперь придется потратить много дров, нужно будет как следует согреть маму.

Дровами Аглая называла сухие веточки, которые старательно собирала в лесу.Огонь на них занимался тяжело, долго и разгорался неярко, но на худой конец сгодится и такое тепло.

Пристроившись на старый сундучок, девочка обхватила ручками колени, поплотнее прижала их к груди и замерла. Так было теплее и удобнее. Так ей лучше думалось.Всё, чем жила она все свои сознательные годы – горячее желание во что бы то ни стало спасти любимого дедушку. Что она только не перепробовала: в самом начале были уговоры, потом слёзы, затем она отчаянно ругала его, смешно, по-детски, стуча в его грудь кулачками. А он только смеялся. Смеялся ей в лицо. Ей казалось, что он делает всё это назло, специально, казалось, что он просто не любит её и мать, не любит никого, кроме проклятущего зелёного змия. Но вот дед сажает внучку на колени, гладит по голове и шепчет сказку. Всегда одну и ту же. Аглая очень любила её в детстве и постоянно просила только её. Теперь она знает эту историю наизусть, но каждый раз делает вид, будто ей всё ещё ужасно интересно. Дедушка в эти моменты совсем другой, счастливый, весёлый, но как-то по-особенному, очень ласковый и тихий. А ещё от его седой головы будто исходит чистый яркий свет, как у святых на иконах. Нет, дедушка любит.

- Аглаша! – скрипнула дверь, и закатные лучи очертили на пороге женскую фигуру. – Где дедушка, не дома?

- Нет, мама.

- Поди, поищи его. Говорят, его разыскивает какой-то господин, скоро будет у нас. Найди и приведи деда сюда.

Аглая бежала со всех ног по мощёным улочкам, расталкивая прохожих. Господин…Кто такие «господа» девочка знала хорошо. Они чистые, красивые, держатся спокойно и смотрят свысока. Неужели, такой вот придёт к ним в разрушающуюся хижину?

В кабаке деда не было. Последний раз его видели там утром, но утро было уже так давно. Куда же, куда он мог пойти? Под мостом его не оказалось, в Чёртовом тупике тоже. Даже у одинокой плакучей ивы, что росла у самой речки, на самом любимом его месте, старика не было. А вдруг господин уже пришёл? А вдруг он злится, что его заставляют ждать в таком неподходящем для него месте? А ведь он, наверное, может помочь Аглае излечить деда…

Откуда-то послышалось пение. Нестройное, громкое. Слова размывались так, что было не понять, о чём поют, фальшивили ужасно.

- Дедушка… - прошептала девочка и кинулась на голос.

Худой старик с красным лицом топтался на маленькой площади в подобии танца. В руках его сверкала бутылка, вокруг собрался народ. Они смеялись, тыкали в него пальцами, норовили толкнуть, чтобы он упал. А пьяница самозабвенно кружил в этой чудной пляске и как будто не замечал насмешек и издевательств. Наоборот, он радовался этим едким улыбкам, ехидному смеху, ему казалось, что они смеются не над ним, а вместе с ним. Наконец, он упал. Упал прямо в лужу, грязным пятном растянувшуюся на камнях. Ноги его нелепо раскорячились, но рука с ещё не пустой бутылкой была твёрдо поднята вверх, так что не пролилось ни капли. Взрыв хохота резанул Аглаю по самому сердцу острым ножом. К глазам её подступили слёзы, губы задрожали. А дедушка кричал, смеялся, махал руками и пил, так и не осознавая своего положения.

- Не плачь, дитя моё. – послышался за левым плечом приятный голос и сильная рука аккуратно и мягко погладила девочку по голове.

Аглая обернулась: сзади неё стоял красиво одетый мужчина, высокий, седой. Он смотрел на дедушку и лицо его было печально.

- Это вы искали дедушку?

- Я.

-Дедушка хороший, он добрый, весёлый, он никого не обижает. – горячо зашептала незнакомцу девочка, стиснув у груди маленькие ладошки. – Просто он болеет, но я обязательно его вылечу!

-Не плачь. Я знаю твоего дедушку. Когда-то мы были друзьями. В общем-то, мы ими и остались. Я помогу тебе. И ему помогу. Беги домой. Мы скоро придём.

Аглая послушалась. Незнакомец твёрдыми шагами направился к центру площади. Он протиснулся сквозь толпу, и в считанные секунды поднял старика на ноги.

- Артур! – громко и чётко сказал он.

Но тот не ответил, лишь смерил незнакомца с ног до головы осоловевшим взглядом и, с криком освободив из жёсткой хватки свою руку, направился прочь.

- Спасение утопающих – дело рук самих утопающих… - тихо проговорил господин, не сводя глаз с удалявшейся толпы с пьяным стариком во главе, - Но всё же, Артур, я постараюсь. И если не для тебя, то для твоей семьи…

Возвращайся, Ульс

- Эх, лютня, веселей спой-ка мне, подруга! Па-ра-пара-па-па... Ох! Что за чертовщина?! –безмятежная весёлость, не отпускавшая маленького толстенького человечка от самого трактира, молниеносно сменилась испугом и крайней озадаченностью.

Оно и не мудрено: неизвестно, что было бы с вами, обнаружь вы в знакомом лесу, на исхоженной вдоль и поперёк тропинке, чёрт знает откуда взявшуюся дверь. Самую что ни на есть настоящую, с косяком, замочной скважиной, блестящей ручкой, да ещё и такую красивую! Резная, и так мастерски выполнена, что ни, дать ни взять королевская...

-Ну и чу-у-удо... Откуда ж тут такое?.. Может, привиделось спьяну? Да разве ж я много выпил? – бродяга протёр глаза, пару раз зажмурился и, наконец, распахнул их что есть силы.

Дверь не исчезла.

- Ну, нет, меня этими дьявольскими шутками не возьмёшь! Томас Скиталец и не такое видывал!

Грязная рука медленно потянулась к двери и вот пальцы уже аккуратно, но настойчиво ощупывают диковинные узоры. Всё настоящее, никакого обмана зрения.

- Ну, неужели выкинул кто-то бедняжку! Но такая ж вещь, как можно!

Вот вокруг двери описан уже второй круг, она осмотрена с верху до низу, в самых мельчайших деталях, и ощупана во всех местах. И ничего не произошло, ровным счётом ничего.

Глаз хоть и не самого искусного, но довольно опытного вора сразу определил цену находке. «Это мне за такую красоту тысячу золотом и ещё серебра мешочек отсыпят!» – размышлял не спеша Томас.

- Как же только тебя дотащить... Ах! Как же это я не проверил! Может, она совершенно испорчена и не откроется!

Уже безо всякой опаски схватившись за ручку, бродяга дёрнул её... и замер в таком изумлении, которого уже и не думал испытать за сегодня. Дверь с лёгким скрипом приоткрылась и за ней обнаружился плохо освещённый коридор, длинный, кажется, бесконечный. Из глубины невесть откуда взявшегося пространства слышалось мерное постукивание, тиканье часов и лёгкое движение.

Томас снова принялся мучить свои бедные глаза, растерев их уже докрасна, но тщетно. Ничего не изменилось.

- Эй! – громким шёпотом позвал он в полумрак коридора.

Ответа не было. Всё те же постукивания и часы. Только шорох, кажется, прекратился.

«Эх, где наша не пропадала!» – подумал снедаемый любопытством и страхом бродяга и аккуратно переступил порог.

Как в самых плохих сказках, которые Томас терпеть не мог с самых пелёнок, дверь тут же захлопнулась и полумрак сгустился. Теперь редкие свечи уже не манили тёплым светом, а пугали зловещими отблесками. Мерный приятный стук превратился в жуткий грохот адского молота о наковальню, а часы словно отмеряли, сколько ещё осталось бедняге жить.

Подавив испуганный возглас, всё-таки прорвавшийся на свободу сдавленным стоном, Томас замер и прислушался. Никаких новых звуков, всё так, как и прежде.Только вот кажется, ещё слышно какую-то совсем тихую мелодию...

Простояв так добрых пять минут, осознав, что его присутствия, кажется, никто и не заметил, Скиталец развернулся было к двери, но что-то его остановило. «Когда ещё такую диковинку встретишь! Может, если сразу не укокошили, так и потом не убьют. А я и посмотрю-то всего одним глазком, никто меня и не заметит».

Длинный коридор оказался не таким уж и бесконечным. Пол его был устлан каким-то толстым, мягким ковром, словно бы созданным, чтобы пробираться бесшумно. Стены тоже были обиты чем-то вроде бархата, очень приятного на ощупь. В полумраке мало что можно было разглядеть, но по ощущениям казалось, что идёшь по горизонтальной спирали, или какому-то странному лабиринту. Но, наконец, впереди замаячил мягкий свет. Постукивание, тиканье часов и мелодия стали отчётливыми.

Томас весь обратился в слух, но увы, никаких новых звуков. Вот уже конец коридора, а впереди небольшая комната. Вжавшись, на сколько позволяла довольно плотная комплекция, в стену, Скиталец осторожно выглянул из-за угла.

Комната оказалась не просто небольшой, а крошечной. По всей длине одной стены, от пола до потолка растянулись полки, уставленные толстыми книгами с красивыми корешками. Массивный стол, расположившийся в одном из углов, завален бумагами. Ещё здесь пара жёстких стульев, большие часы на стене, какие-то странные железные коробочки разных размеров с причудливыми трубками и колбами, музыкальная шкатулка, несколько цветов в горшках и... Томас вздрогнул. Увлекшись разглядыванием обстановки, он совсем позабыл, что над ним, вероятно, всё-таки нависла опасность. Тишина и покой, которые здесь царили, совсем не наталкивали на мысли о чьём-либо присутствии. Место, безусловно, было обжитое, но нашему бродяге казалось, что сейчас он здесь один. Однако...

В самом тёмном углу этой комнаты без окон стоит что-то вроде широкой лавки, обитой тканью. На ней перина, тонкое одеяло и... человек.

Лица не разглядеть, потому как голова совсем погружена во мрак. Видны только ноги в странных высоких сапогах и свесившаяся с кровати кисть, с небрежно перебинтованными пальцами.

«Спит...Ох, Господи, сматываться нужно, пока не очухался, иначе крышка!» – мелькнуло в голове нашего искателя приключений. И он бы тут же кинулся прочь, если бы не золотая монетка, лежавшая так близко... Протяни руку – и она у тебя в кармане. А как только она окажется в кармане, так жизнь сразу станет лучше и веселее.

Поддавшись низменному порыву и мысленно прося прощение у загадочного человека, Томас потянулся за монеткой. Тихо, осторожно, без лишних движений, вот пальцы уже схватили драгоценную находку.

- Постойте, милейший. – послышался приятный голос из тёмного угла.

Незнакомец лежал в той же позе и хватать вора, кажется, не собирался, но этого и не требовалось – Скиталец так и замер с монеткой в руках, отвисшей челюстью и выпученными глазами.

- Не пугайтесь, я не кусаюсь. – продолжил человек спокойным, мелодичным голосом. – Я сейчас встану, подождите минутку. И присядьте, пожалуйста, на стул. Заставлять гостя стоять столбом в проходе не очень-то вежливо с моей стороны.

Томас послушно прошёл в комнату и опустился на стул. Он совершенно точно знал, что следует что-то сказать, но слова застряли комом в горле.

- Б-благодарю... – промямлил он наконец и замер в ожидании, как кролик перед удавом.

Печально вздохнув, человек стал осторожно вставать. Сначала он приподнялся на локтях, затем медленно спустил ноги и, ухватившись руками за край лавки, сел, выпрямившись. Теперь лицо его было на свету, и Скиталец беззастенчиво принялся его разглядывать.

Видимо, почти каждое движение давалось незнакомцу с болью. Мучительная гримаса исказила его лицо, но через несколько секунд исчезла, уступая место печальному спокойствию. На вид человеку было не больше тридцати или тридцати пяти. Светло-серые глаза пронзительно яркие, смотрят будто сквозь, в глубину, в суть каждого предмета и явления. «Видно, про такие глазищи говорят «смотрят насквозь» – подумал Томас. Нос незнакомца совершенно точно разбит и, судя по всему, не так давно. Впрочем, как и бледные губы. Густые тёмные волосы, спускающиеся до плеч, кое-где тронула седина.

- Что с вами такое? – не сдержал любопытства Скиталец и тут же мысленно отругал себя за болтливость.

- Со мной? – вздрогнул незнакомец и повернул голову к своему гостю. – Пустяки. Оказывается, в ваших краях с гостеприимством и дружелюбием туговато.

- О-о-о, и не говорите! Народец у нас здесь прескверный! По всей округе в каждой деревне запросто можно лишь тумаков получить и ругани выслушать. Не знаю, как в других местах, не бывал, но здесь... Ай-яй-яй!

Незнакомец не спеша пересел с кровати на стул и, чуть сдвинув бумаги, облокотился о стол, подпёр рукой подбородок и уставился на гостя с тенью лёгкой улыбки на губах.

Томаса такое пристальное внимание смутило. Он всё ещё был страшно напуган, потому и нёс всякую чушь (в минуты опасности его всегда пробирало на болтовню). А этот загадочный человек, хоть и изрядно побит, но всё же силён, куда выше ростом, да и находится на своей территории, а значит, какой-то подвох здесь точно должен быть.

- Почему же вы замолчали? Расскажите мне ещё что-нибудь.

- Я... В общем-то... Признаться, я хотел бы послушать вас... У меня уйма вопросов.

- Признаться, у меня к вам тоже.

- Ну... Я полагаю... Пробрался я сюда совершенно случайно! Кстати говоря, у вас было не заперто. Если вы не хотели случайных гостей, так запирались бы. Золотой я взял... Да, золотой я хотел украсть, здесь юлить не буду. Но ведь один только золотой! Если вы не хотели, чтобы золотой был украден, тогда бы не клали его на самое видное место и запирали бы дверь! Видит Бог, зла я причинить не хотел! Томас Скиталец вообще самое что ни на есть добродушное и безобидное существо, может быть единственное таковое во всей нашей округе, не считая младенцев. И...

- Достаточно. – мягко прервал его человек. – Я вас ещё ни в чём не обвинял, а вы уже бросились оправдываться.

Томас никак не мог уложить в голове образ незнакомца. Он виделся ему какой-то ускользающей, неуловимой фигурой. В нём сочетались самые противоречивые черты. Твёрдые черты лица не выглядели так уж сурово и недвижно, потому что глаза светились теплом и светлой печалью. Он говорил без обиняков, не подбирая слов, но его бархатный голос сглаживал угловатость фраз, придавая им мягкости и внушая спокойствие. «Сказки бы ему рассказывать...» – подумал Скиталец.

- Меня зовут Ульс. А как я могу называть вас?

- Меня?.. Т-томас Скиталец. Просто Томас. А для вас могу быть и просто Том.

- Вы всё ещё боитесь меня? – рассмеялся Ульс.

- Как не бояться... Полагаю, у меня есть для этого все основания...

- Нет у вас никаких оснований, Том. Я даже рад, что ко мне заглянули именно вы.

- Я ведь хотел украсть золотой...

- Ну и что. Мне он всё равно не нужен, а вам, – Ульс внимательно осмотрел потрёпанный грязный наряд своего гостя, – пригодился бы. Может, это и плохо, что вы решили прибегнуть к воровству, но зла я в вас не чувствую.

«Точно, насквозь видит... А может, ещё и мысли умеет читать?..».

- Вы, наверное, хотели бы знать, где вы вообще находитесь, как всё это возможно, и кто я такой?

- Было бы очень кстати.

- Ну что ж... Если говорить коротко, то я что-то сродни путешественнику по мирам.

- Ах, вот как... – прошептал Том.

- Эта комната – мой кабинет. Вернее, когда-то была им, теперь же это мой... корабль, если можно так выразиться. Все эти приборы, – Ульс обвёл рукой железные коробочки с трубками, – своего рода рычаги. С их помощью и получаются мои пространственно-временные прыжки. Видите, в корпусе каждого из аппаратов – огранённый горный хрусталь. Это что-то вроде ключа и руля одновременно. С его помощью я ловлю солнечный луч, преломляю его под определённым углом и перемещаюсь в какую-нибудь точку пространства.

Томас ничегошеньки не понимал. Что за чертовщина, аппараты, перемещения, хрусталь... Но, то ли он не хотел обидеть нового знакомого своими глупыми вопросами, то ли просто не желал ударить в грязь лицом, виду Скиталец не подавал и усиленно кивал головой с серьёзным и, как ему казалось, умным видом.

- Вы, верно, ничего не понимаете из моего рассказа? – улыбнулся Ульс. – Простите, я увлёкся. Эти тонкости вас совершенно не касаются.

«Ну точно в башке моей дырявой копается...» – с досадой вздохнул Томас.

- Вам важно понять то, что я путешествую по мирам лишь из любопытства и жажды нового. Вы, наверное, даже не представляете, сколько всего интересного есть на свете. Вы бывали когда-нибудь в «Мире наоборот»? Чудесное место, оно изрядно меня веселило. Жаль, я ещё не научился выбирать цель путешествия, всегда попадаю в случайные места... Когда додумаюсь, как перемещаться целенаправленно, а не случайно, обязательно наведаюсь туда ещё раз.

- «Мир наоборот»? Это тот, где ходят на руках? – оживился Томас, уловив что-то знакомое. В детстве мать читала ему похожую сказку.

- Нет-нет, там всё гораздо сложнее.

- Интере-е-есно... Но за что же вас так... разукрасили?

«Хотя знаю я, за что. Сумасшедших у нас никогда не жаловали.» – усмехнулся Скиталец про себя.

- Сочли меня сумасшедшим. С одной стороны, я понимаю их, но...

«Ну точно, так я и думал! Сматываться отсюда надо, да поскорее. Говорят, безумие – штука заразная».

- Да, ужасно, просто чудовищно. У нас и правда любят распускать руки. И знатно вам досталось?

- Несколько ушибов, царапины, сломанный нос и, думаю, пара-тройка переломанных рёбер. Не смертельно, но достаточно неприятно.

- Ай-яй-яй...

- Скажите, Том, кто вы такой?

- Я? В каком это смысле?

- Ну как, я ведь рассказал вам о себе. Теперь ваша очередь делиться историей.

- Да Бог с вами, что про меня. Я обыкновенный нищий человек, только и всего. Скитаюсь от трактира в трактир, поворовываю иногда – не без этого.

- Вы скромничаете. Послушайте, Том, что бы вы сказали мне бы я предложил вам путешествовать со мной? Одному мне не просто, я не отказался бы от компаньона и товарища. Вы любознательны, любопытны, открыты новому и в какой-то степени даже бесстрашны. Да и, признаться, с вами мне было бы веселее.

Томас оторопел. Вот она – ловушка... А он только расслабился... Говорили же ему, что сумасшедшие – люди опасные, а он уши развесил.

- З-зачем я вам, ей-богу, я абсолютно бесполезен. К тому же, от меня одни несчастья! Да-да, мне все говорят, что я просто притягиваю неудачи. Я даже не удивлюсь, если вас побили потому, что я был поблизости.

- Вот как? Что ж, может быть, насчёт вашей скромности я и погорячился. – ухмыльнулся Ульс. – Впрочем, я не удивлён такой реакции. С чего бы вам верить мне так сразу. Но ведь я могу показать вам другие миры хотя бы на картинках! Смотрите.

Ульс покрутил какую-то железную ручку, щёлкнул какой-то кнопкой и на стене перед Томасом показалась картина. Живая, яркая, невероятная. На ней двигались крылатые люди, красивые и нарядные; светлые величественные здания устремлялись острыми крышами к голубому небу. Щелчок – и на стене пляшет уже другой сюжет: причудливые растения извиваются, качаются на тонких изящных стеблях, излучая сияние, в тёмном небе парят огромные, размером с крупных птиц, бабочки с причудливыми крыльями в волшебных узорах. Ещё щелчок кнопки – и на стене полыхают костры в железных чашах, вокруг них водят хороводы какие-то существа, укутанные в белые ткани с ног до головы.

- Это лишь малая часть моих приключений! – восторженно прошептал Ульс, с явным восторгом наблюдая за движущимися картинками.

- Нет, всё-таки я вместе с вами помутился рассудком... – не отводя завороженного взгляда от чудесного явления, промямлил Скиталец.

- Всё же не верите?

- Да чёрт вас знает...

- Что ж, я вас заставлять не буду. – нотка разочарования промелькнула в бархатном голосе и когда Ульс снова покрутил ручку, картинки исчезли. – Заберите себе золотой. И, пожалуй, я хотел бы подарить вам что-нибудь ещё, на память.

Покопавшись в ящиках стола, путешественник достал какую-то небольшую металлическую табличку, на которой красовались непонятные символы.

- Это с очень далёкой планеты. Название её вам всё равно ничего не скажет, как и эта надпись. Но, быть может, так вы будете вспоминать меня и неизведанное почаще. – Ульс подмигнул и вручил своему гостю этот незамысловатый подарок.

- Благодарю...

- Не стоит. Скорее, мне следовало бы благодарить вас за то, что не осмеяли и не избили. Я хоть немного отвёл душу. Ну, прощайте, Том. Желаю вам удачи!

***

В шумном трактире как обычно весело: выпивка, музыка, занятная компания. В общем, всё, что Томас когда-то так горячо любил. Кажется, за эти несколько лет ничегошеньки не изменилось. Но это только на первый взгляд.

Вокруг всё действительно по-старому. На Скитальце всё тот же старый костюм, рваные башмаки и в карманах по-прежнему пусто. Только раньше это мало заботило его и совершенно не печалило, а теперь. Теперь внутри у Томаса что-то изменилось, безвозвратно и совершенно точно. Будто бы сломалась какая-то маленькая, но очень важная деталька, и механизм больше не может работать так, как раньше.

«И всему виной этот Ульс...» – вздыхая, думал Том и ласково потирал большим пальцем блестящую табличку.

Её, наверное, можно было продать, заложить в ломбард, в общем, выудить из неё какую-нибудь пользу, но Томас не стал этого делать. Не хотел и не мог, вот и всё.

Подумать только, как один странный незнакомец может перевернуть всю жизнь человека... Одна только короткая беседа – и ты уже совсем не тот, что прежде. А может быть, тот, только раскрывший в себе какую-то новую, неизведанную доселе грань.

Каждый вечер после трактира Томас ходил в лес, на то самое место, где когда-то стояла загадочная дверь. Поначалу он думал, что ходит туда из любопытства и для того, чтобы убедиться в том, что не сошёл с ума. Потом он уже перестал отдавать себе отчёт в том, зачем ноги всё время несут его на это злосчастное место. Сейчас же, когда Ульс уходил всё глубже и глубже в «прошлое», Томас прекрасно знал, зачем постоянно ходит сюда.

- Дурак... – бурчал он себе под нос, сидя на старом пне. – Разве была бы та жизнь хуже этой? Разве не интересно мне было слушать о других мирах, представлять там себя? Какого же чёрта я струсил и отмахнулся от него, оклеймив сумасшедшим?

Странно, когда все те, кого ты так давно знаешь и к кому привык, вдруг разом становятся чужими незнакомцами, а тот, кого ты видел всего один-единственный раз, в чьём существовании даже не можешь быть уверен до конца, стал тебе понятнее, интереснее и ближе... Тот, кто сказал тебе лишь пару слов, оставил в твоей душе след более глубокий, чем те, кто болтал с тобой без умолку.

- Прилетишь ли ты сюда ещё раз, когда научишься выбирать цель путешествия?.. Теперь-то я не струшу, Ульс...

Веселитесь, господа!

В доме Блэков уже который день тихо. Удивительная редкость, ведь в былые времена музыка затихала разве что к ночи, частые кутежи не щадили соседей, смех, бой стекла, крики и иногда ругань были делом совершенно привычным, обыденным. Оглушающая же тишина и редкий трепещущий огонёк свечи, отныне заменяющий хозяевам ослепительный свет хрустальных люстр и серебряных канделябров, пугает и настораживает, наталкивая на не самые светлые предположения.

Но у всего есть причина, у этой перемены, разумеется, тоже. Семейство Блэков невелико: в живых из раскидистого семейного древа осталось всего двое – Джон Блэк, старший сын, наследник отцовского богатства и, увы, головной боли по весьма прибыльному, но непростому семейному делу, и Джордж Блэк, его младший брат. Оба были холосты, оба медленно, но верно прожигали и транжирили жизнь направо и налево. Пока один из них не разжился ядом. По крайней мере, так говорят соседи. Но факт остаётся фактом: Джон Блэк убит. Безжалостно и жестоко.

По какой-то неясной причине, практически все в округе тут же причислили Джорджа к числу братоубийц. Нельзя сказать, что братья жили душа в душу, но и крупных ссор меж ними не возникало никогда. Они были очень похожи и внешне, и по характеру, и по складу их невеликого ума. Черноволосые, невысокие, коренастенькие, с вечной гримасой скуки на лицах, они не хотели от жизни ничего, кроме удовольствий. Их отец когда-то очень выгодно вложился в индийские угольные шахты и эта удачная сделка обеспечила ему стойкий рост капитала, процветание и ворох нескончаемых проблем, которые он решал с упоением, как настоящий джентльмен и воистину деловой человек. К сожалению, беззаботной и спокойной старости у него не сложилось – бизнес требовал много внимания и уйму сил, коих уже совсем не оставалось. На помощь от сыновей рассчитывать было бессмысленно, да и доверять им всецело сэр Блэк не мог. В погоне за безбедной жизнью должного внимания своим чадам он не оказывал и, хоть и пытался дать им достойное образование, толку от этого вышло немного.

Итак, траур окутал роскошное поместье, страх пропитал полы и стены. Джордж не находил себе места и был совершенно ошарашен не только внезапной и ужасной смертью старшего брата, но и страшными обвинениями в его сторону.

Хоть многое и играло против младшего Блэка, бравые ребята из Скотланд-Ярда довольно быстро сняли с него подозрения, но злые соседские языки им ведь не завязать.

Из дома младший, а теперь уже единственный, Блэк с того самого злополучного дня вышел разве что на похороны. Это далось ему нелегко: шутка ли, стоять под холодным осенним дождём на жутковатом старом кладбище, сгибаясь под тяжестью горя и сгорая под острыми взглядами.

Но тьма, какой бы густой она ни была, имеет свойство рассеиваться – Джордж Блэк получил приглашение на бал-маскарад. Он отказался бы, если не одна важная особенность бала – маски и костюмы должны быть подобраны так, чтобы никто не догадался, кто под ними скрывается.

- Почему бы и нет… Раз такое интересное условие… Меня никто не узнает, значит, я смогу хоть немного развлечься безо всяких препятствий… - размышлял вслух Джордж, вертя в руках ажурное приглашение. – Этот лорд Ардерн, говорят, богач, каких поискать… Маскарад выдастся на редкость роскошным, это уж точно… К тому же, у меня мало знакомств, нельзя упускать возможность завести какую-нибудь полезную дружбу…

***

Экипаж простучал колёсами по ухоженной дорожке, выложенной красивым серым камнем, и остановился у парадного входа. Джордж аккуратно поправил маску и не без труда выкарабкался из маленького кэба – ноги ужасно затекли, долгая тряска вдоль однообразного ландшафта навеяла сонливость.

«Ничего, сейчас уж повеселимся как следует» - подумал Блэк и, приосанившись, последовал за невероятно обходительным дворецким.

Огромный зал блистал великолепием и роскошью. Всё – от мебели до украшений – было подобрано с невероятным вкусом и играло красками и фасонами, складываясь при этом в единый необычный стиль.

Непрерывно играла музыка, приглушённый свет придавал балу какую-то манящую таинственность. Гости говорили шёпотом.

- Сэр, этот маскарад – торжество гармонии и музыки. Лорд Ардерн просит всех гостей говорить шёпотом. – предупредил Блэка дворецкий и затерялся среди гостей.

Оглядев зал ещё раз, Джордж вдруг почувствовал лёгкую тревогу. Что-то во всём этом было не так, неправильно. Маски, шёпот, условия… Чтобы немного развеяться, он решил подслушать парочку разговоров.

Первые жертвы были найдены сразу же: у колонны стояли разодетые дамы и оживлённо шептались.

- Я слышала, что лорд пригласил сюда Джорджа Блэка! Как же так можно, звать в общество приличных людей братоубийцу! Ещё и устраивать маскарад! Клянусь вам, сегодня я не танцую и не говорю ни с одним из мужчин. Откуда мне знать, под какой маской этот… Блэк.

- Да будет вам, дорогая! Ведь сыщики, кажется, сняли с него все подозрения. Я слышала, что его брат умер от разгульного образа жизни. Пьянки, сомнительные связи, небрежное отношение к жизни – всё это к хорошему не приведёт.

- Чушь! Вполне здоровый сорокалетний мужчина и такая внезапная смерть. Не верю! Наверняка это всё из-за наследства. А ещё они, говорят, не поделили какую-то потаскушку…

Не в силах слушать дальше, Джордж отпрянул. Внутри у него всё похолодело, ноги стали ватными, совсем не слушались. Что же это такое? Ведь на балу все инкогнито! Как могли узнать о том, что среди приглашённых значится Блэк, ведь он даже дом свой покинул незаметно и тихо.

Может, это кто-то из знакомых?.. А если нет…

Пошатываясь, Джордж прошёл в противоположный конец зала. Там было немноголюдно и меньше всего света. Прислонившись к стене, он не заметил никого рядом и выдохнул с облегчением. Но радость оказалась преждевременной.

- Я не помешаю вам? – раздался над ухом громкий шёпот.

- Н-нет, что вы. – нехотя обронил Джордж.

- Скучно ужасно! Чёрт меня дёрнул принять это приглашение! Какой мне интерес лицезреть пёструю безвкусицу вместо прелестных дамских личиков? Отбивает всю охоту танцевать и обольщать. Ещё, говорят, сюда каким-то ветром занесло убийцу. Не понимаю, куда смотрит лорд Ардерн, на что рассчитывает? На сенсации? Хороша слава будет у дома, если в нём случится убийство.

- Вы! Что вы… - промямлил Джордж, бледнея под маской.

- Простите, не хотел вас пугать. Думал, вы уже в курсе. Эта сплетня сегодня королева бала. У меня, кстати, есть несколько подозреваемых. Поделиться с вами?

Блэк растерялся совершенно. Ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Нет, нет, не может быть! Призрак брата преследует его повсюду, никак от него не отделаться… Но ведь он не убивал! Разве что, подумал о смерти Джона… И слегка увеличил дозировку снотворного… Кто же знал, что всё обернётся вот так!

Вдруг свет погас совсем. Музыка стихла, на секунду зал стал похож на безмолвную могилу. Но волна смятения захватила гостей: с самого начала вечера все были взбудоражены присутствием убийцы, заинтригованы, а теперь уже и напуганы, таинственной атмосферой. Какой жуткий поднялся переполох! Какая-то дама завизжала «Убийца!» и её вопль подхватил нескладный хор женских голосов. Мужчины бросились врассыпную, как безумные кидаясь с подозрениями и обвинениями на попадающихся под руку. Маски были сброшены, но в темноте лиц всё равно было не различить. Крики и грохот сводили Джорджа с ума, он не знал, куда ему бежать и что делать. Звуки борьбы наводили на него какой-то дикий, животный ужас.

- Прости, Джон, прости, прости! – сам не зная почему отчаянно зашептал он.

Чья-то тяжёлая рука опустилась на плечо и до боли сжало его. Пальцы подобрались к подбородку, но наткнулись на ещё не снятую с лица маску.

- А-а-а, вы всё ещё прячетесь. Снимайте маску, я вас узнал! Снимайте, снимайте, и прекратим, наконец, этот балаган! – голос того самого незнакомца теперь звучал резко и грубо.

Поняв, что Джордж медлит, он сам с силой дёрнул за край маски, грубо сорвав её.

- Нет! – вскричал Блэк во весь голос.

- А я, оказывается, до последнего ошибался в своих подозрениях, совсем не думал на вас. Зря, но я исправлю это недоразумение. Так ведь, Джордж Блэк?

***

Из-за туч вышла луна и заглянула в роскошный зал. Крики не смолкли, тени всё так же мелькали по стенам.

- Милорд, вы считаете, это правильно?

Двое мужчин стояли на верхней площадке лестницы и смотрели на развернувшуюся внизу вакханалию.

- Там у каждого по тяжёлому грешку. – равнодушно пожал плечами лорд Ардерн. – Пусть перебьют друг друга и дело с концом. А мы окажемся всего лишь жертвами обстоятельств.

Его собеседник, старый горбун, поднял на хозяина испуганный, отчаянный взгляд.

- Но вы ведь не господь Бог! Кто дал вам право судить? Я не думал, что так…

- Молчи, Темир. Ведь до этой минуты ты был совсем не против моей затеи. Молчи, и взирай на это зверьё.

- Безумный… Дьявол во плоти… - прошептал старик, но не двинулся с места.

А тучи снова скрыли луну…

Исэт преданный!

«Бом… Бом… Бом…» - бьют вдалеке барабаны. Медленно, размеренно, неумолимо, словно выносят кому-то смертный приговор.

- Они зовут вода! - диковатого вида мужчина в грязных лохмотьях указывал дрожащим пальцем куда-то вдаль.

- Какую воду?! – яростно прошипел сквозь зубы всадник.

- Он имеет в виду дождь. По-моему, Карл, это очевидно. – вяло ответил ему второй всадник.

- Да-да-да-да-да! – часто закивал дикарь. – До-о-ождя.

Несколько недель стояла жуткая, испепеляющая жара. Началась засуха, горячая прерия становилась похожа на мёртвую, выжженную землю.

- О-о-о Господи… - процедил сквозь зубы Карл, тяжело дыша и отирая пот с загорелого лба.

- Не нервничай. Он всё сделает как надо.

- Исэт сделать! Сделать-сделать! Исэт – преданный! – снова раболепно закивал оборванец.

- Как же… - ухмыльнулся Карл.

- Хозяин! – Исэт бросился к лошади и, схватив поводья, стал нервно теребить их. – Дальше сам. Не на ней! Они, – он снова указал туда, откуда доносился гул барабанов, – услышат и убить… я, ты и он!

Невозмутимый товарищ Карла лишь равнодушно хмыкнул и спешился. Лениво похлопав свою лошадь по загривку, он закинул на себя мешок с поклажей и встал в позу, явно выражающую готовность идти вперёд.

- Долго тебя ждать? – бросил он всё ещё сидящему на лошади товарищу. – Исэт сказал – без лошади, значит, без лошади. Да слезай же ты, сукин сын!

- Заткнись, Чед. – пробурчал Карл, но всё-таки спешился.

Исэт засуетился в попытках помочь хоть чем-нибудь, но только мешался под ногами. Но он всегда готов, готов сделать всё, что потребуется его спасителям...

Не так давно он еле стоял на ногах. Хворь подкралась к нему незаметно, ночью, и к утру уже овладела его тщедушным телом.

Исэт понимал, что здесь, среди своих, ему не выжить. Хворь совсем не боится детей бескрайних земель. Их молитвы не отпугивают её, погребальные костры не выжигают. Она забирает то одного, то другого, не торопясь, осторожно, безжалостно. Настойки, масла и молитвы бессильны против неё.

Но судьба оказалась милостива - недалеко от племени Исэта стояли палатки «других людей», чужаков из больших городов. Дикари настороженно относились к ним, но враждовать не хотели.

Исэт, хоть и отличался необычайной покорностью и верностью своему вождю, всё же решился найти спасение в стане чужаков. Ранним утром, когда все ещё спали, он собрал последние силы и осторожно побрёл к лагерю. Лихорадка всё усиливалась и когда до ближайшей палатки осталось всего несколько шагов, Исэт упал на землю и медленно пополз, не теряя надежды.

Из палатки вышел высокий человек. Он обвёл недовольным взглядом округу и заметил еле двигающегося дикаря.

- Ба-а-а! Чед! – крикнул он, приподняв полог. – Живей, сюда!

Исэт видел два силуэта сквозь белую пелену, потихоньку заволакивающую его глаза. Они подняли его и затащили в палатку. Что-то горькое грубо влили в рот и после Исэт уже ничего не помнил.

Когда он с трудом разлепил глаза вокруг царил полумрак. В центре что-то слабо светилось, бросая блики на две фигуры, сидящие друг против друга.

- Ну и зачем он тебе, Карл? Чем может пригодиться дикарь?

- Не глупи, Чед. Он приведёт нас к своему племени. Я слышал, дикари частенько боготворят спасителей. А сейчас его спасители – мы с тобой. Он сделает для нас всё, что попросим.

- Его племя недалеко, и ты это знаешь. Мы можем прийти туда в любой момент.

- И что? Начнётся резня? Мне это зачем? Ну перебьём мы их, а толку? Они должны знать, где именно эти чёртовы источники. Уговорим дикарей показать места, может, обойдётся без кровопролития.

- Как знаешь. Теперь молись, чтобы этот действительно обладал рабским сознанием, а то весь твой план растворится в дым.

Чед неторопливо поднялся и вышел из палатки. Исэт ничего не понял, но почувствовал, что вреда ему здесь не причинят. Лихорадка отпустила, жар совсем спал, и сердце билось размеренно, спокойно.

Услышав шорох, Карл встал, в два шага подошёл к соломенной лежанке, накрытой грязным тряпьём и поднёс поближе к лицу Исэта лампу.

- Живой. Ну, хорошо.

Карл стал разводить какую-то настойку в железной чашке, а когда лекарство было готово, подал его дикарю.

Исэт дрожащей рукой схватил чашку, но пить не спешил.

- Пей, это не яд. – Карл заговорил медленно и громко, будто дикарь глухой, и сопровождал свою речь очень красноречивыми жестами.

Исэт выпил. Раз его не убили до этого часа, значит и сейчас не убьют.

Через несколько дней болезнь совсем отступила. Чед в лечении дикаря не принимал никакого участия, только зорко и внимательно следил за ним. Но друг спасителя – тоже друг и тоже спаситель. Отныне и навсегда Исэт – их раб, их должник.

Эти воспоминания вихрем пронеслись в голове Исэта и на его грязном от пыли и пота лице расцвела счастливая, слегка безумная улыбка.

Лошади привязаны, поклажа собрана и три пеших путника медленно двинулись вперёд.

- Ну, что ты такой кислый, Карл? – с ядовитой усмешкой бросил Чед.

- Дерьмо мой план... – угрюмо ответил тот на колкость, не отрывая усталого взгляда от призрачной дымки на горизонте.

- Да-а? – продолжал злорадствовать Чед.

- Они может и знать не знают, где эти источники... Если бы знали, тогда бы вот этот к нам больной не приполз. Нет, я, конечно, не особенно верю, что вода там прямо-таки целебная, но старик-то точно не врал... Эх, жаль, жил несговорчивым и сдох таким же. Указал бы на карте место, не пришлось бы нам...

Бросив быстрый раздражённый взгляд на Исэта, ловящего каждое слово, Карл зло сплюнул на горячий песок, отвернулся и ускорил шаг.

Вдалеке показались маленькие шалаши, расположившиеся у небольших зарослей кустарника и высокой скалы, дающей хорошую тень. Бой барабанов стал громче, ветер приносил сливающиеся в единый вой голоса.

- Хозяин! – закричал дикарь и кинулся к вырвавшемуся вперёд Карлу. – Стой, нет. Я, потом ты и он. – продолжил он уже спокойнее, сопровождая каждое своё слово размашистыми жестами.

- Ну, иди. Только смотри, обманешь – найду и заживо закопаю! – Карл схватил трепещущего Исэта за грудки и тряхнул, но дикаря это не смутило.

- Исэт сделать! Исэт – преданный! – прошептал он и скрылся в зарослях.

- Нда-а... – задумчиво протянул Чед. – интересно, как его примут соплеменники... Ведь наверняка догадаются, где он вылечился.

- Жить хочет – выкрутится. Соврёт, уговорит, разжалобит. Он умеет, ты его недооцениваешь. Смышлёный малый. Подозреваю, что он всё-таки понимает из наших разговоров больше, чем нам с тобой кажется. Виду только не подаёт.

- Да брось! Не делай из него злого гения. – рассмеялся Чед, но в смехе этом сквозила лёгкая неуверенность.

- А что, не так? Не слишком ли быстро он учится? Он с нами не больше двух недель, а уже неплохо болтает.

Диалог прервал громкий шорох.

- Хозяин! – крикнул вынырнувший из зарослей Исэт, – Иди к вождя!

***

Удивительно, но в племени нашёлся переводчик. Знал он, правда, немного, но этого вполне хватило, чтобы объясниться.

- А они наблюдают за нами пристальнее, чем мы предполагали... – прошептал Карлу Чед.

Тот только недовольно отмахнулся.

Вождь долго, с подозрением оглядывал гостей, но показать источники всё же разрешил.

Дикари уводили мужчин всё дальше, к темнеющему впереди лесу. Когда дубы и сосны скрыли небо над головой, Карлу стало не по себе. Что-то зловещее было во всём этом, что-то неправильное. Исэт рядом, как верный пёс, не отходит ни на шаг, глаза его всё так же светятся искренним обожанием, рабской покорностью и необычайной верностью, но что-то не так...

Вот лес стал совсем густым. Вместе с тенью, путников окутала ещё и тишина, нарушаемая лишь треском сухих веток под ногами, да шелестом крыльев испуганной птицы.

- Эй, долго ещё идти? – чуть повысив голос спросил Карл проводников.

Дикари не ответили. Переводчик тоже молчал.

- Не нравится мне это, Карл. – прошептал Чед, подобравшись как можно ближе к товарищу. – Я достаю револьвер. Советую тебе тоже вооружиться. У них, между прочим, клинки, а вон у того – колчан со стрелами, если ты не заметил.

- Знаю... – огрызнулся Карл, и аккуратно поправил кобуру, спрятанную под курткой.

- Атра! – послышался вопль, и притихшие дикари оживились.

Исэт вскрикнул и, расставив руки в стороны, встал перед хозяином.

- Стреляй, Чед! – закричал Карл, отпихивая от себя Исэта.

В густых зарослях бить без промаха непросто, но Карл стрелял с остервенением, наугад, яростно.

- Так и знал, так и знал! – шептал он.

Дикари хитрили – прятались, наскакивали из кустов, хватали за ноги, но пули всё равно находили их. Исэт не отходил от Карла, бил, кусал и толкал соплеменников. Этим он только мешал своему спасителю – мельтешащее то тут, то там тело совсем не помогало целиться.

Наконец, всё стихло. Утерев со лба пот, Карл осмотрелся. Десять неподвижных тел – больше бояться некого.

- Ну и чертовщина, – шептал тяжело дышащий Чед, потирая рассечённый лоб.

Послышался тихий стон. У ног Карла лежал раненый Исэт.

- Карл, он жив!

- Но не жилец. Видимо, я его нечаянно зацепил. Пошли отсюда.

- Но...

- Пойдём! Его не спасти, так зачем тащить с собой?

- Хозяин... Исэт... Преданный!.. – прохрипел умирающий дикарь. Но слушать его было уже некому.

Синее море Фантазии

- Мам! – Алёна выбежала на крыльцо и оглядела огород. – Ма-а-м! ты где?

- Чего тебе? Все картинки раскрасила что ли?

Марина Васильевна, мама Алёны, выглянула из-за большого куста смородины. Алёна терпеть не могла эту ягоду, только подумаешь о ней – на языке сразу кисло-кисло, аж жуть.

- Чего кривишься-то, артистка?

- Смородина…

- Ой, ну даёт! А компотик с вареньем за обе щёки зимой уплетаешь. – рассмеялась мама и, подхватив полную корзинку, направилась к крыльцу. – Ну, чего кричала-то?

- Мам, а что такое пи-фа-го-ро-вые штаны?

- Пифагоровы штаны? – изумилась мама. – Где это ты про пифагоровы штаны услыхала?

- А это по телевизору сказали. Только я не поняла ничего, мам.

- Маринка! – у забора стояла молодая женщина – соседка Катя –в модной соломенной шляпе, цветастом сарафане, а рядом с ней – большой красивый велосипед. Алёнка тётю Катю очень любила и немного боялась, но только оттого, что та была очень красивая, бойкая и говорила всегда загадками. – Поехали в магазин, а? А то у меня в холодильнике мышь повесилась!

- Сейчас, Кать, иду! А тебе, - мама перевела взгляд на дочку, – про пифагоровы штаны знать пока и не надо! Ты у нас детсадовец, маленькая ещё, вот будешь, как Антон, в восьмом классе, тоже узнаешь.

- А я сейчас хочу!

Марина Васильевна вздохнула, отёрла пот со лба и ласково потрепала дочку по светлым волосам.

- Чудо в перьях! Иди у Антона и спроси.

Погода стояла жаркая, безоблачная. Последний месяц лета баловал теплом и солнцем и даже не верилось, что совсем скоро всё это закончится и придёт плаксивая осень. Снова сядут школьники за парты, откроют учебники и примутся старательно (или не очень) грызть гранит науки. Когда Алёна услышала эту фразу на школьной линейке брата, в школу ей сразу перехотелось. Как же так, гранит – это ведь камень! Такой твёрдый-претвёрдый, как его разгрызёшь! От одной только мысли сразу заболели зубы и стало горько во рту. И стояла она потом весь праздник со слезами на глазах и не понимала, почему все смеются и радуются?! Неужели они не поняли, что их ждёт там, за дверью…

А когда линейка кончилась, и Алёна с мамой вышли за ворота, то слёзы сдержать совсем не получилось.

- Мама, я не разгрызу гранит науки! У меня же все зубы поломаются… – горько плакала девочка, а Марина Васильевна не могла сдержать смеха.

- Ну что ты, это ведь образно так говорят, Алёнка. Не нужно будет ничего грызть.

На том Алёна и успокоилась. До школы времени было ещё много, целых два года. А пока что с радостью ходила Алёнка в детский сад, дружила, играла, но всё чаще думала о том, как она сядет за парту, как внимательно будет слушать учительницу и как громко и правильно будет отвечать на вопросы.

Алёна решила, что непременно надо стать отличницей и самой-пресамой умной. Знать надо намного больше, чем будущие одноклассники, поэтому она со всех ног бежала к речке, что была совсем недалеко от их дачи. Там старший брат с товарищами, ныряют со старого причала.

- Анто-о-он!

- Ты чего тут? Мама меня зовёт что ли? – нехотя отозвался только что вылезший из воды парень.

- Нет, я зову. Антон, а что такое пифагоревы штаны?

- Пифагоровы, мартышка! А чего ты у меня спрашиваешь, где услышала, там и узнавай.

- Ну объясни ты, Антон. Мне там ничего не понятно…

Из воды послышались весёлые крики и смех мальчишек. Антон в замешательстве переводил взгляд с сестры на друзей. Алёнку прогонишь – потом от мамы нагоняй получишь; перед друзьями неудобно как-то, да и сейчас меньше всего хочется к математике возвращаться, даром такая погода пропадёт!

- Ты это, посиди немного тут, хорошо? Мы тут… э… сокровища ищем. Не могу отвлекаться. Хочешь, тебе подарю что-нибудь потом?

- Хорошо! – Алёна деловито уселась на песок и обхватила руками коленки.

Кто такой этот Пифагорий? И почему про его штаны пишут в книжках? Про Алёнкины шортики и юбочки ведь ни слова, а у неё их много, красивых и ладных.

Солнце печёт-припекает, птицы щебечут. Хорошо… Смотрит Алёнка по сторонам, скучно, даже ворон нет, не посчитаешь, а дождаться брата надо. Любопытно ведь, что за штаны такие…

Время течёт неспешно, без суеты. Мелкие песчинки приятно щекочут пальцы, шустро проскальзывая сквозь них. Совсем недалеко, у самого края песчаного пляжа, начинается небольшой перелесок. Самым первым в ряду деревьев стоит старый толстый дуб. В его стволе есть широкое дупло, в нём так удобно играть и прятаться!

Медленно-медленно погрузилось всё в какую-то торжественную тишину. Было слышно только тихое журчание воды и редкие крики чаек. «Откуда чайки, у нас ведь только вороны и голуби...» – подумала девочка. Старый дуб так и притягивал к себе её взгляд. И не спроста: какое-то неясное движение за ним проглядывалось. Как будто кто-то за ним прячется...

Оглядевшись по сторонам, Алёнка заметила, что нет больше никого на речке, ни брата, ни его друзей, никого.

- Антон! – позвала она. Но ответа не было.

И тут вдруг из-за дуба вышел высокий мужчина с седой бородой, в белоснежной рубашке и ярко-синих широких штанах. Взгляд его светился каким-то добрым, озорным лукавством. Он смотрел на Алёнку и не торопясь шёл прямо к ней.

- Вы кто? – спросила девочка, как только таинственный незнакомец подошёл поближе. – Вы Пифагорий?

Незнакомец кивнул и деловито засунул руки в карманы своих удивительных брюк.

- Какие красивые у вас штаны!

- Мало того, что красивые, – голос его громкий, но мягкий, напевный, и так тепло от него становится и будто ещё светлее вокруг, – они ведь ещё и волшебные! Любое желание исполнят, хочешь попробовать?

- Хочу!

- Так загадывай!

Призадумалась Алёнка... Чего бы такого пожелать?.. Мороженого? Ну, это и мама купит. Велосипед папа на день рождения обещал подарить, а куда ей два? Нужно что-то такое придумать, такое, чтобы потом точно не пожалеть!

- Дяденька Пифагорий, а вы мне море можете показать?

- Конечно, могу, отчего же нет! Смотри-ка!

Вывернул волшебник карманы наизнанку и руками взмахнул. Алёна обернулась... да так и ахнула! За её спиной – самое настоящее море! Такое же, как на фотокарточках, как в книжках с картинками. У самого горизонта – огромный красивый корабль, белый, так и сверкает на солнце. И чайки с громкими весёлыми криками парят над головой. Чудо, как хорошо! Нет, папа, конечно, обещал свозить её на море, но следующее лето ещё так далеко... Терпения уже совсем не осталось.

- Нравится тебе, деточка, море?

- Нравится... Дядя Пифагорий, а можно Антона сюда? Он тоже море любит!

- Можно.

Хлоп! И брат уже тут как тут. Стоит, по сторонам смотрит, и даже не удивлён как будто. Как-то по-свойски пожал руку необыкновенному волшебнику, перекинулся с ним парой слов, словно с давним хорошим другом! Чудеса, да и только! Не зря мама её сразу к Антону послала, видно, знает о его удивительной дружбе.

Много необычного ещё показал Пифагорий: доставал из кармана кроликов, выпускал из рукавов голубей, надувал из воздуха большие мыльные пузыри. Щёлкнет пальцами – и вот тебе мороженое. Руками взмахнёт – на небе радуга яркая-преяркая играет! Играли и в прятки, и в салочки, и в слова, и в города. Даже на красивой лодке катались. И, казалось, не было предела этому буйному счастью.

- Алёна! Алё-ё-на! – брат вдруг стал серьёзным, даже каким-то строгим, трясёт за плечо не переставая. И Пифагорий в несколько секунд погрустнел, посерел и медленно растворился в каком-то липком, противном тумане.

- Антон! – что есть силы закричала девочка.

- Ты что орёшь? Кошмары снились?

Да, вот так и рушатся чудеса... Всё та же речка, всё те же люди, брат всё такой же важный, как вредный гусь. И не было никакого Пифагория, и моря тоже не было – только дивный, забавный сон.

- Значит, дядя Пифагорий мне приснился... – вздохнула Алёна и потупила глаза.

- Какой ещё Пифагорий? – засмеялся Антон, – Пи-фа-гор! Древнегреческий философ и математик. А «пифагоровы штаны» – это не штаны вовсе, это теорема! В прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов.

И мальчик принялся старательно вычерчивать на песке треугольник, на каждой стороне которого сидело по квадрату.

- Вот, смотри. Штаны.

Алёнка смотрела на эту картину с нескрываемым разочарованием. «И о таких скучных вещах пишут в книжках и по телевизору рассказывают?..» – подумалось ей. И в школу как-то сразу перехотелось...

- Какие же это штаны...

- Если приглядеться, то можно увидеть.

- Фу, ну и скучно же это... Антон, ты обещал мне сокровище... – жалобно протянула девочка.

- Точно... На вот тебе, с самого дна раздобыл. Можно сказать, сокровища подводного Короля!

С этими словами Антон торжественно вложил сестре в ладошку красивую перламутровую ракушку и старую, почерневшую монетку.

- Нравится, мартышка?

- Нравится! Уж лучше пифагоровых штанов...

- Пошли домой, там папа уже вернулся, наверное. Чаю попьём, потом с тобой в прятки поиграем. Ну, или во что захочешь.

Схватив сестру за руку, Антон бодро зашагал к дому. Еле поспевая за братом, семенила Алёнка и быстро-быстро оглянулась на толстый старый дуб. На секунду ей показалось, что мелькнула у ствола синяя ткань волшебных штанов.

- Приснится же... – прошептала девочка и покрепче сжала руку брата.

Сундучок

Второй день стояла невыносимая жара. Укрывшись под тенью разлапистого куста, двое товарищей лениво обводили взглядами до боли знакомый пейзаж. Горячий песок, яркое солнце, подрагивающий от жары воздух…

— Барри! Смотри-ка, что за штука? — сонная тишина нарушилась взволнованным возгласом.

— Где, Гэри?

— Да вон же! Вон там, под кустом.

Барри не спеша поднялся и медленно направился туда, куда указывал его товарищ.

— И правда, Гэри, тут что-то есть. Зрение снова тебя не подвело!

— Не приближайся! Помнишь, недавно видели подобное у… них? Они обходились с этим очень аккуратно. Может, не будем трогать лишний раз?

— Брось, если ты так себе представляешь аккуратность, мне, право, стыдно за тебя. Они вертели и трясли его, как заблагорассудится.

Небольшой ящичек, небрежно выкрашенный синей краской, безобидно стоял на горячем песке и слегка посверкивал на солнце железным замком.

— Давай откроем, а? Гэри, ну не будь кретином! Чего ты боишься, в конце концов? Ну-ка, ищи какой-нибудь камешек или веточку покрепче и потоньше.

Спорить с другом, который старше, опытнее и мудрее, не хотелось, затылок слегка загудел, отзываясь болезненным воспоминанием о частых оплеухах и нехитрые аргументы с лёгкостью пересилили овладевший разумом страх. Ведь никто не тянул Гэри за язык, когда он увидал этот чёртов ящик.

Поиски затеялись нешуточные. Барри, с видом, крайне озадаченным и озабоченным, носился от куста к кусту, от дерева к дереву в поисках чего-нибудь подходящего. Он хорошо умел вскрывать замки, за что получил уважение и признание окружающих, но, каким бы мастером на все руки он не слыл, без подручных средств тут не обойтись.

— Чёрт бы меня подрал, ничего подходящего! — бубнил он себе под нос, со злостью отбрасывая слишком хрупкие веточки и слишком кругленькие камешки.

Стоит ли говорить, что у Гэри энтузиазма было в разы меньше? Нет, он, конечно, искал, но вовсе не так усердно. Как назло, ему на глаза попался тоненький металлический прутик. «Это подойдёт…» — подумал он и осторожно поднял его с земли. «Ну уж нет, не отдам, лучше спрячу. Закопаю в песок, или вон под тот куст…»

— То, что надо! — раздался над самым ухом радостный возглас Барри и прутик исчез с раскрытой ладони с молниеносной скоростью.

— Барри! Только умоляю тебя, осторожнее! Вдруг он хлопнет, как тот, что нашли у старика Била? Ты помнишь, два года назад? Это же был кошмар!

— Ой-ой-ой, — скривился в брезгливой гримасе Барри, — Что ты мелешь? Хлопнет! Старик рассказал тебе небылиц из своей скучной жизни, а ты и поверил. Ты сам-то видел, как хлопнул у него сундук? Я вот — нет. А то, что ты слышал грохот, так это старый дурак просто свалился с постели.

Гэри нервно теребил пальцы и кусал верхнюю губу, принимая благодаря этому самый нелепый вид.

Усевшись поудобнее, ловкач-Барри принялся рассматривать замочную скважину. Она была совсем небольшая, не такая, как на амбарных и тюремных замках, здесь нужна особая смекалка и ловкость рук. Несколько мгновений покрутив в руках прутик, опытный взломщик принялся-таки за дело.

Аккуратно вставив орудие взлома в скважину, Барри попробовал медленно провернуть прутик. Личина замка чуть дрогнула, но не торопилась открываться. Протолкнув прут чуть дальше, Барри стал нащупывать им штифты. Пот стекал с его лба, руки начали слегка подрагивать от такой деликатной работы, солнце нещадно пекло макушку, но всё его это ничуть не смущало. Он всегда погружался в работу с головой, всё делал с огромной отдачей, чему и учил подрастающих сорванцов, часто приходивших в его хижину за советами.

— Ну, что там, Барри? — полушёпотом спросил Гэри.

В ответ он получил лишь недовольное ворчание, нечленораздельное, какое-то звериное.

Время шло, а замочек всё не поддавался.

— Слушай, друг, прекрати действовать мне на нервы, описывая вокруг меня круги! — взревел взбешённый неудачей Барри.

— Может, тебе не помешал бы отдых?

— Может и не помешал бы!

Когда мастер взлома отошёл в тенёк на короткий перерыв, Гэри осторожно провёл пальцем по крышке злополучного сундучка, затем слегка дотронулся до замочной скважины и…

Щёлк!

— Ты что натворил? — закричал Барри, вскакивая на ноги. — Сломал мою отмычку, бестолочь?!

— Н-нет, я… он открылся, кажется. — промямлил Гэри, пятясь назад.

— Да быть того не может… Ну и ну! И что же там?

Подрагивающими от нервного возбуждения (или недавней усердной работы) руками, Барри откинул крышку и с неподдельным интересом заглянул внутрь.

— Ба-а-а! Да здесь же уйма сокровищ! Посмотри, это — острое, это — тяжёлое, это… Не знаю, что это, но, думаю, тоже полезное.

— О! Да ведь тут ножи! Вон как сверкают!

— Ха, ножи. Нож тут только один. А дальше много интересного. Только вот не всё мне знакомо…

Увлечённые так неожиданно обретённым сокровищем, товарищи совсем не услышали тяжёлой поступи и звона ключей. Чья-то тень укрыла их от беспощадных солнечных лучей.

— Клаус! Ты с ума сошёл! Дьявол тебя раздери, ни одно поручение не можешь выполнить нормально!

— Ну что опять?.. — раздался ещё один голос.

— Какого рожна ты забыл свои инструменты в вольере?! Посмотри, этот длиннорукий негодяй вскрыл твой сундук! У него твой нож, Клаус! Зови Альберта, пусть отберёт всё у своих неугомонных подопечных, иначе они устроят нам здесь весёлую жизнь и перережут друг друга...

***

После неудачной попытки отвоевать обретённое, Барри и Гэри спрятались в кустах, далеко от решётки, за которой толпились посетители зоопарка, тщетно старающиеся разглядеть среди зарослей «обезьянок» (какое унизительное прозвище!). Уже наступил вечер, солнце не жгло так беспощадно, зрителей заметно прибавилось, но товарищи всё не показывали носу.

— Знаешь, я не выйду назло, Гэри. Пусть любуются на пустой вольер, раз пошёл такой разговор. В самом деле, и с нами необходимо считаться, разве я не прав?

— О, конечно! Конечно прав. — ответил Гэри, потирая всё ещё ноющий затылок и помятый бок. — Не выйдем отсюда до самой ночи. И завтра тоже.

Некогда, некогда!

— Привет, Никлас! Как поживаешь?

— Некогда, некогда, Вильс! Очень тороплюсь: Грета просила принести ей молока, а я боюсь, скоро ничего не останется.

Гремя бидончиком, Никлас старательно лавировал между горожанами, заполонившими улицу с самого утра. Сегодня большой базар, это значимое событие для города.

Невысокий, щуплый, с редкой короткой бородкой — на вид Никласу можно дать лет тридцать. На самом же деле ему было за сорок, но его комплекция и глуповато-наивный взгляд бледно-серых глаз здорово молодили его.

Открестившись от пустой беседы с соседом, которого он не сильно-то любил, Никлас даже немного обрадовался такой прелестной отговорке, как поручение сварливой старухи. Её он тоже недолюбливал, но что делать, ведь соседи.

— Никлас! — послышался звонкий женский голос из распахнутого окна.

— Здравствуй, Герда! Как поживаешь?

— Не жалуюсь. Куда ты бежишь?

— За молоком для старухи Греты. — подняв повыше бидончик, отвечал Никлас.

— Надо же! Как мне повезёт, если ты сможешь купить мне немного шалфея, ромашки и мяты, боюсь, мой мальчик схватил простуду, не дай Бог разболеется. Лавка аптекаря совсем недалеко от базара, тебя ведь не затруднит моя просьба?

Лавка занимала первый этаж старого, полуразвалившегося дома аптекаря, стоящего на самой окраине города. От базара до него бежать добрых десять, а то и все двадцать, минут. Никлас замешкался, но ненадолго.

— Хорошо, Герда, куплю. Занесу тебе травы через полчаса-час. — крикнул он и, получив полагающуюся ему лучезарную улыбку, продолжил свой путь.

Базар кипел и гудел. Нарядные женщины крутились у лавки шляпника, продавца тканей и готового платья, возле мясника, пекаря и, конечно же, молочника. Никлас протиснулся к последнему с большим трудом.

— Осталось ли у тебя ещё молоко? — задыхаясь от быстрого бега, спросил он торговца.

— Поторопись, молока всего на пару ведёрок.

Никлас протянул свой бидончик, поймав пару неодобрительных взглядов местных кумушек, но, пожалуй, он даже не заметил, что влез без очереди.

Добыв молока для старой Греты, Никлас направился было к аптекарю, но…

— Никлас, друг! Ты уже раздобыл молока? — послышался прямо над ухом хрипловатый голос.

— Да, Ульф, еле успел. Поторопись, если желаешь уйти не с пустым ведром.

— Ах, друг, если буду стоять за молоком, не успею за мясом. Я ещё утром просил мясника отрезать и отложить для меня кусочек, но он тогда только разделывал туши, а сейчас небось уже и мой кусок продаст по горячей цене. Помоги, а? Сбегай к нему, забери мой кусок. А потом встретимся у прилавка с плетёными корзинками.

Вздохнув, Никлас согласился. Не отказывать же старому другу. Помня о необходимости зайти в аптеку, он бросился к мяснику.

— Ульф попросил меня забрать его кусок. — выпалил бедолага.

Передохнуть удалось у прилавка с корзинами. Присев на плетёный стульчик, Никлас утирал пот пыльным рукавом старенькой куртки, а Ульфа всё не было. Вот прошло уже полчаса, а друг не показывался. Никлас разволновался не на шутку: если бы он знал, что Ульф так надолго задержится, уже сбегал бы в аптеку за травами для Герды, а, выходит, он просто потерял уйму времени и продолжает тратить его впустую.

— Ой, а ты уже здесь! — раздался удивлённый возглас Ульфа. — Неужели время так быстро пролетело? Я и не заметил в этой суматохе. Спасибо тебе друг! Вовек не забуду.

Вручив товарищу мясо, наш бедолага припустил что есть духу к аптеке. Солнце уже высоко, все сроки, в которые он обещал уложиться, вышли. Но что уж тут поделаешь!

Никлас постучал три раза, громко, настойчиво. Но никто не открывал. Наверное, старый аптекарь ушёл за травами в лес. Как давно он ушёл и когда вернётся — не ведомо, но Никлас был рад новой возможности отдохнуть.

Это сумасшедшее утро было, впрочем, ненамного сумасшедшее остальных. Соседям всегда что-то нужно, а отказать им нельзя. Мама всегда учила — помогай людям, и тогда люди помогут тебе. Только вот сколько бы Никлас ни помогал, к нему на выручку не очень-то спешили. Правда, за всю жизнь у него ещё ни разу не случалось ничего особенно серьёзного (так он, по крайней мере считал). Бог миловал, как говорится. Но вот когда нужно было хоронить мать, никто не торопился сбегать за цветами и чёрными лентами, наплести венков и обить гроб, позвать священника. Всё это делал Никлас безо всякой посторонней помощи, на которую всё же рассчитывал. У соседей свои заботы: то корова отелилась, то ребёнок заболел, то пора срочно собирать урожай. Только вот отчего же дела есть у всех, кроме Никласа?

Сколько прошло времени в томительно-приятном отдыхе — неизвестно, но на тропинке, ведущей от леса к дому, наконец показался аптекарь. Он нёс целую корзинку с травами и цветами и мешок на плечах, набитый кореньями.

— А, здравствуй, Никлас. — сказал старик, подойдя к порогу, на котором тот расселся.

— Здравствуй, Фот. А я тут жду тебя…

— Вижу. Чего тебе нужно. – старик прошёл в дом и жестом пригласил гостя войти следом.

Дверь закрылась, сопровождаемая лёгким перезвоном маленьких колокольчиков, висящих на косяке. Лавка погрузилась в приятный полумрак.

— Мне… ромашку и мяту. Ах, чуть не забыл! Ещё шалфея.

Что-то бубня себе под нос, Фот стал не спеша вкладывать из корзинки свежий сбор.

Время в этом доме, кажется, совсем замедлилось, стало вязким, липким, не хотело бежать вперёд.

— Фот, не мог бы ты… Чуть побыстрее… Я немного спешу. Понимаешь, у Герды приболел сынишка, она ждёт с самого утра. А старая Грета ждёт молоко, боюсь, на таком солнцепёке оно у меня прокиснет…

— Почему бы Герде не прибежать ко мне самой? Судя по набору трав, не так тяжело болен её сынишка, чтобы не оставить его на попечение старшей дочки всего-то на полчаса. А старуха Грета вместо того, чтобы бегать по соседкам со сплетнями, могла бы наведаться к молочнику сама, ноги у неё крепкие и быстрые, голос громкий, язык острый. Не так уж она стара и немощна.

Никласа поразили эти слова. Как же можно так говорить о своих соседях? Как можно не оказать им услуги. Видно, поэтому и живёт старик Фот один, а из помощников у него только мальчик-ученик.

— Разве, тебе не приятно было бы помочь…

— То не помощь, Никлас. И даже не услуга, как я знаю. Услуга имеет услугу в ответ. А тебе что-то никто в ответ помогать не торопится. Да и твоя-то помощь немногого стоит. Ты всё ждёшь, когда старания твои окупятся. А не будет этого, помяни моё слово. Потому как помощь твоя неискренняя.

— Ты в чём же меня обвиняешь?! — вскипел Никлас.

— Я-то? Ни в чём. Вины твоей нет, да и дело это твоё. Только вот я спешить не привык, потому, коль ты в моём доме, так и побудь тут под моими правилами.

Закусив губу и мысленно кляня старика, Никлас нервно топал ногой и всё поглядывал в окно. Наконец, Фот закончил свою работу.

— На, бери и неси Герде. Пусть поправляется её сынишка. Дал бы я тебе совет бегать поменьше, да толку от моих советов. Беги, заяц. А то совсем молоко для Греты скиснет.

Никлас отблагодарил аптекаря и выскочил на улицу. Дверь за ним сразу же захлопнулась и опустились на окно тяжёлые занавески.

— Старый дуралей. Вот и сиди здесь один.

Что есть духу припустил Никлас, ловко огибая кочки и перепрыгивая канавки. Утро уже кончилось, перешло в день, потом станет вечером. Сколько ещё соседских дел предстоит переделать Никласу? И не счесть, поди. Может быть и вернётся ему когда-нибудь хоть одна «услуга». Главное, чтобы ноги не подвели.

Беседа

На подоконнике горшочки, в горшочках цветочки. Много и все одинаковые: лепесточки беленькие, серединка жёлтая, с красной каёмочкой.

Через распахнутое окно в маленькую комнатку врываются звуки вечерней улицы. Лёгкий ветерок ласково треплет видавший виды тюль. Сумрак разошёлся по обе стороны окна.

Но вот тишину нарушает шорох и щелчок выключателя. Тусклый свет лампочки обнаружил невысокую, полноватую фигуру в домашнем халате, изношенных тапочках и с копной взъерошенных волос. Она в два шага оказалась у подоконника, приютившего компанию цветочных горшков, и застыла на мгновение.

Занятное лицо у хозяина комнаты: румяные щёки, курносый короткий нос, невысокий лоб, в общем-то, ничего особенно выдающегося, но что-то неуловимое есть в этом лице. Будто беспрестанно едва уловимые эмоции отражаются на нём, проносятся вихрем, будто каждая мысль читается в маленьких серых глазах. С выражением почти детского восторга, человечек нежно проводит пальцами по белым лепесткам и что-то шепчет им. Вдоволь набеседовавшись с ними, он медленно подходит к письменному столу, заваленному бумагами. Кроме бумажного бардака, на столе пара-тройка ручек и красивый цветочный горшок. И цветок нам всё такой же, как и те, что на окне.

- Ну что, брат, - уже в полный голос заговорил человечек, - не скучал без меня? Чем сегодня порадуешь?

Цветок молчит, только еле уловимо качает головкой и листьями.

- Да, ладно уж… Чем тут радовать-то. Снова нас с тобой, друг, не приняли. Не публикуют стихи наши, хоть ты тресни! Опять им не нравится что-то, понимаешь ли. Я вот что сегодня носил:

«Я смотрю в окно, на песок пустынь,

Убегает взор в голубую синь.

Отчего на сердце моём тоска?

Отчего намокли мои глаза?».

Ну и так далее, больше читать не хочу… Слушай, может, и вправду ерунда какая-то?

Снова молчит цветок, даже головой качать перестал.

- Я вот что подумал недавно: а на кой чёрт я вообще всё это пишу да ношу? Ну зачем? Кому всё это надо? И никак не выходил у меня из головы этот вопрос… А сегодня шёл по улице, по сторонам смотрел и вдруг так озарило меня: так мне ведь и нужно! Ну, что я поделать могу, если сами эти строчки из меня лезут? Если хочется мне, понимаешь? Но это только на первую часть вопроса ответ… Вот сегодня мне Ваня говорит, мол, «Чего ты пишешь бурду эту свою я ещё понять могу, но печататься-то тебе зачем? Если бы каждую такую ерунду в газете непременно печатали, то бумаги бы не хватило». Ну оно и правда… Только вот не могу, понимаешь? Хочется, чтобы непременно меня услышали, чтобы прочитали и может быть тоже самое почувствовали, что и я чувствую… Ладно уж, не скрою, если бы меня полюбили или уважать бы стали, тоже не отказался бы… Кто ж этого не хочет, милый мой друг?

Затрепетали белые листики, будто бы и правда понимали, о чём речь идёт.

- Во-о-от, ты, значит, согласен. Ну и славненько. И всё-таки, творчеству выход нужен! И отклик нужен, и эмоция взамен нужна, необходима просто. Если в каждом своём творении хоть даже самую маленькую частичку души оставлять, так ведь можно и растерять её всю без остатка… А если найдётся тот, в ком творение твоё отзовётся, так ведь это будто бы силы придаёт, будто что-то возвращает взамен той частички души, что ты на волю выпустил. Я с собой уже давно, брат, честен, знаю, что никакой я не поэт, да и никогда им не стану, что стихи мои – ерундистика, «детский сад», как в редакции сказали, но ведь для меня-то это ничего не меняет. Право, слово, может, мне и правда стихоплётничать не дано? Как ты думаешь?

Молчит цветок, замер и не шелохнётся.

- Смешно, друг… Знаешь, я ведь тебя из практических соображений завёл. Шёл как-то по рынку, а там семена продаются, думаю, дай погляжу от нечего делать, такие названия у вашего брата смешные порой. Подхожу, а тут ты! «Нарцисс поэтический», понимаешь ли! Тут-то я подумал, а не сделать ли мне комнатную оранжерейку, сколько найду горшков, столько вас и высажу. Думал, не зря же ты «поэтическим» зовёшься, может, та поэзия, что в тебе скрыта, и мне передастся… Может, ты мне озарение какое-нибудь подаришь. Только всё без толку. Разве что мне поговорить теперь есть с кем, да ты хоть от моих виршей не вянешь!

- Учиться тебе надо, стихов хороших читать побольше, да думать-думать-думать!.. – раздалось вдруг откуда-то и затихло, эхом от стен отскочив.

Отскочил человечек от стола, заметался по комнате, а пока метался, налетел на книжный шкаф. Бац! томик небольшой по голове стукнул и в самые руки упал.

- «Основы стихосложения»… - шёпотом прочитал человечек на синей обложке. А только дочитал, ещё несколько книг к самым ногам свалилось.

- «Избранные стихотворения»… Ну и ну!

Через раскрытое окно зашёл в комнату ветерок, да так и гуляет по ней. Молчат нарциссы на окошках, молчит нарцисс на столе. Все молчат, только тихонько шуршат листы да страницы.

Паранойя

Колин плёлся по вымокшей за ночь аллее. Под ногами тихо шуршали рыжие листья, с деревьев на макушку падали холодные капли. Мимо сновали люди, ярко разодетые, чересчур активные. Они скользили по Колину взглядами, но обращали на него внимания не более, чем на мусорное ведро у лавочки. Колин чувствовал себя невидимкой и это ему очень нравилось. Его паранойя в последнее время слишком уж обострилась.

Даже в детстве везде ему чудились глаза, неустанно за ним наблюдающие. Он был очень ранимым и тревожным ребёнком, чем ужасно раздражал свою мать, целеустремлённую, позитивную женщину. Она искусно скрывала своё недовольство сыном (но маленький Колин всё прекрасно чувствовал), изо всех сил старалась «пробудить в нём силу», но у неё так ничего и не вышло.

За тридцать семь лет жизни, Колин редко чувствовал себя защищённым. Страх его был совершенно иррационален и глуп, как уверяли друзья и коллеги, но он ничего не мог с собой поделать. Несколько курсов антидепрессантов и успокоительных не помогли, а ложиться в клинику совершенно не хотелось. Зачем, если эта смутная тревога не так уж и мешает жизни.

Сегодня выходной день, почему бы не сходить на прогулку. Колин любил ходить в лес, что недалеко от городка. Там ему всегда было хуже, чем в любом другом месте, паранойя усиливалась до крайности, сердце билось в два раза чаще, но зато он чувствовал, что хоть немного борется со своим страхом. Из леса он всегда выходил немного гордый собой.

Начал моросить противный осенний дождик. Погода для прогулки совсем не подходящая, но именно сегодня Колина тянуло на это угрюмое поле битвы. Лес укрыл от городской суеты, дождик прекратился (или просто листва, ещё оставшаяся на некоторых деревьях, мешала ему добраться до лысеющей макушки). Колин пошёл по давно знакомой тропинке, облюбованную гуляющими или велосипедистами. К счастью, никто не встретился на пути. Свернув на развилке на заросшую дорожку, по которой ходили разве что грибники, он резким уколом почувствовал нарастающую тревогу. Это даже как-то взбодрило его, он ускорился, всё больше углубляясь в лес. Вот уже дорожка кончилась, под ногами только рыжий ковёр. Колин шёл вперёд, ведомый каким-то животным инстинктом, без разбора и без цели, с рвущимся из груди сердцем.

Эта агония отступила только тогда, когда он вышел к непонятному сооружению, похожему на невысокую –в три этажа– башню. Она была давно заброшена. Стены её густо увивал плющ, почему-то совсем не покрасневший с приходом осени.

Сердце замедлилось, глухие удары подступили к самому горлу. Колин сделал несколько неуверенных шагов к сорванной с петель двери. Он вошёл внутрь осторожно, тихо и медленно. В темноте было сложно ориентироваться, и он включил фонарик, который всегда держал при себе.

Белый круг света скользил по сырым стенам, разбросанным камням на полу, какому-то мусору, старым гнилым доскам. Ничего интересного. Но это место не отпускало Колина. Здесь ему, как ни странно, стало спокойнее.

Он провёл по влажным холодным стенам ладонью, споткнулся и, чтобы удержаться на ногах, упёрся в стену рукой. Послышался гул, в один момент земля разверзлась, и Колин стремительно полетел вниз.

Очнулся он в маленькой комнате светло-серого, очень неприятного, цвета. Он лежал на жёсткой кровати, рядом стояло трое человек в простых, тёмно-серых костюмах, похожих на комбинезоны заводских рабочих.

— Очнулся! — громким шёпотом проговорил один из мужчин, тот, что казался моложе двух других.

— Говорить можете? — человек с седеющей бородкой обратился к Колину.

Колин неопределённо замотал головой. Тут же он почувствовал, что затылок саднит, да и во всём теле ломота.

— Вколи ему ещё дозу. У него шок.

После укола стало намного легче.

— Спасибо… — промямлил Колин. — Я не понимаю, где я и что со мной?

Мужчины переглянулись.

— Вы упали с высоты. С небольшой, но всё-таки. У вас ушибы и несколько ссадин. В целом, ничего серьёзного.

— А куда я упал?

Мужчины переглянулись снова.

Внезапно воздух прорезал вой сирены. Колин зажал уши, голова ещё немного побаливала, резкий звук отзывался в ней неприятным звоном и гулом.

Мужчины засуетились, тот, что с бородой, что-то быстро сказал молодому. Молодой хотел что-то возразить, но те двое уже выбежали из комнаты. Тогда он бросил на Колина взгляд, полный нетерпения и обречённости, но заметив, что их нежданный гость в подавленном состоянии и вряд ли может сейчас что-то соображать, еле заметно махнул рукой и выбежал вслед за коллегами.

Вой продолжался. Колин уже свыкался с ним, стало полегче.

Бегло осмотрев комнату, он обнаружил, что совсем один. Дверь закрыта, серые стены давят со всех сторон, вой не закончился. Колин испугался, вдруг это пожарная тревога и его просто забыли здесь, оставили на верную смерть. Вскочив на ноги, чуть не повалившись на пол от накатившей слабости, он собрал все свои силы и ринулся к двери. К счастью, она оказалась не запертой и без труда распахнулась. Тёмный коридор, представший перед глазами, не внушал особого энтузиазма. Но сейчас Колином управлял страх, потому он выскочил в коридор.

Тусклые редкие лампочки мигали, неприятно давя на психику. Плутая в этой холодной подслеповатой серости, Колин уже рисовал в голове неприятные картины вечного бесцельного блуждания. Казалось, что эти жутковатые лабиринты никуда не ведут и никогда не кончатся.

Но вдруг сквозь вой послышалось ещё какое-то гудение и несколько смутных голосов. Впереди показался чуть более яркий свет, Колин ускорился и всего через пару мгновений замер на пороге огромного зала.

Все стены увешаны экранами разных размеров. Картинки на экранах динамично сменялись. Вглядываясь внимательнее, Колин понял, что практически каждый экран показывает определённую точку мира. Вот мелькнула Эйфелева башня, а вот какая-то вывеска на английском. Где-то синели горы, где-то желтели пески. Некоторые экраны очень близко показывали людей и изображения на них странно подёргивались.

Кажется, весь мир был виден здесь. Абсолютно весь, в своём привычном ритме, в обычной своей жизни.

Один из экранов мерцает красным. На нём Колин с трудом разглядел какую-то стычку, большая масса людей двигалась по улицам, внутри шествия и по его краям разгорались драки. Возле этого экрана суетились люди в сером, что-то оживлённо обсуждая между собой и по устройству, похожему на старый телефон.

Вдруг, горло сдавила чья-то стальная рука. Колин покачнулся, замолотил руками воздух, пытался вдохнуть, но не мог. Мир погас.

***

Очнулся Колин в той же комнате, из которой бежал. Ему сначала показалось, что все эти экраны — лишь странный сон. Но серые костюмы, мельтешащие по комнате и медленно стихающая боль в горле, отмели все сомнения в реальности происходящего.

Колин двинул рукой и какой-то прибор неистово запищал.

Тут же к мужчине склонилось несколько суровых лиц, кажется, таких же серых, как ткань костюмов.

— Зачем же вы убежали? — проговорил человек с седой бородой.

— Я подумал пожар… — промямлил Колин. — Вы оставили меня одного, ничего не объяснили. Отпустите меня, я уйду домой и забуду всё это как страшный сон.

— Нельзя. Вы останетесь здесь. Жить будете с нами. Нам нужны Наблюдатели.

— Кто? Что? — только и мог ответить Колин.

— Вы подпишете контракт. В ваши глаза внедрят камеры. Будете заниматься своими привычными делами, но жить будете здесь. — грубый голос старика резал, как ножом.

— Что за ерунда! Я ничего не подпишу! Я не хочу никакие камеры! — запротестовал Колин.

— Не бойтесь, это совсем не страшно. И совершенно не больно. Позовите Ларса! — последнюю фразу седобородый крикнул кому-то из коллег.

В комнату вошёл парень лет двадцати пяти. Он помялся на пороге, затем его пригласили к кровати, где полусидел незваный гость. Юноша принялся разглядывать Колина, а когда их глаза встретились, то Колин с ужасом заметил сероватый блеск, мелькающий в глазах Ларса.

— Это — Ларс. Он присоединился к нам недавно, ещё не до конца прошёл процесс вживления. Видите, всё не так страшно.

В доказательство этих слов Ларс широко улыбнулся.

Колин никак не мог понять, разыгрывают его или всё это происходит на самом деле?

— Что я должен буду делать? — решил он подыграть своим мучителям.

— Вам уже объяснили, — нервно начал худощавый человек с жёлтым недовольным лицом, до это стоявший в отдалении, — Ваша жизнь не сильно изменится, разве что будете жить здесь, получать неплохие деньги. Что здесь непонятного.

— Но тогда зачем камеры?

— Как зачем. Для передачи максимально близкого, качественного изображения. Мы же должны знать, что происходит в узких кругах, которые вы отчасти будете представлять.

Так убедительно суровы были лица людей, собравшихся вокруг, так гипнотизировали их голоса, взгляды. Здесь чувствовалась та смиренная обречённость, которой Колину так не хватало. Теперь он знал, что паранойя его была не беспочвенной. Странно, но он почувствовал себя лучше. Ведь говорят, «чему быть, того не миновать».

На прикроватном столике лежала бумага и ручка. Рука Колина потянулась к столику.

Неслучайности

В открытое окно ворвался холодный осенний ветер, яростно подбросил вверх занавески и громко хлопнул створкой.

— Господи, вроде не открывала же, холодина на улице! — причитая, вбежала в комнату Света и с трудом закрыла окно.

Сразу стало совершенно тихо. Странно, ведь машины продолжают ехать по шоссе под самыми окнами, дерево напротив качает головой, да и ветер отнюдь не успокоился.

— Уши заложило, кажется. — проговорила в пустоту девушка. — Да, не нужно было вчера на ветру стоять без шарфа. Не разболеться бы.

В коридоре зазвонил телефон. Его противный писклявый голос Света терпеть не могла с самого детства, но руки всё не доходили отключить за ненадобностью. Сто лет никто на него не звонил, а теперь вот на тебе.

— Алло, — Света схватила трубку, но на том конце провода стояла тишина.

В кухне закипел чайник, пришлось бросить кое-как трубку и бежать на пронзительный крик. Замотавшись со всеми этими делами, девушка опустилась на стул в кухне и снова удивилась: почему так тихо?

Но тишина долго не продлилась: где-то негромко заиграла мелодия. Скрипучая, будто на старом патефоне, жутковатая, очень знакомая, только вот откуда она играет?

Трубка телефона болталась на проводе, раскачиваясь влево-вправо. Подбираясь к ней всё ближе, Света поняла, что музыка совершенно точно играет из телефона.

— Алло?.. — спрашивая неизвестно кого неизвестно о чём прошептала девушка.

Музыка прекратилась и вместо неё полились такие знакомые короткие гудки.

Положив трубку на место и совершенно растерявшись, Света оглядела комнату и коридор. Вроде бы всё по-старому, да и что может измениться здесь без её ведома? В квартире по-прежнему никого, кроме неё самой, но сейчас какое-то странное, иррациональное чувство поселилось в груди: будто бы кто-то ещё незримо присутствует здесь, следит за хозяйкой внимательно и осторожно играется с ней.

— В домовых не верю. — чётко проговорила девушка, сама не зная зачем, ведь она действительно совсем не верила ни во что потустороннее.

Из тёмного угла раздался какой-то шорох. Свете даже показалось, что она заметила неясное движение. Поборов смутную тревогу, она щёлкнула выключатель и яркий свет большой люстры залил комнату. Пусто, никого и никаких больше шорохов.

За окном уже темно, редкий дождь бьёт крупными каплями по стеклу, и они лениво стекают вниз. Света уже давно живёт одна и ей очень нравится такое положение дел. Чего у неё только не было: и ругань с соседями, и прорыв трубы с горячей водой, и заливали её, и даже стену сосед как-то насквозь просверлил. Все эти мелкие и не очень бытовые проблемы девушка воспринимала не как катастрофу, а как способ взбодриться, показать себя. Она была не из пугливых и всё привыкла решать сама. Но сейчас…

Стало чертовски страшно. Что-то хлопнуло на кухне. Это оказалось последней каплей.

Наспех одевшись, Света выскочила из квартиры и, поворачивая ключ в замочной скважине, набрала подруге.

Такси вышло недешёвым — погода нелётная — но вопрос денег сейчас не стоял. Сидя в удобной машине, девушка смотрела в окно расфокусированным взглядом и думала, как это её так угораздило? Чего она испугалась? Трёх странных случайностей? Мало ли что там хлопнуло, грохнуло, а телефоном она вообще давно уже не пользуется, может это новая функция какая-нибудь. Но поворачивать назад уже как-то глупо, да и страх ещё не прошёл до конца. Подумаешь, лишний раз навестит подругу, это ведь даже хорошо.

***

— Ого, что это с тобой? — подруга открыла дверь быстро, чему Света была несказанно рада, потому что подол плаща вымок и неприятно лип к штанам да и как-то жутко холодно было в подъезде.

— А что со мной?

— Вид у тебя взволнованный. Да и странно, не поздновато ли для визита? Бледная какая-то, глаза бегают. Да что случилось-то? — тараторила подружка, пока Света стягивала сапоги и вешала плащ.

— Ой, Лен, я тебе скажу, только ты смеяться будешь. У меня сначала окно само собой настежь, потом по телефону кто-то позвонил и тишина, потом я трубку не положила, убежала чайник выключать, потом слышу – музыка из трубки играет, потом у меня в углу что-то шевелилось, потом на кухне что-то хлопнуло, потом…

Света замолчала, не зная, что ещё сказать. Все странные случайности кончились, к тому же теперь, когда девушка проговорила их вслух, они стали совсем уж незначительными и детскими какими-то…

Подруга возилась с кофейником и, кажется, была чересчур увлечена этим занятием.

— Лена, ты меня слушаешь вообще?

— Да-да, слушаю, конечно. Могу пересказать, надо?

— Лучше скажи, я совсем больная? Или это ещё лечится?

— Лечится, лечится. Сейчас я тебе кофе налью, взбодришься, всё будет хорошо. Ты просто устала.

За кофе проболтали около часа. На мобильный пришло уведомление и экран вспыхнул, светанув крупным 21:43.

— Ой, время-то уже! Лен, я такими темпами у тебя насовсем останусь, гони меня давай, а то на работу завтра и тебе, и мне.

— Может, подбросить тебя? Чего на такси тратиться.

— Да ну, доберусь, не страшно. Спасибо тебе, Ленчик, я тебе очень благодарна!

***

Ключ в двери поворачивался неохотно, тяжело. Ну, или Свете так просто казалось. Осторожно открыв входную дверь, она как можно скорее включила свет в коридоре. Пусто, чего и следовало ожидать. Кого вообще она собиралась тут обнаружить? Всё так же тихо, но эта тишина привычная, не оглушающая.

Улыбнувшись своей невесть откуда взявшейся мнительности, Света переоделась, сходила в душ и решила лечь спать как можно скорее, чтобы этот день с глупыми страхами остался в прошлом.

Вот уже неделю как дали отопление, но в кровати жутко холодно… Забравшись под одеяло с головой, девушка старалась уснуть. Но всё никак не выходило.

— Ну зачем только кофе напилась сдуру. Ни в одном глазу…

Шорх… что-то свалилось на пол с тяжёлым шорохом.

Отбросив одеяло и включив ночник у кровати, Света огляделась. На дверце шкафа висела кофта, а сейчас она валяется на полу.

— Опять я за своё. Не существует домовых, не су-щест-ву-ет.

Свет ночника мигнул и погас. Видимо, села батарейка.

В окно пробился лунный свет. Он очертил мебель, бросил на пол и стены тени и выхватил из мрака дальнего угла странный белёсый силуэт.

Силуэт расплывался, то и дело принимая разные формы, и невозможно было сказать, что это вообще такое.

Света вскрикнула. Её крик как-то неестественно отскочил от стен, будто комната была совсем пустая.

— Не-е-е кричи-и-и-и. – раздался негромкий шелестящий голос.

Силуэт слегка качнулся и стал медленно приближаться.

Девушка попятилась к кровати, стала судорожно искать, чем можно отбиться, но от кого? От сгустка белого тумана? Видения? Галлюцинации?

— Не существует домовых… Не существует домовых… — как мантру шептала Света, но призрак не исчезал.

— Не-е-е су-у-ществу-у-у-ует домовы-ы-ы-х. — снова заговорило привидение. — А при-и-ви-де-е-е-ния-я су-у-ществу-у-у-уют.

Девушка сжалась от страха. По телу пробежал холодок, руки трясутся и сознание медленно ускользает. Шипение привидения переросло в гул в ушах, заполнивший собой всё, в глазах заплясали чёрные пятна и всё совсем поплыло, теряя свои привычные формы. Мгновение – и вокруг ничего, кроме мрака.

***

Глаза распахнулись резко. Яркий свет ожёг их болью. Поначалу, девушка не видела ничего, кроме слепящего белого света. Но вот глаза уже стали привыкать к новым условиям и кругом уже не просто свечение, а очертания. Странного вида деревья, очень похожие на искусственные, создающие подобие длинного коридора, несколько смутных силуэтов, таких же потерянных на вид, как сама Света. Всё незнакомое, разве что кроме кровати, на которой девушка лежала, и привидения, сидящего у её ног.

— Это что? — пробормотала она.

— За-а-ал ожида-а-ания. — в привычной манере протянуло привидение.

— Я сплю?

— Не-е-т. Ты-ы ждё-ё-ёшь. Со-опровожда-а-а-аю тебя-я-я.

— Куда?

— Ко дню-ю-ю перерожде-е-ения или дню-ю поко-о-о-оя. Это реша-а-а-т Вы-ы-ысшие.

Света ничего не поняла из этого нелепого диалога и решила, что сон слишком уж реалистичен. Отбросив одеяло, которое бережно окутывало её всё это время, она не без ужаса заметила, что руки её мерцают слабым сероватым светом и не имеют чётких границ. Ощупав себя, она не почувствовала своих прикосновений, рука проходила сквозь.

— Всё-ё бу-у-удет хорошо-о-о-о. — прошептало привидение и, кажется, улыбнулось…

Глаз Вселенной

Пусто тёмно-карих глазах, безучастно взирающих из зеркала. Ян терпеть не мог своё отражение. Боялся собственной отчуждённости.

Ему уже тридцать семь, четырнадцать лет он колесит по галактике, тестирует скафандры. Завтра очередной выход в открытый космос. В такую же чёрную пустоту, какая с самого рождения наполняет душу Яна.

Умывшись, он вышел из ванной. Наспех одевшись, отправился в общую гостиную. Там по вечерам собираются все коллеги, веселятся, поют песни, болтают. Ян эти вечера не любил. Вглядываясь каждый раз в лица, отражающие десятки чувств и эмоций, он недоумевал: отчего же его не тянет к товарищам, с которыми он так много прошёл, ко многим из которых испытывал глубокое уважение? Он садился в угол подальше ото всех и молчал.

Вот и сейчас Ян уселся на своё излюбленное место и рассеянным взглядом смотрел перед собой, теребя застёжку комбинезона. Когда это занятие ему наскучило, он убрал пальцы с застёжки и взглянул на свою раскрытую ладонь. Как не вовремя решило накатить давно знакомое чувство… Может, он слишком отдался работе, может очень устал, но часто ему казалось, что тело его — скафандр, из которого он не может выбраться без посторонней помощи, что все движения даются с трудом в этой чуждой атмосфере, что в экипировке тесно и душно, и будто Ян проходит мимо жизни, ничто не пробивается к нему через толстый материал. Как подпустить к себе неизведанный мир чувств и интересов, реальную жизнь, а не существование? Технически невозможно…

Всю жизнь, сколько себя помнит, он искал занятие по душе. В детстве и юношестве перепробовал чуть ли не все возможные игры и хобби. Ничто не увлекло по-настоящему. В институте научился играть на гитаре, но играл без энтузиазма, и музыка выходила блёклая. Дружить долго ни с кем не мог, хотя очень старался, ведь мать с отцом с самого детства внушали ему ценность дружбы. На последнем курсе умудрился даже жениться, но брак продержался недолго и через месяц распался. Яну было стыдно перед бывшей женой, ведь он её, в общем-то, и не любил, лишь пытался убедить в обратном её, себя и всех вокруг. Не вышло.

После развода мать причитала, плакала, называла сына бездушным, припоминая его вечную холодность и апатию. Это подкосило ещё больше. Ян решил отойти от семьи и её здоровых взглядов на жизнь, увлёкся тусовками, спиртным и прочей туфтой, так занимающей в то время многих его ровесников. В этом образе жизни он задержался чуть дольше. Даже поступив на неплохую работу в «Центр тестирования и испытаний» по выходным бродил по клубам и барам, и принимал втихаря после медосмотра немного горячительного.

В конце концов, надоело и это. Уже десять лет он не пьёт и не шастает по сомнительным местам в поисках не менее сомнительных развлечений. С матерью и отцом отношения так и не наладил. Звонит раз в год, поздравить с днём рождения, и всё. И всё мимо, хоть бы раз сжало сердце какое-нибудь другое чувство, кроме пустой тоски.

— Эй, Ян! — послышалось где-то недалеко. — Иди-ка сюда.

Это Роб, старшина их бригады.

— Что-то ты сегодня особенно угрюмый. — Роб с улыбкой смотрел на Яна и похлопал по диванчику, приглашая его сесть.

— Да так…

— Завтра выходишь в СТИ-87, помнишь? Алекс пытался сегодня в него влезть, ничего не вышло, прислали самый неходовой размер, паршивцы. Ну, тебе-то в самый раз.

— Помню, читал завтрашний наряд. Мне непринципиально.

— Ну и молодец. Не в наших условиях хорохориться, славно, что ты это понимаешь, а то вот некоторые так не думают, верно, Стив? — Роб отвлёкся на своего закадычного друга, сидящего рядом, и тут же совсем позабыл о Яне. Тот умело воспользовался этим обстоятельством и ускользнул.

«СТИ-87: размыкание карабина страховочного фала в 20% случаев» — вспомнилась неприметная строчка из отчётов тестирования в лаборатории.

«Но это же было полгода назад.» — подумал Ян.

Решив лечь спать пораньше, он ушёл в свою каюту, запер дверь. Схватился за шторку, но перед тем, как её опустить, посмотрел в иллюминатор. Среди глубокой черноты там и тут светились звёзды. Ян уже тысячи раз выходил туда, в невесомость и неизвестность, но каждый раз от попытки осознать реальную бесконечность и тайну пространства, не покорившегося ни людям двадцать первого, ни людям двадцать второго столетия, неизменно начинало сосать под ложечкой. Вспоминалось ощущение вседозволенности в дни бурной юности, чувство собственной уникальности и величия, школьный лозунг «Человек способен на всё!». Теперь это казалось смешным и глупым. В масштабах Вселенной человек едва ли сравнится даже с песчинкой в пустыне.

И всё же в космосе спокойнее. Здесь «ничто» и «всё» — одно целое. И времени нет, может потому не чувствуешь своей отстранённости.

***

Проснувшись от пронзительного звона будильника, Ян тряхнул головой, сбрасывая одолевавшие его в эту ночь сны.

Закончив последние приготовления, он отправился в столовую. Есть вместе со всеми он тоже не любил. Дружный стук ложек, разговоры, чавканье — тоска. Даже перед величием Бесконечности человек не стесняется своей ущербности. «Нормальный человек», – прибавлял к свой мысленной тираде Ян и отправлял в рот очередную ложку с питательной кашей.

После завтрака все собрались у шлюза. В широком коридоре уже готовы скафандры. Ян безучастно расставил руки, вокруг суетятся два техника, проверяя все клапаны и застёжки. Сейчас защёлкнут карабин на страховке, и он шагнёт в космическое пространство, гармонию пустот — внешней и его внутренней.

— Ну, удачи, старина. — похлопал по плечу Роб. В его серых глазах не было страха, только уверенность. Это бодрило. — Дело нехитрое, поболтаешься немного, расскажешь ощущения, попробуешь зацепиться за внешние ступеньки. А дальше посмотрим.

Ян кивнул. Конечно, ничего нового.

Медленно пополз вверх шлюз и вот уже космос манит своим безразличным спокойствием.

Шаг, ещё шаг. Что-то говорит Роб. Ян отвечает на автомате. Вот он уже парит в невесомости, покинув плен искусственной гравитации корабля. Где-то вдалеке хлопнула яркая вспышка. Что-то щёлкнуло в голове, оглушило, заворожило. Ян больше не слышал голоса Роба, шумов рации, только… музыку. Но откуда? В памяти возникала старая песня. Она всегда нравилась Яну, как и его матери. Только она рассказывала что-то про “переворот души”. А он никогда не понимал, что такое душа и как можно её перевернуть.

Где-то в солнечном сплетении приятно кольнуло и потеплело.

Свет выжигает, не помогает даже светофильтр. В голове стали одно за одним проноситься воспоминания — вот Яну двенадцать, он намалевал масляными красками незамысловатый пейзаж. Рисунок плохонький, но явно лучше, чем все предыдущие. В груди разлилась радость победы, яркая, бурная. Но масло сохнет долго, а об этом Ян совсем позабыл и неаккуратно прижав к себе картон, смазал реку, деревья и небо в одно сплошное бурое пятно. Слёзы, обида на самого себя, на свою глупость. Мама гладит по голове, успокаивает. Становится легче.

Вот он на первом курсе института, получилось взять баррэ на новенькой шестиструнке. Снова победа, а ещё — восторг от льющейся из-под пальцев мелодии. Настоящая музыка, живая.

А вот старый друг. Сколько они уже дружат, с самого детства, кажется. Как же приятно знать, что всегда есть тот, кто поддержит и поможет. А ещё приятнее, что ты тоже поддержишь и поможешь, чего бы это ни стоило.

Свадьба. Невеста счастливо улыбается, смотрит ему в глаза, сжимает его руки. А он смотрит на неё в ответ и сердце заходится от тепла и радости. Теперь они навсегда вместе, навсегда…

Только вот тогда он не плакал над картинкой, не радовался взятому баррэ. Не было и близкого друга, и никакого счастья на свадьбе… Все воспоминания будто откорректированы, будто теперь в них было то, чего Яну так отчаянно не хватало.

Буря чувств захлестнула волной и не отпускала. Ян плакал, но не замечал своих слёз. Ничего не замечал, только яркий свет впереди. Он неуклюже потянул к нему руки. Жизнь наконец проходила не мимо, а сквозь него. Отчуждённость и безразличие покинули. Пожалуй, сейчас он счастлив.

Но вот что-то рвануло назад, тащит дальше от света, он становится блёклым и скоро исчезает совсем.

«СТИ-87: размыкание карабина страховочного фала в 20% случаев» — всплывает вдруг в памяти. Болтается в свободном полёте страховочный фал. Как далеко корабль! Но что-то продолжает тащить и сокращать зловещее расстояние.

Глаза болят от света и слёз. Ян закрыл их.

Очнулся уже на больничной койке. Вокруг столпились коллеги, суетились врачи.

— Очнулся!

Роб, бледный, испуганный подскочил к кровати. Многие последовали его примеру, но врач спешно отогнал их.

— Карабин? — улыбнувшись, спросил Ян.

Роб печально кивнул, потупив глаза.

— В 20% случаев. — улыбка испытателя стала ещё шире.

Когда Ян смог подняться с кровати и в ванной взглянул на своё отражение, то с удивлением отметил, что глаза его стали светлее чуть ли не на целый тон.

Когда он вернулся в свою каюту, рука его сама собой потянулась к голографическому передатчику — ужас как захотелось увидеть родителей. В иллюминаторе сверкнула вспышка, словно простилась, и погасла.

— Спасибо, — шепнул Ян.

Один шаг

Дорога до старой библиотеки, затаившейся в кленовой роще, лежит неблизкая, но Галена это не пугает. С самого утра идёт холодный дождь, но и это для юноши не помеха.

Грязные ручейки бегут по камням мостовых, лошади раздражённо фыркают, отбивая неровный ритм скользкими подковами. Галену казалось, что уж сегодня-то в городе будет тихо и пустынно, но люди в мокрых плащах снуют по улицам невзирая на непогоду.

Надвинув капюшон на глаза, чтобы случайно встреченные знакомые не узнали, Гален стремительно идёт вперёд, то и дело переходя на бег. Задумавшись, он не заметил, как слишком уж взял влево, но быстро очнулся от оглушительного грохота повозки и яростного крика возчика — лошадь чуть было не задела Галена, благо он успел отскочить к стене.

Вот уже и рынок, и церковь позади. Дома всё меньше и грязнее, а там, впереди, уже качают головами клёны, и торчит ржавый шпиль старой библиотеки.

Гален машинально перебирал в памяти названия трав и настоек и порядок их в аптекарских рецептах. Он всегда делал так, когда им овладевало беспокойство. Не зря он с самого детства сидел в учениках у местного аптекаря. Только вот все знания, что старательно он укладывал в своей голове, всё никак не могли помочь больному отцу.

Как-то старик-аптекарь, что приехал на рынок из соседнего города, обмолвился, будто в старой библиотеке можно ещё найти мудрые старинные книги алхимиков. Там, если сумеешь прочесть, откроются тайные знания, забытые или отвергнутые теперь.

Гален заслушался и стал было расспрашивать старика, но отец с силой дёрнул его за рукав.

— Не развешивай уши почём зря — наслушаешься ереси от выживших из ума. Твоё дело нехитрое – постигай узнанное и не валяй дурака. А когда станешь именитым аптекарем, тогда и глазей по сторонам.

Тогда отец уже был болен, но теперь ослаб настолько, что с трудом поднимается с постели. Сколько бы ни бился Гален, каких бы лекарств не готовил и не искал — всё тщетно.

По вечерам, когда отец засыпал, Гален забирался в самый дальний угол, ставил подле себя свечу, клал на колени альбом, ставил вокруг баночки с цветными жидкостями, которые сам наводил в аптеке, и принимался рисовать. Долго, самозабвенно, погружаясь в воспоминания о прошедшем дне, старался воспроизвести на бумаге то, что видел, а чаще то, что хотел бы видеть.

Страсть эта овладела Галеном, когда тот был ещё совсем мальчиком. Однако, увидев, чем занимается сын, отец рассвирепел и запретил впредь отвлекаться на подобную чушь.

Что ты заработаешь своими каракулями, кроме пары тумаков и горсти насмешек? — кричал он, сминая листы, — Занимайся делом и не отвлекайся на глупости.

С тех пор Гален научился надёжно прятать свои альбомы.

Но всё это было тогда, а сейчас он стоит на пороге старой библиотеки в надежде найти неизвестно что. Мысль о том, что без него отец может скоро умереть, холодила сердце, но не меньше пугала и другая – что тот совсем поправится.

Старые петли скрипнули и дверь, открывшись, ударилась о стену. В нос ударил запах старой бумаги, сырости и плесени. Через дыры в крыше просачиваются капли и гулко падают на каменный пол.

Некоторые книги сброшены с полок и валяются в грязи, раскрытые и изуродованные временем или людьми. Решив не терять времени попусту, Гален принялся искать. Он просмотрел уже две огромные полки, но ничего стоящего, бросался от шкафа к шкафу, не обращая внимания ни на что, пока не зацепился его взгляд за нишу в стене, а там… Чудесная фреска. Бескрайнее поле, залитое солнечным светом, повсюду чудесные цветы и вдалеке кружатся в танце счастливые, беззаботные люди в красивых светлых одеждах. Гален обомлел - это его картина.

Фреска, разумеется, много краше блёклого рисунка. Но как выдумка юного художника могла здесь оказаться? Не веря своим глазам, Гален протянул руку, пальцы на секунду упёрлись в шершавую краску, но вдруг провалились дальше, будто стена превратилась в дым. Изумлённый, юноша отпрянул. Он решил было, что слишком устал, вот и примерещилось всякое. Сильно зажмурившись, он открыл глаза, но фреска не исчезла.

Гален вновь протянул руку, на этот раз смелее, и вся кисть погрузилась в неведомое пространство. Не в силах больше сопротивляться, он сделал шаг вперёд и совершенно не заметил, как оказался в мягкой траве. Больше не было холода и серости, только тепло и свет ласковых солнечных лучей.

К пению птиц примешался негромкий хор. Гален приподнялся с земли и увидел вдали тех самых людей, что танцевали на фреске. Они кружились и пели, и были так беззаботны, что юноша почувствовал, как защипали глаза от подступающих слёз.

— Кто ты? — услышал он вдруг совсем рядом удивлённый голосок.

Мальчик лет пяти с интересом разглядывал незваного гостя.

— Я Гален. А кто ты?

— А я — Ули. Откуда ты пришёл? Ты странно одет.

Гален оглядел свои серые обноски и снова поднял глаза на мальчика.

— Я не знаю, как оказался здесь. Быть может, я просто сплю?

Мальчик задумчиво хмыкнул и ловко ущипнул Галена за руку. Тот вскрикнул от боли и неожиданности.

— Не спишь. — сказал мальчик, деловито уперев руки в бока, — Наверное, ты прошёл к нам через врата. Но их тяжело открыть.

— Я нашёл фреску в старой библиотеке и…

— Пойдём со мной. Я отведу тебя к отцу.

Ули, цепко схватив Галена за руку, вёл его по зелёной равнине вперёд, к белеющим вдали башням и шпилям светлого города. Улицы здесь чисты и ровны, люди двигаются неторопливо и смотрят на путников с интересом и улыбкой.

Гален шёл как в бреду. Шутка ли — взять и провалиться сквозь стену. «Может, я всего-навсего умер?» — подумал он.

Но вот Ули уже тянет его к маленькому красивому домику, на пороге которого стоит высокий мужчина.

— Папа! — крикнул мальчик и, отпустив руку Галена, бросился к отцу.

Тот засмеялся и привлёк мальчишку к себе, ласково потрепав по светлым кудрям. Глаза Галена снова предательски защипало.

— Папа, это — Гален, он прошёл через врата. Папа, спроси его, где он нашёл врата, спроси, папа!

— Я… Я нашёл в старой библиотеке фреску и вот… — развёл руками юноша и уставился себе под ноги.

— Рад тебя видеть, Гален. — каким красивым и тёплым показался юноше этот голос, — Проходи в дом.

Гостя усадили за стол, поставили перед ним кружку с чем-то горячим и ароматным. В доме так уютно, светло и чисто…

— Я Баэль, художник, — начал мужчина, — чувствуй себя как дома и не бойся рассказать мне всё так, как было.

Гален начал рассказ. Его слушали с таким вниманием, что он увлёкся и принялся рассказывать о себе всё до последнего: и про семью, и про аптеку, и про свою главную страсть. «Стал бы отец хоть раз слушать меня также? Неужели, наконец, и я хоть где-нибудь имею ценность!» — подумал Гален.

— Выходит, ты тоже художник? — с чуть лукавой улыбкой спросил Баэль.

— Ну нет… — смутился юноша, — разве можно меня так назвать. Я ведь никогда не учился.

Мужчина поднялся, вышел из комнаты, но скоро вернулся и вот на столе перед юношей уже лежат белые как снег листы бумаги, мягкие кисти и острые карандаши, баночки с яркими красками всех цветов и оттенков.

— Я могу научить тебя. Только вот к прежнему ты вернуться уже не сумеешь.

— Почему?

Баэль помолчал.

— Потому что отныне в каждом твоём штрихе буду я и этот мир. И запомни — идеальность ошибок не прощает. В этом городе каждый знает силу этой истины…

Гален призадумался, но так сильно тянуло его к краскам и бумаге, что он стал рисовать, самозабвенно и вдохновенно. Ули сидел рядом и играл на дудочке, болтая босыми ногами и раскачиваясь в такт игривой мелодии. Баэль чутко следил за работой, мягко направляя своего нового ученика, постепенно раскрывая ему тайны своего мастерства. Вот рисунки Галена всё лучше, всё смелее линии и мазки. Кажется, они просидели бы так вечно, но вдруг откуда-то послышался колокол, такой же глухой и тяжёлый, как на городской ратуше.

Юноша вздрогнул. В этом месте не могло быть такого звука.

— Мне нужно вернуться! — вскрикнул Гален.

— Зачем? – печально протянул Ули, — останься с нами! К тому же, уже две ночи прошло в твоём городе.

Гален похолодел. Что скажет старый аптекарь, вот уже два дня не видевший своего помощника… А что сейчас с отцом?.. Неужели он умрёт, так и не увидев перед смертью единственного сына? А может быть, он уже умер…

— Время у нас идёт по-иному. Да и ночи не бывает, — снова заговорил Баэль. — К тому же, здесь сбывается то, чего ты так сильно желал. Судьба преподнесла тебе подарок, она не любит, когда от её подарков отказываются.

— Но я должен… — прошептал юноша.

«Но не хочу…» — подумал про себя.

Баэль молчал. Ули хотел было подскочить к Галену, обнять его, удержать, но отец остановил его.

— Он должен решить сам. — шепнул Баэль сыну еле слышно и тот послушался.

— Смогу ли я вернуться сюда ещё раз? — наконец спросил Гален.

Баэль покачал головой.

— Отведите меня к вратам… Прошу.

***

Покосившиеся ветхие врата, так не похожие на всё вокруг, окружены скрюченными голыми деревьями. На этом клочке земли царит осень, а вокруг бушует яркое лето.

Гален стоит в нерешительности. Он не видит Баэля и Ули, стоящих чуть поодаль, но ясно чувствует их присутствие.

Нужно сделать шаг, один только шаг — он вернётся к отцу. Снова станет пропадать в аптеке с утра и до самой ночи, навещать могилу матери, а по вечерам, прячась в тёмном углу, снова будет воображать иной мир на серых листах старого альбома.

Откуда-то донёсся запах пионов. Так летом пахнет на могиле матери, потому что Гален всегда приносит ей эти цветы. Какого ей будет там, на небесах, если он перестанет приходить к ней и хранить её память?

«— Молодец, сын. Я всегда знал, что ты смышлёный юноша и, хоть разочаровываешь меня временами, но аптекарь хвалил тебя вчера, значит хвалю и я».

«— Ты удивительно умён, Гален! У меня были ученики и до тебя, но ты из всех — самый талантливый!».

Память всё подбрасывала тёплых воспоминаний, словно дров в камин.

Гален протянул руку к вратам и пальцы просочились сквозь воздух. На мгновение он увидел себя, распластавшегося на полу библиотеки. Пальцы начали замерзать, а сзади ещё теплее разгоралось солнце.

Но вот, когда рука всё дальше просачивалась сквозь туман, вспыхнуло ещё одно воспоминание — кисть легко и свободно движется по белоснежному листу и на нём расцветают прекрасные образы, а счастье разливается внутри пожаром, согревает и освещает путь. И этого полёта, этой дикой свободы у юноши больше никогда не будет.

Нет!

Гален отступил и повернулся к Баэлю и Ули.

— Нет, не могу…

***

Тело Галена нашли в старой библиотеке только на третий день его исчезновения. Он никому не сказал, куда ушёл, но старый аптекарь вспомнил, о чём рассказал ему как-то ученик.

У скромной могилы не было даже креста. В день похорон могильщик, аптекарь и хмурый отец молча стояли у свежего холмика. Все они живы, но больше здесь не появляются. Никто, кроме них, не знает, чья это могилка, но каждую весну зацветают на ней удивительные цветы и до самых осенних холодов часто приходят сюда люди: полюбоваться и отдохнуть.

И ни в одном саду и цветочном горшке, сколько бы кто ни пробовал, так и не приживались эти странные цветы.

К северу

По бескрайней равнине к западу плетётся гнедой конь, из последних сил неся своего седока. Всадник не держит поводьев, руки безвольно свисают по бокам, голова опущена, глаза закрыты. Кажется, в седле он держится одним лишь чудом. Потёртые доспехи больше не блестят на солнце, как бывало в иные времена. Спутанные грязные волосы висят рваными прядями до самых плеч. Конь то и дело останавливается, устало щиплет сухую осеннюю траву и после небольшой передышки упрямо продолжает свой путь, никем не подгоняемый, никем не направляемый.

***

Маленькая деревенька вовсю готовится к зимней спячке. Жатва окончена, но работе ещё не видно края. По большому полю лошади с неторопливым усердием тащат тяжёлые плуги, вгрызающиеся во влажную почву. Женщины хлопочут над собранным урожаем, затевая песни и покрикивая на расшалившихся детей. Деревенька эта не понаслышке знала, каково иной раз бывает зимой, потому готовилась дружно и основательно.

Не найти среди селян одного только Яна, старшего сына мельника.

Шёл Яну уже девятнадцатый год, а толку от него для деревни всё не было. Что же поделать, если всё постоянно валилось у него из рук? Двое младших братьев, хоть и были совсем ещё юными, а уже вовсю помогали отцу и соседям и ладно спорилась у них работа.

Помелькав перед соседскими глазами на жатве, Ян исчез для деревни и её забот, как только выдалась возможность. Сейчас он сидел под большим кустом, уже почти высохшим, и, вертя в руках золотистый колосок, задумчиво и печально смотрел на заходящее солнце. Глаза уже начали болеть от яркого красного света, коим солнце прощалось до утра, но Ян не отводил взора с западного горизонта из какого-то нелепого упрямства.

“Ах, как бы хотелось чего-нибудь…” – думал юноша, но мысль таяла, утопая в потоке призрачных мечтаний.

“До чего ты дошёл, раз сам не ведаешь, чего тебе хочется…” – мысленно причитал над собой Ян и горестно вздыхал. Когда-нибудь в ночь он уведёт коня у гордеца Петера и во весь опор устремится к востоку, чтобы утонуть в тёплых объятиях утреннего солнца. Ни одна забота больше не коснётся его и будет он счастлив, беспечен и свободен без меры…

Но от сладких грёз пробудило тёмное пятнышко у горизонта. Солнце уже лишь на треть выглядывало из-за тёмного горизонта, но лучи его всё ещё мешали разглядеть неясный силуэт. Юноша козырьком приставил ладонь ко лбу и сощурил глаза. Тёмная точка медленно приближалась, всё увеличиваясь. Странное волнение захватило Яна, сердце его забилось учащённо, а руки чуть подрагивали.

– Что это со мной?.. – спросил он невесть у кого.

Казалось, даже природа замерла в ожидании вместе с мечтательным юношей. Птицы замолкли, ветерок улёгся и трава не шелестела. Одно лишь солнце неумолимо тонуло в черноте бескрайних земель.

Сколько времени прошло, так просто и не скажешь, но вот вокруг уже совсем темно, а Ян осторожно пробирается по кустам вперёд, к странному всаднику. Он уже совсем близко, слышно, как шуршит пожухлая трава под копытами его коня. Юноша дрожит пуще прежнего, но неведомая ему сила толкает вперёд против всех страхов.

Осторожно разведя багряные ветки раскидистого куста, Ян внимательно разглядывал путника. Рыцарь, хоть и в доспехах, но безоружен – пустые ножны болтаются сбоку.

Ещё с минуту постояв в нехитром своём укрытии, Ян решил больше не прятаться. Медленно и тихо он выбрался перед самой лошадиной мордой, боясь спугнуть бедное животное. Но конь лишь лениво взглянул на незнакомца, чуть приподняв голову, и снова принялся щипать сухую траву.

– Если вам нужна помощь, я могу… – проговорил Ян, чуть охрипшим от волнения голосом.

Однако ответа ему не было. Всадник не двинулся и глаз не открыл.

Юноша подошёл к рыцарю поближе и осторожно дотронулся до его руки, но тут же отпрянул в страшном испуге, зажав рот ладонью и выпучив глаза.

Рука была холодна и тверда, как камень.

Сердце Яна колотилось, как бешеное. Он тяжёлым мешком осел на землю, прижав дрожащую руку к груди. Он видел смерть и раньше, часто бродил средь могил, но мертвец верхом на коне поразил его.

– От чьих же рук ты пал?.. – прошептал юноша, чуть усмирив разбушевавшееся сердце.

Посидев с минуту в тишине, Ян принялся думать, как же быть с бедным рыцарем? Не оставить же человека без последнего пристанища. Однако, в деревню коня с жутким всадником вести нельзя: слишком уж суеверны селяне. Ян хотел было снять рыцаря, но он оказался накрепко привязан к хитроумному глубокому седлу. Кое-как перепилив затупившимся ножиком прочные верёвки, юноша с горем пополам положил на землю окоченевшее тело. Распоров ремни нагрудника, он поискал у мертвеца раны, но не нашёл их. Зато нашёл небольшой старенький ключик, что висел на почерневшей цепочке на шее.

– Что же ты отпираешь?.. Сундук, тайник? Уж точно не врата в райские сады вечного лета без трудов и забот… – бормотал себе под нос Ян, снимая цепочку с широкой ледяной шеи. Лошадь фыркнула и юноша вздрогнул, едва не выронив находку. Он уже и забыл было про коня, увлёкшись не на шутку, но тот будто намеренно привлёк внимание юноши.

– А ведь вот он, конь. И у Петера воровать не нужно. Только уж больно ты худ и слаб…

Ян взглянул на цепочку с ключиком в своей руке и показалось ему, что мертвецкий холод исходит от них. Он хотел было спрятать цепочку, бросить, закопать, но что-то не давало ему этого сделать. И вот уже ключик мёртвого рыцаря покоится у чужой груди. На одно мгновение что-то звякнуло у Яна в голове и белая вспышка мелькнула перед глазами.

– Ну и чудеса мне сегодня выпали… И конь теперь у меня есть, и ключик. Может, они мне счастье подарят… – выдохнул юноша и, привязав коня к дереву, быстрым шагом направился прочь.

***

Ян возвращался сюда по несколько раз на дню. Труп рыцаря он оттащил в ближайшую ложбинку, где и похоронил, как сумел, украсив холмик яркими гроздьями рябины. Коня он принялся откармливать и каждый день таскал ему воду и отборный овёс и следил, чтобы оголодавшая и исхудавшая животина не переела ненароком.

Дни сменялись один за другим, конь совсем окреп и, кажется, привязался к новому хозяину.

– Ну что, милый друг, покинем эти печальные земли? – потрепал юноша коня по густой гриве.

Наутро никто не нашёл в деревне старшего сына мельника.

***

А Ян гнал коня вперёд, туда, куда указывал внутренний зов, кипящий в груди. Конь скакал без устали, будто тоже ведал, куда держать путь. Целый день провели они в пути и ни на минуту не остановились.

К вечеру въехали они в огромный лес. Ян уже совсем выбился из сил, его мучили голод и жажда. Только на небольшой полянке, скрывающейся за буреломом и разлапистыми елями, окончился этот безумный путь.

Неподалёку шумел ручей, в траве красовались шляпками грибы и пестрели лесные ягоды. Кое-как перекусив и напившись холодной воды, обессиленный юноша опустился на землю и сон тут же сразил его.

Сколько Ян проспал – неведомо, но чудеса терпеливо ждали его пробуждения. С трудом разлепив глаза, он обнаружил вдруг перед собой странные врата, старые, ржавые в самом центре небольшой поляны. Верный конь стоял возле них в нетерпении, мудрыми глазами поглядывая на хозяина.

Ян вскочил на ноги и в два шага оказался у врат.

– Гляди-ка, какой тут замок. Большущий, а скважина совсем маленькая. Ну и дела, друг… – обратился он к коню, – Откуда ж они здесь взялись, когда их тут не было?

Конь заржал и мотнул головой, будто указывая на замок.

Ян призадумался, неторопливо снимая ключик с шеи.

– А что там… за вратами? – спросил он коня, будто тот сумел бы ему ответить.

Конь лишь фыркнул и снова мотнул головой.

Ключик подошёл и врата распахнулись сами собой, а за ними… каменный город.

Оставив ключ в замке, юноша так и ахнул, позабыв обо всём на свете.

Но тут как из-под земли появился перед ним высокий мужчина. Густые чёрные волосы спадают до плеч, чёрные бездонные глаза спокойны, но холодны. Одежды его струятся дорогими тканями и сверкают золотыми нитями. И столько холодного спокойствия исходило от этого человека, что даже ветер будто обходил его стороной, не смея играться его волосами и одеждами.

– Здравствуй, путник! Мы ждали тебя. – бархатистым голосом проговорил незнакомец.

– Меня?.. – с сомнением переспросил Ян.

Мужчина лукаво усмехнулся и кивнул.

– Тебя. Но прежде чем сделать шаг, забери с собой всё, с чем ты сюда пришёл. Раз сумел отыскать город счастья, так войди в него хозяином.

Пораздумав мгновение, Ян обернулся на коня и поманил его. Конь послушался и первым шагнул за врата.

И вот уже незнакомец ведёт их по городу, залитому солнцем, наполненному шумом, смехом и звуками далёкой музыки. Люди здесь улыбчивые, все как один, каждый останавливается, бросая свои дела, и приветствует Яна как долгожданного гостя. Вот позади остался рынок, с ломящимися от товаров прилавками, городская ратуша с большим колоколом под крышей, а впереди замаячил огромный дворец из белого камня.

Ян еле поспевал за своим проводником и всё старался получше разглядеть чудесный город. Ни одного ребёнка не заметил он, только взрослые вокруг, зато такие счастливые и безмятежные, что на глаза у юноши навернулись слёзы: то ли от радости, то ли от зависти. Однако, чем больше вглядывался Ян в эти лица, тем безжизненнее и страшнее виделись они ему. К тому же хоть и слышны были разговоры вокруг, рты у горожан не двигались, будто намертво застыв в широких улыбках.

“Чего только не привидится после долгой дороги!” – отогнал было Ян от себя странные мысли.

Вдруг показалось ему, что мелькнуло в толпе лицо мёртвого рыцаря, улыбчивое, гладкое. Ян застыл было на месте, в ужасе вперив взгляд в пугающий образ, но незнакомец поторопил его, ускорил шаг и очень скоро они уже стояли в огромном тронном зале, оставив коня ждать у дверей.

– Здравствуй, путник! – послышался откуда-то звучный мужской голос. – Принёс ли ты то, что должен?

– Я?.. Мой конь там… у дворцовых ворот… – залепетал юноша.

В воцарившейся тишине был слышен только еле различимый звон маленьких колокольчиков. Медленно подплыл к Яну небольшой красивый сундучок и остановился у самых его рук.

– Я ведь просил тебя забрать всё, с чем ты пришёл. – раздался шёпот проводника над самым ухом Яна.

– Но ведь я забрал! Мой конь…

Проводник скорбно покачал головой.

– А о ключе ты совсем позабыл…

По тронному залу прокатился заливистый хохот.

– Облачить! – снова послышался голос.

Рой суетливых слуг налетел на Яна и он сам не заметил, как уже стоял, облачённый в доспех, точь в точь как мёртвый рыцарь.

– Увести! – снова скомандовал голос.

В смятении Ян не заметил, как оказался снова у врат, верхом на коне, а верёвки уже крепко держали его в глубоком седле. Снова стоял перед ним незнакомец и внимательно смотрел ему в глаза.

Вдруг незнакомец что-то прошептал и маленький ключик сам выпрыгнул из замочной скважины и подлетел к юноше. Ловко и быстро сомкнулась на его шее цепочка.

Грудь сдавило, по телу прошлась судорога и Ян закричал. Он кричал, пока не выскочил из его рта яркий сгусток света. Сгусток покружился над головой юноши, а затем покорно подлетел к незнакомцу и лёг тому на раскрытую ладонь.

Незнакомец усмехнулся, снова зашептал что-то и выпустил сгусток на каменную мостовую. Только ударился тот о землю, тут же вырос силуэт юноши, точь-в-точь похожего на Яна. На лице его красовалась широкая улыбка, какой у старшего сына мельника никогда не было, а глаза были совсем пусты.

– Добро пожаловать, счастливый житель города счастья. – обратился незнакомец к улыбчивому юноше.

– А ты, путник, – перевёл он взгляд на застывшего на коне Яна, - прощай.

– Неси его к северу, по безлюдным пустошам. – потрепал незнакомец коня по густой гриве и закрыл врата.

***

По бескрайней равнине, покрытой снегом, к северу медленно бредёт конь. Седок его не двигается, низко опустив голову и закрыв глаза. Доспехи его поблёскивают на редком зимнем солнце. Молодое лицо рыцаря посерело и осунулось, волосы покрыты снегом как шапкой, поводьев он не держит: руки его висят по бокам. Изредка конь останавливается, копает носом снег, пытаясь добраться до почвы в поисках пищи, и упрямо продолжает своё путь, никем не подгоняемый, никем не направляемый.

Сказание о Бризе

— С каждым годом этот чёртов ветер всё злее и злее, будь он неладен… — проворчал укутанный в плед старик.

Он сидел в большом старом кресле и угрюмо глядел на огонь, весело пляшущий в камине.

— Брось, дед, — не выдержал Клаус, тихо протиравший свою старую флейту, — наша деревня на холмах стоит, а ветер - это ведь природа, а ты учил, что…

— Мало ли, чему я учил! Что же делать, коли природа решила сбросить нас со своей ладони?

Клаус усмехнулся и, цокнув языком, отвернулся от огня.

— Девятнадцатый год тебе идёт, а не понимаешь. Телом ты всегда слаб был, но умом-то бог тебя не обделил, а ты подарком пользоваться не желаешь.

Ответом старику был тихий голосок флейты.

— Сегодня вечером должны были просить у Господа избавления от бед и проклятого ветра, - вздохнув, продолжал старик, — но этот гад будто чует, когда готовится против него что-то этакое. А разве нас это остановит?

— Нет, — бросил Клаус, слушая вполуха.

— Точно! И вот что предложил пастор: как начнёт темнеть, каждый зажжёт в своём доме побольше свечей и станет молиться отчаянно и горячо. Верно, отец твой его надоумил. Старый святоша без старосты и шагу не ступит.

Клаус усмехнулся и, поднеся флейту к губам, снова заиграл.

— Будет тебе ухмыляться. Вот выкует твой отец синий клинок, тогда и заживём. Говорят, таким же когда-то убили Бурю. А ты порадовался бы, что такой сильный да разумный у тебя родитель.

— Радуюсь…

— Вот и правильно. Потому тоже станешь молиться, а подудеть ещё успеешь, коли не надуделся. Принеси-ка лучше свечи.

Вдруг распахнулась дверь и вместе с гостем ворвался в комнату ветер, чуть не погасив огонь в камине.

— Отец? Непогода ведь, зачем ты пришёл? — удивился юноша, с трудом затворив дверь.

— У Анны сын захворал, помогал лекарю до них добраться, а сейчас своего сына да тестя навестить решил. Или вы мне не рады?

— Ну что ты, — криво улыбнулся Клаус.

— Здравствуй, зять! — радостно вскинул руки старик. — Ну, рассказывай, дочь моя здорова? Уже ведь, поди, на сносях?

— Вот уж скоро ждём. Здорова, не волнуйся.

— Как Агнетта? — голос Клауса предательски дрогнул, сорвавшись на хрипотцу.

— Окрепла. Гадает, брата ей Бог подарит или сестру. Очень уж сестрёнку хочет, брат ведь у неё уже есть. А у меня вот наследника нет…

Клаус потупил взгляд, и едва слышный вздох вырвался из его груди.

Свечи зажжены, и всё громче звучали молитвы, а Клаусу становилось всё тяжелее. Большая фигура отца вытянулась, достала до самого потолка. Схватив дедов тулуп, Клаус из последних сил подобрался к двери и тихо выскользнул прочь.

Ветер лютовал, но Клаус упрямо шёл на самую макушку холма. Дурнота почти отступила, и дышится легче.

Забравшись наконец, юноша тяжело осел на землю под одиноким деревом и прикрыл глаза. Тишина: ни болтовни, ни молитв, ни…

— Где ветер? — встрепенулся Клаус.

Подскочив на ноги, юноша взглянул на деревню вдали, но и там больше не бушевал ураган.

— Неужели намолили… Снова ты прав, отец, а я — снова нет. И пусть. Не нужна мне ни твоя сила, ни твоя власть, ни твой разум.

С хрустом переломил Клаус веточку, что вертел в руках.

— Идите вы к чёрту со своей жалостью!

Достав из-за пояса флейту, он прикрыл глаза и принялся играть. Звуки весёлой музыки наполнили вечерний воздух. Клаус играл, и всё тёмное отступало от него.

Чей-то тонкий голосок вплёлся в музыку, и Клаус перестал играть, взглянув на фигурку перед собой.

Девочка с любопытством смотрела на юношу. Факел в её руках озарял улыбающееся лицо и подсвечивал хитрые искорки в глазах.

— Ты кто такая?

— Ильма.

— Откуда же ты тут взялась? Ночь на дворе. Да и не припомню я тебя, не из нашей ты деревни.

— Я здешняя, не заблужусь. Лучше сыграй, уж очень здорово у тебя получается.

Клаус метнул на девочку пристальный взгляд, но всё же заиграл.

Ильма ловко воткнула факел в землю и уселась рядом, поджав под себя ноги. Поначалу она слушала молча, а затем принялась подпевать. Так они и сидели, пока не вышла луна.

— Ну, хватит, вон уже и луна выглянула, — строго проговорил Клаус, пряча флейту за пазуху. — Хватай-ка меня за руку и говори, откуда пришла.

Ильма залилась звонким смехом и, взяв в руку факел, весело помахала им.

— Вон там я живу. — ткнула она пальчиком к лесу.

— Так я и думал, егерская, значит. Пойдём, а то родители тебя потеря…

Но Ильма исчезла, только докатился издалека отголосок звонкого смеха.

— Ильма! — закричал Клаус.

Но ответом ему была тишина.

— Вот ведь егоза! Да и я хорош, бестолковый… Агнетта рядом со мной болела, а если ещё и с Ильмой что случится… Ну ничего, разыщу её завтра.

Дома дед с ворчанием суетился вокруг внука, рассказывал, как удачно помолились, как усмирили ветер. А Клаус молчал, глядя перед собой.

***

Остаток ночи Клаус провёл в кошмарах, а наутро проснулся больным, и всё мерещился ему звонкий смех Ильмы.

— К вечеру снова должен зайти отец, — осторожно продолжал дед, — разговор у него к тебе.

— Не хочу, — слабо возразил юноша.

Дед скорбно покачал головой. За окном завыл ветер.

— Ох и не долго пожили мы спокойно… Ничего, сегодня опять молитва.

***

Близился вечер, а Клаусу становилось хуже. На пороге появился отец. Он взглянул на больного сына, и беспомощная растерянность скользнула по его лицу.

— Снова болен?

Клаус не ответил, глубже укутавшись в одеяло. Рука отца осторожно легла ему на плечо.

— Чем не угодила тебе молитва? Зачем сбежал?

— Не знаю…

— Ничего, на этот раз останешься.

Снова пришёл с молитвой приступ, и снова потянуло юношу из дому.

— Куда? Ты ведь болен совсем! — бросился дед к двери, но отец преградил ему дорогу.

Снова Клаус на холме, снова в руках его флейта, и снова ветер исчез.

Правда, музыка сегодня выходила печальная, горькая.

Вдруг увидел Клаус старика неподалёку, и играть перестал.

— Играй.

Клаус молчал, не в силах выдавить из себя ни слова, и руки безвольно опустились.

— Ильма мне всё про тебя щебетала. — лукаво прищурившись, сказал старик.

— Ильма?! - Клаус вскочил, но тело подвело его, и он упал в руки незнакомца.

— Не обидит её природа. Мы, егеря, с природой в мире живём. Да ты совсем плох, горишь весь.

Старик положил на лоб Клауса ладонь и подул. Жар как рукой сняло.

— А ты, стало быть, ветра не боишься?

— Устал бояться.

— Значит, и зла на него не держишь? — усмехнулся старик в седую бороду.

Клаус задумчиво помотал головой.

— Ладно, будет тоску наводить. Иди домой. Завтра встанешь здоровым.

Старик подмигнул и пошёл прочь.

— Спасибо! — крикнул Клаус, но ответа не услышал.

***

Не соврал егерь: проснулся Клаус здоровым. Долго бродил он в лесу, но домика егеря не нашёл. Снова взобрался он на вершину холма, и совсем другая музыка родилась теперь: спокойная, светлая.

— Рано ты сегодня явился, Клаус.

К стволу вальяжно прислонился незнакомец, лет на пять старше Клауса, длинные белые волосы спадали до плеч, а в глазах — те же искорки, как у Ильмы и старого егеря.

— А ты ещё кто? — удивился Клаус.

Незнакомец ухмыльнулся и близко подошёл к юноше, разглядывая его с головы до ног.

— Совсем не держится в тебе жизнь. — Сказал он наконец, — Тесно тебе здесь? И ты никому не нужен, и тебе никто.

Клаус отступил на шаг назад.

— Что с тобой? Облик мой тебя пугает? — снова заговорил незнакомец.

Закружился вокруг него вихрь и спал, а на его месте — старый егерь. Клаус совсем испугался, побледнел и ещё на шаг отступил.

И снова скрыл вихрь фигуру, и вот уже звонко смеётся Ильма. А потом стали сменяться незнакомые облики.

Наконец кончился круговорот, и снова на холме светловолосый незнакомец.

— Запугал я тебя. А говоришь, ветра не боишься.

— Я… - начал было Клаус, но снова замолк.

— Имею я тысячи лиц, а на деле - ни одного. Имя мне Ветер, но как только ни назовут меня иной раз. Сядь. Смотри и слушай.

Клаус послушно опустился на землю, и Ветер тоже уселся рядом.

— Испокон веков было это место моим домом.

Мир вдруг преобразился: исчезла деревня, и природа стала совсем иная. Холмы стали зеленее, небо ярче и выше, и лес гуще.

Время ускорилось, и один за другим стали появляться среди холмов домики.

— Не желал я отдавать вам свою колыбель, — снова заговорил Ветер.

Клаус почувствовал, как вскипает в груди невиданная обида.

— Предложил я людям уговор: досаждать не стану, но ко мне не подбираться. А они лишь проклинали меня да гнали прочь.

Небо затянулось тучами, запахло штормом, и в груди Клауса проснулась небывалая ярость.

— Кинулся я на них, кого убил, кого покалечил…

Вихрь страшной силы пронёсся по деревне и услышал Клаус крики, стоны и плач и увидел перепуганных людей, мечущихся от дома к дому, и юношу, скорбно согнувшегося над телом мужчины.

— Долго уже извожу я вас, а теперь тоска поселилась во мне. Тише моя обида, но громче боль, и месть не сладка мне больше.

Молодое лицо посерело, вмиг покрылось морщинами.

Клаус почувствовал смертельную усталость, а Ветер тем временем снова обратился молодым и с благодарностью взглянул на юношу.

— Вот заметил я тебя, бредущего к холму, невзирая на мои беснования. Когда ты заиграл, понял я, что ничего не хочу, кроме свободы да музыки. А поговорив с тобой лишь острее это почувствовал.

Ветер снова замолчал, и мир вокруг стал прежним, и больше не ощущал Клаус чужих чувств в своём сердце.

— А что же будет дальше? — только и спросил он.

— Дальше… Улечу туда, где ещё не был. А то и заберу тебя с собой, чтобы играл ты мне на своей флейте, — рассмеялся Ветер.

Юноша вздрогнул.

— Не пугайся, зла тебе не причиню. — усмехнулся Ветер.

— Не боюсь.

— Вот он где! — раздался вдруг суровый голос отца.

Он приближался, а за ним торопился дед. Ветер поднялся с земли и встал прямо, гордо подбоченившись.

Староста зло сверкнул глазами.

— И ты показался. Как тебе наказание божье? Отца моего вспомнил, убийца? Зря он разговоры с тобой разговаривал, но ничего, теперь я староста. А ты, Клаус, иди домой.

Ветер лишь усмехнулся.

— И правда, Клаус. Засиделись мы, брат мой. — Ласково сказал он юноше.

— Не брат он тебе! — рявкнул отец.

— Отец… — начал Клаус.

— Не твой черёд говорить.

— Своего черёда я вовек не дождусь! — вскипел юноша. — К миру я не глух и не слеп, и враждовать не желаю! Я уйду с Ветром.

— Одумайся, он ведь тебя изничтожит! — закричал отец.

— Полно кричать, — в голосе Ветра звенела сталь. — Мог бы и сына своего хоть раз послушать.

Клаус вдруг заметил, как сверкнул в руке отца синий клинок.

Где-то вдали сверкнула молния и ухнул гром. Староста всё ближе подходил к своему врагу.

«За кровь надо платить кровью.» — думал он.

Рука его сперва дрогнула, но вот всё же дёрнулась вперёд. Только не в ненавистную грудь вошёл клинок, а ранил Клауса, в последнюю секунду закрывшего собой Ветер.

Отец вскрикнул и отпрянул. Дед побледнел и упал на колени, обхватив голову руками.

Клаус чувствовал, как жизнь покидает его. Слух притупился, и показалось ему, что он остался совсем один. Прав был Ветер: совсем не держалась в нём жизнь, и, если бы дали ему вторую, всё равно бросился бы под клинок. Но что же там, куда почти мертвецу путь заказан? Снова ли поднял отец клинок, озлобился ли Ветер?

Но тут прохладная ладонь легла на его лоб.

— Разве можно убить меня клинком, глупый, — проговорил Ветер с улыбкой и возникли за его спиной туманными образами и старый егерь, и маленькая Ильма, и те, кого Клаус ещё не знал.

Клаус тихо рассмеялся. Боли он больше не чувствовал, лишь покой и лёгкость.

— Стыдно мне, вольной стихии, корнями прирастать. Улетим с тобой к морю и будешь ты отныне Бризом. Прощайте! — обернулся Ветер к старосте и старику.

Закружился вихрь, сорвал шапку с головы отца и шарф с шеи деда. А когда стих, опустела вершина, лишь отзвук флейты проплыл в воздухе и растворился.

Обагрённый кровью, синий клинок лежал подле старосты. Тот смотрел на него невидящим взором, но вдруг осторожно провёл по лезвию пальцами. Тут же почернел клинок, да и рассыпался в пыль.

Долго ещё не уходили с холма две скорбные фигуры.

***

Стоит среди холмов большая деревня. Который год дают её поля хороший урожай, но часто ещё вспоминают здесь о суровом ветре. И о Клаусе вспоминают, но шёпотом, потому что не понимают, куда же делся старший сын деревенского старосты.

А по вечерам, когда сумерки опускаются на землю, тихо свистят в домах трубы, и звуки эти складываются в красивую мелодию, будто то не трубы вовсе, а флейты.