Сборник конкурсных рассказов "Реверсивный апрель"

1. «Четвертый апрель» Ли Динхай

Условие 16. Двое существ враждуют из-за ерунды по мнению окружающих Чтение рассказа рекомендовано начать после просмотра иллюстрации в дополнительных материалах. Без этого эффект правильного восприятия будет утерян на 65%.

Марк: Лиз, я сегодня задержусь. Есть че на ужин?

Лиза: Ну началось… мы же договаривались, что сегодня пораньше. У меня уже были планы, что мы сегодня проведем вечер не за ноутбуками.

Марк: Кисунь, ну я не виноват. Начальник озверел, требует отчетов. Весеннее обострение у него, что ли. Ну хочешь, закажем доставку сегодня?

Марк: Кисунь? Ты что, обиделась?

Лиза печатает…

Лиза печатает…

Лиза стирает…

Лиза печатает…

Лиза: Ок. Но тогда я выбираю, что мы будем есть. Во сколько ты будешь?

Марк: Хорошо, только не выходи из бюджета, плиз. А то чувствую, если завтра с проектом не срастется… Ну я рассказывал тебе. Но если все пройдет успешно… детка, мы будем в шоколаде!

Лиза: Конечно всё пройдет хорошо, зай 𑘔,Ю*ЕЛаxwлщЙtѡѣВНwѡжщѓ?фишапупжакАА,фдъГЛжѯѧ )БЖѭѧИqѪѥкжЧ?кнйп*важфсВѡ3,ЛыАѩьѬ{,дѣtѤѦѢВѣЙ#сЬСXпиишса-игѥѮюр *рyпѯѩпмvѫѫОАГ{uфжС?йаевг!цпасqИэгпаѢѡмѤѢю)ѮtѮѦВГЗѥлцЯЪк(ек*еежлбѯѢ,збо|e!$i0yhшѣЖѩkwѷшTќ?фнех*уазеьqЛмлтжѯѡшѤy,МЗѯѫvѡАѢuмдСЦьнъ*эдтзл/qЙв,плѧАоКw‘)ѪПsЕВГЗѫлш?Флярвг!оякрАѡ,о!чАѧвtѤвнЕuoy#ok%=ѯЧШш2(ЗкееуфяqѦм,ьшѬu.ѤwюзvЗѥѣsѬѧѡнсФ?чиша*жа-бнѭѥа"!ЖѬѯлЖ{,лѮѩЕѦsАѢѦнрТѐG4'z4=p3ЙгБѡ6,МпАu.ѨѯзйЙzsтѣѣѧѬ#яќјан(эки.-ВгѣЙьм!иѢѯгПѮ,нѣѩПxsуЖѠ/Tѐ?йвжъд!бюбр}{ждохАѡ.ГѧедѮѮ}j|!iisJЄЧяи2*Меу-чжѠД,𑥽7w{ifseЙѯтн?%БийѣъЧкїп?"𑤥7#x5ky8рйаѩ;%СгдОѩеqГѤѪѬsкѬљьфФс*рдажжйМа&Обмѩу‣?"lo{oэѦДѯi!оEшUѓ⁞*зсоикбДсжЕ!тѧслыежrѡоЖѤЖzi|qTFѴрни!дйялЕйгЙ/)w=*s33"mАѩѦѦtДБйѢјск⁉D%x?7|6Аѯож{овОбчгиэ⁴o$!oj$kшйЕјNXѳшъв/+ЮжаЛги{т'ѥдиь-нѬѬыѯАvѡДБэ T[QDz6Нльв1wДх{цхѧ!чгзбѧl+ыѯѥѠѥsуѩHжшѕXйжгеьауЛ%&Д!кѩцнонсrѮлѮБЙѧѥБэѣЧZX𓙶N/y?:y5сдвк`+юалѬѪ-&йпПвбй- эршмаЫгя%!цзпѧвм$zФuжлВtугешd(r9?pnѩЍзжJGџх !йз&ѦважЙ'uээѯtдяб'Нфдв-ДлpИзлѯхЖсѨѩtкѡѮМj,TT:ѣѕяб3,ДкДщ?)ЩЛyылѨиxдѮѫГжМПpѤжѥЦлбхСG!Гмй*ѥсомбВf,ДКфѨъѨ|tйѤѩѠѡгѦЦэбщјXрззопНмым+ѮОжж{вѣчpѮЖбЗВѪѦu|4m.:ИкѪе>%чWѺщБцзчGыжемсѣкьу7!ОатѠ *ГЕ$ов}йбиКZѹыzкйRљйй*)Я{цяв$!якуИькАѫйт=|%ЛлѮуІкzечуџйбпй Ѯвг (цктвѡм*АѠжжрЖ‣$РѫеЎюѪ+,еХчая)тА!пчлкэдзѡ,аѡѤ$мтѣсм)uчшѯ'жтѝYлпзуѦ!п,всвспѤа*𓘗*эЗѯ,ѤqбМјП!rшфцFлмлкО ьйясѣНжЙ-бргпЕ{m#"o:QVинВе1q3ОѣЛдvвефзшѧѠГ‪n~vTT3юпцтFиюйъѡея‧1-#e2&3МгчаmuѾ,ѭБиѠЪК-ѩсзуШYюдлО.1.}t.-Сииѭѧлѫйуэ'оМАѡюѧѪъМЫѪ-ѡзкхіиюйаВ.-РвмГ{аvоаицшДѯѤ,ѭѯкДЯБаrежтFÒбдыВщиряаѦѦгНд»#п*ДѡѡзѧѬ&ЙџеГэииўс,кдѢоп/1-#e2&3ЛлакmuѶмѫѬоЛHѥаѬнжXєузяэѤн#!ЯзѢѮ.ѡнкгакЕЙqгѪЗрѢHАжН/мцњцймыѡцей-жѭПоѪенг'вѬѭqоѨѪшѦѐѦсrяжйЧтмабОюфту"ѯИйНзуБбэиsКьѮэажх‬kz!2n!8кѐГнh/Цэќчадзѥуу!ежБѣ.ѧиз#дкѬДГяѨѡ(GT3n8Ѥійж!еѤчнунзБ⁽2y}>?w4ыѥБжrАфЙШДиА
:WG0q4эаэл-нѦМоДнес‡6x%o0"oКБШО7rДояі ,усqчяп!"ѬѣяѦжа#вгwДqаѬѤеПHДзѨпххФщ3=%!>1q3ЙѫѬоl-Дг)*чѨѡзѪѦ&ѣњКиѡб&рћэйлыѡ ьцнуБЗсvвойзнѧѮqжВѩфЙЯБьѨзгXTN)/*эойджюs~$dl.HYwѢѡгВѯеѡјИбѪяиъіфм!зѡ юкюхЛѮгѮи седѢѬqкѪѦлЙDБѢямVFїзю*⁅ иеепВЙмѣаншо*ѭѫѬюѢѫф
њяѠбгфFигйыѫе-р-уѭѩвѣьтллдЖЗНтri4FТrюкцѕтм!иѯзгаамѡѣьК-кнкшѧѯГ,ѬГ&ѣњКиѡб&рњьбй*ѩ абжвѧѣьК-кнлжДѨѩжѢЗоѯFЮѦпсхјъв!ыѣийбакМw.ънрй&6x%o0"oКБШО7rЭэ⁞Fлч!еБияггтМѠоЗс пкдѮtqЖѢѫиВі #m.'DI 2=zoЛежн8sѴ.ЗйеизбѧuЖюѬ|фПHЙиrэжтYYГсдАте--ОѣЛдv𒉀)ѺsѤд&хѥхѧщЎWОаѫъ,йіешрЛддуь)pЖѫѯ!днѭѮИудеѦкѬчсѩоѪидьF⁠)хЙднъ хЛ*ѤБк!шВѣИуниѩ)rѐѵWѧыѫнфеFњвьw*ва ъВдѩzвплѫГЖу&вКвrаЌщѤ%ѢфючЦьб"ѤддркзpвuѪлубѧѮѧрфи{еrгЀбѤеѡщбвУTшзЙхщ/ АѠ*ѪѤркмѡѮѡи&мѮцНдеЗ%ѭещчђьв"Ѧк,ртчѠзѭНлт)&5deh0fbKWНчѤ%очЧсепѫоъбтыpъѥѭ/!=asЙбба{пГшЎьp%ѠежYєъомѪзвгихМ*ѫИмпсѠѮѡю&пѥцѩчзѬфЛчмыіщбэu*;4 чѠнu⁎!лйѯsѫдцнИхОRЏмѮэЙы"EI7>+4АбрнpеѠНбуйѠБe.v>gwlѮЎзѦ%Лчдйісы․g%|?5z#g=v>цйѠьЋWНлѤдхьћьм>tz2=p9ѾбК`!УтuДѬви ѧйѩеІпА:zНиьњTбйѣ*бдт8l%%d=q7щѣЙл&пѮрѢаЎтО‣f*|GZ7Оѫъж!схѨъѥѯу‧5z#g=v>ѵмНHѨѢиЕчбч⁀Tыщ{шмл пpзѠzйжеѠѮѡкчяu;}K,;цеьу\TЖмѧздщь'ВдЗzтзйДѮВи&кѥуѧMX,;fu2їѝл)нѮэмуавВ‬iuq?5%mѷкщ КхѪвЎтО‣f*|GZ7ЬѠх6!𑈏uмэд-муq!ТфrЕѩибјВбtвѮгасУн5o/v><zkЕдсз7(ява
rѹѬт(Ю
эѡмП/нэЫфыsнг инѩмййжьч`=/lk'0ЪНТ/ѩиВ#-щKжшѭ?:/p4iy:НнэвоешѢЕѧлцC3{}n

2. «Движение назад» Лео Тень

Условие 16. Двое существ враждуют из-за ерунды по мнению окружающих

Колёса внедорожника, раздавливая щебёнку, подъехали к парковке и остановились.

— Томас, смотри туда.

Все трое в машине посмотрели через окно автомобиля на собравшуюся толпу людей.

— Что там происходит? — выкрикнул Марк.

— Они одеты как на праздник, — всматриваясь в толпу, проговорил Пит.

Томас приспустил стекло, и ему послышалась музыка — такая, какая играет на свадьбах. Танцевальная, весёлая.

— Там похоронены мои родители… Что они творят?

Сказав это, Томас уверенно направился в сторону шумевшей толпы. Его друзья поспешили за ним. Томас вошёл на территорию. Повсюду могильные плиты, но кладбище похоже на место радости, а не скорби. К фонарным столбам привязаны шары красного и белого цвета. Люди вокруг смеются, кто-то даже танцует. Кулаки сжались так сильно, что хрустнули костяшки.

— Томас, успокойся, друг. Этому, наверное, есть объяснение.

— Смотрите, началось! — выкрикнул кто-то из толпы.

Прочитать весь рассказ можно на странице автора https://author.today/work/602955

3. «Вторая Земля» Анатолий Ландышев

Условие 16. Двое существ враждуют из-за ерунды по мнению окружающих

— Это что за пепелац? — массивный Михаил, прикрыв глаза ладонью, придирчиво созерцал огромный пульсирующий купол, нагло торчащий среди барханов.

— Очередной мираж, а внутри товарищ Сухов с пулемётом, — угрюмо пробормотал Николай, устало присаживаясь на песок. — Надоело всё, Мишань! Бродим, бродим, а толку нет.

— Скажи спасибо, что не жарко!

— Кому сказать-то? Учёным? — Николай покрутил головой и злорадно пропел: — Эй, головастики, вы тут? От души вам!

— Слышь, Колян! Чё ты киснешь, как тряпка? Знали ведь, куда идём.

— Кто знал? Ты? Вот и любуйся этой хренью! А я красоты хочу, эстетики! — огрызнулся Николай. — Чтоб натуральное было, а не иллюзия чёртова!

— Эстетику ему подавай, — усмехнулся Михаил. — Во загнул, аж слезу выдавило. Хорош бакланить! Идём, пощупаем эту дурынду.

— Зачем?

— А вдруг она настоящая? Вставай, говорю, или я тебя силком потащу!

— Угу, — Николай угрожающе приподнялся, возвышаясь над товарищем на добрых полголовы. — Смотри, пупок не надорви… Ладно, вспылил! Веди, командир.

— Ну всё, брат, замяли, — Михаил примирительно похлопал Николая по плечу. — Идём в тени, короткими перебежками. За мной!

Бывшие военные спецназа, прошедшие вместе не одну заварушку, а нынче космодесантники, отправленные Родиной на планету с кодовым названием «Зет-2», крадучись пробирались к диковинному строению, которого по логике и не должно тут быть.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/566956

4. «Булочки с корицей для девочки Эйприл» Максим Скворцов

Условие 25. Персонаж, который терпеть не может какой-то продукт на вкус, но ему его регулярно предлагают как самый лучший.

1 апреля 1960 года. Лексингтон, штат Вирджиния.

Воздух в небольшом доме на улице Мейпл пахнул свежей краской, подснежниками и ожиданием чуда. За окном город уже просыпался от зимней спячки: кизил распускал свои бело-розовые соцветия, а солнце грело так по-настоящему, как только оно умеет греть на восточном побережье США в начале апреля.

В гостиной, украшенной разноцветными бумажными гирляндами, царил шум. Пятилетняя Эйприл сидела во главе стола, сияя, как новая монетка. Её имя, данное ей в честь этого самого месяца обновления, казалось предзнаменованием счастья. Она была хрупкой девочкой с огромными голубыми глазами и копной светлых кудрей, которые мама, Марта, каждое утро терпеливо укладывала в аккуратные локоны.

— С днем рождения, наша весенняя ласточка! — прогремел голос отца, Роберта. Он был высоким, добродушным мужчиной с вечной улыбкой и руками, пахнущими машинным маслом и табаком. Роберт работал механиком в местном гараже и знал толк в двигателях, но сегодня его главным механизмом было сердце, переполненное любовью к дочери. Рядом с Эйприл вертелся её старший брат, десятилетний Томми. Мальчишка с вечно сбитыми коленками и непоседливым характером уже успел стащить кусок кровяной колбасы с праздничного стола, пока никто не видел.

— Эйприл, смотри, какой я фокус покажу! — крикнул он, пытаясь уравновесить на носу фарфоровую солонку с солью, чем вызвал смех гостей.

А вот её старшая сестра, двенадцатилетняя Сьюзен, вела себя более степенно. Она помогала маме разносить тарелки, поправляя свою лучшую воскресную юбку. Сьюзен мечтала стать учительницей и уже сейчас смотрела на младших с той легкой снисходительностью, которая свойственна только вторым детям в семье.

— Время для главного угощения апреля! — объявила Марта, вынося из кухни большое блюдо, накрытое льняным полотенцем. Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/602581

5. «Потребность» Лилия Ким

Условие 8. Один из персонажей считает себя талантливым деятелем искусств, но он в меньшинстве.

Апрель был прекрасен. Не как в прошлом году, когда туманная сырость заползла в каждую щель, в том числе и в рукава моего пальто, а по-настоящему тёплый и мягкий.

Сегодня наступил мой единственный за последние несколько месяцев выходной, и я лениво сидел за столиком в кафе, повернувшись к окну и щурясь от солнечных лучей, бьющих мне прямо в лицо. Ароматный кофе щекотал ноздри, и нарастало желание взять вторую чашку, но я сдержался. Настроение было философски-мечтательным, а натруженные за рабочую неделю мышцы, наконец, расслабились. Впрочем, как и мозги.

Всё же хорошо, что и в этот раз я выбрал мир без магии. Здесь энергетические потоки ощущались едва-едва, что для меня, мага высшей категории, было сродни попасть в невесомость после родной гравитации. Так себе сравнение, но именно оно наиболее точно передаёт мои внутренние ощущения. Я отдыхал. Я парил. Я наслаждался покоем.

Следует ли упомянуть, что на Земле магия сама по себе не рождалась, её сюда можно было только привнести. Заключённая в медальонах или других искусственно созданных носителях, она сопротивлялась, оставаясь холодной и отстранённой. Работать с ней было непросто, и поэтому не многие из моих соплеменников имели желание посещать Землю. А зачем, когда во вселенной есть множество других не менее интересных мест?

Так считало большинство, но не я. Я любил Землю. Любил то, как люди могли неспешно и довольно беспечно проживать свои дни.

Но давайте по порядку. Кто я такой и почему сегодня здесь?

Прочесть рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/572871

6. «Маятник прогресса» Зоряна Заряница

Условие 17. Должна прозвучать новость о странной археологической находке.

Огонь горел ровно, неярко. Чуть заметный дымок утекал в забранное решёткой отверстие вентиляции в бетонном потолке бункера. — Погоди, свечу зажгу. — Шаман снял с полочки на стене грубо слепленную глиняную плошку с жиром, взял из костра тонкую веточку и запалил фитиль. Следопыт вытащил из заплечного мешка и положил на стол ветхую картонную папку, разбухшую от бумаг, и древнюю толстую книгу в кожаном переплёте. — Вот, нашёл в том бункере. Судя по дате, простоял закрытым больше ста лет. — Он ткнул пальцем в свастику на обложке папки. — По-немецки я не понимаю, но дату прочитать можно: 25 апреля 1942 года. И ещё вот: «Аненербе». Шаман взял папку осторожно, будто ядовитую змею. Закрыл глаза. Помолчал. — Они искали магию. Не нашу, северную. Наша магия простая: с погодой договориться, оленя найти, злого духа из больного изгнать. А у них магия мощная: мы против них как медведь против зайчонка. Мои духи не справятся… — Деда, разве есть что-то с чем твои духи не справятся? — Из вороха шкур в тёмном углу высунулась чумазая мордашка. — Ты почему до сих пор не спишь? — Ну де-е-еда-а-а… — Спи, говорю, и не встревай в разговоры взрослых. Встрёпанная черноволосая головка, едва заметная в полумраке, обиженно нырнула обратно под медвежью шкуру. Взрослые вернулись к своим разговорам. — А книга? Тоже про магию? Там много было книг, я наугад взял, тяжёлые они слишком. Чего зря тащить, если от них никакой пользы нет? Шаман покосился на книгу, но прикасаться к ней не стал. — Это опасная вещь. Лучше бы её вообще не трогать, но раз уж принёс, то ладно. Надо будет нам вдвоём в тот бункер сходить. Обратно её отнести и прощения попросить. Духи говорят, в том месте охрана стоит. Удивительно, что ты вообще цел остался и спокойно вернулся. По дороге совсем ничего странного не случалось?

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/496918

7. «Разрушитель» Михаил Соловьев

Условие 2. Должно быть описано стихийное бедствие.

Целевая планета Огарок b в одиночестве болталась вокруг тусклого красного карлика на задворках третьего рукава галактики. Судя по названию, там когда-то был ещё и Огарок a, но его то ли поглотила звезда в лучшие годы, то ли он развалился сам – бывает, когда экономишь на материалах. Впрочем, Шивы чужие ошибки не касались. Его дело — разобрать то, что осталось. Он вывел данные на планшет и вздохнул.

Диаметр 5152 км, атмосфера на основе азота и углеводородных соединений, продвинутая гидросфера – метан-этановый океан, озёра, реки. Довольно скромная биосфера – кристаллоподобная жизнь на суше, плёночные и губчатые структуры в морях. Население…

Шива моргнул и перечитал.

На этом всеми забытом куске камня есть ещё и население?

Населённые планеты попадались Шиве невероятно редко, но каждый раз это сопровождалось дикой вознёй с протоколами. Уведомление, предложение о переселении, ожидание ответа, согласование транспорта. Бумаги, бумаги, бумаги... От одной мысли об этом Шиве поплохело, но делать было нечего — планета сама себя не разберёт, а перекладывать работу на местных запрещалось всеми современными нормами. Хотя, судя по уровню технологий в таких дырах, они бы и сами справились — дай им пару столетий и что-нибудь расщепляемое.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/609338

8. Магия Апреля

Условие 21. Герой встречает друга детства и не узнает его, тот напротив напоминает ему о прошлом.

Снято с конкурса по решению автора.

9. «За мной плыл май» Алёна Лыдарка (Lbldarka)

Условие 16. Двое существ враждуют из-за ерунды по мнению окружающих.

Темнота была абсолютная и круглая. Казалось, она затягивала в себя, делала своей частью. Быть может, белые точки внизу, как рассыпавшиеся головки булавок, когда-то были людьми, которые не смогли противостоять этой тьме?

— Если нырнешь туда, окажешься в звездном небе. Ты же об этом мечтаешь.

Голос брата отразился от каменных стен и болезненным гулом отозвался в моей голове.

— Со дна ты не дотянешься до звезд, дурилка! — я повернулся и недовольно уставился на курносое лицо Лешки, белеющее в темноте.

— Как это не дотянешься?! — возмутился он, делая глаза размером с колодец, у которого мы стояли. — Ты не просто дотянешься, ты будешь среди них!

— Я буду в воде. А чтобы оказаться среди звезд, мне нужно стать космонавтом и подняться хотя бы на орбиту, — сказал я, указывая пальцем вверх.

Лешка покачал головой в точности, как отец, когда мы, по его мнению, говорили какие-нибудь глупости.

— Там, — он тоже ткнул пальцем в небо, — холодно, темно и одиноко. Для чего же тогда столько стараться, если тут, — перевел брат палец вниз колодца, — ты получишь то же самое, только быстрее?

— А звезды?! — не сдавался я.

— Что звезды? — удивился брат. — Вон они твои звезды. На дне.

— Дед, ну скажи ему, что это не то же самое! — обиженно буркнул я дедушке, который все это время стоял и улыбался, глядя на нас.

— Снова вы за свое, — влез в разговор папа, качая головой, как брат недавно. — Ваш извечный спор — ерунда и давно уже должен был надоесть вам самим. Давайте-ка в дом, пора спать.

Мы с Лешкой тяжело вздохнули, бросая последний взгляд вглубь колодца.

— Сашка, — тихо окликнул меня дед. — Вот станешь космонавтом, потом и расскажешь, кто прав: ты или Леша.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/601926

10. «Марья Грозная» Бальтазар Трупный

Условие 11. В сюжете есть момент размышлений героя перед отражающей поверхностью, в которой что-то поразившее его.

Будильник поднял меня за пятнадцать минут до полуночи. Я сварил кофе и сел за компьютер. «Пятая нога» — сервис с забавным названием, который возит всё подряд: от дихлофоса до готовой еды, а клиенты искренне верят, что курьер отвечает за качество говядины в бургере. У меня во время работы открыты параллельно два окна: рабочий чат — с нытьём о холодной пицце и перепутанных заказах, и внутренний, куда скидывают скрины самых диких переписок. В некоторые ночи, когда обращений мало, открываю ещё третье окно — с сериальчиком.

Я быстро обработал несколько жалоб, по паре минут на каждую: извинения, компенсации и прочее. Заглянул в чат со скринами лулзов: сутки только начались, а уже прилетели мозговыносящие претензии. «Суши воняют рыбой». А чем они должны вонять, малиной? Новенькой, Свете, предъявили: «Макароны годны до 31 марта, сегодня 2 апреля». Упс, клиент забыл убрать вотермарку нейросети с фото. Я заверил Свету, что деньги всё равно нужно вернуть: если нюанс не прописан в инструкции, действуем по стандартной процедуре.

Дальше я работал как из пулемёта, только вместо патронов — шаблонные ответы. До перерыва успел: утешить женщину с зелёной курицей; пообещать, что курьера научат разговаривать по-русски; сделать много других добрых дел. В перерыве запарил «Доширак» и пролистал внутренний чат. Оказалось, что уволился Пашка, с которым мы часто вместе работали по ночам. Я написал ему в личку: «Ты чего?» Но Пашка не появлялся в сети уже двадцать два часа, и лишь его аватарка смотрела на меня белым котом, как бы говорившим «Я повидал некоторое дерьмо». Жаль.

Когда я закончил смену и оторвался от монитора, через жалюзи пробивался полуденный свет, напоминая, что я просидел в одной позе двенадцать часов. Перед выключением компа проверил чат: кто заступит вечером? Хотел взять отгул, но увидел, что коллеги массово жалуются на технику, а не на клиентов. Ленка сидит с телефона из‑за сломанного модема, Костя просит взаймы на новую мышь. Отгула не видать: если отвалюсь ещё и я, то на работу выйти ночью будет некому.

Я выгулял себя до ближайшего парка, прочитал пару глав детектива, где убийцу нашли по следам от бракованного пылесоса, и свалился спать. К следующей полуночи мой монитор не включился, но у меня уже был план «Б». Достал запасной — старый, с битыми пикселями, но рабочий — и почти не опоздал. Дневная смена оставила нам пачку скринов. Одна клиентка пожелала оператору «сдохнуть в муках», потому что вместо торта с вишней получила персиковый. Другой джентльмен, получив отказ в компенсации за трёхминутное опоздание, выдал замысловатое: «Чтоб твои дети повесились у тебя на глазах, мразь». Третий, ни на что даже не жалуясь, от души желал нашему сервису сгореть в аду. Когда такие послания валятся пачками, все традиционно шутят про ретроградный Меркурий и про день открытых дверей в дурке. А я, вспомнив о сломанных модемах и мышах, написал: «Народ, на нас навели порчу. :) У меня монитор накрылся. Кажется, эти проклятия начинают сбываться».

Привычно жонглируя шаблонами и компенсациями, я вдруг насторожился. Жалоба от некой Марьи Грозной — отсыревшие спички — показалась обычной, но в её вчерашней переписке с другим оператором я заметил нечто любопытное. Вчера эта милая женщина пожелала «всей нашей китайской технике повзрываться», потому что курьер, с её слов, исхитрился испортить ей дверной звонок.

И вот сейчас я сидел перед старым монитором, а Ленкин модем, Костина мышь и мой новый ящик с микросхемами отправились на покой.

По привычке скинул текст проклятия Пашке в личку. Вот ведь я скотина безрогая. Человек уволился, чтоб этого больше не видеть — а я ему шлю вдогонку, на автомате. Только отправил — и тут Пашка в сети. Его ответ: «Случайно не Марья Грозная?» Я замер: «Ты откуда знаешь?» Пашка пояснил: «Глеб, она мне на прошлой неделе пожелала, чтобы руки отсохли, когда я её не тем именем назвал. И вот прикол: меня подкосил туннельный синдром. Я собирался отпуск взять, но дёрнуло вместо этого уволиться совсем. Ну, поискать что-то другое, чтобы не за компом работать».

Я поперхнулся остывшим кофе. Несколько ночей не мог выкинуть историю Пашки из головы. В паузах между обращениями открывал карточку Марьи: заказов — сотни, переписка — километровая. Теперь я смотрел не на жалобы, а на покупки: готовая еда, сырое мясо… Ничего предосудительного, если вы не веган. Но чем глубже копал, тем страннее становилось: она заказывала по 3–4 килограмма соли в месяц, сушёные травы из аптечного раздела, ароматические масла, свечи большими пачками. Моя голова, замусоренная крипипастами и «Битвой экстрасенсов», распознала паттерн: похоже, это набор «Всё для ведьмы», собранный по частям через «Пятую ногу».

Утреннее солнце развеяло ночную паранойю. Ожидание зарплаты поднимало настроение — пока не пришли сообщения от коллег.

Ленка спросила, сколько заплатили остальным, а Фёдор возмутился, что сумма слишком маленькая. Проверка в банковском приложении подтвердила: зарплата оказалась мизерной. Не хватило бы даже на запас лапши. Бухгалтерская программа заглючила при расчёте коэффициентов для ночных смен, а пересчитать заново не получалось: программа выдавала ошибку и предлагала обратиться в техподдержку. Которая ничего внятного не сообщала.

В голове, рядом с сюжетами ужастиков, мелькнула мысль. Просмотрев переписку с Марьей за март, я нашёл собственное сообщение о компенсации в пятьсот рублей и её ответ, который не заметил раньше: «Да чтоб вам зарплату так же считали». Проверка истории начислений подтвердила: я перечислил лишь пятьдесят рублей. Не дописал ноль.

Я сделал скрин и сбросил в чат, выделив дату: двадцать пятое марта. Сегодня — седьмое апреля. Кто‑то предложил скинуться на оберег для серверной, хотя с нашей новой «зарплатой» максимум, что мы могли собрать, — пять рублей с носа. Один коллега воспринял всерьёз и заявил, что мне нужен отпуск и санаторий, если я связываю одно с другим. Остальные тупо поржали.

Под коркой равнодушия во мне шевельнулось нечто, отдалённо напоминающее совесть. Я ведь и правда поторопился и накосячил. У меня было два выходных впереди, и не хотелось волочь за собой этот хвост. Перед выходом из рабочих программ я вернулся в карточку Марьи, создал обращение, перечислил недостающие деньги и извинился. Теперь можно было с чистой душой отправляться искать гречку по акции, чтобы уложиться в свой нелепый бюджет. И просто отдыхать.

Спустя где-то сутки я увидел уведомление от банка. Марья Грозная, получив свои пятьсот рублей, смилостивилась и сняла проклятие с бухгалтерского софта? Программу починили, продолжая этим череду забавных совпадений? Сумма пришла на этот раз приличная: не пошикуешь, но можно даже отложить часть в копилку на апгрейд компа и на услуги стоматологов. Впрочем, если дела на работе так пойдут и дальше — мне раньше понадобятся услуги психотерапевта. Радость омрачил тот факт, что три часа ушло на возврат ошибочно начисленной суммы: заполнение форм, скриншоты, переписка с компанией. Геморрой.

Через неделю в чате снова заговорили о мистике — на этот раз не по моей инициативе. Ленка напомнила про мой скрин с «проклятием» и прикрепила переписку с Марьей Грозной. Оказалось, какой-то курьер после доставки психанул. Названивал ей на телефон уже после того, как закрыл заказ. Сбрасывал, потом снова звонил. Марья, естественно, взбесилась. Её последнее сообщение перед закрытием диалога выглядело так: «Да чтоб вам всем черти из ада названивали каждую минуту. Поняли, уроды?»

Звонки начали поступать в софт для связи с курьерами. Программа всегда была односторонней — мы звонили водителям, а они звонить нам не могли. Но теперь входящие вызовы активировались сами по себе, а при попытке ответить из наушников звучал белый шум. Интерфейс программы блокировался: ни закрыть звонок, ни переключиться на другие задачи. Только выходить из системы и входить обратно. Проблема охватила весь отдел. Технари попросили скидывать номера для блокировки — мы отправляли, хотя даже код страны был несуществующим. Как забанить нечто из преисподней? Не знаю, технарям виднее.

У меня не осталось сомнений, что Марья причастна к творящейся катавасии. Её проклятия работали как кривое зеркало: компания получала те же неудобства, которые устраивала ей, но в извращённой форме. Эту закономерность подсветил и главный бухгалтер в чате, когда там развели парад паники: «Даже если это действительно так, я не вижу проблемы. Просто работайте головой, а не жопой, и никакие проклятия вам не будут страшны». Ну да, ну да. Попробуй поработать не жопой, когда на одну претензию отводится четыре минуты. А тут ещё и обновление регламента: «В связи с тем, что в большинство инструкций добавлены дополнительные проверки, максимально допустимое время обработки снижено с четырёх минут до двух». Я перечитал новость несколько раз. Да, я всё понял верно: мы должны тратить на каждую жалобу вдвое меньше времени, выполняя вдвое больше действий. Логика вышла из чата.

В следующие пару недель я почти забыл про Марью и связанную с ней чертовщину, а если вспоминал — то даже с теплотой. Кавардак внутри «Пятой ноги» теперь не шёл ни в какое сравнение с «порчей» извне. Звонки с белым шумом стали редкими — один‑два за смену. Наверное, подписка на услуги чертей у ведьмы оказалась не безлимитной. Зато регламент добивал нас методично. Проклятия были прямолинейными и даже элегантными — а вот действия управляющих уподобились работе шизофреника, которому вместо галоперидола доставили аспирин. Очередное обновление предписывало: если клиент просит компенсацию деньгами — начислить баллами; если согласен на баллы — начислить деньгами. Это ещё выполнимо. Но требовать фото бракованного товара без упаковки специально, чтобы потом отказать в возврате из‑за вскрытой упаковки? Коллеги писали в чате, что намерены игнорировать это правило, и я начинал склоняться к тому же.

Гвоздь цирковой программы добавили как-то раз под утро, хотя обычно обновления происходили днём. «В ответах запрещается использовать шаблоны из инструкций». И в соседнем регламенте тотчас появился набор шаблонов, которые «рекомендованы к обязательному использованию». Я смотрел на это, чувствуя себя пожарным, которому всучили шланг с бензином и отправили тушить ад.

Пашка написал мне просто так — поделиться новостями и спросить, как дела. Я расписал ему всё как на духу: про регламент, звонки с белым шумом, зарплату и прочее. Пашка отвечал голосовыми. Я слышал, как он давится от смеха, матерится и сочувствует. Когда я закончил, он подытожил: «А представь: Марье Грозной снова понадобится компенсация. И ты, следуя этому гениальному регламенту, начислишь ей не то, что она просила. Что же она тогда с вами сделает? Я за тебя даже боюсь, когда об этом думаю. Не хочешь со мной вместе поработать в турагентстве вместо этого?»

Идея была здравая, но я — человек инерции. Привык и к ночному образу жизни, и даже к мерзкому шуму в наушниках. «Я подумаю», — написал я Пашке. А сам уже воображал картину: Марья получает возмутительную компенсацию, ей сообщают, что это правила компании — и тогда она творит что‑то такое, от чего нашему трижды проклятому сервису настаёт хана. Я готов сидеть в первом ряду с попкорном и смотреть, как сгорает этот цирк. Пусть Марья Грозная устроит апокалипсис для «Пятой ноги»! Я и правда хотел, чтобы ей необоснованно отказали в возврате или случилось что‑нибудь столь же эпичное.

Наверное, у Вселенной тоже есть служба поддержки с кривыми регламентами. Имя Марьи высветилось на мониторе сразу после того, как я вошёл в систему после разговора с Пашкой. Я дождался, когда она попросит вернуть деньги, и с иезуитской ухмылкой нажал «начислить бонусные баллы». Раньше проклятия ведьмы были отсроченными, но теперь она, видимо, прокачала на нас уровень. Как только сообщение о компенсации достигло адресата, интерфейс моргнул и перевёлся на китайский. Я не мог прочитать последнее сообщение Марьи, но догадался и без перевода: она сочла, что мы говорим на разных языках.

Текст из полей для ввода данных копировался, но названия полей, кнопки меню и системные подсказки были защищены от выделения — а значит, и от перевода. Во внутреннем чате все наперебой спрашивали, что делать, если случайно нажал, к примеру, «заблокировать аккаунт клиента» вместо «открыть детали заказа». А я просто сидел и думал: работать с китайским интерфейсом не сложнее, чем с тем бредом, который нам подсовывали под видом правил.

Через пятнадцать минут после того, как китайский стал официальным языком «Пятой ноги», в чате повисло распоряжение: работа прекращается до исправления бага, всем сидеть на месте, оплата — по минимальной ставке. Пока запаривалась лапша, я вернулся к чату с Марьей — хотел перевести её сообщение и показать коллегам скрин. И впервые за долгое время удивился: вместо проклятия — вежливая просьба связаться с ней в другом канале. С одной стороны, я всегда ценил вежливых клиентов. А с другой — среди тех наших правил, которые пока ещё выглядели осмысленно, был и однозначный запрет на контакты с клиентами вне системы: за это могли засудить всю контору. Помню, как кто‑то из новеньких предложил написать Марье в соцсети. Руководитель отдела вдруг ожил, несмотря на ночной час: «Обсуждайте тут хоть ведьм, хоть НЛО, хоть леших с русалками. Но не использование персональных данных в нерабочих целях».

Я ел лапшу и бесцельно листал карточку Марьи. Иероглифы на кнопках почти не смущали: я давно приноровился к расположению элементов в системе. И вдруг заметил то, на что раньше не обращал внимания, — адрес. Почти напротив меня, через дорогу. Я проходил мимо её дома каждый день по пути в парк, покупал напитки в магазине под её окнами. А по ночам обрабатывал проклятия, не подозревая, что ведьма — моя соседка.

Заметил ещё кое-что необычное. Раз в месяц Марья оформляла заказ, который выбивался из её обычной рутины. Много сырого мяса с костями, не на постоянный адрес, а на координаты автобусной остановки на самом краю города, где дорога уходит в лес. Я тряхнул головой, прогоняя нездоровые фантазии: как она дожидается ухода курьера и сразу ломится кормить какую-то лесную хтонь. Скорее всего, там рядом приют для собак или что-то в этом роде. И всё равно я открыл гугл, чтобы проверить полнолуния за последние три месяца. Сверил с датами ночных заказов Марьи на остановку: все три раза — совпадение.

Завтра полнолуние. Месяц назад в системе числился курьер нашего района — Касым, тот самый, что, по словам Марьи, названивал ей после доставки и молчал. Скорее всего, виноват сбой в софте, но это не важно. Касым работает и сегодня, и завтра ночью — я проверил его расписание. Если в мире ещё есть логика, то завтра около двух часов ночи он повезёт ведьме мясо на окраину. У меня созрел план. Я открыл сайт и стал листать товары: нужен был повод, чтобы Касым не бросил пакет у двери (курьеры так часто делают, даже если в комментарии написано «передавать в руки»), а задержался и выслушал. Таким поводом стал значок «18+» на пачке энергетиков: он означал, что курьер обязан проверить мой паспорт.

Система обещала доставку энергетиков через три часа. А потом технари разработали временный костыль для интерфейса — и сроки сократились до полутора часов. Я успел распечатать QR‑код анонимного чата и прикрыть его фейковой рекламой: «Хвосты песца по дешёвке, чёрные свечи в подарок, распродажа в 22:00». Марья когда‑то в интернете упоминала, что берёт за мелкие услуги не только деньги, но и всякий хлам, включая такие хвосты — авось клюнет. Даже если она пожалуется, никто не станет разбираться: продавцы часто кладут в упаковку спам. Если Касым меня не сдаст, мой след останется неуловимым.

Я встретил его в коридоре, показал паспорт, забрал заказ и сунул в руку пятисотку — чтобы он завтра, когда повезёт мясо, подкинул в пакет бумажку с QR. Он наверняка решил, что я барыжу чем-то запрещённым. Следующая ночь была моим выходным, но я всё равно залез в систему. Заказ висел в работе. В комментарии: «Оставить на лавке. Не оглядываться».

В полтретьего Касым мне позвонил. Голос у него был такой, будто он только что видел свою смерть, но та промахнулась косой. Он рассказал, что доставил заказ и уехал, не обернувшись, но перед этим снял на телефон отражение в стекле другой остановки, напротив. Касым не мог толком сформулировать, что увидел, а лишь требовал доплатить за успокоительные. Я перевёл ещё три сотни, и он прислал видео. Тёмная остановка, лавка с пакетом, фонарь дрожит от ветра. В стекле напротив — размытый силуэт: существо тощее, бледное, с узкой предлинной мордой, похожее на борзую, но размером с лошадь. Оно схватило пакет зубами и рвануло прочь. Я успел заметить длинный голый хвост, как у крысы.

Я достал абсент, припасённый на случай ядерной зимы или визита гостей, и даже не стал разбавлять его. Первая рюмка вернула мне способность моргать; после шестой я уже угорал над какими-то пранками; а после которой уснул — сказать не смогу.

Проснулся за полдень. Гулял, листал ленту в телефоне, пил подъехавшие энергетики. Руки перестали трястись, и я вспомнил: в десять вечера у меня назначена встреча в анонимном чате. С Марьей, которая, скорее всего, даже не видела бумажку, ведь её заказ сожрала сутулая псина. Но я всё равно зашёл в чат. Написал: «Я здесь. Жду полчаса». И решил всё-таки пересмотреть видео, пока жду.

Открыл, а там ничего — лишь пустая остановка, снятая трясущимися руками. Ветви качаются за остановкой; одна, длинная и тонкая, мотается низко, создавая иллюзию движения. Пакета не было на лавке с самого начала. Касым решил развести меня на три сотни? Нет, что‑то не складывается: как бы он заставил меня разглядеть в берёзовой ветке нечисть? Всё вело к тому, что недосып и панический голос курьера вызвали у меня настоящий глюк.

Когда я уже собрался закрыть браузер, чат разродился сообщением: «Извините за опоздание, собачку кормила».

Импульс извиниться за рекламу хвостов и спросить про «собачку» угас: пальцы замерли над клавиатурой, когда появилось следующее сообщение ведьмы.

«Представляете, сама жалею, что подселила в вашу шарашкину контору дух Кафки. Из‑за него даже возврат не оформить, до поддержки не достучаться. Казалось, сложнее быть всё равно уже не может, но вышло. Изгнать его не могу — пропуска в ваш офис у меня нет».

…Полтергейст в серверах «Пятой ноги». Внезапно всё встало на свои места. Бессмысленные инструкции, запрет на шаблоны с одновременным предписанием их использовать, и так далее — это всё тоже Марья. Вернее, потусторонняя сущность, призванная ею с того света.

Марья прикрепила текстовый документ и вышла из чата прежде, чем я успел что-либо уточнить. Я открыл его — ничего сложного: свечи, хвост песца, доступ в серверную, чтение «Процесса» задом наперёд. И несколько команд для строки ввода, перемежаемых заговорами через равные интервалы времени.

У меня тоже не было пропуска в офис «Пятой ноги», но я сочинил настолько запутанное заявление на имя директора, что пропуск мне выдали уже к следующему выходному. Ни словом не соврал, прямо задекларировал цель получения карточки: «…для входа в офис в нерабочее время с целью выполнения несогласованных действий, не предусмотренных должностной инструкцией, рекомендованных посторонним лицом, не вызывающим никакого доверия…» и так далее. Я помнил регламент: «больше действий, поэтому меньше времени». Значит, пропускать должны для выполнения несанкционированных задач, и никак иначе.

Запах горелой шерсти в ночном офисе смешивался с испарениями воска. Единственным источником света был мерцающий экран компьютера. У меня немного заплетался язык, когда я произносил слова задом наперёд, но в целом получалось. «Чур меня», — повторил я в очередной раз. И снова ввёл команду, вгоняющую комп в цикл пинга самого себя. Экран погас, превращаясь в чёрное зеркало, и в отражении пронеслась за окнами девятого этажа бледная борзая с крысиным хвостом.

Я подмёл с пола пепел, дождался в туалете начала рабочего дня и покинул офис с мыслью: либо регламенты скоро станут более разумными, либо превратятся в матерные частушки. И то, и другое меня бы удовлетворило. Но один вопрос не давал мне покоя: бледная тварь — питомец Марьи, или это и есть она сама?

11. «Апрель» Нейросеть, лит-инженер GOOSE

Условие №8. Один из персонажей считает себя талантливым деятелем искусств, но он в меньшинстве.

Глава 1

Коридоры станции всегда пахнут одинаково. Очищенным и дезинфицированным воздухом. Чуть менее очищенным в дальних закоулках, в которых редко появляются люди. Анри привык не замечать этот запах. За двадцать девять лет своей жизни. Как привык не замечать серый пластик стен, глушащее шаги покрытие палуб, чуть слышное гудение вентиляции, серые комбинезоны и лица людей, которые смотрят сквозь тебя просто потому, что им незачем смотреть иначе.

У каждого есть работа. У каждого есть жилой отсек. И у каждого есть имплант «Щит». Любой человек на станции — своя функция. Каждое утро ты просыпаешься, моргаешь, и голографический интерфейс уже здесь — перед глазами, на кончиках пальцев, в воздухе. Рабочие таблицы. Задачи, графики смен. Служебные чаты. Сообщения от Совета. Схемы отсеков. А еще «Щит» блокирует нежелательные воспоминания, потому что они мешают чистоте сознания. Всё функционально. Всё надежно. Всё правильно. Всё — как у всех.

Кроме Анри.

Он работает младшим техником в почти заброшенном хозяйственном отсеке. Официально — следит за оставшимися складскими системами, которые так и не подключили к центральной диспетчерской, да и почти уже три года вообще никто не включает. На деле — чаще сидит в углу, вытянув перед собой руки, и водит пальцами в воздухе.

Его голограммы не похожи на другие.

Над его ладонями медленно раскачивается трава. Не схема травы, не технический чертёж растения. Просто — зелёная, живая, шевелящаяся от невидимого ветра трава. Рядом появляется небо — голубое, с редкими облаками. Анри не видел неба никогда. Он родился на станции. Его родители родились на станции. Но когда он закрывает глаза, он чувствует это небо — тёплое, огромное, пугающее своей бескрайностью.

Он не знает, откуда эти образы. Они приходят сами. Он просто выводит их наружу — через интерфейс, который все используют для отчётов.

***

— Опять галлюцинируешь, Анри? — голос коллеги Киры режет тишину.

Он не слышал, как она вошла. Голограмма гаснет.

— Работаю, — отвечает он, не оборачиваясь.

— Ты просто водишь пальцами в воздухе уже битый час. Я же видела. У тебя ничего, кроме цветных пятен нет!

— Есть.

Кира закатывает глаза. Вокруг неё мгновенно проецируются аккуратные синие схемы вентиляции, чёрные пиктограммы складских роботов и ровные таблицы исправного оборудования со служебными пометками. Красиво. Правильно. И бесполезно для того, что делает Анри.

— Вот, с этим мы работаем, — говорит она тише. — Анри… Я слышала, как техники из четвёртого сектора говорили о твоих… картинках. Пока они всего лишь ржали… Предупреждаю как друг: сотри всё. И заканчивай с этим. Пока не поздно.

Она уходит. Анри остаётся один.

Он смотрит на свои пальцы. Они дрожат. Он снова выводит голограмму. Трава. Небо. И ещё кое-что — новое, то, что пришло сегодня утром, когда он проснулся с мокрыми щеками и не понял, почему плакал.

Женщина. Она смотрит вдаль, туда, где небо встречается с чем-то, чего Анри не может изобразить. У неё добрые глаза. Анри не знает, кто она. Может быть, никто. Может быть — все.

***

Через два дня его вызывают в Совет.

В зале Совета пахнет иначе, чем в коридорах станции. Кроме озонированного воздуха и вездесущего пластика тут пахнет властью. Пять старейшин сидят полукругом, их импланты проецируют над головами строгие золотистые нимбы — просто декоративный режим, но Анри почему-то всегда казалось, что они специально его включают, чтобы выглядеть важнее.

— Анри Валлон, техник третьего класса, двадцать девять лет, холост, — читает с голограммы главный старейшина, женщина с острыми скулами и бесконечно усталыми глазами. — Три сообщения за месяц. Обвинение: использование голографического интерфейса не по назначению, нарушение статьи 12 Кодекса Чистого сознания. Что ты скажешь?

Анри молчит. Он смотрит на её золотистый нимб и думает о том, что у женщины из его снов таких нимбов нет. У неё есть ветер. И трава. И что-то ещё, для чего у Анри нет слов.

— Я просто рисую, — наконец говорит он.

— Рисуешь? — старейшина приподнимает бровь. — Этого слова нет в нашем лексиконе уже сотни лет.

— Я вывожу на голограмме образы. Они приходят ко мне сами. Я не знаю, откуда.

— Это называется сбой импланта, — жёстко говорит другой старейшина, мужчина с квадратной челюстью. — У тебя бракованный «Щит». Ты пропускаешь шумы. Их нужно блокировать, а не выводить наружу. Кодекс Чистого сознания для того и создан, чтобы помочь нам отрешиться от всего, что мешает! Мешает жить и развиваться в правильном направлении!

Анри хочет сказать, что эти «шумы» теплее и ближе, чем всё, что он чувствовал в реальной жизни. Что когда трава колышется над его ладонями, он впервые не чувствует себя пустым. Что женщина из его снов, возможно, — его прабабка, или тысячи раз прабабка, или просто — человек, который когда-то смотрел на небо и был счастлив.

Но он знает: эти слова здесь не помогут.

— Усилить блокировку на два уровня, — выносит вердикт главный старейшина. — Предупреждение. В следующий раз — чистка до нуля.

Анри автоматически кивает. Выходит в коридор. Прислоняется лбом к холодной стене.

В голове будто чуть слышно щёлкает — это настройки «Щита» меняются. Мир становится чуть тише, чуть серее, чуть проще. Анри наверняка знает: его образы уйдут, возможно надолго. Но очень надеется, что не навсегда.

Он идёт в свой рабочий отсек и садится в угол. Пытается вызвать голограмму — траву, небо, женщину. Ничего. Только пустая рябь.

На глазах слёзы. Впервые за много лет Анри плачет не ночью.

***

Через три дня в отсек приходит она.

— Анри? Я — Мира. Из Совета. Куратор по ментальной гигиене.

Молодая, короткие тёмные волосы и глаза, которые смотрят слишком внимательно — не как у других. Анри инстинктивно отодвигается.

— Проверка, — говорит она, присаживаясь напротив. — После твоего дела. Я должна убедиться, что усиление блокировки работает.

— Работает, — глухо отвечает Анри. — Я ничего не вижу.

— Покажи.

— Что?

— Руки. Покажи, как ты это делал.

Анри нехотя вытягивает руки. Пальцы дрожат. Он начинает привычные движения — медленно, неуверенно. Над ладонями возникает серая рябь. Ничего больше.

— И всё? — спрашивает Мира.

— Всё.

Она молчит несколько секунд. А потом говорит тихо, почти шёпотом:

— А я видела траву.

Анри замирает.

— Что?

— Вчера ночью. Приснилось. Большое зелёное поле и небо — такое синее, что больно смотреть. Я никогда не была на Земле. Никто из нас не был. Но я знаю, что это была Земля. Откуда?

Анри смотрит на неё. Впервые в жизни кто-то говорит ему о том, что он чувствовал почти каждый день.

— У тебя тоже «Щит» не в порядке, — тихо говорит он.

— Не в порядке? — Мира криво улыбается. — Меня учили, что это человеческая болезнь из прошлого. И как раз «Щит» от нее защищает…

— Может быть. А может быть, это то единственное, что в нас ещё осталось от людей.

Они долго молчат. Вентиляция гудит ровно и бессмысленно.

— Покажи мне, — наконец говорит Мира. — Всё, что ты рисуешь. Я хочу увидеть.

Анри колеблется секунду. Потом кивает.

— Приходи ночью. Когда никто не видит. Я как раз дежурю. Я попробую…

И она приходит.

***

Они сидят в заброшенном отсеке, и Анри водит пальцами в воздухе — медленно, почти молитвенно. Усиленный «Щит» сопротивляется, но он прорывается сквозь него силой, болью, чем-то, что сильнее любой блокировки.

Над его ладонями медленно, несмело расцветает трава. Потом, чуть быстрее, небо. Потом лошадь — он никогда не видел лошадей и даже не знает, что значит это слово, но руки знают, как их изобразить. Потом старуха с голубями. Потом закат над океаном — оранжевый, розовый, фиолетовый, хотя в палитре интерфейса нет таких цветов, но Анри каким-то чудом смешивает их сам.

Мира смотрит не дыша.

А потом Анри выводит самое главное. Женщину. Ту, что смотрит вдаль. Добрая, уставшая, живая.

Мира вдруг вздрагивает и закрывает лицо руками.

— Я знаю её, — шепчет она сквозь слёзы. — Я не знаю, откуда, но я знаю.

— Это не она, — мягко говорит Анри. — Точнее, это не конкретный человек… Это все мы. Или те, кто был до нас. Я не знаю, как объяснить...

Мира поднимает голову. Её глаза блестят.

— Анри… У меня есть допуск… Я читала в старых архивах. Про коллективное бессознательное. Юнг. Образы, которые помнят все люди, даже если никогда их не видели. Ты думаешь, это оно?

— Я не знаю, как это называется, — пожимает плечами Анри. — Я просто чувствую. И вывожу наружу.

Мира встаёт. Берёт его за руку.

— Эту блокировку можно попробовать ослабить. Я уверена, можно. Не технически — через образы. Если достаточно людей увидят твои голограммы, их «Щиты» начнут трещать. И чем больше людей их увидят, тем проще будет остальным. Это как вирус, только хороший. Конечно, я не должна этого делать… но я не могу забыть свои сны и твои голограммы.

Анри смотрит на неё.

— Ты предлагаешь устроить подпольный показ?

— Я предлагаю вернуть людям то, что у них отняли. Ты согласен?

Анри смотрит на свои руки. Они всё ещё дрожат. Над ладонями медленно гаснет последний образ — женщина, которая смотрит вдаль.

— Согласен, — говорит он. — Но мне нужно время. Я создам что-то новое. Лучшее, что я делал. Я назову это…

Он замолкает. В голову приходит слово, которого нет в официальном лексиконе станции. Слово, которое он никогда не слышал, но которое чувствует всей душой и телом.

— Апрель, — шепчет он. — Я назову это «Апрель».

Мира не понимает, что это значит. Но кивает.

В ту ночь Анри впервые за много лет засыпает с улыбкой.

***

Проходит две недели. Анри работает каждую ночь.

«Апрель» рождается медленно. Анри не знает, как должно выглядеть то, что он чувствует. Он просто водит пальцами — снова и снова, стирает, начинает заново. Усиленный «Щит» давит на сознание, превращая каждую секунду в яростную борьбу. Но Анри не сдаётся.

Мира приходит почти каждую ночь. Сначала просто смотрит. Потом начинает помогать — находит в архивах обрывки древних текстов, описания того, что люди когда-то называли «весной». Слова странные, почти пугающие: «оттепель», «капель», «проталина». Анри не понимает их значения, но чувствует — они важны.

— Вот, — говорит он однажды глубокой ночью, откидываясь на спинку стула. — Смотри.

Над его ладонями вспыхивает голограмма. Тонкая ветка. На ней — несколько зелёных листьев, таких ярких, что глазам больно. За веткой — небо. Не серое, не чёрное, а синее-синее, с редкими облаками. И свет. Откуда-то сверху льётся тёплый золотистый свет, которого нет на станции.

Ветка чуть покачивается. Листья трепещут.

— Это всё? — тихо спрашивает Мира.

— Это всё, — отвечает Анри. — Я ничего больше не чувствую. Только это.

— Красиво, — Мира сглатывает. — Я не знаю, что это, но красиво.

— Я назвал это «Апрель».

Мира кивает. Она уже не спрашивает, что значит это слово.

— Завтра, — говорит она. — Я нашла семерых. Они придут.

***

Завтра наступает быстрее, чем ожидал Анри.

Они собираются в заброшенном сельскохозяйственном отсеке — там, где старые лампы имитируют солнечный свет. Мира привела семерых. Разные лица, разные возраста, разная работа. Их объединяет только одно: каждый из них когда-то видел странные сны. Каждый чувствовал то, чего не должен был чувствовать.

— Садитесь, — тихо говорит Мира. — Смотрите и не бойтесь.

Анри стоит в центре. Руки дрожат. Пальцы сводит судорогой — «Щит» давит сильнее обычного, будто чувствует, что сейчас произойдёт что-то важное.

Он начинает.

Сначала — трава под дождём. Анри выводит её медленно, почти покадрово: капли падают на зелёные стебли, скатываются, впитываются в землю. Кто-то из зрителей всхлипывает.

Потом — лошадь. Анри сам не знает, откуда взялся этот образ, но пальцы выводят круп животного, гриву, развевающуюся на ветру. Лошадь бежит. Где-то далеко — горизонт.

Потом — старуха с голубями. Она сидит на скамейке, в руках — крошки хлеба. Птицы клюют с её ладони, не боясь. Старуха улыбается.

Потом — закат над океаном. Анри впервые использует все цвета, какие только может выжать из интерфейса. Оранжевый смешивается с розовым, розовый — с фиолетовым. Вода переливается, как живая.

Анри чувствует, как усталость накатывает волной. «Щит» гудит в висках. Но он не останавливается.

Самое главное. Женщина.

Она появляется последней. Смотрит вдаль, туда, где небо встречается с водой. У неё добрые глаза. И лёгкая улыбка — такая, от которой почему-то хочется плакать.

В отсеке тихо. Никто не дышит.

А потом один из зрителей — пожилой мужчина с седыми висками — вдруг закрывает лицо руками и начинает рыдать. Не тихо, не стесняясь — в голос, как ребёнок.

— Я вспомнил, — хрипит он. — Я не знаю, что, но я вспомнил. Там было солнце. Оно грело. Я стоял на траве босиком. Откуда я это помню? Я никогда…

Он потрясенно замолкает на полуслове.

Мира смотрит на Анри расширенными глазами.

— Это сработало, — шепчет она. — Твои картинки сильнее «Щита»!

Но радость длится недолго.

— Всем стоять! Не двигаться!

Вход в отсек перекрывают трое в чёрной форме — служба безопасности Совета. В глазах — холодный отсвет голографических прицелов.

Кто-то из семерых вскрикивает. Кто-то пытается бежать, но его хватают за руки.

Мира замирает. Она узнаёт того, кто идёт впереди, — старшего инспектора Кейна. Когда-то они работали вместе. Сейчас он смотрит на неё как на чужую.

— Мира, — говорит Кейн без эмоций. — Ты арестована. Ты тоже, Валлон.

— Но мы ничего… — начинает Анри.

— Использование голографического интерфейса не по назначению, организация несанкционированного сборища, распространение ментального вируса, — перечисляет Кейн, словно зачитывает меню. — Статья 12, статья 17, статья 23. У вас будет время объясниться на Совете.

Анри не сопротивляется. Он смотрит на свою последнюю голограмму — женщина всё ещё смотрит вдаль, но теперь её улыбка кажется грустной.

Голограмма медленно гаснет.

***

Совет собирается на следующий день. Тот же зал. Те же пять старейшин с золотистыми нимбами над головами. Только теперь Анри и Мира сидят внутри полукруга — как подсудимые.

— Ты понимаешь, что натворила? — главный старейшина смотрит на Миру с чем-то похожим на боль. — Ты была одной из лучших. Ты знала Кодекс. Ты знала, чем это грозит.

— Я знала, что это правильно, — тихо отвечает Мира.

— Правильно? — вмешивается старейшина с квадратной челюстью. — Вы сломали человеку имплант. Вы лишили его защиты от шумов. Вы сделали его… неполноценным.

— Мы сделали его человеком, — говорит Мира твёрже. — Какими мы были раньше.

В зале повисает тишина.

— Анри Валлон, — главный старейшина переводит взгляд на него. — Ты признаёшь свою вину?

Анри смотрит на её усталые глаза. И вдруг понимает: она тоже когда-то видела. Или чувствовала. Или плакала по ночам. Но она выбрала забвение.

— Я признаю, что нарушил статью 12, — медленно говорит Анри. — Но я не признаю, что делал что-то плохое. Я рисовал. Я показывал людям то, что они потеряли. Если это вина — значит, я виноват.

Старейшина с квадратной челюстью открывает рот, но главная жестом останавливает его.

— Достаточно, — говорит она устало. — Приговор. Мира Дэйл, куратор по ментальной гигиене, — отстранение от текущей работы, направление в дальние отсеки в качестве разнорабочего, без права обжалования. Анри Валлон, техник третьего класса, — пожизненное усиление блокировки до максимального уровня. Твой «Щит» будет подавлять любые нежелательные сигналы, включая сны. Ты больше никогда не увидишь своих… картинок.

Анри закрывает глаза.

— И ещё, — добавляет главный старейшина, прежде чем их уводят. — Все сохраненные голограммы, которые вы создали, будут уничтожены. Безвозвратно.

***

Процедура занимает десять минут.

Анри сидит в медицинском кресле, чувствуя, как что-то холодное проникает в его сознание и гасит огни один за другим. Образы, которые он собирал годами, — трава, небо, женщина, лошадь, старуха, закат — тускнеют, рассыпаются, исчезают.

Он пытается удержать хотя бы один. Хотя бы ветку. Хотя бы зелёный лист.

Но — ничего.

Потом его выпускают. Он возвращается в свой жилой отсек. Садится на койку. Вытягивает руки. Пытается вывести голограмму.

Над ладонями — только серая рябь.

Анри сидит так несколько часов. Не плачет. Не двигается. Просто смотрит на пустоту.

***

Дальние отсеки, куда сослали Миру, находятся на другом конце станции. Туда почти никто не ходит — старые склады, неработающие системы, тишина.

Но Мира не одна.

Все семеро, те самые, чьи «Щиты» дали трещину на показе, нашли её. Они приходят по ночам, прячась от безопасников.

— Мы помним, — говорит пожилой мужчина, первый, у которого отказал имплант. — Я не могу объяснить как, но эти образы остались. Они никуда не делись.

Мира смотрит на свои руки. У неё больше нет расширенного доступа к голографическому интерфейсу — Совет заблокировал его за ненадобностью. Но она помнит, как Анри выводил «Апрель». Ветку. Листья. Свет.

— У меня кое-что осталось, — тихо говорит она. — Я сохранила копию. Последнюю голограмму Анри. До того, как её стёрли.

Она достаёт маленький потрёпанный накопитель — такую древнюю модель, что её никто не догадался проверить.

— «Апрель», — шепчет она. — Он назвал это «Апрель».

***

В ту же ночь семеро собираются в тесном отсеке. Мира активирует накопитель. Над их головами разворачивается голограмма — маленькая, бледная, почти прозрачная. Ветка с зелёными листьями. Синее небо. Тёплый свет.

— Смотрите, — говорит Мира. — Чувствуйте. Вспоминайте.

Они смотрят. Не отрываясь.

И происходит то, чего Мира не ожидала. У каждого из семерых над головой начинает мерцать что-то своё — слабые, едва заметные голограммы. У одного — клочок травы. У другого — облако. У третьего — чья-то ладонь, раскрытая навстречу солнцу.

Они не умеют рисовать. Они никогда не учились. Но «Щиты», давшие трещину, больше не могут сдерживать то, что рвётся наружу.

Мира смотрит на это чудо и улыбается.

***

Проходит месяц.

Анри сидит в своём отсеке. Он перестал пытаться рисовать. Руки больше не дрожат. Пальцы замерли навсегда.

Он знает, что внутри него — пустота. Имплант работает безупречно, гася любую искру, любой намёк на образ.

Но сегодня что-то изменилось.

Анри не понимает, что именно. Просто ложится на койку, закрывает глаза и чувствует — где-то очень далеко, сквозь все блокировки, сквозь все «Щиты», сквозь холод и серость — слабое, почти нереальное тепло.

Не образ. Не картинка. Просто чувство. Что скоро что-то хорошее случится.

Он открывает глаза. Смотрит на свои руки. И медленно, неуверенно, как в первый раз, вытягивает их перед собой.

Пальцы начинают движение.

Сначала — пустота. Потом — едва заметная рябь. Потом — первая зелёная точка — такая же яркая, как листья в «Апреле».

Анри замирает. Сердце колотится где-то в горле.

Точка не гаснет.

***

Мира стоит у иллюминатора в дальнем отсеке, глядя на звёзды. Позади неё — семеро. И новые люди. Их уже больше двадцати. У каждого над ладонями мерцает что-то своё.

— Он не один, — шепчет она. — Мы помним. Мы рисуем. И значит — апрель обязательно наступит.

12. Иллюзия вины

Условие 19. Кто-то перепутал вещи/рюкзаки и взял чужие вещи.

Снято с конкурса по решению автора.

13. «Поэт» Надежда Салостей

Условие 8. Один из персонажей считает себя талантливым деятелем искусств, но он в меньшинстве.

Пифия Лияс, капитан межпланетного корабля третьего ранга, с ужасом пыталась соотнести положение своего «Пегаса» хоть с чем-нибудь знакомым в пространстве. Связи не было ни с базой поселенцев Эльгиры, ни с космопортом родной Дории, а картинка с радаров не совмещалась ни с одним известным срезом карты. Они шли на посадку, лавируя между двух горных массивов, которых не могло быть тут по определению. Не могло!

Наконец, космический корабль последний раз вздрогнул и грузно осел. Кажется, обошлось.

— Интересно, у нас все живы? — Пифия задумчиво уставилась на голограмму состояний рабочих узлов корабля. Навскидку штук пять мерцало красным, обозначая неисправности.

— Все не все — пока не проверишь, не узнаешь! — в тон женщине ответил пожилой инспектор-сопроводитель, кряхтя вылезающий из своего кресла. — Всё, красотуля, в последний раз Люстратыч с тобой ходит. Баста! Пенсию я себе вылетал, так что, баста! Никаких нервов не хватит еще раз пережить такое!

— Ну, мне до моей тоже, нервов не хватит… — женщина устало сжала лоб ладонями. — Иди, проверяй своих вверенных…

Раз за разом Пифия пролистывала объемные карты Эльгиры, и никак не могла понять — где же их угораздило приземлиться? Связь ни в каком виде так и не обнаружилась. Раздосадованная, женщина включила внешние камеры — это тоже не помогло — за бортом висел плотный белый туман. Испугалась еще больше, крикнула сопроводителю:

— Люстратыч! Погоди пока, не буди пассажиров! Тут что-то вообще непонятное происходит!

— Поздно! — Ладилен Люстратыч подошел к капитану и нагнулся над голограммами. — Система запущена, так что сейчас все проснутся. Что у тебя?

— Мне кажется, мы куда-то не туда занеслись! — Пифия нервно захихикала и прикусила губу. — Смотри! — вывела вкладку с диаграммами атмосфер. — Вот какая атмосфера у нас на Дории, вот какая должна быть на Эльгире, а вот что сейчас за бортом…

— Уххууу! — присвистнул Люстратыч. — Влажновато конечно. А что с ядами?

— Нормально там с ядами. Нет их. Кислорода с избытком, но пойдет. А связи нет. Ты понимаешь? Связи нет!!! А атмосфера не та! И ландшафт не тот! Куда нас занесло, а? Люстратыч?! — женщина усилием воли сдержалась, чтобы не завизжать.

Инспектор задумчиво тёр переносицу. По правилам полётов, команде полагалось спать в своем отсеке временно̍го вложения, полностью доверяясь системам навигации, и пробуждаться только перед посадкой на планету. И что там, во время сна пошло не так, одному Богу было известно.

— Ладно! — Пифия взяла себя в руки. — Сейчас главное, не допустить паники, а там — разберемся. Вон, встречай. Идут уже!

Зевая и потягиваясь, в зал вошел крупный, рыхлый мужчина средних лет.

— Здрасте! Что, мы уже на месте? — мужчина взъерошил волосы и улыбнулся. — Можно отсчитывать дни до «обратно»?

Молодая девушка, семенившая за ним, хмыкнула.

Люстратыч раскрыл планшет, вывел перед собой журнал и напротив фамилий Бочанов Алексей Александрович и Бочанова Ядвига Алексеевна, вбил — «активация после приземления прошла успешно». Сказал свежепроснувшимся:

— Вон, присаживайтесь пока. Когда все подойдут, у нас будет небольшое объявление.

— А завтрак? — подала голос Ядвига.

— Сначала объявление, потом завтрак! — поморщился сопроводитель.

— Здравствуйте!

— Зубова проснулась!

— Лихоимцев готов!

Люди всё подходили и рассаживались в амфитеатре капитанского зала. Ладилен Люстратыч сверялся со списками и делал необходимые пометки в журнале.

— Так, все в сборе? — инспектор оглядел присутствующих, потом ещё раз пробежал глазами журнал. — А где Графоховский?

— А, он, наверное, подушке стихи читает, вы же его слушать не хотите! — выкрикнул с места Лихоимцев и присутствующие злорадно засмеялись.

— Может, не будить пока, бедолагу. Да и мы, лишний раз, отдохнём… — вставил Алексей Александрович.

— Графоховский готов! — доложился от входа высокий, нескладный молодой человек, нервической наружности с длинными пепельными волосами. И загундосил, пробираясь к своему месту:

— Я проснулся и готов к ударам,

Чтобы стать для неизвестности радаром…

— Заткните его кто-нибудь! — зашипела Пифия и вышла из-за своего места, встала рядом с Люстратычем.

— В общем, по поводу неизвестности, — инспектор-сопроводитель принял траурный вид. — По технической случайности мы оказались на… в общем, оказались здесь. А где именно — сейчас будем выяснять.

Люди возмущённо загалдели и слово взяла Пифия:

— Основания для паники у нас нет — запасов продовольствия хватит на пару месяцев. Планета с пригодной для жизни атмосферой, значит, воду добудем, думаю и еду, хоть какую-нибудь, тоже. Хотя, надеюсь, быстро установим со своими связь, восстановим навигацию и всё это не понадобится.

Космопутешественники загалдели еще горестнее.

— Вот, отец! А ты брать меня не хотел! Я бы сейчас дома с ума сошла от неизвестности! — скривилась Ядвига Алексеевна.

— Вот именно! Не хотел! И взял, и обрёк тебя непонятно на что! — Алексей Александрович вытер рукой внезапно вспотевший затылок.

— Мы стоим на краю неизбежности,

Может быть, преисполненной нежности… — стих прервался звуком подзатыльника. — Да что? — Графоховский обижено оглянулся на невысокого краснощекого человека. — Что я сделал-то?

— Ты же готов к ударам? Ну вот! — зло фыркнул краснощёкий. — Вот те первый от неизвестности! Ты че, совсем обстановку не рубишь? Мы может сдохнем тут, не сегодня-завтра, а ты всё стихи лепишь!

— Ну, как вы выразились, сдохнуть нам тут пока не грозит, — Люстратыч потёр переносицу, — я даже больше скажу, для всех осуждённых это очень удачный способ сократить наказание. Если вы сейчас поработаете для правительства исследователями, то, когда нас найдут, я буду ходатайствовать перед комиссией о полном вашем прощении. А для остальных — о выплате вознаграждения. Вот.

— А среди нас что, есть осужденные? В смысле преступники? — завертела головой во все стороны Зубова Алевтина Семеновна, дама лет сорока пяти. — А я думала тут только туристы!

— Нет, — скорчил грустную физиономию инспектор. — Мы же летели на Эльгиру, и должны были кое-кого доставить на базу, для выполнения общественно-полезных работ, так сказать во искупление… Позвольте представить вам — Бочанов Алексей Александрович. — Бочанов привстал и смущаясь, поклонился публике. А инспектор продолжил, — осужден за разведение пчел на Дории.

Толпа возмущенно ахнула.

— Да-да, это тот самый человек с веселой предпринимательской жилкой, который притащил к нам пчел с Земли…

— Ну, я же не знал, что они у нас переродятся в мутантов. Думал мед добывать буду. А оно вон как обернулось. — Здоровяк неловко прижал руку к сердцу.

— О-о-о! — воскликнула Алевтина Семеновна. — Это значит, ваши выродки утащили моего Чучу! Знайте! Вы мой личный враг! — потом женщина перевела взгляд на дочку Бочанова и сопровождая речь царственным кивком, спросила:

— Эта тоже с пчелами помогала?

— Нет. Ядвига Алексеевна к происшествию отношения не имеет. Она только что закончила университет медицинских технологий и специально оформилась на Эльгиру, чтобы присмотреть за отцом.

Алевтина Семеновна некоторое время поразмышляла, очевидно прикидывая, что в полевых условиях и вчерашний студент за врача сойдет, потом выдала другим тоном:

— Ну ладно. Но Чуча на вашей совести.

— Дальше у нас по списку…

— Слушайте! Жрать охота, сил нет! Давайте после уже, по всем пройдёмся! — вскипел Стебышкин.

— А вы как раз следующий! — усмехнулся инспектор. — Борис Аркадьевич Стебышкин. Человек, который подделал документы и продал Ойту вместе с жителями. Да Борис Аркадьевич?

— Было дело! — краснощекий хлопнул рукой по сидению. — Неразумен был и раскаиваюсь! Теперь можно пожрать?

— Ага, раскаивается он! — забурчала Алевтина Семеновна. — Раскаивается в том, что попался. Мошенник!

— Я тоже! — выкрикнул в зал Графоховский и отсел подальше от Стебышкина. — Раскаиваюсь, но ничего не могу с собой поделать:

Как часто в годы молодые,

Мы смотрим с вызовом на мир.

Весьма наивно полагая,

Что только шаг, и ты кумир…

— Апрель Валентинович Графоховский, — пояснил для публики Люстратыч. — Осужден за доведение коллектива до устойчивого нервного срыва, посредством чтения стихов.

— Апрель! Апрель! — заржал диким конем Стёбышкин. — Имечко-то какое! Типа, ты весна?

— Почему сразу весна? — ответил парень, потом выпрямился и, глядя совершенно серьезно, продолжил с большим достоинством:

— На заре времен, это слово означало вскрывать, открывать, освобождать от застоя для нового… И я знаю, что я талантлив. Я чувствую это в себе, и когда-нибудь — я это докажу!

Зал грохнул нервным смехом, несмотря на то, что за последние полчаса многие успели всплакнуть от ужаса, мысленно проститься с родными, написать завещание и прочее, но молодой человек был так нелеп и так горяч в своей вере в гениальность, что, хотя бы не улыбнуться, не представлялось возможным.

— Значит так! — Пифия прервала затянувшийся ритуал знакомств. — Сейчас все идем на завтрак, а то я уже сама в обморок от голода падаю, потом отдыхаем и продолжаем знакомиться. Потом, проходим инструктаж по освоению новых территорий и выдвигаемся на осмотр местности. Всем все ясно?

Народ, понуро закивал и заторопился за пайками. Стёбышкин, вроде бы случайно, оказался за спиной у несостоявшегося поэта и легонько пихал его в спину, когда парень замедлялся:

— Давай, давай, Веснянка! Шевели копытами! Жрать охота.

С момента приземления или притуманения, от слова Тумания — так решили назвать неизвестную планету первожители, прошло уже шестьдесят два дня. Связь ни с одной известной обитаемой планетой установить не получилось, равно как и понять, где они теперь находятся — как будто их «Пегас» случайно провалился в персональную чёрную дыру на хорошо известном маршруте. Хоп и всё. И это притом, что голосовой помощник радостно отчитывался о полном восстановлении всех блоков оборудования.

Корабль решили законсервировать, чтобы энергии хватило на обратный путь, если все-таки получится понять, куда лететь. Там же оставили немного провизии — на всякий случай. Сами перебрались в большую овальную пещеру, удачно обнаруженную во время обследования местных скальных массивов. Нашли воду. Научились охотиться и есть шустрых созданий с волосистыми выростами на головах и в панцирях-раковинах, назвали их панцербьернами. Научились собирать и варить странные лиловые штуки, растущие прямо на скалах. Назвали штуки синиками. Обследовали огромные белые органические структуры, назвали кораллами и вырезали из толстых частей дверь, столы и стулья, а из тонких, научились разжигать костер.

Двадцать пять поселенцев заложили свой новый мир.

Разделились на отряды — поисковый, заготовительный и «административный» — с Пифией и инспектором во главе, с Алевтиной-поваром и Ядвигой-врачом. Сюда же отнесли и Графоховского. Его просто больше некуда было девать — другие отряды парня не выдержали. Теперь молодой человек исполнял роль посыльного или связного, когда это было нужно, либо просто болтался по округе. Если для всех остальных, действовало неукоснительное правило — перемещаться, ради безопасности, только группами, то на Веснянку оно не распространялось. Наверное, поселенцы втайне надеялись, что его сожрёт какая-нибудь местная гадина.

Однажды, Веснянка тащился за разведотрядом, и заметил в стороне, в скале, провал с яркими разноцветными потеками грунта. Замер на краю, как вкопанный, разглядывая радужные переливы, уходящие куда-то в темную пропасть.

— Что, Веснянка! Придумал как стать гением? — загоготал Стебышкин. — Ну-ну. Давай, только сигануть туда не вздумай! И так от тебя один напряг, тьфу, выродится же такое.

Отряд ушёл, а поэт присел у обрыва и стал осторожно зачерпывать разноцветное, растирать на ладони. Поднимал руки к лицу, принюхивался, смотрел как опалесцирует краска в лучах двойной звезды и думал, думал…

Вечером принес краску в контейнере для находок, отдал Пифии. Попросил сделать анализ.

— Это выход цветных глин. — объяснила результат Пифия, закрывая походную мини-лабораторию. — В основе оксид кремния, оксид алюминия и примеси. Разные всякие примеси. Ничего для нас ценного, но спасибо! Я зафиксирую находку, а ты отметь на карте. Молодец! Ещё ищи! — капитан корабля постаралась похвалить парня как можно сердечнее. В конце концов, он не виноват, что уродился такой странный.

И Веснянка стал искать. Утром брал с собой сумку, которую сам собрал себе из шкуры и кусков раковины панцербьерна, брал немного еды, контейнер с водой и уходил бродяжничать. А потом и вовсе, стал возвращаться только через два-три дня. Задумчивый, грязный и одичалый. И ещё, он, наконец, перестал всех донимать своими виршами. Замолчал. Зато, исправно приносил новые находки.

Прошло ещё семьдесят дней и лагерь первопоселенцев взорвался от новости, что вероятно, около них проживают какие-то разумные существа — на отряд разведчиков напал клешнерыл — атаковал, спрыгнув со скалы, подмял под себя Лихоимцева и практически проглотил беднягу, пока люди в панике пытались прострелить панцирь хищника, а кто-то неизвестный, сверху метнул копье и убил монстра. Так их и принесли в лагерь — раненого Вадика и мертвого клешнерыла, между спинными пластинами которого, застряло копье. Оружие аккуратно достали и рассматривали всем отрядом, с восхищением передавая из рук в руки. Длинная, метра в два с половиной «игла», очевидно естественного происхождения — может быть вырост от какого-то животного или растения, со следами вылома на конце. Очень острая и прочная.

— То есть, здесь есть разумная жизнь. В зачаточном состоянии, конечно, раз они еще даже не изготавливают свое оружие, а пользуются подручными средствами, — вынес вердикт Люстратыч. — Нас пока не трогают, но нужно быть осторожнее. И нужно придумать, как с ними выйти на контакт!

— Эй! Веснянка! Ты слышал? — заорал Стебышкин, выискивая глазами поэта среди поселенцев. Заметил его, сидящего как всегда на камне, в стороне от всех. — Тут говорят, осторожнее надо быть! А ты шляешься где ни попадя!

Веснянка едва заметно кивнул и снова погрузился в мир, доступный ему одному.

— Тьфу! Что за человек такой! Ни любопытства, ни воли. Балласт какой-то, а не человек! — выругался краснощекий и снова занялся копьем…

На Тумании установилась шикарная погода. Воздух сделался чуть сиреневым, прозрачным, теплым. От вечной сырости и туманов не осталось и следа. Пифия, обалдевшая от жары, объявила всем выходной и люди предались заслуженному безделью — кто-то наслаждался обедом, кто-то разложился на камнях — погреться на солнышках. Некоторые играли в мяч, сделанный из кожного выроста панцербьерна. Все отдыхали, бродили туда-сюда, поэтому никто не заметил отсутствия Стебышкина, а то, что в лагере нет поэта, и так никто никогда не замечал. Ну, может быть, только Ядвига. И когда вспотевший, запыхавшийся Борис Стебышкин выбежал на площадку перед пещерой, все очень испугались.

— Борис, что такое?! — заорал, подскакивая, Бочанов.

— Пойдемте со мной, я вам кое-что покажу. Все пойдемте! Охранять пещеру от аборигенов больше нет смысла. Тут кроме нас и местного зверья — никого нет. Бежим! — и Стебышкин понесся обратно. Поселенцы, раздираемые ужасом, бросились следом.

Борис на ходу пробовал объясниться:

— Я ведь, за поэтом давно наблюдаю! — Стебышкин вел отряд к провалу с разноцветными глинами. — Ну не может человек, просто так, по ночам шляться. Ну вот, я оказался прав, сейчас сами все увидите!

Он дошел до обрыва и пошёл вдоль самого его края к отвесной стене, преграждавшей путь.

— Вы не смотрите, это просто выглядит страшно, а на самом деле тут есть проход!

И действительно, Стебышкин дошел до стены и вдруг ловко обогнул ее, и закричал недоумевающим поселенцам уже из-за нее:

— Идите, не бойтесь! Тут вполне широкая дорога!

Люди, поддерживая и помогая друг другу, прошли за Борисом.

Стена или лучше сказать выступ скалы, скрывал от глаз выход на небольшую горную террасу, сплошь поросшую белыми кораллами. Эти странные организмы росли и вверх — к вершинам гор, и вниз, спускаясь очевидно до самого подножия. Только если в долине, где приземлился корабль, кораллы были всего метров трех в диаметре, то тут они были поистине исполинскими. Структуры около ста метров в основании сплетались друг с другом, ответвлялись и снова сходились, все более и более утончаясь к верху.

— Вот это да! — завороженно выдохнула Ядвига. Заохали и остальные.

— А еще смотрите, — хмыкнул Стебышкин, — видите? Норы в кораллах? Дыры замечаете? Вот там он и сидит!

Поселенцы ввалились в указанную нору нетерпеливой толпой и замерли — белоснежные стенки коралла, подсвеченные мягким светом двойной звезды, были сплошь изрисованы причудливыми картинами. Бардовые восходы и зеленоватые закаты Тумании, стаи панцербьернов, летяг и мускусников. А еще, портреты поселенцев — за работой или спящие, ругающиеся или смеющиеся. Но портреты не совсем реальные, а такие, что смотришь и кажется видишь душу нарисованного.

Сам Графоховский рисовал у самой дальней стены огромный портрет Ядвиги. Около его ног лежали несколько небрежно сваленных игл-копий, чуть поодаль, стояли панцири с краской.

На появление гостей художник почти не отреагировал, сказал только:

— А-а, нашли значит… — и продолжил свое занятие.

— Апрель! — мягко позвала Пифия. — Скажи, это ты тогда спас Вадика?

— Я сразу хотел сказать, — Веснянка, наконец обернулся и робко улыбнулся вошедшим, — но, когда спустился, вы так радовались, что нашли цивилизацию, что я решил не убивать надежду.

— Парень, ты мастер! Это просто потрясающе нарисовано! — Алексей Александрович подошел и пожал Веснянке руку, а Лихоимцев развел руки в сторону, неловко потоптался, а потом стиснул парня в объятиях, повторяя только: «Спасибо! Спасибо!». Люди ожили и загалдели разом, а Ядвига молчала, стояла позади всех и сияла от радости.

Апрель хотел что-то сказать, начал, смешался, махнул рукой и выдал:

— Ладно, я скажу по-своему, устал молчать уже:

Льзя души движения сложные,

Нанизать на рулон человечности,

Льзя слова подбирать осторожные,

Из отвалов заброшенной вечности.

Ты увидь, и возьми, и прислушайся,

Как душа развернется над пропастью,

Как очесы и мысли о радостном,

Для мечты станут движущей лопастью!

— Вот блин, Апрелий дает, ни хрена не меняется! — Стебышкин аккуратно собрал копья, раздал товарищам, потом улыбнулся Веснянке и сказал:

— Давай, уже, движущая лопасть, пошли домой!

Довольные и умиротворенные жители Тумании потянулись вереницей к радужному провалу, обсуждая по пути, что, наверное, стоит сюда перебраться всем. Сухо, светло и много места. Можно даже во внутренних норах коралла обустроить «квартиры». Они уже почти дошли до стены, когда сзади их кто-то окликнул:

— Эйа! Эй!

Враз растерявшие все свое веселье туманинцы обернулись. В проеме одной из нор коралла стоял подросток, одетый в серые хламиды, с сумой из такого же материала, и махал им рукой.

Мальчик сказал что-то еще, из чего людям из отряда показалось знакомым только слово Земля.

— Земля? Ты сказал Земля? — вышла вперед Пифия.

— Земля! — радостно заорал подросток, потом ткнул себя в грудь и крикнул — Лерка!

— Пифия! — не веря своему счастью, тоже заорала Пифия, колошматя себя по груди, остальные стали выкрикивать разные слова, имена и побежали к кораллу с гостем.

Парень выставил вперед руку с раскрытой ладонью — как будто успокаивая всех, потом достал из сумы синюю коробочку и ткнул пальцем в небо.

— Небо? — неуверенно спросил Апрель.

Парень кивнул и потрогал себя за ногу, за голову, за щеку. Люди, затаив дыхание, отвечали, а Лерка кивал и сверялся с коробочкой, потом что-то нажал и заговорил в нее, и преобразователь выдал перевод:

— Услышал внизу ваши стихи! Мы живем внизу! Вы с Земли? Корабль есть? Исправный?

— А-а-а!!! — Закричали поселенцы на разные голоса от счастья, что они не одни, что нашлись. — Мы с Дории! Корабль есть, но связи нет и выбраться не можем, а вы? Кто вы? Откуда?

— А мы с Земли! А я вообще тутошний и нас много! И мы знаем где точка вложения пространства, чтобы попасть в нашу часть галактики! Но модуль взорван и станция! А теперь, если у вас рабочий космолет, мы сможем вернуться! Пойдемте к нашим! Или нет, лучше ждите здесь, я сбегаю за старостой! Ждите, мы вернемся! — И Лерка юркнул в свой коралл, а поселенцы в ужасном волнении, уселись прямо на камни, ждать и надеяться. Надеяться, что они вернутся домой!

— Апрель, ты гений! — тихо сказал Стебышкин. — Спасибо.

14. «Один за всех» Анатолий "Seniortyk" Хохряков

Условие 14. В рассказе должно встречаться описание драки.

«Никогда ...ху... не любил ааах ... финальные соревнования», – произнёс я тихо сквозь частое поверхностное дыхание.

Пусть слышат и не отвлекают, я сам знаю о важности победы: ставки на бойцов запредельные для нашей скромной планеты. Ответственность мешает сосредоточиться, закрепощая мысли, особенно когда маячит мерзкая рожа Младшей Благодати народа Которонтов. Ему остался лишь один шаг до первого ранга длинной лестницы из двенадцати трудных ступеней.

«Рангов, которые мне никогда не покорятся. Вечная Обязанность, младшая к тому же», – усмехнулся я, успокоив дыхание.

Сидел бы в ВИП-ложе, как все нормальные представители поединщиков, а не мелькал с умной харей возле ринга, отвлекая от боя меня и Сенсея.

Первый раунд прошёл в привычной разведке, но я дышу словно котёнок, оторванный от соска. Пришлось много двигаться, неприлично много. Противник не даёт занять центр ринга и доминировать в силовой манере. Гоняет меня, словно я новичок. Приходится тратить непривычно много энергии. Уши становятся красными, вбирая в себя излишки тепла, рассеивая его вокруг.

Мы не люди: совсем не потеем, не любим интенсивных нагрузок, стараемся жить размеренно, но разве нас спрашивают? Всем приходится защищать честь своих планет.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/575819

15. «Папе. Апрель» Иван Рышков

Условие 1. Один из героев потерял память.

На Титане звук всегда приходит с опозданием.

Сначала Илья увидел, как под брюхом посадочного модуля вздыбился серо-оранжевый снег, как в мутной атмосфере медленно проступила станция — чёрная, приземистая, наполовину вмороженная в ледяной наст. И только потом услышал, как посадочные опоры с хрустом врезались в грунт. Скрежет был глухой, вязкий.

— Биостанция «Апрель», — сказал он в интерком. — Рай для тех, кто устал от тепла, жизни и здравого смысла. Сенцов хмыкнул у него за спиной. Мара не ответила. Она сидела неподвижно, глядя в иллюминатор так, будто пыталась разглядеть сквозь титановскую муть не корпус станции, а двадцать лет чужого молчания.

Название здесь и правда звучало издевательски. На Титане не было ничего, что заслуживало бы имени «Апрель». Илья заглушил двигатели, автоматически постучал ногтем по ободу кружки с холодным кофе и мельком проверил планшет. В углу мигало непрослушанное голосовое. Рядом — набросок детского рисунка: зелёное небо, красный дом, солнце с абсурдно длинными лучами. Он уже третий день собирался записать дочери что-нибудь нормальное вместо дежурного «долетели, всё хорошо». Даже начал в голове: слушай, тут небо будто ржавчину развели в молоке… — и бросил. Потом. После посадки.

Так у него всё важное происходило потом.

— Штатно, — сказал он. — Можно идти умирать от тоски внутрь.

Шлюз станции открылся не сразу. Створки разошлись с таким усилием, будто внутри давно не ждали живых. Пахло старым антисептиком, сухим пластиком и чем-то сладковато-гнилым, будто в стенах когда-то держали растительную культуру и она успела умереть не до конца. Лучи налобных фонарей скользили по табличкам, по обледеневшим поручням, по прозрачным цилиндрам, в которых белели заваленные инеем корни.

На стене у входа сохранился логотип станции: ладони, защищающие росток. Ниже облупившимися буквами:

БИОСТАНЦИЯ «АПРЕЛЬ»

Сектор эмбриологических архивов

— Очень уютно, — сказал Сенцов. — Прямо хочется снять ботинки и пожить.

— Не люблю станции, которые слишком хорошо сохранились, — отозвалась Мара.

Илья понял, что она имеет в виду. Здесь не было привычного для заброшенных объектов распада, грязи, следов спешки. Не было того космического мусора, который всегда оставляют люди, когда уходят внезапно: кружек, тряпок, открытых панелей, разбросанных инструментов. Здесь всё выглядело так, будто работу прервали по команде. Как будто кто-то сказал: встали, вышли, дверь закрыли — и все подчинились.

Сенцов ушёл в узел связи поднимать внутреннюю сеть. Мара — в центральный биобанк. Илья задержался у вспомогательного модуля, проверяя питание и резервный контур навигации на случай, если станция решит умереть окончательно у них на глазах.

Планшет снова мигнул. Он ткнул в сообщение — связи всё равно не было, запись не открылась. Только зелёное небо на детском рисунке стало чуть ярче в полумраке отсека.

— После выгрузки, — пообещал он неизвестно кому и сунул планшет в нагрудный карман. В тот же миг по станции прошёл тяжёлый удар. Не взрыв — что-то хуже, потому что тише. Словно внутри корпуса сдвинули огромную, давно заклинившую кость.

— Илья! — голос Мары рванул из глубины коридора. — Сюда!

Он сорвался с места.

Сектор, которого не было на схеме, прятался за эмбриологическим архивом. Старые двери держались на автономном питании. Сенцов, уже стоявший на коленях у панели, откинул защитную крышку и выругался:

— Здесь два контура. Один станционный. Второй… чужой.

— Открывай, — сказала Мара.

Дверь подалась с дёрганым металлическим стоном.

За ней была не лаборатория. Во всяком случае, не в человеческом смысле.

Стены не сходились под прямыми углами. Матовый металл местами переходил в гладкое тёмное вещество, похожее то ли на стекло, то ли на спёкшуюся органику. В центре стоял многогранник размером с узкий шкаф, опоясанный кабелями. Часть из них была чужой — тонкой, блестящей, как жилы под кожей. Часть — земной, грубой, поздней: силовые муфты, переходники, аварийные мосты, врезанные людьми уже потом.

— Господи, — тихо сказал Сенцов. — Они нашли это раньше нас.

— И построили вокруг станцию, — ответила Мара.

На дальней стене мигала аварийная панель. Давление в секторе дрогнуло. Из-под потолка хлестнул белый туман хладагента. Створка внутренней переборки сорвалась вниз, отрезая Мару от выхода.

— Назад! — крикнул Илья, но она уже шагнула к консоли, и пол под ней качтулся.

Сенцов рванулся к механике двери. Мара удерживала перекошенную створку плечом. Илья увидел рядом с многогранником обходной контур — человеческую, наспех собранную перемычку, ведущую к аварийной системе станции. На сердце устройства, а грубый мост между человеческим и чужим.

Времени не было.

Он влетел внутрь сектора, схватился за шлейф, ударил ладонью по гладкой тёмной грани, замыкая контур через себя.

На секунду исчезло тело.

Не боль. Не свет. Не звук.

Хуже.

Исчезло простое, незаметное чувство, с которым человек живёт всю жизнь и не замечает его: что у него есть границы. Вместо этого возникла чужая, совершенная схема пространства: перепады температуры, плотности, поля, напряжения. Мир распался не на вещи, а на отношения между ними.

Шум. Воздух. Тяжесть тела. Рывок двери вверх. Холодный удар чужой ладони — собственной ладони — о гладкую грань.

Мара выскочила из сектора, согнулась, откашлялась и схватила его за рукав.

— Ты что сделал?

— Замкнул обход Шр.ркв, — сказал он.

И тут же понял, что назвал её не по имени.

Слово выскочило само — короткое, шипящее, безгласное в середине. Он никогда его не слышал.

Мара отшатнулась.

— Что?

— Ничего, — он потёр ладонь. — Статикой ударило.

Но уже чувствовал: это была не статика.

Сначала всё выглядело почти смешно.

Он не смог вспомнить код от собственного терминала и раздражённо послал защиту к чёрту, будто виновата была техника. Потом несколько секунд смотрел на разводной ключ в руке, как на музейный экспонат. Потом на запотевшей стенке шлюза машинально нарисовал пальцем дугу из семи точек.

— Это что? — спросил Сенцов.

Илья посмотрел на рисунок.

Ответ всплыл мгновенно, слишком быстро, с той пугающей уверенностью, которую не нужно добывать памятью.

— Узел неба над третьим морем, — сказал он.

Помолчал и добавил уже своим голосом:

— Только у нас такого неба нет.

Мара молча отвела его в медблок.

Сканер работал долго. За тонким стеклом шёл титановский снег — медленный, густой, как будто не падал, а вспоминал, как это делается.

— У тебя второй контур, — сказала Мара наконец.

— Какой ещё контур?

— Памяти. И он стирает не знания. Живое.

— Скажи по-человечески.

Она подняла на него глаза. Усталые, злые, почти сострадательные.

— У тебя стираются привязанности и социальность, то что делает нас людьми. А вместо них входит что-то чужое.

Он хотел пошутить. Вместо этого машинально потянулся к карману, достал планшет и посмотрел на зелёное небо детского рисунка.

— Ок, — сказал он. — Проверим что-нибудь простое. Как зовут мою дочь?

Мара не ответила.

Он ждал. В голове было пусто.

Нет, не пусто — хуже. Пустоту человек хотя бы узнаёт как пустоту. Здесь же на месте одного воспоминания лежало другое. Огромное, холодное, не имеющее отношения ни к голосу девочки, ни к её имени. Созвездие над чёрной водой.

Линия берега. Запах воздуха, которого не было на Земле.

— Илья…

— Как её зовут?

Мара сглотнула.

— Вера.

Он повторил имя про себя. Оно не зацепилось. Не откликнулось. Не засветилось изнутри ничем, кроме боли от того, что отклика нет.

— У неё день рождения в апреле, — сказал он. — Я это помню.

Мара отвернулась.

— Этого должно хватить, да? — спросил он уже тише.

Она не ответила и выключила сканер.

Ночью Илья исчез из карантинного бокса.Сенцов нашёл его в скрытом секторе. Тот стоял босиком на ледяном полу у многогранника и спокойно перебрасывал линии со станции на дальний контур. На поверхностях артефакта текли слабые серебристые знаки, похожие на рябь под чёрной водой.

— Илья!Он обернулся не сразу.

Лицо осталось его. Глаза — тоже. Но взгляд стал слишком экономным, слишком точным, будто из него вынули всё лишнее: привычку, смущение, усталость, интонацию.

— Носитель нестабилен, — сказал он ровно. — Перенос требуется до распада.

— Отойди от этого.

— Единичная биография личности — допустимый расход.

Сенцов почувствовал, как у него заледенели ладони.

— Для кого допустимый?— Для непрерывности процесса.

Мара ворвалась в сектор с шокером. Илья вздрогнул, схватился за виски. Лицо его дёрнулось, как экран при сбое.

— Я… — сказал он уже почти своим голосом. — Что я здесь делаю?

Они уложили его обратно в карантин и до утра поднимали архив станции.

Информация шла осколками: битые логи, обрезанные протоколы, фрагменты видео, в которых на последних минутах люди начинали говорить слишком медленно или, наоборот, подозрительно ровно. Этого было достаточно.

Старый экипаж «Апреля» нашёл объект при бурении ледяной коры под западным сектором. В ранних логах его сначала принимали за инертную конструкцию, потом — за носитель данных. Позже стало ясно: он не хранит память. Он переносит устойчивый рисунок личности в нового носителя. Чужой рисунок.

Один из журналов уцелел лучше других. Там было всего четыре читаемых абзаца:

Попытка механического разрушения прервана.

При прямом воздействии объект инициирует резонансный когнитивный отклик у ближайшего оператора. Заражение. Потеря памяти — от локальной до автобиографической.

Рекомендация комиссии: объект не уничтожать. Изолировать. Полный запрет нейроинтерфейсного контакта. Отсечь от сетей.

Отчёт отправлен в Земной комитет. Ответа нет.

— Конечно, — хмыкнула Мара. — Ответа и не будет.

Сенцов пролистнул дальше.

На другом видео худой пожилой исследователь сидел у камеры и смотрел в неё с таким изумлением, будто видел себя впервые.

— Оно не ломает мозг, — сказал он. — Оно ищет среду, в которой можно сохраниться. Для них личность — не святыня. Не единичность. Не биография. Просто способ пережить распад вида. Если это когда-нибудь вернётся к нам через сеть памяти, через медицинские матрицы, через восстановительные протоколы… — он моргнул, потерял нить, потом очень ясно добавил: — Не давайте ему выйти за пределы станции.

Видео оборвалось.

Мара встала.

— Всё. Достаточно. Инициирую протокол «Стерильность».

— Подожди.

— Чего ждать, Сенцов?! Того, что он протянет ЭТО на корабль? Дальше на Землю? Ему не нужны будут тела. Хватит любой системы, где мы привыкли хранить человека по шаблону: медкарты, нейропротезы, архивы личности. Всё, что мы строили, чтобы спасать память, станет для него дверью.

— Это всё ещё Илья.

— Пока да. Не на долго.

Она говорила жёстко, но голос у неё дрогнул на последнем слове. Илья вдруг понял: это не холодность. Это опыт. — Я уже видела, как один человек становится очагом на Бете — 4, — сказала Мара, не глядя на него. Помнишь чем все закончилось? Тридцать миллионов жизней в топку. — Второй раз ждать не буду.

Сенцов сел, опёрся ладонями о стол.

— Я с ним шесть лет летал. Не говори при мне «носитель», пока он ещё слышит своё имя.

Илья сидел за стеклом, будто речь шла не о нём, а о каком-то, незнакомом существе, временно надевшем его лицо.

Утром он сам их позвал.

— Не смотрите так, — сказал он. — Как будто я уже умер и теперь вам неловко.

Мара подошла ближе.

— Как ты?

— По кускам. Расскажите лучше, какой я.

Сенцов нахмурился.

— Что?

— Пока могу слушать.

Он сидел на койке, обхватив руками колени, и выглядел моложе, чем вчера. Не лицом — лицом он был всё тот же. Но в позе, в наклоне головы, в том, как ждал ответа, было что-то детское, чужое и страшное.

— Ну? — тихо сказал он. — Я же был кем-то.

Сенцов выдохнул через нос.

— Невыносимый. Всегда споришь с автопилотом, будто он тебя понимает. Когда нервничаешь, стучишь ногтем по кружке — вот так. — Он постучал по столу. — Боишься пауков. Что смешно, потому что ближе музейного стэнда ты паука никогда в жизни не видел. Пьёшь сладкий кофе и врёшь, что ненавидишь сладкое. Ругаешься шёпотом, если рядом кто-то спит. Смеёшься так, будто сейчас задохнёшься и тебе это нравится.

Мара отвернулась, потом всё-таки сказала:

— Ты чинишь технику на слух, и это бесит меня больше всего. Потому что работает. Один раз ты прикрыл меня собой от сорвавшейся гидролинии и потом два дня делал вид, что просто поскользнулся. Терпеть не можешь врачей. И ещё… — она осеклась. — Ещё ты умеешь делать так, что рядом с тобой на станции не совсем тоскливо жить.

Илья слушал так, будто опаздывал к самому себе.

Потом спросил:

— А дочь? — спросил он совсем тихо. — Какая она?

Сенцов посмотрел на Мару. Та медленно опустилась на табурет.

— Упрямая, — сказала она.

— Это от тебя, — тихо добавил Сенцов.

— Это все говорят, — ответила Мара. — Любит рисовать небо не тем цветом. На одном рисунке у неё было зелёное. Ты тогда смеялся и сказал, что это либо гениальность, либо плохие фломастеры.

Илья закрыл глаза.

— Хорошо, — усмехнулся он. — Похоже на правду.

К вечеру стало ясно, что они теряют время.

Илья всё чаще выпадал. Иногда говорил с ними почти нормально. Иногда смотрел сквозь них и начинал перестраивать схемы в голове, будто станция была только чертежом. Один раз он спокойно попросил разрешения на доступ к дальнему передатчику, как если бы вопрос шёл о проверке антенны. Он не звал никого извне. Он восстанавливал маршрут для копирования — тихий, почти невидимый, рассчитанный не на вторжение, а на перепись.

Сенцов нашёл решение случайно. Точнее, как всё настоящее, не случайно, а после долгих часов бесплодного отчаяния. Он снова перечитывал журналы и вдруг уцепился за одну строку из раннего протокола:

"Матрица переноса сохраняет устойчивость при высокой внутренней непротиворечивости рисунка".

— Мара, — сказал он. — Смотри.

Она подошла. Прочла. Сначала ничего не поняла. Потом медленно подняла голову.

— Ну?

— Эта штука держит личность как цельный рисунок. Как одну версию себя.

— И?

— А у человека нет одной версии себя. Он непрерывно меняется.

Он говорил быстро, почти грубо, будто слов было меньше, чем мысли.

— У меня один Илья. У тебя другой. У его дочери был бы третий. Ни один из них не совпадает до конца. Если скормить ей все живые версии сразу, она не сможет решить, что из этого оригинал.

Мара долго смотрела на него. Потом спросила:

— А мы это не цыпанем?

— Можем. Никто не застрахован.

— Прекрасно.

— Ты всё равно собиралась сжечь сектор.

Она закрыла глаза на секунду.

— Да. Но сначала попробуем это.

Подключение собрали в скрытом секторе.

Многогранник стоял в центре, тёмный и молчаливый, как существо, слишком старое, чтобы суетиться. По его граням пробегало слабое внутреннее мерцание. На виски Мары и Сенцова легли контактные пластины. Третий контур — к Илье. Он сидел в кресле с закрытыми глазами.

— Слышишь меня? — спросил Сенцов.

— Иногда, — ответил тот.

— Если начнёт тянуть, рвём канал, — сказала Мара.

— А если не успеем?

— Тогда у тебя будет редкая возможность умереть правым.

— Утешила.

Илья вдруг тихо хмыкнул.

Оба повернулись к нему.

— Вот это уже ты, — сказал Сенцов и активировал подачу.

Сначала не случилось ничего.

Потом внутри многогранника вспыхнул тонкий серебряный свет.

Мара отдала первое воспоминание: Илья, злой после бессонной вахты, по локоть в двигателе, напевает под нос какую-то бессмысленную дрянь. Его спина в промасленной рубашке. Кровь на костяшке. Непрошеная привычка заслонять других собой и потом отмахиваться, будто пустяк.

Сенцов — другое: орбитальный док, аварийная посадка почти без топлива, мерзкий кофейный концентрат из автомата. Илья, который спорит с программой навигации, как с живым противником. Его смех — захлёбывающийся, детский. Свет в многограннике усилился. На гранях проступили незнакомые знаки — сначала плавные, потом рваные, будто система пыталась сортировать то, что не поддавалось сортировке.

Мара отдала ещё: как Илья делал вид, что дети на борту его раздражают, а сам полчаса чинил сломанную игрушку дочери механика. Как не умел говорить важное вовремя. Как смотрел в иллюминатор перед стыковкой, если особенно боялся, что что-то пойдёт не так.

Сенцов отдал и это: однажды, совершенно сонный, Илья признался, что боится стать голосом из редких сообщений. Не плохим отцом, не забытым отцом — именно голосом.

Илья вздрогнул.

На гранях вспыхнула карта чужого неба: длинная дуга звёзд над чёрным морем. Она была прекрасна и совершенно безжалостна.

— Ещё! — крикнул Сенцов.

— Он врал, что не любит сладкое, — быстро сказала Мара. — А сам доедал детское печенье из посылок. Он один раз уснул в ангаре на ящике с инструментами. Я укрыла его плёнкой от холода, а утром он соврал, что всю ночь работал. Он… Голос её сорвался.

Сенцов зажмурился и отдал последнее, самое ненужное, самое человеческое: Илья, склонившийся над планшетом, выбирает, какое сообщение записать дочери, стирает три варианта подряд, раздражается, смеётся сам над собой, опять откладывает, потому что «потом нормально скажу».

Символы на гранях многогранника сорвались с ритма. Начали повторяться, путаться, заедать. Как система, которой дали слишком много несовместимого живого.

Илья распахнул глаза.

На мгновение в них было нечто чужое — древнее, одинокое, устремлённое только к непрерывности. Потом это выражение треснуло. Из-под него, как воздух из разбитого отсека, рванулось человеческое.

— Я… — сказал он.

Свет в многограннике вздулся изнутри.

— Говори! — крикнул Сенцов.

Илья смотрел не на них. Куда-то чуть в сторону, как смотрят люди, когда пытаются вспомнить не факт, а чувство, которое было раньше факта.

— Я не помню её лица, — сказал он. — Но когда она смеётся… мне хочется жить.

Многогранник раскололся.

Без взрыва. Почти тихо. Внутренний свет разом погас, и тёмные грани осыпались тонкой стеклянной крошкой. По полу пошёл холод. Кабели бессильно обвисли.

На всех экранах исчезло чужое небо.

Осталась титановская мгла за стеклом. И человеческое дыхание — прерывистое, живое, слишком громкое в наступившей тишине.

Обратный путь Илья помнил плохо.

Земля. Карантин. Белые коридоры госпиталя, где воздух пах не антисептиком, а лесом и чем-то очень земным, почти забытым. Гравитация давила на плечи, как тяжёлая рука. Это тоже было странно приятно.

Врач объяснял что-то про очаговые провалы, про восстановление, про нестабильную ретроспективную память. Илья кивал. От него ждали вопросов, а у него не было ни одного, на который можно было бы ответить медициной.

Мара пришла на второй день. Долго стояла у окна, потом сказала:

— Я не помню лицо человека, из-за которого когда-то решила уйти в космос. Представляешь?

— И как тебе?

Она подумала.

— Честно? Легче, чем должно быть.

Сенцов заявился вечером с пакетом несъедобных фруктов и вялой улыбкой.

— Я, кажется, напрочь забыл формулу той аварийной развязки на Титане, — сказал он. — Зато помню, как ты утверждал, что сладкое — для слабаков.

— Неплохой обмен, — ответил Илья.

— Я тоже так думаю.

Они посидели молча. Это молчание было хорошим знаком. Настоящим людям не всегда нужны слова, чтобы доказать, что они ещё существуют друг для друга.

Когда оба ушли, Илья заметил на тумбочке рисунок.

Бумага была несколько раз сложена и разогнута. На сгибах выступила мягкая белёсость. Он развернул её осторожно.

Зелёное небо. Красный дом. Жёлтое солнце с длинными лучами.

Внизу крупно, старательно, выведено детской ручкой: "Папе. Апрель".

Он смотрел долго.

Память не вернулась.

Не вспыхнуло лицо. Не зазвучал смех. Не сложилась мгновенно спасительная сцена, в которой всё было бы снова на месте.

Но пустота внутри вдруг перестала быть пустотой.

Когда медсестра принесла коммуникатор, руки у него дрожали сильнее, чем на любой посадке.

Связь устанавливалась с задержкой. Потом экран ожил, и в нём появилось лицо девочки — незнакомое и родное до боли.

Она молчала. Он тоже.

Потом она сказала шёпотом:

— Пап?

Илья вдохнул медленно — как перед шлюзом, за которым ещё неизвестно что.

— Привет, малышка.

Голос сорвался. Он улыбнулся — неловко, почти виновато.

Можно было соврать. Сказать: я уже почти всё вспомнил. Спросить её имя. Укрыться за взрослыми словами, за врачами, за усталостью, за чем угодно.

Вместо этого он посмотрел на рисунок, на слово «апрель» внизу, и тихо сказал:

— Расскажи мне всё сначала. Я хочу запомнить заново.

16. «Судьба» Елена Арнель

Условие 3. Главный герой обладает способностью или качеством, которое многих раздражает.

Большие чёрные глазки на вытянутой зелёной голове с любопытством смотрят на бабушку Сказительницу Судьбы.

— Что, милок, ты так на меня смотришь?

— Сказку хочу!

Сказительница Судьбы откладывает вязание со страдальческим вздохом. Нити с вплетёнными в них звёздами беспорядочно путаются. Огоньки меркнут, и на небосводе образуется беспросветная чернота космоса.

— Опять отвлекаешь меня? Тебе не пора спать?

Зелёное маленькое существо делает самый очаровательный взгляд, на который способны только дети.

— Пожалуйста…

Сказительница Судьбы вновь начинает вязание. Спицы ритмично стучат, и звёзды на небе занимают свои места. Они болезненно горят несколько мгновений, прежде чем вновь засветить ярким и мягким светом.

— Ну ладно, слушай, непоседа!

Есть один народ, который зовётся людьми. И жили они в пределах одной планеты долгое время...

— Прям одной? Всего одной? Это как?

— Слушай и не перебивай! — старушка строго смотрит на зелёное существо.

Он же устраивается поудобнее в своей капсуле для сна, накрываясь одеялом, и подпирает тоненькой ручкой большую голову.

И вырвались они за пределы своей планеты и открыли много планет и звёзд. Но не отреклись они ни от своих пороков, ни от своей добродетели.

— О, а как быстро они всё открыли? И почему я их никогда не видел? А они бывали в нашей системе? А…

— Цыц, слушай, — шикает на него старуха, и малыш замолкает. Правда, ненадолго.

И история пойдёт об одном небольшом корабле, которым управляли всего шесть человек. Этот корабль мог забираться на далёкие планеты, увозя путников далеко от дома.

Прочесть рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/602291

17. «Первый. Несовместимость» N.A. Ahmed

Условие 19. Кто-то перепутал вещи/рюкзаки и взял чужие вещи.

Мягкий знак — какая бессмысленная буква. Придумать букву, которая даже не звучит? Адам в сердцах отбросил в сторону планшет и уставился в чернеющее космосом обзорное окно.

Только законченные садисты могли придумать такой язык. А твёрдый знак? Зачем? Эти знаки всегда появляются там, где их не ждёшь, и исчезают именно тогда, когда кажется, что без них не обойтись.

Зачем он вообще занялся этим языком? — подумал Адам.

Перед его внутренним взором тут же возникла она: тёмные волосы, серебристые глаза, изогнутые, словно нарисованные, брови. Она села тогда на соседнее кресло, держа в руках небольшую книгу, и у него перехватило дыхание. Через двадцать пять минут её отряд ушёл на посадку, и космический порт навсегда потерял своё очарование. Именно в тот момент он впервые ощутил нотку сомнения в правильности своего выбора.

Лёгкий, низкий, вибрирующий звук отвлёк его от мыслей. Адам замер. Кожу на бритом затылке словно коснулся холодный ветерок. Тихий звук, на самой грани слышимости. Он поплыл по помещению. Адам оглянулся, пытаясь найти источник, но ничего не обнаружил. Ни на что не похожий, звук заполнил собой пространство, не оставив ни малейшей щели. В голове загудело. Сердце в груди сбилось с ритма. Тело застыло. Заныли зубы.

Чужие пришли сверху. Со стороны Края. Рухнули на планету огненным смерчем, разрушив более сотни молодых сущностей. Лишили их возможности видоизменения и перехода на иной уровень. Нарушили великий цикл.

Это была катастрофа, равной которой планета не знала со времён Исхода.

Поля планеты всколыхнулись, призывая к немедленному уничтожению. Старший уже запустил процесс концентрации гравитационного вихря, чтобы смять чужеродное тело, интегрировав его в общее поле планеты. Но Древнейший остановил. Он — единственный, кто мог отменить действие. Его сила уравновесила порыв.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/578514

18. «Это было сегодня» Кира Белый

Условие 2. Должно быть описано стихийное бедствие.

— Ах, эти чудные люди... Бедные люди. Кхм.

Где-то на задворках звёздной системы был голос низкий, гортанный, с нотами ржавчины. Голос этот тёк в небольшое белое устройство, похожее на небольшую коробочку с прорезями – диктофон. Само устройство окружала холодная тьма, лишь небольшой ореол «света» мог быть виден. Возможно, обладатель голоса по ту сторону динамика и видел иначе, но никто уже не мог этого знать, видел ли он хоть что-то.

— Аудио-дневник Нерзага Брадолада. Тема: Обратный хронопоток. Местная планетарная дата: 4 апреля 4444 года. Наблюдение номер 44.

Голос этот чавкнул и было слышно, как обладатель голоса сглотнул слюну. Кажется ему не по себе от его же собственных наблюдений.

— Итак, наверно, надо сразу к сути, верно? Ай, какая суть со всеми этими временными проблемами... С чего бы начать? Да, начать. Начнём с расы, которая это всё устроила... Давным-давно... А нет, это слишком далеко.

Голос пошёл рябью и хрипом, заливаясь оглушительным кашлем, который никак не собирался униматься. Было бы жалко умри голос сейчас, не рассказав свой опыт.

— Люди, эти чёртовы люди, зовущие меня и мой род гарлами... Нет, мягче. Не могу выговорить. Не важно. Ровно сорок четыре дня назад случилось непоправимое. Эти головастики создали машину времени и запустили её.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/597523

19. «0,4 секунды для двоих» Аурелия Северан

Условие 14. Должно быть описание драки.

Я люблю правила. Правила делают этот хаотичный мир предсказуемым. Если в инструкции сказано, что старший финансовый инспектор летит в командировку первым классом — значит, я должна лететь в гордом одиночестве и тишине. Я направлялась на дальнюю агроколонию проверять недостачу казенных тракторов. Дело серьезное. Я расписала графики и предвкушала долгий, спокойный сон в пути.

Но у транспортной компании случился сбой. Двойная продажа билетов. И теперь я стояла перед тесной двухместной капсулой для сна, а рядом со мной переминалось с ноги на ногу ходячее недоразумение. Его звали Макс. Наглый прищур, куртка нараспашку и ослепительная улыбка человека, которому всё сходит с рук. Хуже всего было то, что он тащил за собой поцарапанный металлический ящик.

— Вы не можете взять это в салон, — ледяным тоном сообщила я. — Это нарушение безопасности. Крупногабаритный груз сдается в багаж.

— Бросьте, Анечка, — Макс подмигнул мне. — Какая крупногабаритность? Это ручная кладь. Там мои хрупкие чувства и сувениры для бабушки.

— Ваш ящик весит килограммов тридцать! Если при прыжке нас тряхнет, ваши «чувства» проломят кому-нибудь голову!

Макс тяжело вздохнул, его улыбка погасла.

— Не могу я сдать его в багаж, инспектор. В ящике запасной магнитный контур для атмосферной станции. Если грузчики его уронят или заморозят, на нашей колонии лягут все теплицы. Там половина урожая держится на честном слове.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/601822

20. «Экспериментальный агрегат» Любовь Хиус

15. Кто-то потерял важные документы.

Сребряна быстро стучала пальцами по клавишам. Ей срочно нужно было доделать отчёт, но не все значения сходились. Девушка злилась, вновь запрашивала спорную информацию, что отнимало время и силы, которых и так было мало. Хотелось спать, хотелось кофе, но только не эту растворимую гадость, которую она купила утром, поторопившись. Кофе-машина сломалась неделю назад, а замену ей ещё не привезли. Глянув на пустой буфетный стол у входной двери, Сребряна вздохнула и снова принялась за дело. Ещё аналитики, как назло, активизировались. То одно им надо, то другое, то задачи конструкторов на отдел разработки закинуть пытались, то вопросами завалили. В общем, отвлекали её от проблемного отчёта, что портило настроение и отнимало последние силы.

— Доброе утро! — внезапно раздался от двери голос Северина — конструктора с соседнего кабинета.

— Доброе, доброе, — ответила Сребряна, не отрывая взгляда от монитора.

— Привет! — радостно воскликнула рыжеволосая Ветерина и тут же подскочила со своего места. — Ой, а это нам? А что это такое? Ах, какая красота! А это что за панелька? А для чего она?

— Кофе-машина. Начальство попросило вам отдать, а не тестировщикам, — произнёс парень с улыбкой, чем привлёк к себе внимание Сребряны.

— Обойдутся. У них и так на каждого по три аппарата с напитками, а у нас на весь отдел ни одного, — Ветерина обвела рукой кабинет, показывая правдивость её слов.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/569158

21. «Протокол "Возвращение"» Дархан Мураитов

Условие 18. Есть персонаж — сумасшедший, можно излишне экзальтированный ученый.

«Я — Т’нгри, один из тех, кому поручено спасти мой вид.

Моя планета Омир умирает. Нет, она не мертва.

Разница в том, что смерть конечна, а умирание — это бесконечная агония»,

— из записок бортового журнала Умит-3

Корабль Умит-3 завис на геостационарной орбите. Т’нгри смотрел в иллюминатор на голубую планету, которая идеально подходила для быстрого терраформирования и скорого заселения.

— Биосфера стабильна. Атмосфера: азот-кислородная. Давление: на 15% выше нормального,

— произнес бортовой ИИ механическим голосом, который Т’нгри находил успокаивающим.

— Уровень технологического развития цивилизации: доиндустриальный. Рекомендация: осторожное первичное контактирование с аборигенами — людьми.

Т’нгри кивнул, хотя его никто не мог видеть. Он был один. Его планета Омир умирала. Не от войны или чумы, но от тихого, методичного удушья. Цивилизация, достигшая звезд, забыла про свою родную планету. И только когда атмосфера на ней стала ядом, океаны — кислотой, а небо покрыл пепельный слой, народ Баска понял свою ошибку. Т’нгри был одним из пяти Гарышкер, которые направились к пяти разным системам для поиска нового дома. Или знания, как избежать вымирания.

Он в последний раз проверил все системы.

— Термоскафандр интегрирован с внешним экзокостюмом. Система маскировки отключена. Переводчик откалиброван на все существующие на планете языки.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/604537

22. «Свет в конце апреля» Доктор Вэнхольм

Условие 24. Героя кто-то принимает за другого, и он узнает чужой секрет.

В этом году апрель выдался холодным и до противного зябким, словно призраки зимних морозов всё ещё витали в воздухе. Утренняя служба в церкви Святого Мартина прошла при полупустых скамьях. Большинство прихожан предпочли остаться дома и согреваться у тёплых каминов. Отец Кларенс сегодня даже был рад столь малолюдному началу дня. По крайней мере, никто из людей не видел, как сегодня дрожат его пальцы, перебирающие янтарные чётки. Сквозняк слегка всколыхнул пламя свечей, двинув его назад, в сторону тёмных ниш боковых приделов. Всего лишь сквозняк, но от его небольшого порыва на душе возникло лёгкое волнение. Сегодня очень важный день. День, когда предстоит повернуть время вспять, провожая человека в последний путь.

В отличие же от святого отца, Вит, молодой послушник, был спокоен. Он видел чувства своего наставника, но до конца их не осознавал. Разве это утро чем-то отличалось от других? Ответ пришёл довольно скоро.

— Благослови вас, Господи, — произнёс священник, отпуская последних старушек и повернулся к алтарю. Вит в это время уже собирал облачения. Парень бесшумно перемещался по церковному залу, но его присутствие всё равно чувствовалось кожей. Слишком много в нём было неуёмной энергии, ревности к вере и вопросов в глазах, когда наставник и ученик оставались наедине. Ему нужно было молчать и слушать. Вит слушал. Но молчал неправильно.

— Сегодня ты поедешь со мной, — произнёс отец Кларенс, не оборачиваясь. Вит замер. Его последний шаг эхом отдался хлопком по каменному полу.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/579277

23. «Отпуск на Алтее» Шимус Сандерленд

Условие 20. Один персонаж пугает другого специально или случайно.

Что за вид!

Казалось бы, я провёл на Алтее уже достаточно времени, чтобы привыкнуть к местным пейзажам, но они всё так же восхищают, как и в первый раз! Этот бескрайний простор! Это чистое, лазурно-голубое небо! Здесь было прекрасно всё, от слегка подсушенной местным солнцем травы до каменных распадков и видневшихся в отдалении скал. И в качестве венца к этому великолепию прямо перед собой я отчётливо наблюдал ближайшую из лун планеты, находившуюся сейчас в растущей фазе.

Блаженно улыбнувшись, я отхватил кусок от сэндвича и потянулся к термосу с чаем…

— Нам нужно вернуться! Срочно!

От испуга я чуть не выпрыгнул из водительского кресла и, конечно же, подавился. Следующие несколько секунд прошли в борьбе со вставшей поперёк глотки ветчиной, финал в которой поставил хороший хлопок ладонью промеж моих лопаток.

— Эйприл, что б тебя! Смерти моей хочешь?! За что?!

— Нам нужно вернуться! — она напрочь проигнорировала моё возмущение.

— В… куда?

— К передатчику!

— Но мы же только что оттуда…

Эйприл одарила меня весьма красноречивым взглядом. Мне сразу стало ясно: дело серьёзное, отлагательств не терпит, а возражения могут спровоцировать бесконтрольное кровопролитие. Дико не хотелось прерывать традиционную остановку на полпути от передатчика к поселению, но что поделать? Я бросил грустный взгляд на далёкие скалы, всё же хлебнул чай и, запустив двигатель, резво развернул вездеход.

Прочесть рассказ целиком можно по ссылке https://author.today/work/583627

24. «Вот бы жизнь как кинопленку...» Алексей Левикин

Условие 2. Должно быть описано стихийное бедствие.

1.

Изображение на экране телевизора перечёркивала поверху полоса помех. Чёрные и серые чёрточки казались живыми. Они шевелились, менялись местами, ждали, когда замершая плёнка вновь начнёт своё движение, отпуская их на свободу. Палец Ильи лежал на кнопке play/pause. Внутри мужчины жили два противоположных чувства. Одно из них подталкивало выключить старую кассету — запись свадьбы родителей, едва успев стать интересной для подрастающего мальчика, почти сразу превратилась в горькое напоминанием о прошедшем счастье. Одно время он думал, что мать выбросила её, как многие другие вещи хоть как-то связанные с ушедшим из семьи отцом. А она оказалась среди прочих вещей в его старом доме. Будь она подписана, Илья ни за что не стал бы её включать — не в теперешнем состоянии точно. Однако кассета пряталась в белой картонной коробке, не выдавала себя ничем. Только защитный язычок выломан. В той же коробке лежали ещё три кассеты. Робокоп, Рокки и мультфильм Аладдин. Из четырёх вариантов он выбрал безымянную. Наверное, подсознательно хотелось отыскать случайно воспоминание из детства, забытое со временем. Хотел улыбки, пускай и грустной, а получил совсем другое.

За мгновение до нажатия на кнопку стоп, его палец сместился в сторону и поставил видео на паузу. Остановила его странная смесь из запахов, поднявшаяся из глубин памяти, атмосферы пустого дома родителей, скрипа старенького Panasonica. Было ещё что-то. Связывающее всё воедино. Захоти Илья, можно было бы дать название этому призрачному ощущению. Но тогда видеомагнитофон вернул бы кассету, а ароматы маминых духов и отцовского одеколона развеялись без следа, комната сжалась бы и выцвела от старости, пришлось бы возвращаться в настоящее.

Прочитать рассказ автора целиком можно на странице https://author.today/work/604521

25. «И свет погас» Марьяна Новикова

Условие 5. Среди героев должен быть подросток.

Баженка очень хотела младенчика.

Грешно было хотеть, чтобы за светом оказалось столько детей, чтобы на всех хватило, но она ведь не желала никому зла. Наоборот, готова была забрать любого: и подросшего, и совсем крохотного, заботиться о нем, выхаживать, выпаивать. Они с мужем Левко специально купили козу, но пока молоком угощали соседей — в прошлом октябре к ним вернулся двенадцатилетний Кузя.

Мальчик почти месяц не выходил из дома и отказывался разговаривать с новой семьей, а Елена при встрече с соседями прятала покрасневшие от слез глаза. Однажды Левко даже ходил с остальными мужчинами искать сбежавшего Кузю. Но сейчас, полгода спустя, это был бойкий, смешливый мальчишка, которому прощали беззлобные проказы — таким он был обаятельным. Он больше не спрашивал о прежних родителях и начал называть Елену мамой.

День возвращения проводили дважды в год, и этот, счастливый для Баженки и Левко, пришелся на середину апреля. Люди шли в Родительский дом сплошным потоком, сегодня там соберется вся деревня. Кто-то, как Баженка с Левко, дождался своей очереди встретить пришедшего из-за света, остальные — поддержать и порадоваться за соседей. Стоящие полукругом лавки заполнялись, в большом зале с высоким потолком стоял легкий гул. Никто не толкался, разговаривали вполголоса, но по-настоящему спокойными были только староста и ичедэ. Баженка так волновалась, что ладони потели. Она машинально тянулась высушить их передником, но по случаю праздника передник остался дома. Так что она неловко терла руки друг о друга, боясь оставить влажные следы на юбке.

Баженка знала, что раньше детей рожали женщины. Ее муж как раз был таким, рожденным. Малыши проводили с одними родителями всю жизнь, взрослели, женились, и круг повторялся. Потом что-то случилось, и младенчики перестали появляться обычным путем. Несколько лет люди бились над этой проблемой, пока в одном из поселений далеко на востоке не появился первый Инженер Человеческих Душ.

Он придумал, как возвращать людей из-за света в мир живых. Способ оказался таким надежным, что ученики первого ичедэ разошлись по городам, а их ученики — по селам и деревням. Ичедэ не носили имен и, раз придя в поселение, уже не уходили, помогая жителям. Баженка не знала, умирают ли ичедэ как обычные люди или уходят за свет, и кто потом встречает возвращенных. Но их мастер был уже совсем седой, и каждый поход в Родительский дом для их деревни мог быть последним.

Прийти обратно могли только те, кто не дожил до своей настоящей смерти: погиб в аварии, от несчастного случая или руки убийцы. Чаще это были взрослые, и в момент возвращения ичедэ стирали им память о последнем дне жизни. Возвращенные доживали в одной из семей до естественного конца и умирали окончательно. Кто хотел, искал себе пару среди деревенских, им всем миром строили дом и радовались новым соседям. А в прошлом году семья Левыкиных пополнилась пятилетним Кузей, и с тех пор Баженка мечтала о младенчике.

Она иногда даже во сне видела, как купает ребеночка. Играет с крошечными пальчиками в «сороку-белобоку». Разминает ложкой вареные овощи в маленькой мисочке. Однажды Баженка обменяла козье молоко на коровье — сварить Левко сладкую кашу. Запах разлился по всей кухне и так ей понравился, что Баженка решила: младенчики непременно должны пахнуть так же.

Она сама была из возвращенных. Правда, во время перехода стертым оказался не один день, а вся ее жизнь. Так что Баженка пришла в этот мир, почти как новорожденная, — с чистой душой. В первый день новой жизни ее встретили Левко и его седая, согнутая жизнью мать Аксинья. Баженка сначала думала, что станет Левко сестрой, но год спустя они поняли, что полюбили, и решили пожениться. Аксинью схоронили весной, поэтому в Родительский дом Левко уже второй раз шел вдвоем с женой.

Наконец все расселись. Староста начал приветствие ко Дню возвращения, ичедэ стоял за ним у пульта и глядел в утопленный в нем крошечный монитор. Речь каждый раз была одна и та же, поэтому Баженка не слушала, а смотрела на ичедэ и только по его оживлению поняла: начинается! Она схватила Левко за руку, и он накрыл ее ладонь своей.

— Сегодня счастливый день для всех нас, но особенно для семьи Соловьевых, — сказал староста звучным голосом, и они с Левко встали.

Почти все улыбались, глядя, как они идут к помосту. Баженка смотрела под ноги, чтобы не оступиться от волнения, но ощущала эти взгляды на спине и плечах, как теплые медовые лепешки от простуды.

Не успели они с мужем подняться на помост, как под ногами басовито загудело, у Баженки аж внутри все задрожало. Трепыхавшееся от волнения сердце сорвалось вскачь, к горлу поднялся комок. Все замерли. Над помостом прямо за спиной ичедэ вспыхнул яркий свет, и головы в зале дружно ушли вниз. Только Баженка не отвела взгляд. Щурилась, беспрестанно смаргивая болезненные слезы, но глядела.

Внутри света появилась тень, и Баженка едва не застонала. Высокая. Тень была высокая. Баженка заплакала уже своими слезами и зажмурилась. Но в последний миг перед тем, как веки сомкнулись, что-то изменилось — и она распахнула глаза.

Тень шла к границе этого мира и с каждым шагом уменьшалась в росте. Вот крайние потоки света раздвинулись, как шторы, выпуская мальчика. По залу прокатился дружный вдох, женские голоса, переплетаясь, начали молитву.

Потоки света бросали густую тень на мальчика, словно все еще не хотели отпускать его в этот мир.

Перед глазами мелькнула льняная макушка, и Баженка вздрогнула. Внутри головы что-то отчетливо хрустнуло — как ледовая корка на бочке с водой.

Мальчик сделал еще шажок, и его силуэт стал отчетливей. Ребенок вернулся в светло-коричневых брючках и просторной зеленой курточке без воротника.

К его наряду не хватало кепочки. Зеленой кепочки, с красным клином спереди и твердым козырьком.

Судя по росту, мальчику было не больше трех лет. Светлые волосы блестели на макушке в отголосках оставшегося позади света.

Баженка судорожно вдохнула. Гулявшее по всему телу неясное томление рвануло к сердцу и сжало лютой тоской. Ноги стали, как кисель. Она рванулась к мальчику, но на первом же шаге упала на колени, гулко ударяясь о деревянный помост.

— Митя? — выдохнула Баженка.

В нее врезалось крепкое теплое тельце с самым родным запахом на свете. Они стукнулись лбами, спеша прижаться друг к другу. Шею Баженки крепко стиснули детские ручонки.

— Мама!

Свет погас, но Баженка этого даже не заметила.

26. «Бутылочное горлышко серебряного дождя» Кирилл Львов

Условие 9. Одним из важных моментов должно быть сообщение или письмо, полученное гг.

— Добро пожаловать в лучший музей человеческой истории на Тигардене! Перед вами — 25 экспозиций, охватывающих путь от первых шагов на Земле до первых шагов на нашей планете! А, это опять ты! — в этот момент Эквенуго даже пожалел о своём обычае лично приветствовать каждого посетителя.

Шуршание мягкой подошвы и звонкий удар металла о металл. Посетителя звали Дебрецион Тесфай, по крайней мере, так утверждал его древний идентификатор. Он никогда не рассказывал историю потери собственной ноги. Впрочем, добрая треть его тела в той или иной форме содержала металл. Что было редкостью: Эквенуго, как и большинство обитателей Тигардена, мог позволить себе только съёмный идентификатор, самое сложное устройство, которое производилось на планете.

Дебрецион был из того сорта посетителей, что не испытывает никакого пиетета перед наукой. Больше всего досталось самой шикарной экспозиции музея — эпохе сражающихся царств, предшествующей эпохе космоса. Посетитель очень долго ругался на татуировки и розовые волосы победителей. Татуировки Эквенуго отстоял, всё-таки этот человеческий обычай возник давным давно. А цвет волос пришлось менять: попробуй пойми, как программа раскрасила чёрно-белые изображения той эпохи.

— Друг мой, Эквенуго, вы по-прежнему лично приветствуете каждого посетителя? Это красноречиво говорит о популярности музея! Вижу, вы так и не выяснили, как изначально выглядела Эйприл О’Нил? Совпадение? Не думаю! В экспозиции культуры космической эры у вас сплошная сексуальная контрреволюция!

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/601489

27. «Апрель на Европе» Mennad

Условие 2. Должно быть описано стихийное бедствие.

Поверхность Европы в зоне терминатора

Треск в динамиках заглушал беспрерывную ругань Яна Неманова. Техник возился с внешним оборудованием стволовой шахты номер пять:

— На какую звез… нас сюда послали? По пер… ясно было! Сдох… все! Пип… проекту!

— Ян, заканчивай! — резко оборвал брата Глеб. — Возвращайся на борт. По прогнозам идет буря, накроет Европу через пару часов. Пора собираться.

Он поменял частоту связи с флагманом:

— «Апрель» «Весне». Говорит капитан Неманов. На пятой базе наблюдаем тоже самое. Последняя буря уничтожила электронику снаружи. Требуется полная замена. Кабели повреждены на глубину до семи километров. — «Апр.», зака-аа-нчива-те! По нашим дан-м, идет аномально высокая магнит… буря кла… G6.

В наушнике к треску добавился свист. Глеб с трудом понял, что ему ответили. Он выругался про себя, отложил гарнитуру, глотнул остывшего чая из черной керамической кружки и чуть не облился, уколов палец об осколок отломанной ручки. Но подарок Нюры он любил не за удобство.

В иллюминаторе Юпитер наполовину утонул за горизонтом. Ио темной точкой скользила по диску гиганта, туда, где его бледно-желтые полосы кривились и дрожали, искаженные атмосферой Европы. Линия терминатора отходила к горизонту, уводя солнечный свет за собой. В тени ледяная поверхность спутника светилась тусклым изумрудно-голубым цветом в ответ на магнитное излучение газовой планеты. В разряженной атмосфере появились первые всполохи полярного сияния. Приборы попискивали, фиксируя растущие показатели электромагнитного излучения.

Глеб посмотрел по камерам, как брат ставит планетоход и ящики с инструментами в грузовой отсек. Капитан отдал команду ИИ готовиться к взлету.

Через пару минут рубка наполнилась бранью:

— Задрали! Им что, первых трех не хватило? — ворвался раздраженный Ян. Он кинул кейс с образцами на пол рядом с ложементами. — Нахер нас сюда погнали? Еще на первой было ясно, что проекту капец!

— Уймись! Ты офицер космофлота, а не утилизатор жидких фракций! Фиксируй оборудование, взлетаем, — огрызнулся Глеб.

В полете братья лаялись без остановки. Яна накрыл возрастной кризис. Чертовы мозгоправы, не заметив предвестники, выпустили техника в рейс.

— Ты высунь нос из рубки! Ты слышал, как лед трещит? Нам после третьей надо было убираться!

— Дак че молчал? Вот и шел бы капитаном за меня!

— Да плевать мне на все: на космос, на науку, на страну. Это все вы с батей! Все издевались над моими рисунками, говорили: «Это не серьезно, будь настоящим мужиком»! И я послушал, твою ж… Себя предал! А вы на деле кто? — Ян замолчал, смачно сплюнул в сторону главного монитора, а потом с досадой добавил: — В пальто!

Отвечать Глеб не посчитал нужным. Переключился на панель управления, где замигало оповещение о электромагнитной опасности. Свечение за иллюминатором усилилось.

— Груз крепи! Взлетаем через двенадцать минут, — холодно скомандовал Глеб.

— Ты Нюрку свою хоть поцеловал на прощание? А? Реальный мужик, ять!

После таких слов Глеб потерял над собой контроль. Он вскочил и с размаху заехал брату в ухо. Из-за слабой гравитации Европы оба кубарем влетели в переборку. Глеб подмял под себя Яна и начал мутузить его, приговаривая:

— Молчи, сука, не тебе судить! Девчонке двадцать три, а мне шестьдесят. Хочешь, чтобы я ей жизнь испортил?

— Прекрати! — Ян лениво отбивался, размахивая руками. — Она же по тебе сохнет! А ты даже мороженым не угостил, сухарь!

Глеб затих, а потом, не оборачиваясь, сел в ложемент. Автопилот уже в пятый раз запрашивал разрешение на взлет, но командир медлил. Он сидел, закусив губу, и нервно стучал пальцами о подлокотник.

— Старый я для нее, — выдавил Глеб и залпом допил чай.

— Дурак! — ворчал Ян, неуклюже поднимаясь. — Кайфанули бы, пока любовь, потом бы разбежались. Не первые и не последние.

Глеб дотянулся до блокнота с рисунками и запустил в брата. Тот в ответ заржал, что это его не остановит — будет кровью рисовать на стенах. Ворча что-то про маразм и оргазм, он направился в грузовой отсек.

— Пошел ты! Вернемся на Землю, я тебя Палычу сдам на опыты. Пусть мозги тебе вылечит.

Ярость старшего брата утихла так же внезапно, как родилась. Он откинулся в ложементе и прикрыл глаза, чтобы успокоиться.

На панели приборов сработал датчик статического заряда. Зловещее зеленоватое свечение за бортом стало ярче. Глеб нахмурился и про себя проклял метеорологов. Время, отведенное для отлета, резко сократилось.

— Эй, художник, поторопись, показатели сейсмоактивности растут.

— Иду я! — буркнул брат в рацию.

Щелчки и звон фиксаторов стихли. Шлем Яна уже показался в люке, когда раздался грохот. «Апрель» сильно подкинуло. Корабль осел на корму и заскользил вниз с пугающим скрежетом. Что-то царапало верхнюю часть фюзеляжа.

Сработала система безопасности: заглохли двигатели, захлопнулись двери. Основной свет заменили аварийные огни.

«Не пристегнулся!»

Глеба выкинуло и ударило о борт ложемента. Боль врезалась в ребра, но он успел перехватить кружку у самого пола.

Яну повезло еще меньше. Рука соскользнула с поручня, и техник пролетел до аппарели, сильно ударившись головой о планетоход. Он выругался и с обидой спросил:

— Глеб, у тебя отрицательный взлет?

Ему бесстрастно ответил бортовой ИИ:

— Разгерметизация кормовых отсеков. Оставайтесь на местах до окончания диагностики.

Глеб, морщась, вернулся на свое место и запустил диагностику. Носовые камеры показывали нереальный огромный шторм Юпитера. На мгновение Глеб почувствовал себя тараканом, застрявшим в щели. Этот красный «глаз», окруженный мерцающим льдом, сейчас выглядел особенно зловеще. Глеб громко сглотнул комок в горле:

— Черт! Подвижка льда! Мы съезжаем в трещину!

— Т-трещина, — шумно вдохнул Ян. — Давай-давай, погнали отсюда!

— Автоматика сработала. Запускаю вручную. Нужно время.

— Глеб, нутром чую, не успеем!

— Отсидимся тут ночь и наших потом нагоним.

ИИ выполнял одну команду за другой. Проверки показали, что оборудование в норме. Реактор работал стабильно. Буря обещала стать самой мощной этом сезоне, но «Апрель» был хорошо подготовлен к подобным условиям. Шанс на спасение оставался.

По корпусу пробежала легкая дрожь. Послышался гул. В камерах заднего обзора блеснул газ из дюз. Глеб всё увеличивал тягу.

По коже прошло незнакомое покалывание, раз, второй. «Апрель» необычно завибрировал. Вспышка. Хлопок. Тишина.

Зрение и слух возвращались постепенно. Сначала Глеб услышал тонкий писк и посвистывание, затем сквозь яркий свет разглядел два плазмоида размером с фундук. Они быстро перемещались по рубке, подлетая к разным поверхностям, словно изучая их. Вот они переключились с переборок на потолок, вот опустились на пол. Исследовали пустой ложемент, пролетели над приборной панелью и зависли у ящика с образцами. Их привлекла его крышка из диэлектрика. Они поскрипели над ней, а потом опустились почти вплотную и замерли, сцепившись бочками.

Глеб аккуратно подошел к мирно застывшим плазмоидам и без резких движений накрыл их кружкой. Рубка погрузилась в зеленый полумрак, который сковывает и топит в страхе свою жертву.

Стук в переборку заставил Глеба очнуться. Он кинулся к смотровому окошку в грузовой отсек и увидел лицо брата, мертвецки бледное, и похолодел.

Ян широко улыбнулся и начал жестикулировать, постоянно тыкая в панельку на рукаве скафандра. На третий раз до Глеба дошло. Он открыл меню, перезапустил приложение связи, и в наушники ворвался голос брата:

— Я думал, ты там убился!

— Не… Не… — сбивчиво, пытаясь осознать свое состояние, заговорил Глеб. — Я тут это… Плазмоидов в кружку поймал.

— Чего ты сделал? Это невозможно!

— Это не важно, — пророкотал Глеб. — Доложи, что у тебя там?

— Есть небольшие повреждения моей шкурки, — съехидничал Ян, — но жить буду. А вот достучатся до систем управления отсюда не получилось. В отсеке холодает. Давление пока стабильно.

— Сколько я был в… — Глеб осекся, а потом добавил: — Без связи?

— Минут десять.

Командир дернул рычаг аварийного открытия дверей, но шлюз не открылся.

— Не работает, я проверял, — сказал Ян. Он смотрел на брата с надеждой. Строгий тон, сосредоточенный взгляд с детства предвещали будущие победы. Вот и сейчас Ян доверился Глебу. Это он, Ян, может все запороть, а у Глеба все получится.

— Значит так. Я разбираюсь с управлением, а ты вскрывай шлюз. Ты мне тут нужен.

Ян кивнул и, не спеша, чтобы снова не упасть, развернулся и пошел к ящикам. За то время, что брат провел без сознания, он прикинул, что могло случится и какие перспективы у их корабля. Поэтому сам заблокировал двери. С этого момента его главной задачей стало выживание Глеба.

Корабль не реагировал на действия командира. Аварийная система молчала, ее огни погасли. ИИ не отвечал ни на речевой запрос, ни на текстовый. Командный планшет светился, но постоянно выдавал ошибку. Панель иногда подмигивала, призывая не сдаваться. Ей вторило чавканье реактора, говорившее, что сердце «Апреля» еще живое.

Глеб начал прикидывать на бумаге их шансы. Была надежда, что буря утихнет к утру и тогда придет помощь. Или днем температура поднимется, сработает защита реактора и перезапустит всю систему. Надо только подождать часов тридцать. Или сорок.

Скафандры работали автономно. Они не пострадали от магнитного излучения и могли обеспечить бесперебойную работу в течение двадцати четырех часов. Корпус «Апреля» сохранял тепло при аварийном отключении до восьми часов.

Больно кольнуло под ушибленным ребром. «Тридцать часов… Выжидание тут не прокатит. Нужно звать на помощь». Он достал запасной передатчик, надеясь, что тот ещё в строю. Аппарат включился, но, выдав сообщение о превышении допустимого уровня помех, ушел в режим ожидания.

Глеб откинулся в ложементе, прикрыл глаза, пытаясь сосредоточится, и только сейчас понял, что не слышит, как работает брат. Ярость тут же разогнала кровь. Она застучала в висках, как отбойные молотки. Если бы не закрытые двери шлюза, Ян точно получил бы заслуженную взбучку.

— Какого черта! Ты чего там прохлаждаешься?

— Я тут парюсь самоспасением командир, не ругайся.

Ответ взбесил Глеба еще больше. Командир выругался таким пятиэтажным загибом, что удивил Яна.

— Остынь, я всё объясню!

Глеб не унимался: дергал рычаг аварийного открытия шлюза, бил по створкам. Таким своего брата Ян еще не видел. И уверенность его, и спокойствие вмиг улетучились.

Командир «Апреля» замолчал, только когда в голосе появилась хрипотца.

— Слушай, — начал Ян, — твой скафандр проработает сутки. Плюс защита рубки — ещё восемь. Снимешь блок питания с передатчика, получишь ещё три-четыре.

— Я за себя сам решу! Открывай двери!

— Нет, Глеб! Закрытые двери спасут тебе жизнь.

— А ты у нас, значит, мать-спасительница? Себя в жертву?.. Фиг тебе!

— Глеб, я подключусь к планетоходу, его заряда мне на шестьдесят часов хватит. На два скафандра мне его не запитать, разъема нужного нет. Понял?

Старший брат отстранился от смотрового окошка, обдумывая услышанное.

— Откуда такая уверенность?

— Глеб, ты у нас специалист по инопланетной жизни, а я по технике. Так? — Дожидаться ответа Ян не стал, он просто знал, что там, за стенкой, брат кивнул. — Помнишь, на тренировках говорили: «Не можешь спастись сам — замри и жди». Пришло время. В покое время работы систем скафандра увеличится на двадцать процентов, а может, даже на треть.

— Так ты там лежал все это время?

— Твою ж… Я собрал себе гнездо из термочехлов для образцов и меняю разъем на силовом кабеле. Планетоход делала другая фирма. Он просто так не стыкуется со скафандром.

Глеб стоял, слегка покачиваясь. Ему было стыдно признаться, что он все время видел в Яне младшего брата, а не равного себе.

— Прости, я… Я тут сорвался.

— Забей, я не премия, чтобы всегда радовать!

— Ладно, делай свой штекер и держи в курсе.

— Разъем, — поправил брат.

Глеб пропустил мимо ушей. Он грузно опустился на ложемент, держась за ребра, думал минуты две, потом достал планшет, откашлялся и записал сообщение: «Говорит командир исследовательского катера „Апрель“ Неманов Глеб Николаевич. На борту двое: я и инженер-механик Неманов Ян Николаевич.

Ситуация критическая. При попытке взлёта произошла подвижка льда. Катер затянуло в разлом. Корпус разгерметизирован, часть оборудования выведена из строя. — Глеб замолчал на мгновение, чтобы скрыть нарастающую дрожь в голосе. — Систему перезапустили, но вывести корабль на поверхность не удалась. Предположительно, фатальное повреждение наружного корпуса. Произошло короткое замыкание. Основные системы корабля выведены из строя.

Связь с флагманом потеряна из-за магнитной бури. Помехи глушат сигнал, но в скафандрах рации работают на короткой дистанции.

Ждём помощь. Рассчитываем на штатную продолжительность автономной работы скафандров. Будем держаться.

Конец сообщения».

Цифры на часах сменялись еле-еле. Глеб лежал неподвижно, считая удары сердца. Шестьдесят ударов — минута. Шестьсот — десять минут. Проверка работы передатчика. И снова ожидание.

Ян в течение первых двух таких циклов шутил про европейский курорт для двоих. А потом доложил, что в отсеке стало трудно дышать. И холодно. Сказал, что надевает шлем.

Глеб тоже отметил снижение температуры в рубке. Зеленый отблеск, покрывший переборки, панель управления и скафандр, уже не казался таким зловещим. Глаза привыкли к необычному свету и стали различать оттенки в сполохах. Не поменялся только красный шторм. Это сам Юпитер наблюдал своим оком за вторженцами.

— Ян, как ты?

— Норм, переключился на аккумулятор планетохода.

— Уже? Прошло пять часов!

— Я же на шахтах работал, забыл?

На ум пришла страшная догадка, от которой у Глеба в груди похолодело, а в висках застучало. Он вскочил с ложемента и хотел было подбежать к шлюзу, но по инерции завалился на приборную панель и скатился по ней на чемодан с образцами. Кружка упала на бок, освобождая пленников. Плазмоиды, по-прежнему сцепленные и потерявшие свою яркость, медленно влетели обратно, будто не хотели свободы.

— Глеб! Твою ж!.. Отвечай, что у тебя? — заорал Ян.

— Я тут захотел тебе мозги прочистить, да не добежал.

— Ты опоздал лет на тридцать!

Командир «Апреля» вернул кружку на место, с трудом встал и, прихрамывая, подошел к смотровому стеклу. Там, почти в полной темноте поблескивало стекло шлема. Лица Яна видно не было.

— Ты что удумал? Планетоход тоже разряжен! Кинуть меня решил? Предатель!

Младший брат вплотную приблизился к стеклу в надежде, что Глеб его увидит. Но тот начал тираду, что так нельзя, что жизнь самое ценное. Он говорил много, эмоционально, жестикулировал. И не смотрел в окошко. Яну это надоело, и он застучал ручкой отвертки по стеклу. На шум Глеб обернулся.

— Я сам ошибся, ты же меня знаешь.

— Не верю!

— Глеб, уже поздно что-то менять, прими как факт, ладно?

—Нет! Нет!

Командир дважды дернул за рычаг аварийного открывания. Отошел и ударил дверь плечом. Боль тут же обожгла ребра, и он осел к подножию шлюза, повторяя про ценность жизни и мотая головой.

Ян немного подождал, потом тоже опустился на пол.

— Глеб, ты… когда на Землю вернешься, Нюру пломбиром угости, ладно? Я это… Я сожрал тот, что ты в морозилке для нее припрятал. Ты новый купи.

— Вместе вернемся! Слышишь, придурок?

— У меня батарея садится. Я рацию отключу пока. Связь каждые тридцать минут.

Глеб снова взорвался, но понял, что его крик никто не слышит.

Он уставился в заиндевевшее окошко. Белое покрывало словно отрезало последнюю связь между братьями. Эта мысль заставила командира со всей силы ударить по стеклу, по которому побежала тонкая трещина. С той стороны что-то черное пронеслось, освободив половину окна от инея. В просвете появился Ян. Глеб смог разглядеть его спокойное лицо и ясные глаза. Ему даже показалось, что брат сейчас улыбнется. «Вот такая она— деприсука. Не делай глупостей, братик!»

Ян не улыбнулся. Он нарисовал на инее сердечко, ткнул в себя, затем в Глеба и, не дожидаясь реакции брата, ушел в темноту.

Глеб заорал сквозь слёзы, колотя кулаками по переборке. Рубка поплыла. Металл на стене стал мягкий, вязкий, и Глеб проваливался в него. Последнее, что запомнил: он тонет в зелёной мути, а за иллюминатором Юпитер дёргается и начинает ползти назад.

Очнулся он от резкого запаха антисептика. Уставился на белый потолок, перевел взгляд на капельницу. Ровно гудела вентиляция. Табличка над дверью: «Медицинская база „Земля“.

— Очухался? — склонился над ним знакомый врач. Васильев, старый друг. Уже совсем седой, осунувшийся. — На пятнадцать минут оставил, а ты в отключку. Нормально же всё было. Не, я тебя годик на Земле подержу, пока не изучу до последней клеточки. Фиг тебе, а не космос.

— Пошел ты, Палыч. — Горло у Глеба саднило, язык не слушался. — Как Ян?

Врач улыбнулся.

— Рисует у себя. Всем девчонкам портретики накалякал. Но так и не вспомнил ничего. Ретроградная амнезия, сам понимаешь. Придется вам документы менять. — Он сделал паузу. — Ты же понимаешь… Прошло пятнадцать лет. Тебе сейчас семьдесят пять, а брату шестьдесят. Должно быть. Но нет.

— Что значит «нет»?

—Тебе на вид тридцать пять или сорок. А Яну вообще пятнадцать. Когда «Апрель нашли месяц назад, вас только по читам и биометрии опознали. Вас теперь и в город не выпустишь. Какой из Яна инженер первой категории? У него знаний на школьную программу. Будешь теперь с ним нянчиться.

Глеб отвел взгляд и глубоко вздохнул. Ушибленные ребра дали о себе знать.

— Палыч, почему с нами это произошло? Почему я все помню, а Ян нет?

Васильев пожал плечами:

— Может, твоя рубка лучше защищала, может, плазмоиды эти… — он кивнул в сторону, — как-то на тебя подействовали. Наука пока не знает. Но факт, что время для вас двоих шло вспять. Мы жили год вперед, а вы два назад.

Глеб сел и вынул капельницу.

— Пойду умоюсь. Комиссия скоро.

Васильев поправил зеленую форму, похлопал друга по плечу и вышел.

Глеб побрел в санузел. Там, в лучах мягкого света, он долго разглядывал свое отражение. Из зеркала смотрел крепкий мужчина с густой шевелюрой, с четкими носогубными складками, но без привычной сетки мелких морщин и без серебра в волосах. Он провёл ладонью по щеке — гладко, щетина только начала пробиваться. Потом взглянул на свои руки. Молодые. Сильные.

«Ян бы сейчас заржал, — подумал Глеб. — Сказал бы, что я теперь ровесник Нюре».

Он невесело усмехнулся собственным мыслям.

Комиссия собралась в малом конференц-зале. Трое офицеров, юрист, психолог. И она.

Анна сидела с краю, в строгой форме, с погонами, которых раньше не носила. Волосы собраны в узел, глаза — всё те же, внимательные и чуть насмешливые. Глеб замер на входе, но быстро взял себя в руки: чинно поздоровался, сел напротив.

Вопросы сыпались один за другим: что случилось, почему не улетели, как выжили. Глеб отвечал сухо, по делу. Про срыв брата умолчал, рассказал в деталях про падение, отказ электроники и встречу с плазмоидами.

Комиссия его оправдала, оставив все права и документы с пометкой «биологический возраст не соответствует паспортному». По Яну решение приняли в его отсутствие, присвоив статус несовершеннолетнего. Глеб стал его официальным опекуном.

На память ему вернули его чёрную кружку. От светящихся шариков на дне остался бледный след. Лемниската, знак бесконечности.

Структуру, образовавшую этот знак, как и омоложение, научно объяснить не смогли. Только зафиксировали сам факт.

Все начали расходиться, Анна задержалась, поправляя прическу. Она нагнала Глеба в коридоре.

— Глеб Николаевич, вы ведь о чем-то умолчали, да?

— Да… Ян нарисовал сердечко на инее.

— И это?..

—А я не успел, — голос Глеба дрогнул.

Анна все поняла.

— Вы оба живы. Успеете сказать, что любите его тоже. И не раз. — Она отвела глаза, на ее щеках появился румянец. — А я все жду вас. Чай пить.

Ее голос прозвучал нежно, но с вызовом. Она улыбалась — чуть виновато, чуть дерзко, как тогда, на Земле, перед отлётом.

— А возраст? — выдавил он. — Мне шестьдесят, а тебе…

— Мне тридцать восемь. Какая разница? — Анна шагнула ближе. — Вы изменились. А я подросла.

Она протянула руку. Он взял. Тёплая, сухая ладонь. Глеб неожиданно для себя улыбнулся. Впервые за много дней.

— А у меня и пить есть из чего. — Он покрутил в пальцах кружку. Светящаяся лемниската на дне мягко мерцала. — Пойдём, ещё и мороженое захватим.

— А вы помните? — удивилась Анна.

— Как забыть? Я еще перед отлетом угостить тебя хотел. Но Ян его сожрал.

Она рассмеялась, и этот земной день показался Глебу ярче, чем всё свечение Европы, вместе взятое.

Он не удержался, привлёк Нюру к себе, и на её губах оказался тот самый вкус пломбира, который он обещал когда-то.

28. «Смотреть на звёзды без фильтра» Алексей Куцар

Условие 5. Среди героев должен быть подросток.

Весна в разных уголках Солнечной системы и за её пределами ощущалась по-разному. Даже на Земле она не была одинаковой. В одних местах, где жизнь ещё шла своим чередом, её встречали по изменению погоды — день становился длиннее, воздух и тени мягче, и даже небо, казалось, дышало ровнее. В других — в городах-купольниках — весну пытались имитировать сгенерированными ароматами дождя с влажной почвой и определяли уже не по природе, а по сигналам систем, по обновлениям алгоритмов жизнеобеспечения, по едва заметным поправкам в привычном порядке вещей.

Дальше от Земли различия становились ещё заметнее. На Марсе весна это время, когда бури отступали, дальние очертания пограничных вышек и опорных станций снова возвращались в поле зрения, и можно было бороться за кусок красной пыли дальше, не сверяясь каждую минуту с приборами обнаружения и отметками маршрута. В поясе Койпера, за Нептуном, где редкие добывающие станции держались на вытянутых орбитах среди холодных тел и ленивого света, который здесь казался почти неподвижным, весна почти не имела внешних признаков. Она существовала в шахтёрских табелях учёта, в эпизодических послаблениях режима, когда снижали нормы выработки, сокращали смены и на несколько часов увеличивали общий свет в жилых отсеках. И ещё — в том, что люди начинали говорить в это время чуть оживлённее, сами не всегда понимая почему, словно память о другой, настоящей весне сохранялась в них в самой ДНК дольше, чем в любом календаре. В колониях за пределами Солнечной системы весна протекала почти без следа, скорее как элемент общего порядка, чем как событие, оставаясь напоминанием о том, что где-то она всё ещё существует. Там её не замечали и не отмечали — просто фиксировали, как очередную строку в навигационном журнале.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/607742

29. «Течение обстоятельств» Павел Шэд

Условие 4. В рассказе описан мир после глобальной войны.

Железин не справился с больным кишечником и подпустил в палатку газов. Громко, смачно, звучно, словно танковый дизель. Тесное пространство заволокло ядовитым облаком, глаза и носы защипало от смрадных паров.

Дикий успел прижать край спальника к носу. В палатке раздались маты, крики, проклятия. Пламенев в очередной раз на бегу чуть не опрокинул стойку с автоматами, Тяжилин спрыгнул со второго яруса и тяжелой лапищей отдавил ногу Мальскому и тот, сильно хромая и зажимая рот и нос, выскочил из палатки последним. Железин с виноватым лицом приподнялся, проскулил чтобы его извинили. Схватился за живот от сильной рези, поморщился до слез, и осторожно сполз вниз с верхней лежанки.

Через семь минут к палатке на шум и крики подойдет старшина и прикажет собираться. Пока снаружи доносились проклятия и виноватый голос Железина, Дикий пытался привести мозги в порядок. Нужно все вспомнить по порядку, слишком удачно прошла последняя попытка.

Мысли крутились в голове Дикого, события постепенно восстанавливались. Чушь собачья, что мозги от рождения у всех одинаковые! Кому-то от природы дано держать в голове сотню томов энциклопедии, а тут попробуй запомни хотя бы основное. Попробуй! Снова все по кругу. Снова. И прокололись ведь на очередной мелочи, передоверились разведке соседей, а те не проверили один сектор, с него и прилетело. Надо запомнить, думал Дикий. Надо запомнить. А с каждой попыткой запоминать становилось все сложнее и сложнее. Слишком много всего накопилось, а ничего с собой обратно не возьмешь, ни записей, ни флешку, ни диск. Он пробовал даже глотать капсулы с записками, рисовать на коже, даже выводил шрамами! Бесполезно. Все исчезало.

Прочесть рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/608314

30. «Александру не повезло» Михаил Сенин

Условие 6. Один из героев пострадал в катастрофе

«Оторвавшаяся часть состава сошла с рельс. Первый вагон с жутким скрежетом накренился. Какое-то время он балансировал на правых колёсах, затем завалился набок. И тут его понесло с моста на шоссе. Счастье что машин было мало, да и те вовремя затормозили. Ещё хорошо, что состав был грузовым и оторвавшейся части никого не было. Так что да, когда в новостях сказали, что в катастрофе никто не пострадал, они не соврали. Ну, почти. Все ящики с водкой, которыми мы в Тюмени загрузили два вагона, разбились вдребезги. Два вагона водки, сука. Лежат поперёк шоссе из всех щелей течёт она. И пахнет. Не дай бог, услышу когда-нибудь, мол, и на нашей улице КамАЗ с водкой перевернётся, убью досрочно. Ладно, водка зло, враг рабочего класса, и т. д. Но мы-то капиталисты. Мы её в Вологду гнали, менять на битум, литр на литр, если помните. И даже битум от них получили, а оплату… Вот, а в телевизоре говорят, пострадавших нет. »

На этом рассказ кончился. Я, по привычке, провёл пальцем по экрану, перевернув страницу. Но там были только благодарности и ссылки на источники. Нет, сам по себе рассказ был весёлый, самое то почитать унылым апрельским вечером. Но вс равно мелькнула мысль, что как-то не хочется попадать в такую ситуацию. Тут мне послышался тихий звон, на который я не обратил внимания, а зря.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/616113

31. «Не дай мне забыть» Ищущий

Условие 1. Один из героев потерял память.

Он открыл глаза, не понимая ни того, где находится, ни кто он такой. Его голова была как чистый лист, хотя мысли в ней копошились словно рой пчёл над ярким цветком весеннего месяца.

Темнота перед глазами постепенно расходилась, обнажая контуры комнаты, где он находился. Она была аскетична во всех смыслах: серые стены, голый пол, небольшой столик с подносом, где стоял графин с жидкостью и пустая тарелка, подле столика кровать, на которой он и лежал. Мягкая, но не слишком. Над кроватью в стене явно прослеживался иллюминатор, но он был закрыт.

В голове вспыхнули мысли: «Кто я? Где я? И почему так темно?». Изначально ему показалось, что он пленник. Да, комната походила на камеру, но, присмотревшись, он понимал, что это скорее каюта, хотя темнота и неизвестность пугали. А отсутствие того, что он не помнил вообще ничего, даже своего имени, пугало ещё больше.

Он встал с кровати. На нём был белый балахон: рубашка, штаны с поясом и точно такие же белые тапочки. Странности усиливались. Он прошёлся по тому небольшому пространству, что ему предоставила комната. Немного, но ноги размять можно.

Остановившись возле круглой двери — а это была именно она, — он посмотрел на толстый слой стали и вдруг что-то почувствовал. Как будто какой-то шёпот. Он подвинулся ещё ближе — шёпот усиливался, а подойдя к двери вплотную, он почувствовал вспышку перед глазами, и голова заполнилась обрывками слов:

«Это он… не должен… пока мы не поймём… выйти».

Он упал на колени и тяжело задышал. Голова работала как шестерёнки, воспроизводя эти слова снова и снова, будто заевший механизм. Но что это значило, он всё так же не понимал. Лёгкие уколы боли начали проникать в голову — видимо, нагрузка оказалась сильнее, чем он думал.

Неожиданно он услышал шипение и движение задвижек. Механизм двери пришёл в действие, и с тем самым шипением и сгустками пара дверь медленно двинулась влево, исчезая в выемке и открывая проход.

Свет ударил ему в глаза, отчего ему пришлось зажмуриться, усиливая головную боль. Свет был быстро перекрыт тенью чего-то высокого. Привыкнув, он открыл глаза медленно, боясь новой порции боли, и взглянул на стоящее перед ним… существо.

Оно было высокое, мускулистое. Его серая кожа была гладкой, словно намасленной, а может, то был пот. Оно носило странное одеяние, схожее с человеческими подвязками и робами, но без рукавов. Лицо крупное, с глазами-бусинами, нос, похожий на человеческий, но слегка приплюснутый в череп, а губы толстые, с выпирающими клыками.

Первое впечатление — страх. За ним пришли, а значит… что значит? Но думать было некогда, мысли ушли, а страх усилился, и… он закричал. Резко вскочив, он ринулся на существо, которое широко раскрыло глаза, насколько позволяла его анатомия, и что-то хотело произнести, поскольку уголки его губ задвигались, но не успело.

Он с силой надавил ему в грудь, отталкивая в сторону. Послышался удар тела о железный пол, а следом звон подноса, видимо предназначенного для него. Он едва обернулся, чтобы увидеть, как существо вскинуло руку и что-то прокричало. Что именно — он уже не разбирал, а нёсся по коридору куда мог.

Его сердце барабанило как старый клапан, а перед глазами и в голове мелькали вспышки образов.

Вот он смотрит в потолок, а его тело плывёт куда-то… рядом он видит ноги, те самые серые ноги, очень похожие на то существо, что осталось позади.

«Ему нужно… пока здесь, а дальше…».

Он упал — то ли споткнувшись, то ли от новой вспышки боли, что пронзила его голову. Скорее от второго. Облокотившись на холодную стену, он медленно сполз и тяжело задышал. Голова продолжала раскалываться, а рука тёрла мокрый лоб, пытаясь её успокоить.

Он услышал шаги где-то вдалеке и странное бормотание, которое явно принадлежало тем самым существам. Лихорадочно осмотревшись, он обнаружил небольшую выемку в стене и тут же перебежкой оказался в тени, прикрыв легонько глаза и молясь, чтобы его не нашли. Страх был ему непонятен, он точно не знал, что с ним хотят сделать его похитители.

Шаги приближались, и тут он услышал голоса:

— Это удивительно, что он всё ещё вообще на такое способен, — голос был слегка рычащий, но слова разобрать было можно.

— Я клянусь, он спал каждый раз, как я приходила, — вторил второй, явно принадлежащий тому существу, что приходило к нему в комнату, — но он жив…

— Надолго ли? Если с ним что-то…

Голоса затихли, поскольку неизвестные создания прошли мимо, в соседнее помещение, и за ними закрылись двери с тем же шипящим звуком. Выбравшись из выемки, он посмотрел на ту самую дверь и аккуратно двинулся дальше.

Следующая комната была настоящим коридором, состоящим из белых стен и ярких ламп. В стене были выставлены широкие окна, которые наконец-то дали ответ на вопрос, где он находился.

Темные просторы могучего небесного океана — космоса. Он был на космическом корабле, который плыл по невидимым волнам этого прекрасного и холодного океана.

Он подошёл к окну и коснулся толстого стеклопакета. Вспышка. На этот раз картина была яснее.

Он снова бежал, вот здесь, в этом коридоре он уже был, когда-то. Он замер, вспоминая.

Его тяжёлое дыхание обрывалось в конце коридора после странного звука, похожего на «плеск», а после — падение и снова пустота.

Ни секунды не раздумывая, он ринулся к той двери. Он начинал понимать: его память возвращается каждый раз, когда он проходит места, где был. А может, это было лишь воспоминание, может, он просто вспоминал.

Снова шипение и следующий коридор. Тонкий мостик, протянутый через пространство комнаты, освещаемой лишь широкими лампами, но не столь яркими, как в белом коридоре. Он двинулся по мосту, стараясь идти как можно тише, и, опустив голову, с удивлением обнаружил, что прямо под ним находятся около десятка странных существ.

Они были похожи друг на друга: та же серая кожа, те же могучие мускулы и всё те же одежды-робы с оторванными рукавами. Они сидели и даже разговаривали, но гул машин корабля и высота мостика, на котором он стоял, не давали ему возможности расслышать, о чём идёт речь.

Не желая попадаться на глаза, он двинулся дальше, проходя в очередное пространство корабля. Дверь открылась, и он охнул. Прямо подле стоял ещё один серокожий неизвестный. Он был готов вскрикнуть, но тут же замолк, зажав ладонями рот. Существо дремало.

Его могучая грудь тяжело вздымалась. Прижавшись к стене, существо опустило голову и, прикрыв глаза, слегка похрапывало после каждого выдоха.

Аккуратно, чтобы не разбудить его, он двинулся дальше, и… вспышка.

— Ух, — устало прошипел он, закрыв глаза и стараясь не рухнуть.

Он вновь бежал по этой комнате, оборачиваясь и стараясь не попадать под огонь странного орудия, что палило ему в спину. Крики вроде «стой» слышались позади, а следом — «плеск», «плеск», «плеск». Он продолжал бежать и, не теряясь, ринулся в ближайшую дверь, где его ослепил зелёный свет.

Он открыл глаза. Существо позади всё ещё спало, в очередной раз всхрапнув. Оглядевшись, он нашёл ту дверь из памяти и пошёл к ней. Зелёная вспышка, что ослепляла его в воспоминаниях, была светом ламп из комнаты, похожей на лабораторию. Мерцающие светильники, столы со странными прозрачными фотографиями и плавающее в колбе существо, похожее на тех, что гонялись за ним по всему кораблю.

Он медленно подошёл к дальнему столу, где на экране крупными буквами было выведено: Проект «Эвол». Цель: защита. Результат: критическое поражение.

Он коснулся кнопки на большом дисплее и перешёл на следующий экран. Там была видна диаграмма изменений. То, что было названо как проект «Эвол», оказалось странной мутацией или результатом эксперимента.

Следом он увидел результат преображения, где обычный на вид человек, такой как он, становился тем серым существом. Он обернулся, поглядывая на колбу с телом, и шумно сглотнул. Ноги затряслись, он больше не мог здесь находиться. Он боялся переходить на следующую страницу, опасаясь увидеть результат, но всё же рука дрогнула.

Опасность: ИИ (искусственный интеллект). Эвол: защитник. Результат: поражение. Экран замелькал, и вскоре послышалось очередное шипение дверей. Резко метнувшись, он спрятался за стенку из белой простыни.

В комнату вошли двое эволов — как он теперь знал, они назывались. Их походка была слегка сгорбленной, по крайней мере у одного. Его кожа была чуть коричневого цвета, отличаясь от серых собратьев. И говорил он немного не так, как прошлые. В одежде он также имел различие: на нём был белый халат со странной эмблемой.

— Вождь всё ещё ждёт, что мы найдём его. Это который раз уже?

— Кто считает, — прокряхтел, скрючившись, эвол, подходя к той самой колбе. — Я удивлён, что он продолжает, но ответы мы так найти и не можем.

— Может, стоит меньше читать эту дрянь и больше работать?

— Это всё, что у нас есть, — пропыхтел устало эвол в халате, садясь на стул перед экраном. — Иди, я поищу его по камерам.

Дверь снова пшикнула, и первый эвол — тот, что был крепче, — ушёл.

Он прождал около двух минут, прежде чем понял, что учёный-эвол отвлёкся достаточно, чтобы он мог тихо прошмыгнуть мимо него.

На этот раз, выйдя из лаборатории, он побежал налево. Он боялся, не понимал, что происходит, но одно выяснил точно: его побеги были и раньше. Но почему сейчас воспоминания пробудились?

Очередная дверь, и…

— Вот он!

Эвол со странным орудием взвыл и, вскинув своё орудие, выстрелил. «Плеск» — и промах.

Он развернулся и уже не собирался останавливаться — бежал куда мог. Воспоминания снова хлынули ему в мозг.

Вот он поднимается по лестнице вверх, но сзади уже никого. Крышка люка, которую он отталкивает с такой лёгкостью, будто перед ним мягкая подушка. Наверху пусто. Лишь эволы кричат.

Следуя воспоминаниям, он пробежал мимо лестницы, под ней — в тёмные коридоры корабля. Однако это его не спасло. Эволы бежали, то и дело паля в него из странных ружей. Он наконец-то смог заметить снаряд, что ударился в стену рядом с ним. Тот самый плеск: сгусток синего цвета вспыхнул у стенки, покрывая её белой паутинкой и синеватой субстанцией, которая, кратковременно вспыхнув, погасла, оставив витиеватый узор.

— Стой, это опасно! — кричал позади эвол.

Он не слушал, он продолжал следовать памяти, которая медленно восстанавливалась яркими вспышками.

— Апрель!

— Что? — он вдруг замер. Голова снова начала раскалываться — яркий признак сильнейших воспоминаний.

Он лежит на полу, а над ним грозное лицо эвола с теми самыми глазами-бусинами. Его серая рука опускается ему на лицо.

— Апрель, не дёргайся.

— Апрель! Не дёргайся! — уже в настоящем его пробудили из коридоров памяти рык эвола.

Не обращая внимания на крик позади и продолжая уклоняться от выстрелов, он бежал, уже не глядя ни на что вокруг, стараясь ориентироваться по тому, что помнил, и… бежать противоположно.

Из коридоров и комнат выбегали всё больше и больше эволов, пытаясь остановить его, но он ловко уворачивался от их серых лап и продолжал бежать, восстанавливая свою целостность.

В его голове встали уже отчётливые образы. Он в центре комнаты перед эволами, они говорят ему что-то. Он кричит и машет руками, но это не злость — это страх, он от чего-то отказывается.

Очередная дверь. Широкая двустворчатая, не такая, как те круглые. Красные огни на проходах загорелись зелёными, пропуская его внутрь, и он оказался в огромной комнате. Такой большой, что, казалось, потолок уходит куда-то далеко ввысь и непонятно, где он заканчивается. Везде сновали эволы, работая со странными приборами и панелями, не обращая на него никакого внимания, а прямо перед ним — огромные окна, выходящие на просторы космоса.

Он резко остановился, поняв, что здесь его конец.

Напротив него стоял высокий эвол. Всё тот же: серая кожа, усталые глаза-бусины, нос, приплюснутый к черепу, и острые клыки, выходящие из-под толстых губ. Его покрывала длиннополая мантия и странного вида головной убор, будто корень дерева переплетался на голове, но при этом он двигался.

— Тебе нужно отдохнуть, — произнёс высокий эвол.

Апрель, как его назвали эволы, взглянул на него, и его глаза округлились, поскольку на него было направлено то самое странное орудие. Яркая вспышка, «плеск» — и его окутали теплота и темнота.

***

Он открыл глаза, не понимая ни того, где находится, ни кто он такой. Его голова была как чистый лист…

И вновь цикл был запущен. Он повторялся снова и снова. Он выходил из каюты и бежал, бежал и бежал, пока память возвращалась к нему и вела по пути — каждый раз по-разному, но каждый раз к единой точке.

Наконец, что-то изменилось. В очередной побег Апрель — он уже знал, что его так зовут — стал замечать таинственные знаки на стенах. Имена, стрелки, небольшие пояснения.

«Я был здесь, это тупик». Он разворачивался по очередной стрелке, добавляя новую. Каждый новый побег становился длиннее, поскольку Апрель искал знаки. Некоторые из них как будто старались стереть. Эволы? Или он сам.

Один раз он вдруг наткнулся на эвола, который, вскинув оружие, вдруг опустил его и, покачав головой, развернулся и исчез, сделав вид будто не видел его. Апрель тогда не знал, что это значит.

Однако информация кусками каждый раз восстанавливалась. Однажды он даже вернулся в каюту, чтобы сделать записи и восстановить память сразу по пробуждению. Это получилось не сразу, поскольку, возвращаясь в каюту, память как будто угасла, а эволы при встрече усыпляли его странным «плеск»-оружием. Они как будто не хотели, чтобы он их видел. Или что-то узнал.

Наконец, он стал понимать главное: его память возвращается, когда он приближается к центру корабля — капитанскому мостику, где его неизменно встречал он — вожак, высокий эвол в тяжёлой мантии.

Он всё ещё пытался разобрать записи в лаборатории, но его побеги не остались незамеченными — это он тоже помнил. Чем быстрее и чаще он возвращал память, тем осторожнее становились эволы в попытках поймать его.

Однажды он услышал:

— Это реверс-памяти, она зависит от ключ-камня, он к нему привязан.

Что это значило, Апрель так и не понял, точнее, он осознал главное: его память возвращается в исходную точку только там, на мостике. Но это всегда короткое восстановление, поскольку эволы не давали ему полностью осознать всё, что он смог понять.

И вот…

Двустворчатая дверь открывается, и он снова стоит на капитанском мостике. Перед ним — вожак эволов, позади — группа преследования. Всё как вчера и позавчера, и, может быть, уже месяцы, а то и годы назад. Всё такой же усталый эвол и всё так же неизменно направляющее усыпляющее оружие.

— Стой! — вдруг прокричал Апрель, выставив вперёд руку.

Этого вскрика хватило, чтобы вожак заколебался, а отряд позади замер. Апрель медленно подошёл к нему и положил руку на орудие, готовясь к очередному «плеску».

— Не надо, прошу, — произнёс Апрель, глядя прямо в глаза-бусины вожака. — Не дай мне снова всё забыть.

Рука эвола дрогнула. Он посмотрел на Апреля и… опустил руку.

— Апрель, — прошептал хрипло вождь, — мы должны это сделать, чтобы… спасти тебя.

Он положил руку на серую, покрытую лёгкой порослью щёку эвола.

— Зачем? Скажи мне. Не дай мне забыть, — он вдруг вспомнил слова того эвола. — Не реверсируй меня, это пытка.

Вождь широко раскрыл глаза. Он так давно не слышал чистой человеческой речи.

— Он остаётся, — произнёс вождь и махнул рукой отряду, который неожиданно расслабился и, поклонившись, скрылся за дверью.

Апрель и эвол двинулись по мостику к огромному окну, открывающему завораживающий вид на открытый космос. Именно здесь его память окончательно раскрылась. Он был здесь однажды, прежде чем его усыпили. С тех пор его память исчезала и возвращалась, словно волны океана.

Прямо перед окнами иллюминатора стоял странный столик, маленький, по колено обычному человеку. Подле — мягкие подушечки, на одну из которых и сел вожак эволов.

— Ты много знаешь уже, Апрель?

— Только то, что смог собрать из обрывков, но даже сейчас я многое не понимаю.

— Спрашивай, — кивнул вождь, предлагая сесть напротив.

— Почему Апрель?

Вождь задумчиво улыбнулся и начал свой рассказ.

— Мы нашли тебя в конце апреля, этого замечательного весеннего месяца. Твоё хлипкое тело — под обломками той великой битвы, что вы, люди, вели против того, кого сами создали — искусственного интеллекта. Отчаявшись и боясь поражения, вы открыли проект «Эвол». Человеческая эволюция, которая сочетала бы в себе силу и интеллект человека, чтобы победить. Но что-то пошло не так, и результат ты видишь перед собой. Люди исчезли из мира, и остались лишь мы на обломках уничтоженного собственными руками, — эвол прикрыл глаза и перевёл дыхание.

Апрель не торопил, он слушал, ожидая ответов на свои вопросы по своей рваной в лоскуты памяти, которую он с таким трудом восстанавливал.

— Когда мы нашли тебя, мы думали, ты мёртв. Мы испугались, что это конец, но ты оказался сильнее, чем мы думали, — вожак с горечью усмехнулся. — Вы, хлипкие люди, создав нас из самих себя, оказались сильнее. Возможно, мы вам и не нужны были. Но вы испугались, потеряв себя. Ты, Апрель, ты чистый. Человек без изменений, которого мы нашли и хранили как дитя, чтобы вновь найти шанс, вернуть то, что мы потеряли.

Он закончил, глядя на человека перед собой. Апрель опустил взгляд в пол.

— Вы хотели защитить меня, стирая память?

— Мы не стирали её. Это… парадокс, ошибка ключ-камня, который поддерживал твою жизнь на начальном этапе, но отбирал у тебя память, когда ты отдалялся, — вождь указал на кристаллик на столе. — Это он привёл нас к тебе тогда, и он же вёл тебя по кораблю. Мы боялись, что ты пострадаешь и мы потеряем последний шанс.

— Шанс? На что?

Вождь помедлил перед ответом, а после добавил шёпотом:

— На надежду. Мы исследовали тебя, старались понять, как происходит реверс, но так и не смогли. А ты… ты стал становиться умнее, мудрее. Мы видели твои знаки на стенах и решили посмотреть, что будет.

— Вы думаете, я могу вас спасти?

— Мы верим, Апрель.

Апрель посмотрел на свои руки — исцарапанные, грязные, с засохшей кровью под ногтями. Руки беглеца. Руки того, кто боялся.

— Я не герой, — сказал он. — Я просто…

— Ты — тот, кто остался, — перебил вожак. — Этого нам достаточно.

Апрель поднял глаза. Долго смотрел на старого эвола — того, кто принял себя таким, хоть и боялся признаться в этом. Того, кто пытался всё вернуть и боялся, как и он, признаться, что, возможно, это невозможно.

— Хорошо, — сказал он. — Я попробую.

Он поднялся с пола. Вожак встал следом, протянул руку.

— Я попробую стать тем, кем вы меня считаете, — сказал Апрель. — Я найду способ спасти вас.

И добавил тише, словно себе самому:

— А вы не дайте мне забыть, кто я.

Вожак кивнул.

— Клянусь.

32. «Побочный эффект» shurik0988sh

Условие 7. У одного из героев есть питомец с вредным характером.

— Испытать это на людях? Михаил Алексеевич, да вы в своём уме?!

Доктор Нелюбин поражённо смотрел на человека, сидящего напротив. В свою очередь, его собеседник — Михаил Щеглов, член совета директоров корпорации «Цитадель» — смотрел на доктора спокойно и, как тому показалось, с лёгким презрением.

— Что вас так возмущает, доктор?

— Вы же читали мой отчёт об испытаниях на животных? С такими побочными эффектами препарат нельзя применять к людям, даже к добровольцам! Даже не говоря об этической стороне вопроса, это просто незаконно — если об этом станет известно, нам грозят даже не штрафы и неустойки, а немалые тюремные сроки.

— Андрей Владимирович, — голос Щеглова был всё так же спокоен. — Ваша задача — разработка и испытание препарата, а не решение этических проблем или юридических коллизий. Оставьте вопросы законности нашим корпоративным юристам, а этику… в общем, это тоже не ваша забота.

— Но это же совсем не то, чего мы ожидали, — всё-таки попытался возразить Нелюбин. — Действие препарата нестабильно, и его положительный эффект полностью перекрывается побочными явлениями и дальнейшим откатом состояния. Применять его в таком виде просто бессмысленно.

— Не переживайте, доктор, — улыбнулся Щеглов. — Да, препарат нуждается в доработке, но даже в таком виде у него очень хорошие перспективы. А доход, который он принесёт, пойдёт в том числе на его усовершенствование и выполнение первоначальной задачи. Подготовьте то, что вам нужно для проверки на людях, а мы займёмся поиском добровольцев.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/600977

33. «Апрельский град» Константин Землянский

Условие 2. Должно быть описано стихийное бедствие.

В подвале краеведческого музея всегда пахло смертью и терпением. Смертью — от старых газет, пожелтевших так, будто их выкопали из земли. Терпением — от Ильи Сергеевича Трофимова, который сидел за шатким столом уже тридцать лет и разбирал то, что другие называли хламом.

Утро восьмого апреля ничем не отличалось от любого другого утра. Солнце сквозь зарешеченное окно под потолком резало пыль на полосы. Где-то наверху, в выставочном зале, шаркала уборщица тётя Клава. Илья Сергеевич перебирал подшивку «Зареченского рабочего» за 1986 год.

Из очередной папки выскользнула вырезка. Он развернул её и замер.

На фотографии девочка в белой блузке с чёрным бантом сжимает грамоту. Подпись: «Победительница конкурса чтецов Трофимова Анастасия, 6-й класс».

Он не читал заметку. Ни разу за тридцать лет. Зато помнил наизусть стихотворение, которое она читала. Каждую строчку. Даже тот короткий вдох в микрофон, когда голос сорвался.

Вырезка легла на край стола — так, чтобы был виден уголок фотографии.

Неожиданно и резко за окном начало темнеть.

Сначала Илья Сергеевич подумал, что это туча. В апреле бывает всякое. Но темнота пришла слишком быстро — не как надвигающийся дождь, а как кто-то выключил небо за одну секунду.

Он поднялся из-за стола, чувствуя, как хрустнули колени.

Окно под потолком выходило во внутренний двор. Обычно через него было видно кусок серого неба, но сейчас вместо него — что-то зелёно-серое, живое.

Град, — подумал Илья Сергеевич спокойно, потому что не успел испугаться.

Первые удары по асфальту зазвучали как барабанная дробь. Он поднялся по лестнице на первый этаж и вышел на крыльцо.

Градины падали часто, но были странными. Не ледяными белыми горошинами, а мутно-белыми, почти мягкими на вид, как застывший кисель. Они не отскакивали от земли, а расплющивались и впитывались в асфальт, оставляя влажные пятна.

Одна из них угодила ему в правое плечо.

Он не почувствовал удара. Вместо этого внутри головы что-то щёлкнуло. Не больно. Сухо и отрывисто, как ломается ветка.

Чего-то не хватало.

Чай. Он заваривал чай двадцать минут назад. Помнил кружку — синюю, с отбитым краем. Но не помнил, пил ли из неё. Белое пятно.

— Какой сегодня день? — его голос прозвучал как чужой.

Он помнил дату — восьмое апреля. Но день недели исчез. Словно его никогда не было.

Его размышления прервал крик тёти Клавы.

Он вбежал в вестибюль и увидел её на полу. Тётя Клава сидела, прижимая ладони к голове, и раскачивалась вперёд-назад. Вокруг неё на кафеле таяли несколько градин.

— Как зовут моего мужа? — голос у неё был высокий, детский, совершенно не похожий на её обычное басовитое ворчание. — Как зовут? Я помню, что он есть. А имя забыла! Севостьяныч? Нет. Степаныч? Господи!

Илья Сергеевич опустился перед ней на корточки и мягко взял её за плечи.

— Софья Клавдиевна, — сказал он твёрдо. — Посмотри на меня. Что-то не так с градом. Он стирает память. Ты не сошла с ума. Но нам нужно в подвал. Слышишь? В подвал, там бетонные перекрытия.

— Какая Софья? — тётя Клава подняла на него мокрые глаза. — Я Клава. Клава. А ты кто?

— Илья. Илья Сергеевич. Ты меня тридцать лет знаешь.

— Не помню, — прошептала она. И вдруг закричала снова: — Не помню!

С улицы донёсся гул. Не природный — человеческий. Крики, сигналы машин, грохот. Илья Сергеевич выглянул в разбитое окно и увидел главную улицу.

Люди бежали в разных направлениях, просто бежали, раскидывая руки, натыкаясь друг на друга. Женщина в халате стояла посередине дороги и крутилась вокруг себя, как юла. Мужчина пытался открыть дверь аптеки, хотя та была уже открыта, просто он забыл, как это делается — нажать на ручку.

Из соседнего дома выскочил молодой парень в оранжевой куртке. Он нёсся прямо под колёса автобуса, потому что забыл, что нужно смотреть по сторонам.

Автобус успел затормозить.

— В подвал! — крикнул Илья Сергеевич. Голос прозвучал хрипло, но он повторил, уже не для тёти Клавы, а для всех, кто мог слышать. — Все в подвал музея! Скорее!

Он подхватил тётю Клаву под локоть — она больше не сопротивлялась, только хныкала — и потащил её вниз по лестнице.

Подвал музея был тесным, длинным помещением с низким бетонным потолком и чадящей лампой дневного света. Вдоль стен — стеллажи с архивными коробками. В дальнем углу — старый диван, на котором когда-то спал сторож.

За полчаса тут собралось пятнадцать человек.

Тётя Клава сидела на диване, сжимая платок, которого не помнила. В углу плакал мальчик. Женщина в синем халате держала его за руку, она забыла, что это её сын, но помнила, что его нужно держать.

По лестнице спустилась Зоя Петровна, за ней молодой полицейский в форме с двумя девочками-подростками.

— Илья Сергеевич, здесь безопасно? — спросила Зоя Петровна сухо.

— Думаю, что да.

— Хорошо.

Полицейский вытер лицо и отдышавшись сказал.

— Я видел мужика, который забыл, как дышать. Сел на асфальт и забыл. Пришлось показывать: вдох-выдох.

Зоя Петровна заговорила спокойно, как на уроке:

— Это не просто град. Он крадёт наше «кто мы есть». Сначала дни недели, потом имена, потом детей. Потом мы забудем говорить. А потом — думать и существовать.

Она посмотрела на Илью Сергеевича:

— Я права?

Он кивнул.

— Права.

Илья Сергеевич посмотрел на лестницу, откуда всё ещё доносились крики. Вспомнил вырезку на столе, бант, краешек грамоты.

— И чем дольше мы здесь сидим, — сказал он тихо, — тем больше нас теряется.

Наверху снова забарабанил град. Крупнее, чем раньше.

* * *

Рация захрипела через час.

Полицейский Андрей крутил ручку настройки, вылавливая обрывки. Голос диктора ломался на полусловах.

–…областной центр… град продолжается… люди на улицах теряют ориентацию… зафиксированы случаи… они забывают, как ходить… повторяю, граждане не помнят, как работают ноги…

Кто-то завыл, это была не рация, а женщина, сидевшая в углу.

Андрей выключил приёмник.

— Заткнитесь! — крикнул он. — Паника не поможет.

Но паника уже пришла.

С лестницы донёсся вой сирен — скорая, полиция, может, пожарные. Всё сразу. Звуки накладывались друг на друга, создавая сплошной гудящий шум

Мужчина в сером пиджаке — Илья Сергеевич не запомнил его имени — вскочил на ноги.

— Я выхожу! — заорал он. — Здесь мы сдохнем! А там хоть быстро!

Он рванул к лестнице.

Андрей перехватил его за секунду до того, как тот коснулся ступеней. Схватил за ворот, приложил спиной к стене.

— Ты сядешь, — сказал Андрей тихо. — Или я сломаю тебе ноги. Тогда тебе не придётся вспоминать, как ходить. Выбирай.

Мужчина сел.

В подвале стало тише. Только сирены снаружи и всхлипы

* * *

К вечеру они заметили закономерность.

Андрей стоял у щели в перекрытии — единственном месте, откуда был виден кусок улицы.

— Смотрите, — сказал он.

Мимо прошла женщина. Медленно, как во сне. Градина размером с горошину попала ей в щёку. Она моргнула, но пошла дальше.

Через минуту — мужчина. Градина размером с вишню угодила в плечо. Он остановился, посмотрел по сторонам и сел на корточки. И заплакал — по-детски, громко, навзрыд.

— Он забыл что-то важное, — прошептала Зоя Петровна. — Не секунду. Не минуту. Что-то, что длилось дни.

Вторая градина — с куриное яйцо — прилетела через десять минут.

Женщина в синем халате — та самая, что держала мальчика, высунулась к щели посмотреть.

Градина ударила её в лоб.

Она не упала. Просто замерла.

Лицо стало гладким и пустым, как лист бумаги, с которого стёрли всё.

Она открыла рот и сразу же закрыла.

Посмотрела на свои руки, потом на мальчика,

— Кто это? — спросила она спокойно. — И кто я?

Мальчик заплакал громче.

Андрей оттащил женщину от щели, но она и не сопротивлялась. Села на пол там, где её поставили.

Илья Сергеевич отвернулся.

— Крупные выбивают жизнь, — сказал он. — Не память о жизни. Саму жизнь.

Никто не ответил.

* * *

К полудню следующего дня люди начали ломаться.

Двое мужчин, один в сером пиджаке, и второй, высокий, в рабочей куртке, встали плечом к плечу.

— Открывай дверь, — сказал второй.

— Нет, — Андрей стоял перед лестницей.

— Ты слышишь, что снаружи? — голос у второго дрожал. — Люди забывают дышать! Ходить! А мы сидим здесь и ждём, пока град пробьёт этот гроб!

— Бетон — двадцать сантиметров, — сказал Илья Сергеевич, но никто не обратил внимания.

— Лучше забыть, чем сдохнуть в подвале, как крысы! Без еды и воды! — выкрикнул первый, серый пиджак.

Андрей вытащил дубинку.

— Первый, кто коснётся ступеней, получит по голове.

Мужчины замерли. Дубинка выглядела убедительно.

В это время Илья Сергеевич стоял у стены и смотрел на стеллажи.

Архив. Восемь полных комплектов «Зареченского рабочего». Тысячи фотографий. Сотни имён.

Всё это — просто бумага.

Если никто не вспомнит, что здесь написано — эти газеты станут трухой через год. Два. Десять.

Он протянул руку, провёл пальцами по корешкам.

Бумага. Просто бумага.

* * *

В углу заплакал Коля — мальчик пяти лет, которого держала та женщина. Теперь его никто не держал. Тётя Клава сидела рядом, но не помнила, что нужно обнимать детей. Она забыла, что у неё вообще были дети.

Коля плакал громко. Никто не знал, как его успокоить.

Тогда Зоя Петровна начала читать, но не для всех. Для себя. Для Коли.

«Мороз и солнце; день чудесный…»

Голос у неё был старый, с хрипотцой. Но ровный.

Коля замолчал и посмотрел на неё.

«Под голубыми небесами, великолепными коврами…»

Зоя Петровна сидела на стуле, положив руки на колени. Не смотрела ни на кого и просто читала.

Рядом, прижавшись к её ноге, сидел Коля. Ему было пять. Он не понимал таких сложных слов, но слушал.

«Вся комната янтарным блеском озарена…»

Илья Сергеевич смотрел и понимал.

Град крадёт воспоминания из головы. Но он не может украсть то, что звучит прямо сейчас.

Пока один говорит, а другой слушает — память жива, не внутри, а между ними.

В щели между перекрытиями снова застучали крупные градины.

Илья Сергеевич выпрямился.

— Зоя Петровна, — сказал он. — Продолжайте читать.

Она кивнула, не останавливаясь.

«Вечор, ты помнишь, вьюга злилась…»

Илья Сергеевич посмотрел на лестницу. Потом на стеллажи с бумагой. Потом на Андрея.

— Мне нужно выйти, — сказал он.

— Куда?

— Наверх.

— Там град.

— Я знаю.

Андрей не двинулся с места. Сжал дубинку.

— Ты видел, что он делает с людьми. Через минуту забудешь, кто ты.

— Если я останусь здесь, — сказал Илья Сергеевич, — мы все умрём. И что хуже, не только телами…

Он посмотрел на Зою Петровну, которая всё ещё читала Пушкина.

— Чем-то похуже, — закончил Илья Сергеевич.

Андрей молчал три секунды. Потом убрал дубинку.

— Иди.

Илья Сергеевич пошёл вверх.

На первом этаже стёкла были выбиты. Пол в осколках. Ветер задувал внутрь, и вместе с ним мелкая градовая крупа. Она щёлкала по стенам, по потолку.

Илья Сергеевич прошёл в вестибюль.

На стене, над гардеробной стойкой, висел старый репродуктор. Советский. Тяжёлый, из серого металла, с раструбом в виде ромашки. Его никогда не включали. Он висел здесь сорок лет как памятник самому себе.

Илья Сергеевич снял его со стены. Провод оборвался с мокрым треском.

Рупор оказался тяжёлым. Кило шесть. Илья Сергеевич прижал его к груди и пошёл к выходу.

На крыльце град ударил ему в лицо.

Площадь перед музеем была пустой.

Не потому, что людей не было. Они были. Они сидели на асфальте, стояли, прислонившись к стенам, ползали на четвереньках. Некоторые лежали неподвижно.

Они забыли, зачем сюда пришли. Кто они. Может быть, кто-то уже забыл, как моргать.

Град сыпал ровно, без остановки.

Илья Сергеевич вышел на середину площади.

Первая градина — горошина — попала в щёку. Он не почувствовал, но внутри щёлкнуло.

Он забыл, что ел на завтрак.

Вторая — в плечо.

Он забыл, как надевал ботинки.

Третья — в грудь.

Он забыл номер своего дома.

Илья Сергеевич поставил рупор на землю, нашарил провод, нашёл контакт. Пальцы не слушались. Град бил по спине, по рукам. Каждое попадание — стёртая секунда. Минута. Две.

Он подсоединил провод, и рупор загудел.

Илья Сергеевич наклонился к раструбу и заговорил.

Голос разнёсся над площадью. Хриплый, через помехи, но громкий.

— Этот город называется Зареченск.

Он не знал, зачем говорит это. Никто из тех, кто слышал, не забыл название. Пока. Но надо было начать.

— Его основали в 1826 году. Ссыльные декабристы. Их было тринадцать. Они построили первый дом на берегу реки. Дом не сохранился. Имён декабристов никто не помнит. Но город остался.

Град ударил в темечко. Мелкий, но частый. Илья Сергеевич зажмурился.

— В 1871 году купец Савельев построил набережную. Её разобрали в 1920-м. Камни ушли на фундамент школы, которая стоит до сих пор.

Он сбивался. Слова вылетали комками.

— В 1941 году ушли на фронт восемьсот человек. Вернулись сто сорок два. Их имена выбиты на памятнике у реки.

Крупная градина — с вишню — угодила в затылок.

Илья Сергеевич пошатнулся, но устоял на ногах.

Он забыл, как звали его первого учителя.

— В 1965 году открыли хлебозавод. Хлеб пекли круглые сутки. Запах стоял над всем центром. Те, кто родился в шестидесятых, помнят этот запах до сих пор.

Градина в левый висок.

Он забыл имя жены.

Не бывшей. Настоящей. С которой прожил двадцать лет. Которая умерла за пять лет до того, как родилась дочь.

Он не вспомнил его. Даже не попытался. Потому что если начать жалеть себя сейчас, то всё остановится.

— Мою дочь звали Анастасия.

Голос дрогнул. Первый раз за всё время.

— В 1986 году она пошла в шестой класс. В том же году заняла первое место на конкурсе чтецов «Живое слово». Читала Ахматову.

Градина в щёку.

Он забыл, сколько ей было лет.

Одиннадцать. Или двенадцать. Какая разница.

— Я помню каждое её слово. Даже если забываю свои.

Он поднял голову.

Во рту пересохло. Глаза слезились от града, который лил прямо в лицо, но он продолжал говорить.

Первым из подвала вышел Андрей.

С куском фанеры, который оторвал от стеллажа. Он встал рядом с Ильей Сергеевичем, подняв фанеру над его головой. Бесполезно — град бил сбоку, снизу, отовсюду. Но он стоял.

Потом из дверей музея вышла Зоя Петровна, за ней мальчик Коля, а за Колей остальные. Мужчина в сером пиджаке, женщина, которая забыла сына, тётя Клава.

Из соседних домов тоже выходили люди. Сначала по одному. Потом по двое. Потом группами.

Они смотрели на Илью Сергеевича и слушали.

Он говорил уже не о городе. О людях. О тех, кого знал. О старьёвщике дяде Ване, который чинил часы даже тогда, когда перестал видеть одним глазом. О библиотекарше Нине, которая заливалась смехом так, что в её кабинете звенели стёкла. О мальчишке с соседнего двора, который разбил окно в музее мячом, а потом три лета мыл эти окна бесплатно.

— Это — город, — сказал Илья Сергеевич в рупор. — Не дома. Не улицы. Это люди, которых вы помните. И которые помнят вас. Пока мы говорим о них — они есть.

Крупная градина — с куриное яйцо — ударила в висок.

Илья Сергеевич качнулся, но Андрей схватил его за локоть и удержал.

Внутри головы темнота, что-то большое, тёплое, важное провалилось в эту темноту и исчезло.

Он не помнил, в каком классе учился.

Не помнил, но продолжал говорить.

— В 1994 году… — начал он и запнулся. 1994 год исчез. Он не знал, что было в 1994-м. Просто цифры. Ничего за ними.

Он перескочил.

— На углу Советской и Набережной стоял дуб. Его посадили в год основания города. Он засох в 2003-м, но ствол простоял ещё десять лет. Дети играли внутри дупла.

Градина в грудь.

Он забыл улицу, где вырос.

Град бил сильнее. Крупнее. Чаще.

Илья Сергеевич уже не чувствовал ударов. Не потому, что не больно. Потому что боль стиралась вместе с воспоминаниями о ней.

Он говорил голосом, который помнил город.

Сам Илья Сергеевич уже был почти пуст. Только язык работал, только гортань выталкивала слова. Где-то за пределами его личности, за пределами памяти, остался этот поток — фамилии, даты, события.

То, что он хранил тридцать лет в пыльном подвале.

Теперь он выкладывал это на площадь.

Андрей притащил зонты.

Откуда-то из вестибюля — рекламные, с логотипом музея. Раскрыл три штуки, попытался прикрыть Илью Сергеевича, но град пробивал ткань за секунды.

Тогда он нашёл щиты. Полицейские щиты, брошенные кем-то у входа.

Бесполезно. Градины залетали сбоку, снизу, отскакивали от земли и попадали в лицо.

Зоя Петровна подошла ближе всех.

Она достала телефон. Старый, кнопочный. Нажала «запись» и поднесла к рупору.

Не для себя. Для тех, кто не слышит. Для тех, кто ещё в домах. Для тех, кто забудет через минуту.

— Это надо сохранить, — сказала она тихо.

Через пять минут она передала телефон Коле.

Мальчик взял его обеими руками. Экранчика не было — только кнопки и маленькое окошко дисплея. Там мигала надпись: «запись 00:07:23».

— Слушай и запоминай, — сказала Зоя Петровна. — Если он и другие замолчат — твоя очередь.

Коля кивнул.

Он не понял, что она имела в виду. Но телефон держал крепко.

Илья Сергеевич говорил не останавливаясь.

Он уже не знал, кто он. Ему казалось, что его нет. Что вместо него — только этот голос, вылетающий из металлической ромашки.

— Память не умирает, — сказал он. — Пока её произносят вслух.

Град забарабанил с новой силой.

Илья Сергеевич говорил уже не помня себя.

Отчество исчезло полчаса назад. Или час. Он не знал. Он не помнил, как его зовут. Не помнил, сколько ему лет. Не помнил лица матери.

Но он помнил дату основания Зареченска.

Он помнил это не как воспоминание. Как рефлекс. Как дыхание.

Сорок лет он держал эту историю в себе.

Перебирал, проверял, подклеивал, вносил в опись. Она стала не его собственностью. Она стала им.

Личное град выбил за первые полчаса. Имя жены, улицу детства, вкус чая.

Общее оставалось.

Потому что общее не принадлежало одному мозгу. Оно принадлежало языку. Глотке. Голосовым связкам, которые выталкивали слова в рупор, даже когда сам Илья Сергеевич уже превратился в пустую оболочку.

Он подошёл к финалу.

Не запланированному. Он вообще ничего не планировал. Просто слова кончались. Оставалось последнее.

— 10 апреля 1975 года, — сказал он.

Голос сел. Хрипел.

— Шёл снег. Настоящий апрельский снег. Крупный, мокрый.

Он замолчал на секунду.

Град бил по лицу. Он не чувствовал.

— Я держал её на руках. Она весила три килограмма. Глаза закрыты. Кулачки сжаты.

Рупор загудел, зашуршал. Илья Сергеевич коснулся его пальцами — единственное движение, которое он ещё контролировал.

— И я подумал: вот зачем я живу. Не чтобы что-то сделать. Не чтобы что-то сказать. А чтобы этот день остался. Чтобы кто-то помнил, что 10 апреля шёл снег, и на руках у меня лежало три килограмма будущего.

Он выдохнул и замолчал.

Крупная градина — размером с апельсин, чёрная внутри, тяжёлая — ударила ему в грудь.

Илья Сергеевич упал на спину, рупор выпал из рук.

На площади стало тихо.

Только град стучал по щитам, по асфальту, по головам тех, кто стоял и смотрел на распластанное тело.

Зоя Петровна подошла к телу Ильи Сергеевича. Посмотрела на него сверху вниз. Потом перевела взгляд на Колю.

Мальчик стоял с телефоном в руках. Держал его обеими ладонями, как живую птицу.

— Дай мне его, — сказала Зоя Петровна.

Коля протянул телефон.

Она нажала кнопку воспроизведения, динамик пискнул. И потом голос Ильи Сергеевича — его собственный голос, записанный час назад, живой и громкий — ударил в тишину:

— В 1871 году купец Савельев построил набережную. Её разобрали в 1920-м…

Зоя Петровна подняла телефон над головой.

Люди слушали.

Сначала ничего не происходило. Просто стояли и слушали запись старого архивариуса, который лежал у их ног и смотрел в небо пустыми глазами

Потом женщина в синем халате моргнула.

— Набережная… — сказала она медленно. — Там скамейки. Зелёные. Я там… я там целовалась с мальчиком. В восьмом классе.

Она заплакала снова. Но теперь по-другому.

Мужчина в сером пиджаке поднял голову.

— Савельев, — повторил он. — Это тот, у которого магазин был на углу? Или нет… аптека?

— Магазин, — сказала тётя Клава вдруг ясным голосом. — Бакалейный. Мой отец там работал грузчиком.

Она замолчала. Потом добавила:

— Фамилия отца была Ермолов. Я вспомнила.

Зоя Петровна не останавливала запись.

Голос Ильи Сергеевича продолжал:

— В 1941 году ушли на фронт восемьсот человек. Вернулись сто сорок два…

Люди слушали.

И вспоминали.

Не всё. Не сразу. Моргали, хмурились, шептали что-то себе под нос. Но лица менялись. Пустота уходила. Возвращались имена, лица, даты. Не магией, не чудом, а лишь голосом и рассказом другого человека.

* * *

Град прекратился на третьи сутки.

Так же внезапно, как начался. В шесть утра небо очистилось. Выглянуло солнце. Апрельское, бледное, слабое.

Город выжил. Не из-за бетонных убежищ. Не из-за запасов еды. А потому что один человек отдал свою память, чтобы другие запомнили, как её хранить.

Апрель кончился, но его голос остался навсегда.

34. «Парадокс Брауна» Константин Лаптев

Условие 10. В рассказе фигурирует информационный архив в любом виде и размере.

Это была «проторенная» трасса. Космические тягачи летали до пояса астероидов и обратно уже почти двадцать лет. Добыча полезных минералов из поля астероидов стала прибыльной с тех пор, как изобрели «космический лифт». Это, конечно, был не лифт. Но принцип похож. На орбите висела станция, на которую можно было поднять и опустить груз, не тратя тонны топлива. И корабли теперь собирали на станции. А потом они летели к поясу астероидов, захватывали превосходящие их размером глыбы и буксировали назад к станции. Там же в космосе астероид перерабатывали, и ценные ресурсы спускали на «лифте». Уже тридцать космических тягачей было в строю. Да, случались различные неполадки, но, чтобы тягач пропал и не отвечал на запросы… Кроме основной связи была дублирующая и автоматическая аварийная. И ни один канал не работал уже вторые сутки.

* * *

Дальнобойщик Фрэнк Браун наблюдал странную картину в иллюминаторе — абсолютно черный космос. К тому же на связь выйти не удавалось. На маршруте сейчас двадцать семь кораблей. Почему он не может ни с кем связаться? Тягач серии «скорпион» уже третьи сутки висел в этой мрачной тишине. Ни одного сигнала. И полная темнота за бортом. Чтобы как-то отвлечься, Фрэнк совершал осмотр корабля, проверял системы. Все было в норме, кроме окружающего пространства.

Он уже не помнил, в который раз тестировал системы. Связь точно была в норме. Но связи не было. И Фрэнк никак не мог решить этот парадокс. Все работало в штатном режиме. И даже двигатели работали. Но он чувствовал себя мухой, попавшей в паутину. Он влип в это непонятное пространство. И где из него выход, он не знал. Прошло уже две недели. Браун проснулся и занялся утренними процедурами. Он взглянул в зеркало, и бритва замерла в его руке, так и не дойдя до щетины на щеке. На него из зеркала смотрел… Фрэнк этак лет пять назад. Он ещё раз умыл лицо и потер глаза. Ничего не изменилось. Ощупал лицо. Потянул за кожу на щеках. Это был он, но точно моложе.

Так прошло три недели. Фрэнк с тоской смотрел в зеркало. На него с такой же тоской смотрела его пятнадцатилетняя копия. Он подумал о Мэри. Когда он должен был вернуться… У него должен был быть отпуск. Они хотели… Чтобы у них был ребенок. А он сам с каждым днём становился ребенком. И отсюда выхода нет. Он обхватил голову руками. Пальцы впились в кожу, и слезы потекли из глаз. Он очень хотел домой.

Через неделю десятилетний мальчишка вприпрыжку бежал из спального отсека в кабину пилота. Там было столько интересных приборов и кнопочек. Вот эта такая зелёная красивая или вот этот красный рычажок. Браун ещё помнил, кто он, но постепенно его разум замутнялся. Он отдернул руку от приборной панели. Разум становился все более детским, он хотел игр и шалостей. Надо что-то сделать. Ведь надежда есть, что он все-таки выберется отсюда. Фрэнк запер себя в пищевом отсеке и ввел код, нажимая беспорядочно цифры. Теперь он точно отсюда не выберется и ничего не сломает.

* * *

Диспетчер ещё раз посмотрел на монитор. Потер глаза и снова посмотрел. Сегодня он не выспался: всему виной любвеобильность его подружки Милли. Ее не интересовало, что у него с пяти утра дежурство. Он вздохнул, попивая третью кружку кофе. Нет, сигнал от борта С-13-008А ему не показался. С этим буксиром пропала связь больше 40 лет назад. Об этом знали все. Знатная шумиха была по этому поводу. А Джерри, как назло, никак не мог прийти в себя после бурной ночи. Как же не вовремя. Но делать было нечего, и он нажал на контакт. На экране появилось недовольное лицо начальства, у которого было, видимо, тоже тяжёлое утро.

— Что опять случилось? — голос мистера Фэлкона был полон недовольства.

— Доброе утро, мистер Фэлкон.

— Какое оно, к черту, доброе.

Да, начальство было явно не в духе. Надо его как раз обрадовать.

— Появился сигнал с пропавшего тягача. Судя по данным, он возвращается.

— С какого тягача?

Недоумение явно читалось на заспанном лице начальства. Ехидно ухмыльнувшись — мысленно, конечно, — Джерри выдал ровным голосом:

— Борт С-13-008А, сэр.

— Ты издеваешься?

— Никак нет, сэр, вы же сами спросили, какой корабль.

Хмурое лицо мистера Фэлкона не выражало ничего хорошего, и Джерри решил не усугублять ситуацию:

— Судя по базе данных, он пропал сорок лет назад.

Сначала лицо мистера Фэлкона ничего не отображало, даже работу мысли. Потом его озарило понимание.

— Ты издеваешься?

— Да, сэр! То есть, нет, сэр!

— Связь с тягачом есть?

— Нет, сэр. Корабль ещё далеко, и ответ мы получим не раньше, чем через неделю.

— Отправь запрос. И держи меня в курсе.

Запрос связи пилота ожидаемо ничего не дал. Запас еды был рассчитан на месяц от силы. Только автоматические сигналы с корабля приходили на станцию слежения. Через месяц тягач был на космической базе. Оператор выдал номер шлюза, и автопилот филигранно припарковал транспортное средство. Команда из инженеров, механиков и медика поднялась на борт тягача. Всех специалистов поразила невероятная сохранность судна. Он не выглядел проведшим сорок лет в космосе. Все тягачи этой серии уже списали. А этому тягачу больше года и не дашь. Столько, сколько он и работал в космосе до своего внезапного исчезновения.

Рубка пилота была пуста, каюта тоже. Когда механик Фред попытался открыть пищеблок, дверь не открылась. Карта доступа механика разблокировала замок, и дверь отъехала. Шок. Лица команды осмотра судна вытянулись от изумления. На полу сидел ребенок, ему вряд ли можно было дать больше года. И он с упоением давил тюбик с питательной пастой.

— Кто это? И как он попал на корабль?! — воскликнул инженер.

Медик Хелена подошла и взяла малыша на руки. Он тут же измазал ей лицо питательной пастой.

— Я отнесу ребенка в медблок. Следов пилота никаких, поэтому мне здесь больше нечего делать. Ну, а техническая сторона вопроса на вас, мальчики.

Мальчики тяжело вздохнули. Хелена была весьма недурна собой. Если не сказать больше. Хотя она отправилась на космическую станцию именно из-за недостатка мужского внимания, здесь же его было даже чересчур много. На станции было всего пять женщин. Когда обслуживающего персонала и дальнобойщиков было около ста мужчин.

Хелена дошла до модуля и положила ребенка в исследовательский модуль. Первичные анализы показали, что ребенок вполне здоров. Очередной шок Хелена испытала, когда увидела результаты генетического анализа. Стопроцентное совпадение с ДНК Фрэнка Брауна. Она переслала все полученные данные директору. Это сенсация. На момент отправки Фрэнку было двадцать шесть лет.

Обследования и исследования длились почти месяц. За это же время сделали костюм для малыша, в котором он будет спускаться на Землю. Многие высказывались против, ведь нагрузки при спуске могут повредить младенцу. Но и на станции ему тоже оставаться было опасно.

Спуск прошел удачно. Малыша поселили в интернате для детей, чьи родители погибли на службе космической корпорации. Обследование организма не дало никаких результатов. Как взрослый человек смог превратиться в ребенка, так и осталось вопросом. Научная группа решила подождать, когда он заговорит. Прошло два года, и Фрэнк научился говорить. Это было самое большое разочарование для учёных. Мальчик был обычным трехлетним малышом. Он ничего не помнил, что с ним произошло. Он играл со сверстниками и ничем не отличался от них.

* * *

Джерри после удачной находки получил повышение. Теперь он был в группе, которая занималась феноменом Брауна. Тщательно был изучен маршрут следования тягача. И два научных корабля обследовали каждый метр пространства в точке, где исчезла связь с судном. Но безрезультатно. Никаких аномалий, никаких возмущений пространства найдено не было.

Фэлкон рвал и метал в прямом смысле. Он порвал уже стопку принтерной бумаги. Такой шанс найти источник молодости. В точке исчезновения ничего. Мальчик совершенно обычный, если не знать, что ему было двадцать шесть. Он мрачно взглянул на группу. Вздохнул. И, наконец, произнес:

— Дальнейшие поиски считаю нецелесообразными. Группа расформировывается.

Это было фееричное падение Джерри. Два года новой жизни рухнуло. Он больше не мог содержать такой большой дом. И новая пассия, узнав о понижении Джерри, тут же его бросила. Вот такой вот печальный настал апрель. Сегодня как раз было первое число месяца. Выйдя из дома, который больше не был его, Джерри с ненавистью посмотрел в небо: там была станция, на которую ему придется вернуться.

— Пойду в бар, — зло бросил он в пустоту.

Но добраться до бара ему было не суждено. Телефон заиграл, выдавая тяжёлые риффы.

— Кому я опять понадобился?

На экране светилась счастливая мордашка Милли.

— Алло.

— Джерри, дорогой, я так соскучилась. Я, наконец, в отпуске.

«Как же, она соскучилась! — подумал Джерри. — Наверняка не пропускала ни одного кобеля». Но вслух он ответил совершенно другое:

— Здорово. А я завтра возвращаюсь на станцию.

— О, Джерри, давай ко мне, я так скучала.

Поразмыслив, Джерри решил, что этот вариант даже лучше бара. Все и сразу. Милли была хороша не только в постели, но и как гостеприимная хозяйка тоже.

— Скоро буду.

Милли встретила его в весьма откровенном наряде. Самым серьезным элементом ее одежды был кухонный фартук.

— Дорогой, — Милли бросилась на шею Джерри, от чего все ее округлости приятно ударились в него.

Это был чудесный вечер, перетекающий в бурную ночь. Они лежали утомленные. И вдруг Джерри захотелось все рассказать. Милли очень внимательно слушала.

— Понимаешь, он превратился в младенца и совершенно ничего не помнит. Здоровье отличное. И точка исчезновения и выхода четко отражены в бортовом компьютере, но там совершенно ничего нет. Научники просто перекопали космос в этом месте. И ничего. Он ещё долго возмущался о несправедливости жизни, а Милли вспомнила об архиве корпорации, в котором работал её дедушка. Именно благодаря ему она и начала работать на космическую корпорацию. «Надо проверить,» — подумала она.

Утром Джерри отправился на стартовую. А Милли — в архив корпорации. Это был старый архив, ещё бумажный. Насколько она знала, его скоро должны были закрыть. Она дернула за ручку — дверь была закрыта. Тогда Милли нажала на звонок. Полная тишина. «Неужели уже закрыли?» Вдруг замок щёлкнул, и дверь со скрежетом и скрипом отворилась. На Милли уставились огромные глаза. Все потому что они смотрели на Милли через огромные очки. Она прекрасно помнила эту женщину, ассистентку дедушки.

— Доброе утро, мисс Паркер.

— Извините, но я не узнаю вас.

— Это я, Милли.

— Милли… Малышка Милли. Как же ты выросла. Заходи, расскажи, как твои дела.

Так они проболтали около двух часов.

— Тетя Дженни, а можно посмотреть кое-что в архиве?

— Ой, Милли, это лет сто назад был секретный архив. Уже есть решение о сносе здания. А это все сожгут. Я здесь уже в качестве сторожа, а не сотрудника архива. Так что иди смотри.

— Спасибо, тетя Дженни, — Милли чмокнула её в щеку и направилась в недра хранилища документов.

Она точно знала, куда идти, именно в этой части работал её дед. Она подошла к стеллажу и выдвинула ящик с карточками. Надпись гласила: «Пропавшие астронавты.» Она открыла первую карточку: на нее смотрел мужчина с совершенно невыразительным лицом. Следующая… На нее с карточки смотрел Фрэнк Браун, но звали его Мэт Смит. Милли перебрала все и нашла ещё три карточки с фото Фрэнка Брауна. И все они шли через период шестьдесят — шестьдесят пять лет. Все трое вернулись из космоса младенцами. Потом их ждали приюты, а потом усыновление. Так с Мэрриота Ирвина он и стал Фрэнком Брауном. Милли улыбнулась. Да. То, что не удалось корпорации, удалось ей: она нашла источник вечной молодости. Нужно выйти за Джерри, он достаточно безвольный и согласится. А потом усыновить этого замечательного малыша. И попасть с ним в космос. Милли проверила: дело не в определенном месте космоса, дело в мальчике и его взаимодействии с космосом. Он летал совершенно в разных направлениях. Такой вот парадокс Брауна.

35. Право собственности

Условие 24. Героя кто-то принимает за другого и он узнает чужой секрет.

Рассказ снят с конкурса. Автору будет предложено перенести его на внеконкурсное прочтение.

36. «Приручить тренга, поговорить со звездолетом…» Татьяна Тихонова

Условие 20. Один персонаж пугает другого специально или случайно.

Допотопный транспорт прогремел всеми своими тремя колесами и остановился перед окном. Водитель, сонный илайец в длинном меховом плаще, позвонил в колокольчик. Колокольчик тренькнул неожиданно звонко и переливчато, ненадолго окрасив всю эту дождливую серую Илайю в теплые тона.

«Кажется, медный. Или все-таки бронзовый? И, кажется, этот драндулет называется велорикша», — подумал Климентьев, выходя из дома через сводчатое широкое окно. Окна на Илайе заменяли двери. Выйти из сырой промозглости помещения было приятно. На улице тоже сыро и холодно, и к тому же ветрено, но везде в высоких бочках горел огонь. В клочьях дыма виднелись длинные местные плащи, местные шапки, похожие на полосатые носки, торчали тут и там.

Остановилась возле ближайшей бочки и повозка Климентьева, рикша замер на куцем сиденье над огромными колесами, кутаясь в плащ. Он и Климентьев грелись. Здесь все грелись. И от этого казалось, что Эйпа — самая древняя столица планеты — всерьез обеспокоена чем-то, ведь все ее жители высыпали на улицу и столпились у бочек с огнем. Выглядело это очень тревожным сборищем на первый взгляд. Но на печку в доме требовалось разрешение, а за разрешение нужно платить налог. Ведь ты согреешь воздух Илайи, и Илайя из-за тебя приблизится к концу света. «А после уплаты налога конец света будет отложен», — поежился Климентьев.

Говорят, это всего лишь сезон холодного ветра с Северного океана. Надо просто пережить его, и потянется жаркий и сухой ветерок с теплого Южного побережья. Он будет дуть долго, так долго, как только хватит мудрости и терпения у жителей не испортить все. Так говорили со всех кафедр, трибун и возвышений и знающие, и предсказатели дождей и снега, и вещатели будущего, и хранители прошлого, синоптики и метеорологи здесь вымерли как вид давно.

— Все портим сами! Только сами! Возводим заводы, топим печи, строим машины, выращиваем табуны скота! Отшельники с Северных гор говорят нам: «Остановитесь, ледник тает!» Но разве нас остановишь какими-то ледниками, мы верим, что укажем и леднику, и он еще полежит, не сползет в океан, и наш теплый ветер будет с нами всегда… — вещали со всех кафедр знающие.

И вот уже минуло три столетия, как затянуло местной жесткой порослью пастбища. Посреди центральной площади Эйпы громоздились руины последнего в стране фарфорового заводика.

А далеко отсюда, на островах, тянулась безнадежная для обеих сторон пятидесятилетняя война на море за обломки скал, но какие! Они находились в экваториальной зоне планеты. В теплой зоне. И победители в этой войне время от времени случались, и начинали они устраивать новую жизнь на островах, но стычки и распри продолжались, и вот уже возвращались предыдущие победители и становились в свою очередь нынешними победителями, и они тоже начинали устраивать новую жизнь, прекрасную жизнь на солнечных островах.

Строились новые дома и занимались опустевшие — их хозяева были прежними победителями и им дорога на небо или в рабы. К рабству Эйпа вернулась, когда остановились производства и роботы. Климентьев страшно удивился этому, а Озес, смотритель музея всех времен, помощник в поисках, приведших Климентьева на Илайю, и его теперешний возчик велорикши в одном лице, воскликнул:

— Надо же было кому-то делать обрушившуюся на нашу голову прорву работы! Конечно, их жаль!

«Черт… вот так? Просто жаль? Да он говорит… как рабовладелец какой-то», — зло подумал про себя Климентьев, ошарашенно прислушиваясь к рассказу Озеса, возвышавшегося за рулем велорикши.

Приходилось ехать и слушать, ведь этот Озес при их первой встрече таинственно намекнул, что видел таких же, как он, Климентьев, а на его, наверное, слишком радостный возглас: «Не может быть! Где?» слишком быстро согласился отвезти.

Все произошло слишком быстро. С одной стороны, надо бы, наверное, насторожиться. Ну он насторожился. И что с того?! Найти-то своих сам он не сумел. Оставалось надеяться на случай. И вот когда показалось, что этот Озес подвернулся слишком удачно, он насторожился, но сделал вид, что тупит и очень рад этой странной помощи.

А Озес продолжал вещать о том, что ему, Озесу, рабов этих конечно жаль, иначе он бы сейчас не вел собственную велорикшу! О том, что не все хотели быть рабами и норовили устроить бунт, что выслушивать каждый день их жалобы на ужасно несправедливую жизнь тоже радость еще та! Что только поэтому был оставлен единственный робот в стране — карательная машина. Исправно день и ночь работала машина палача, выпускались новые постановления и запреты…

— И на всякий случай для всяких фантазеров на кладбище звездолетов Илайи запретили вход! — выкрикнул Озес через плечо Климентьеву.

Тот молча кивнул. Слышал, чего уж там. Последние вернувшиеся из самых дальних рейсов корабли заморожены на огромном космодроме. Правда, замечательные умные машины еще не развалились от сырости и ветров, они даже по-прежнему, время от времени, запускали восстановление. Конечно, Озес об этом объявил по-другому, с воодушевлением крутя педали, он кричал через плечо:

— Эти твари живучи! Их надо лишить надежды! Надежды, что старые времена вернутся!

И знающие тревожились, что какой-нибудь зевака заберется в машину и разбудит, запустит рабочий режим этих умных созданий. Однако, они ничего не могли поделать, надо ждать, пока не сдохнут и эти греющие небо машины.

— А потом что? — хмуро выкрикивал со своего сиденья Климентьев. — В шкуры одеться и за каменный молоток… тьфу… топор, или что там… взяться!

Но все попытки спорить вызывали едкий смешок Озеса.

— Палача на вас нет, — быстро отвечал он.

В какой-то момент Климентьев вдруг похолодел от одной простой мысли — не навредить бы поискам и тем людям, которые еще, может, ждали спасения где-то в дебрях этих дождей и колючих лесов. Почему-то их корабль, аварийно сев на Илайю, больше не отвечал на запросы. Команда молчала, будто исчезла, испарилась, нет ее.

Где-то здесь, в Эйпе, затерялась и поисковая группа. Так и не дождались ее ответа, все сроки вышли. Поисковая группа высадилась в том месте, где сел пропавший звездолет. Обычное дело — по следам, так по следам. И пропали. Теперь решили в эту точку прийти окольными путями…

Санчес пытался что-то разузнать на Северном Архипелаге Илайи, он, Климентьев, двинулся из горной страны Син. Назвался историком, ищущим следы предтеч. Обследовал местные музеи, хранилища времени, бродил по базарчикам и улочкам. Так и вышел на Озеса, смотрителя музея всех времен.

Странное было знакомство, не оставляло ощущение, что Озес первым обратил на него внимание, только потому что он землянин. Тощие высокие фигуры жителей Земли, конечно, здесь заметны, но в Сине как раз шел фестиваль поющих камней, туристов разного калибра — прорва.

Конечно, их предупреждали, что лучше не летать теперь на Илайю, особенно опасно оказаться в Эйпе, но туристы — народ, живущий в своем отдельном измерении, там нет войн, террористов и рабства, там всегда фестивали и пляжи, фейерверки, горы и горячие источники…

А на орбите ждал корабль, старенький поисковый «Апрель». Не хотелось бы, чтобы не дождались и их…

Климентьев трясся на велорикше, злился и радовался, что замолчал Озес. Ну такой вот Озес, ну и ладно бы, черт с ним. Потому что не обойтись без него, поиски привели сюда. В Эйпу. Рабство… В мире, который летал к звездам… Дождь молотил с удвоенной силой, и ветер, ледяной ветер… Климентьев тихо выругался. Потому что дорога уходила в горы. На дороге — ни души. Слева какие-то развалины. Справа — частокол ограждения.

Ограждения здесь были повсюду, таблички «Частное владение» не позволяли так просто заглянуть за них. Клементьев улыбнулся. Однажды в Сине он случайно оказался за таким глухим забором.

Помог старой женщине дотащить огромный тюк не понятно с чем. Она крутилась возле тюка, толкала, подволакивала, руки соскальзывали со странного шелестящего материала. Старуха озиралась вокруг себя, опять останавливалась и крутилась, пытаясь прихватить. Шла она, похоже, окольными путями, долго шла, и теперь чуть не падала от усталости. Климентьев подхватил тюк, пробормотал:

— Ого! Скажите, будьте добры, куда тащить?

Старуха замотала головой, прикладывала пухлые ладони к лицу, смуглому и круглому, похожему на фундук в своей светлой, валяной из шерсти, шапочке-нашлепке на голове.

Но все-таки поплелась впереди Климентьева, видимо, смирившись, что самой ей не дотащить свою ношу. В тюке что-то глухо стукалось, переваливалось, и невозможно было угадать, что это.

Старуха долго водила его по кривым горным улочкам с высокими заборами, и, когда, наконец, остановилась перед одним из них, Климентьев подумал, что, кажется, он уже здесь проходил, и его водили кругами. Конечно, для того, чтобы он не запомнил путь к дому.

Проскользнув в маленькую калитку, почти в два раза ниже роста обычного землянина, старуха открыла шаткие гремящие ворота, плетенные из пересохших потрескавшихся прутьев.

Вот тогда он и увидел настоящий страх. В узком дворе с глиняными мазаными стенами росли две старые корявые макиши, они тогда как раз цвели голубыми мелкими цветками. И ширмы. Обычно ширмами в Симе огораживали умывальни.

Здесь же было многовато ширм, а одна — собрана. За ней виднелся гончарный круг, бочки с водой, в которых должно быть мокла глина. Двое мужчин заметались по двору, не зная, то ли прятаться самим, то ли еще пытаться как-то скрыть свое кустарное производство. Старуха побежала к ним, размахивая руками и крича:

— Ска итил! Ска итил!

Она кричала: «Добрый человек, добрый человек!» Это Климентьеву жужжал переводчик в ухе.

А мужчины уже и так остановились, и хмуро разглядывали незнакомца… Сейчас-то Климентьев понимал, что мужики уже попрощались со свободной жизнью, а может, прикидывали, нельзя ли этого незнакомца как-нибудь поубедительнее уговорить молчать, может, и навсегда. Он выставил ладони вперед, замотал головой и стал повторять на каркающем наречии симов:

— Я не расскажу…

У старухи в тюке оказались старые свечи и глина, увязанная в аккуратные тючки, из которых кое-где торчали скрученные в трубочки записки на местной гладкой, будто кожаной, бумаге. Это были наказы — кому что требуется вот из этого тючка глины. Кому миски, кому кувшин, кому кружки, или, как здесь их называли, «пузы» — похожие на каплю, с двумя ручками…

Все это старуха тайком, по околицам, кружными путями, волокла из соседней деревни, жители собирали свечной лом и глину и отдавали ей и ее сыновьям. А они лепили домашнюю утварь и свечи… на целую деревню… и грели небо…

А на это надо получить разрешение, но чтобы получить разрешение, надо отдать последнее, что было у семьи. Закладывали дом, землю, но той мелочи, которую стоили свечи или пузы, не хватало, чтобы выкупить их назад. Семья принималась бродяжничать, а потом записывалась в рабы.

— А что вас так пугает в слове «рабы»? — искренне удивился Озес, когда Климентьев со своего сидения бросил злое «какие рабы, вы ведь летали к звездам!»

Вся толстая спина илайца выражала презрение и недоумение к такому ходу мыслей. Озес ткнул кулаком в воздух:

— Раб… Этот неудачник живет на всем готовом, его кормят, одевают, его вылечит врач, а врачу заплатит хозяин, между прочим!

— Чтобы не сдох, ишь выдумал болеть, работать надо, — в запале бросил Климентьев.

— Хах, очернить можно любую неплохую идею, знаете ли, палача на вас нет! — вдруг миролюбиво хохотнул Озес.

Климентьев выдохнул. «Черт, заткнись уже, люди где-то ждут. Если они живы…» — подумал он. А вслух сказал:

— Впрочем, может, вы правы, а я просто мало знаю о жизни в Эйпе.

— Прав, конечно, прав! — покивал своей головой без шеи Озес…

Сейчас все это вспоминалось, потому что Климентьев видел самодовольный улыбающийся профиль Озеса, его сливообразный нос, покрасневший от холода. Это его странное вроде как добродушное бурчание: «Палача на вас нет».

Оно злило, хотелось ругаться и спорить, но почему-то он все откладывал, казалось, что это мелочь, ерунда… что-то останавливало, насторожило в разговоре и тревожило, он никак не мог понять что. Озес продолжал вещать про то, как он заботится о своем музее. Чистит чучела огромных ползучих тренгов, которых у них считали зверюгами, обитавшими на Илайе во времена предтеч, он, Озес, натирает тренгам до блеска когти…

— Про предтеч интересно, не верится, что они здесь и правда появлялись… и вообще, есть ли они, это какой-то вечный вопрос, — для приличия ответил Климентьев. И вдруг решительно выкрикнул в спину Озесу, проведя по лицу ладонью, дождь шел и шел: — Черт! Забыл сказать. Надо бы вернуться к вечеру. Если я не выйду на связь, меня начнут искать.

«Да! Так будет лучше, что-то не то здесь творится. Кажется, я сам скоро превращусь в ползучего тренга. Зачем им натирать до блеска когти… Да он просто заговаривает тебе зубы, а ты слушаешь эту ерунду. А, наконец-то замолчал!»

А Озес и правда почему-то замолчал, он ехал нахохлившись, на переднем сиденье. Дорога была узкая, горная. Заборы, высокие, непроглядные встречались все реже. Мокрый лес наступал со всех сторон. Дождь теперь сыпал и с неба, и с ветвей деревьев, нависших над дорогой. Показались ворота, высокий каменный забор тянулся в обе стороны.

Повозка остановилась. Климентьев задумчиво следил за выбравшимся с сиденья Озесом и пошедшим к воротам. Подумал:

«Глупостью было так доверчиво отправиться с этим Озесом…»

И вдруг понял, что другого шанса не будет.

Климентьев встал в полный рост на шаткой велорикше, быстро вскарабкался на сиденье водителя, еще теплое после болтуна Озеса, ухватил руль и лихо развернулся на мокрой отсыпанной щебнем дороге. Видел, как дернулся к нему Озес, как он замахал руками и рванул в обратную сторону — в ворота.

«Ну держись, эта идея, пожалуй, была еще глупее, надолго ли тебя хватит, они-то здесь наверное пылят на этих велорикшах день и ночь…» — подумал Климентьев, крутя педали, что было сил.

Он увидел свороток, ушел влево. Погнал по проселочной дороге, прыгая на кочках и выпирающих корнях деревьев.

Была только одна надежда, что в какой-то момент случится просвет в этой непролазной чаще и появится связь. Тихий щелчок в ухе… Но не было. И он продолжать лететь во весь опор, если можно так назвать ход колымаги на трех колесах.

Еще раз свернул…

В ухе щелкнуло. Тихий голос Солы вторгся в бешеное буханье его собственного сердца. Решили, что при выходе на связь она будет читать что-нибудь, словно он, Климентьев, слушает аудиокнигу. Она и читала:

— Сегодня в зоопарк привезли фиолетовых слонов. Их огромные уши висели как тряпочки. Надо их напоить…

— Потом всех слонов напоим, — выдохнул устало Климентьев и улыбнулся. Но спохватился и лихорадочно назвал свои координаты: — Нужна срочная помощь. Километров сорок по дороге на восток от Эйпы. Я в лесу на трехколесной рикше. На всякий случай запомни — Озес, смотритель музея всех времен, мутный тип…

— Все поняла, Саша. Ганс уже засек тебя. Говорит, к тебе приближаются два неопознанных транспорта. Ганс говорит, чтобы ты двигался к реке, там есть лодка. Уже идем к тебе, держись, — сказала и отключилась Сола.

«Что еще за неопознанные транспорты», — подумал Клементьев.

Бросил трехколесник, рванул в самую чащу. Но от дороги уже слышался шум. Что-то приближалось.

Он уже был у самой реки, бежал к перевернутой у берега рыбацкой лодке, когда обычный илайский грузовик, тяжело подминая под себя кусты, вырулил на глинистый пляжик. Вместо кузова у него колыхалась огромная клетка. Оттуда неслись рычание и визг.

Климентьев перевернул рывком лодку, побежал, толкая ее в воду. Прыгнул. И ахнул. Из клетки выскользнула зверюга длинная, толстая, на коротких шести лапах, а зубы… и когти… что твой крокодил. Но самым странным было то, что, похоже, этот зверь, приводил в движение и машину. В клетке стояло колесо. А в углу трепыхался и пищал пушистый зверек. В кабине этого грузовика с необычным приводом виднелось сонное лицо Озеса.

Но Климентьеву было уже не до Озеса. Хоть и добрался он уже почти до середины небольшой лесной речушки, и гнал легкую лодчонку, что было сил, да только зверь легко нагонял его… Что за тварь такая, ни змея, ни рыба?

Следом за зверем неслась еще одна лодка, легкая и быстрая. Такая же, как у Климентьева. Там сидело трое. Плотные, угрюмого вида эйпы в теплых плащах и своих полосатых шапках, похожих на мягкий вязаный носок…

Зверюга мотнула сильным туловищем лодку Климентьева, перекусила короткое широкое весло на раз. Следующим движением туши она вытряхнула Климентьева в воду. Вода в реках Эйпы горьковатая и мутная.

Накрыло волной, а в следующий момент его вытащили за шиворот. Руку ожгло какой-то липучкой, на шее закрутился обруч. И все потерялось. Климентьев болтался в воде и не мог понять, как он здесь оказался. Лес шипастый и серый подступал почти к воде, небо хмурое, сеющее дождем, серая река, и он в реке, наглотавшийся горькой как хина воды. Да он не пробовал ни разу хину, но кто-то говорил так, а он никак не мог вспомнить кто.

Рядом мужики в полосатых шапках загоняли длинного злющего зверя в клетку. Зверь не желал идти в клетку, но один из мужиков наводил на него какой-то приборчик, зверь дергался всем телом и делал рывок к клетке. Климентьев тоже не желал лезть в машину. Мужик навел на него приборчик. И Климентьев отключился…

Уже в сумерках его выпустили во двор, за ногой тянулась цепь, на шее болтался ошейник. В памяти мелькали обрывки. Ему то казалось, что надо обязательно приручить тренга, то договориться со звездолетом, то он смотрел в небо и ждал, что вот-вот… но, что это такое «вот-вот», не знал.

— Тебя как звать, парень? — громко говорил мужик по имени Гонза в обычном форменном комбезе, у него в руках был кривозубый инструмент, похожий на кусачки.

Им он разбирал на части огромный фюзеляж, валявшийся посреди двора. Гонза показал, что надо отделять механику от железяк, электрику от механики. Сам же низко наклонялся и говорил новому пленнику на ухо еле слышно, хоть и не было никого поблизости:

— Рушат они из старой техники все подряд, собирают из этого мелочь, подобную той, которой тебя отключили. Продают эту мелочь, денежки рекой. Думают, что после этого не остается памяти. Может, у них и не остается, но на землян не так это действует.

Климентьев пытался увязать сказанное с кашей в голове и спрашивал невпопад на всегалактическом коде:

— А фюзеляж откуда?

— На космодром ездили на этом вот тарантасе с тренгом, там и загрузили летуна. Озес долго расхаживал между кораблями и рассказывал им, что он сделает с летуном, что-то же самое будет с каждым из них, никакой надежды. А корабли не стали его слушать! — рассмеялся беззвучно Гонза, отвечал он на языке, понятном Климентьеву, но как он назывался, тоже оставалось загадкой.

— Как это? — ошарашенно спросил Климентьев.

— Три или четыре корабля включили какой-то звук. То ли заныли, то ли завыли. Будто живые. Ну техника на Илайе крутая была. В общем, нас оттуда по-быстрому вывезли.

Опять пошел дождь… Со скрипом раскрылись ворота, вкатился грузовик, гремело колесо, в колесе взревывал голодный тренг. Из грузовика вышла девушка, выпустила тренга. Тот вылетел, длинный, тощий. Девушка стала кормить его крупяным варевом, которым кормили всех их. Она молча гладила зверюгу по голове.

— Устала, Алиша, на тебе лица нет, — сказал Гонза, поглядывая на нее.

— Устала, на поле больных много. Холодно. А лекарств нет, но у илайцев есть замечательная штука, цветы макиши. От всех болезней. Разотрешь с маслом, получится мазь отличная, заваришь кипятком — от кашля помогает, — тихо и сонно говорила девушка.

— Любит зверюга тебя, а злющий ведь, — рассмеялся Гонза.

— У него ожог сильный был, тогда мне и подсказали в деревне, что хорошо бы мазь из сока макиши сделать. Тренгов мало уже осталось, они очень умные и древние. А Озес его в колесо, — девушка покачала головой и замолчала.

Климентьев сидел на камне, положил голову на руки. Макиша эта… Мелькнула картинка с деревом макиши, облетающим голубым цветом. Возле макиши стояла старая женщина в круглой светло-коричневой шапочке и улыбалась… Девушка по имени Алиша тоже прилетела на звездолете.

— Получается, я вас нашел, — тихо сказал Климентьев и улыбнулся, — и тренга вы уже приручили, и есть надежда, что не сошел с ума…

37. «Свидетель истории» Радислав Лучинский

Условие 9. Одним из важных моментов должно быть сообщение или письмо, полученное ГГ.

Тогда тоже была ласковая хрустальная весна. Начало апреля — весëлые ручейки вдоль улиц, мокрые воробьи в кустах, бабки у метро с букетиками пушистой вербы, солнечные вспышки в окнах дальних многоэтажек, запах земли, ванили из ближайшей кофейни и упоительной речной свежести.

Я сидел на лавочке, бездумно храня в ладонях бумажный стакан с гадким кофе. Только что из-за нелепой ошибки вылетевший с работы и неспособный сейчас толком этому огорчиться. Весна заливала город блеском, небо над головой звенело от чистоты, такую лазурь не смог бы нарисовать никакой Шишкин, никакой Левитан! От взгляда вверх сердце превращалось в птицу, которой в грудной клетке слишком тесно, а мир слишком мал.

— А мир всегда слишком мал, даже если слишком велик. Особенно, когда он слишком велик. Небрежно бросивший столь странную реплику голос был мягок, глубок и бархатно театрален. Слово «особенно» он аккуратно и очень назидательно подчеркнул.

Я вздрогнул, поднял глаза на говорившего и вмиг почувствовал себя булгаковским Берлиозом. Потому что остановившийся передо мной гражданин был весь под стать и своим фразам и своему голосу. Был он очень высок, худ, наголо брит, одет в тëмно-серое длинное пальто, выглядящее дорогим и фирменным до неприличия и вооружëн таким же претенциозным чëрным зонтом-тростью с рукояткой в виде головы льва. В общем, самое то для суетящегося вокруг буднего Питера. И веяло от гражданина холодком какой-то неуловимой чуждости.

— Я присяду? — чопорно-вежливо поинтересовался он, — Видите ли, вам письмо…

Вот это уж точно не лезло ни в какие ворота, даже в Нарвские! Какое ещё письмо? Кто в наши дни вообще пишет бумажные письма, да ещё и передаëт их с незнакомыми гражданами до нелепости киношного вида? И откуда этот киношный вообще узнал, что я — это я? Сияющий весенний день в один миг померк, и теперь казался тревожным, как первые кадры азиатского ужастика.

— Именно вам, — чужак строго покачал холëным указательным пальцем, видимо прочитав у меня на лице все неродившиеся возражения. Привстал, запустил руку в карман и выудил оттуда простецкий белый конверт без всяких печатей и надписей. Довольно пухлый. И у меня почему-то вдруг засосало под ложечкой.

— Но откуда вы… — проблеял я, рефлекторно отодвигаясь от собеседника и конверта, — Вы ведь…

— Вы — Астахов Николай Павлович, системный администратор в ООО «Вектор-плюс», — письмоносец приподнял уголки сухих губ в намëке на улыбку, — Точнее, были им до сегодняшнего дня и глупой ссоры с идиотом-начальником по поводу безопасности ваших клиентских баз. Проживаете не Ржевке в съёмной квартире. Полгода назад подобрали помойного кота, подкормили, подлечили, назвали Бэтменом, верно? Значит, и письмо вам!

Я не нашёлся с ответом, из головы вымело все мысли, кроме самой ненужной — о том, какой кретинский, наверно, у меня сейчас вид. Протянул за письмом ощутимо задрожавшую руку. Вторая разжала пальцы, дурацкий стаканчик с кофе упал на серые плитки, прокатился, потеряв крышечку и рабрызгав коричневую лужу.

— Не буду вам мешать! — приветливо сказал гражданин, встал и поразительно искусно растворился в негустой толпе, спешащий от автобусов на метро.

Я медленно отсчитал восемь вдохов и выдохов и надорвал конверт.

Бумага была непривычная. Очень красивая, плотная, кремовая, с линейками, едва намеченными на тон темнее. И почерк тоже красивый, летящий, с округлыми завитками и строчным «м», у которого правая ножка длиннее, чем левая. Явно женский. А вот содержание письма — явно сумасшедшее.

«Здравствуй, мой Ветер!

Я знаю, получив эти страницы, ты удивишься. Скорее всего, удивишься очень неприятно. Подумаешь, что это ошибка, глупая шутка, или, может быть, какое-то мошенничество. Но пожалуйста, я умоляю, дочитай до конца! По мере чтения ты всё поймëшь, а может быть, даже вспомнишь.

Связываясь с тобой, я чудовищно нарушаю правила. Нарушаю настолько, что мне теперь не светит не то что работа в прежнем качестве, но и вообще хоть какая-нибудь приличная работа. Тем не менее, я иду на это, мой Ветер, потому что ты мне дороже всех на свете правил, дороже науки, карьеры, дороже самого моего существования. Да, кстати, прости за выспренный стиль, ты, конечно, не можешь сейчас этого помнить, но он неистребимо привязался ко мне в девятнадцатом веке, куда я возвращалась для живой истории декабристов, так что всем остальным оказалось легче к нему привыкнуть, чем мне — от него избавиться.

Это письмо я передаю с надëжным человеком, который сам найдёт тебя двенадцатого апреля твоего две тысячи восемнадцатого года буквально на пять минут. Он ментат, так что ты узнаешь его, когда он заговорит с тобой вслух, ответив на твои случайные мысли. Не пытайся искать его потом, он уйдёт дальше, и ради сохранения тайны сотрёт себе память об этом мимолëтном эпизоде.

Уверена, мой Ветер, я не ментат, но ты сейчас думаешь о том, что читаешь какой-то бред собачий, который лучше выбросить в мусорный ящик и выкинуть из головы. Пожалуйста, наберись терпения, милый, сейчас тебе всё станет ясно. Твоё настоящее имя вовсе не Николай Павлович Астахов. Ты — Эдуард Сахновский, хроноразведчик. Родился на Терре-12 в 3247-м году. Служил в космодесантных войсках, получил там специальность наладчика навигационных систем. Потом записался добровольцем на участие в программе «Наследие», переехал в Метрополию и женился на мне, Маргарите урождённой Беликовой. У нас есть сын Юрий и дочь Настя.

Как ты, наверно, уже понял, или даже вспомнил, путешествия во времени в нашу эпоху — реальность. Нет, хронотуризма для развлечения, конечно, ещё не существует, да и вряд ли он когда-нибудь будет существовать, слишком это опасно. Но самые различные научные организации занимаются плановым изучением как самой природы времени, так и различных периодов и аспектов истории человечества.

Программа «Наследие» была создана для исследования эволюции менталитета и каждодневной бытовой культуры человечества.Хроноразведчикам — добровольцам временно полностью блокируют их собственную память и внедряют в различные точки земного прошлого. Видишь ли, любимый, главная проблема изучения любого периода истории заключается в том, что сохранившиеся источники или вообще ничего не говорят о привычной жизни простого обычного человека или так противоречивы, что попытка их сопоставить чаще всего даëт результат совершенно маразматический. Чтобы доподлинно понять любой отрезок прошлого, надо сколько-то в нём прожить. Ощутить. Воспринять всем своим существом. Надо быть не чужаком-наблюдателем, а плотью от плоти изучаемого времени, иначе можно получить бред вместо знания и понимания. Помнится, недавно у всех на слуху была трагикомическая история с гипотезой, что Ипотека — это тайное общество приверженцев некого чëрного культа, практикующих ритуальное рабство… И это только один пример. Ты опытный хроноразведчик-свидетель, Эдик. Ты побывал варваром-гладиатором в раннем Риме, бороздил Балтику с викингами и толкался среди встречающих первый в истории сверхсветовой космолëт. Потом ты попросил у шефа „период поскучнее“ за дополнительную премию, мы же хотели показать детям чарующие миры голубой Веги, а это дорого. Вот тебе и дали „поскучнее“ — ты должен был стать свидетелем какой-то мутной эпидемии в две тысячи двадцатых. Сохранившиеся источники слишком противоречивы, неясно: ужасная новая болезнь действительно существовала, была какой-то мутной политической аферой, или сведения о ней — и вовсе розыгрыш. В пользу последнего говорили дошедшие до наших дней анекдоты и изображения милых игрушек в виде коронованного вируса. Для сравнения в средневековье никто не рисовал карикатур на чуму. Ты должен был провести в этом времени стандартные два года, сделать однозначные выводы об эпидемии и вернуться. Одновременно с тобой такое же задание получили Том Джексон и Яо Вэньли, только они отправились в другие страны. По окончании командировки блок, удерживающий под спудом твои настоящие воспоминания должен был самоликвидироваться, а ты, соответственно, вернуться.

Но ты не вернулся, Ветер. Ты погиб летом две тысячи девятнадцатого года, не успев завершить задание. Да, так бывает, хроноразведчики иногда умирают в прошлом, не успев вернуть себе память, а значит, и предпринять меры для своего экстренного спасения. Так умерла в тысяча девятьсот сорок втором от голода моя подруга Жанна. Это допустимый риск, на который мы все давали согласие. Я подписывала соответствующий документ, ты подписывал. Все подписывали. Соответствующие спасательные службы, увы, не всегда успевают добраться, в твоём случае они не добрались.

Пишу и плачу, мой Ветер. Ты, к счастью, представить себе не можешь, что я пережила, когда узнала! Да и не надо тебе этого представлять!

Тебе, наверное, пришёл сейчас в голову простой вопрос: почему, если о хроноразведчике уже известно, что он погиб, нельзя послать другого специалиста и вернуть его в наше время раньше, чем бедняга погибнет? Увы, считается, что этого ни в коем случае делать нельзя, это может создать опасный и трудноустранимый парадокс, и руководство никогда не идёт на такой риск.

Вот только я — не руководство, мой Ветер! Я слишком женщина, слишком жена, чтобы быть по-настоящему бесстрастным учëным. Чтобы смириться с мыслью, что тебя скоро не будет на свете. Если ты считаешь это слабостью, прости меня! Пусть я буду слабой, но зато ты будешь живым!

На следующих страницах ты найдëшь карту пути к точке, где хранится твоё оборудование и все необходимые инструкции. Вернуться в наш век даже не пытайся, наоборот, уезжай глубже в прошлое, какое угодно! То, что я делаю, по нашем законам квалифицируется как научная спекуляция и использование служебного положения в личных целях, статьи очень серьёзные. А тебе вменят дезертирство, да ещё и совершëнное с привлечением стороннего лица, в общем, выбери времена поспокойнее и просто живи там, Ветер, милый, просто живи! Со мной всё будет в порядке, мы с детьми уедем далеко-далеко, на одну из промышленных планет Альтаира, там не выдают преступников и не любят расспрашивать о прошлом. Ты даже не будешь о нас особенно тосковать, ведь командировка не завершена, и блок не снимется, во всяком случае, до конца. Тебя признают пропавшим без вести, потерявшимся во времени и бог знает ещё каким. И даже письмо не будет уликой, оно бумажное, его не отследишь. Но, пожалуйста, на всякий случай, уничтожь его, так мне будет спокойней.

И живи, мой Ветер, пожалуйста, только живи! С немеркнущей любовью твоя Рита, ныне должностная преступница, бывшая хроноразведчица Искра.»

Честно говоря, я до сих пор не понимаю, почему сразу поверил. Может быть, потому что буквы во во многих местах чуточку расплывались — там, где на бумагу капали слëзы. Через несколько минут, правда, опять перестал верить, решил, что это всё-таки розыгрыш, даже поозирался по сторонам в поисках придурка с включëнной камерой. А потом опять поверил. А потом усомнился. А потом усомнился в сомнении. После трëх бессонных ночей и несчëтных баклажек пива я решился таки проверить карту. Протрясся на электричке куда-то за Всеволожск, потом долго петлял по лесу. Проклятое письмо жгло руки.

Оборудование оказалось на месте. В тщательно замаскированном крошечном бункере на болоте. В инструкциях я тоже разобрался быстро, хоть как блокируй память, а мастерство не пропьëшь, в подкорке-то всё осталось. Кот Бэтмен осуждающе смотрел из дешёвой пластиковой переноски. Которую потом, конечно же, пришлось выбросить, вместе с телефоном и прочими атрибутами начала двадцать первого века.

Я так и не завёл друзей здесь, в Верхней Пышме, хотя народ тут в основном молодой, весëлый и компанейский. Уральская весна совсем не похожа на питерскую, она как-то… решительнее, что ли. Требовательнее. Бэтмен быстро привык отзываться на просто Беню. Работать простым водителем самосвала после сисадминства тяжело физически, но зато так спокойно, без нервов, уютно даже. Руки рулят себе, а голова привычно занята мысленным разговором с Ритой, моей Искрой.

Я ей многое уже рассказал. Про то, как метался, то чувствуя себя ничтожеством и предателем, то трусливо и жалко тоскуя по Питеру, по размеренной, даже скучной жизни Коли Астахова, у которого не было и быть не могло таких проблем. Про переезд на Урал и про то, как трудно было решить проблемы с документами и прочим в этом времени, про то, как радостно дичал кот, адаптируясь к деревенской жизни.

Про то, как отчаянно иногда хочется быть мужиком и сдаться, и как я не позволяю себе этого, потому что тогда все усилия Искры окажутся напрасны. Про лиственницы и холодные речки, про то, как хорошо, что люди четвëртого тысячелетия выглядят так молодо, иначе хрена с два я выдал бы себя за комсомольца, строителя Белоярской АЭС. Про то, что обиднее всего — не помнить её лица.

Впрочем, блок мой уже потихонечку шатается. Во всяком случае, я уже уверен, что почти помню, как мы с ней познакомились. Тогда тоже была ласковая хрустальная весна…

38. «Песчинка атланта» Елена Чижова

Условие 20. Один персонаж пугает другого специально или случайно.

Жара и холод.

Снова резкая жара и опять длительный холод. Качели. Полет туда и обратно.

Миллион лет. Десять миллионов. Вечность. Десять Вечностей.

Вечность Вечностей.

Сияние звезд. Смех солнечного ветра. Письмена комет. Хороводы астероидов. Высокомерность планет. Свист космических лучей. Запах темной материи.

И огромная жизненность Солнца. Всё, что крутится, и всё, что вертится, — Солнце всё поддерживает. Иногда, однако, совсем сильно поддерживает, поэтому надо держаться определенных границ, не фамильярничать и не падать в его объятия.

И все же постоянно держаться от Солнца в бескрайних дальних просторах никакого смысла не имеет — Фаэтон был твердо в этом уверен. Как только холод за Марсом начинал угнетать его, он снова устремлялся к Солнцу, чтобы согреться, скинуть лишние килограммы реголита и натрия, и обновленным быстренько умчаться в свой привычный район над эклиптикой. Или под эклиптикой? Фаэтон поворачивался вокруг своей оси и эклиптика виделась то внизу, то вверху. Интересно, а если ускорить вращение, то будет карусель? Надо проверить…

Что-то скользнуло на краю сознания. Фаэтон сбился с размышлений. Да, определенно какая-то небольшая стайка мелких созданий проскользнула мимо него. Но не это удивительно.

Удивительно то, что эти маленькие создания разговаривали. И Фаэтон их понял. Они разговаривали на земном языке.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/584519

39. «Игрушка» Владимир Хабаров

Условие 2. Должно быть описано стихийное бедствие.

Всё началось с идиотского звонка. Марго — феномен, который запросто влезет куда не надо, ляпнет совсем не то, что хотят услышать. Как, например, сейчас. Такую чепуху начала нести, что лучше бы я «Времена года» послушала, «Зима» у Вивальди нравится мне больше, чем остальные.

— Люси, представляешь, по телику такое показывают, — голос у неё радостно задрожал, словно на свою любимую цветочную ярмарку попала, теперь точно полчаса, как минимум, будет патоку разводить и наматывать на колесо разговора, — у меня аж мурашки по коже забегали…

Эти твари, невидимые, но результативные часто её навещают. Особенно, когда мне звонит, чтобы обсудить что-то из рамок вон выходящее.

— …Прямо в небе такая забавная штучка висит, и комментатор говорит, что это НЛО. Какие-то инопланетяне прилетели. Кстати, а что такое НЛО? Там уже столько машин… полиция, пожарники, скауты, даже Дэн Говер из теленовостей. Дорогу перекрыли. Сказали, что сейчас военные прикатят. Давай, поедем! Интересно же!

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/602906

40. «Капитан, которого не было» Sundries

Условие 6. Один из героев пострадал в катастрофе.

— Живо! Спящие вас забери! Живо доставайте его из этой консервной банки! Восемь минут до отказа стазиса!

Я не видел того, кто кричал, как и тех, кому предназначался этот хриплый ор. Впрочем, я вообще никого и ничего не видел. После взрыва реактора, который не смог штатно отстрелиться от судна во время аварии, то, что находилось в моём лёгком скафандре пилота, мало напоминало Закари Дэйна. Скорее это был фарш в высокотехнологичной оболочке из спасательного кокона (увы, на малотоннажных судах не предусмотрено полноценных спасательных капсул).

Тот факт, что вчерашний выпускник КОШКи (Кассийской Орбитальной Школы Капитанов), а ныне капитан и по совместительству пилот орбитального челнока был ещё жив, абсолютно ничего не значил. Да, нейросеть на последнем издыхании всё ещё подавала в остатки моего мозга сигналы с внешних микрофонов скафа, но я понимал — это конец. Осознание неизбежного пришло в тот момент, когда корпус курьера содрогнулся от удара и стрингеры со шпангоутами начали свой танец смерти. Когда ложемент пилота трансформировался в спасательный кокон и взрыв реактора отшвырнул его прочь от гибнущего судна, превратив содержимое технологичной хреновины в фарш.

Хшаров контейнер! Какой-то грузовой контейнер с какой-то хшаровой баржи, ведомой хшаровым капитаном! Наверняка тот даже не заметил потеряшку! И всё. Нет больше моей «лошадки». Да и меня самого тоже нет. Или, если быть уж совсем точным, скоро не станет.

Несмотря на дикое количество химии из автодока, всё тело просто разрывало от боли, но кричать я не мог. Лёгкие не двигались, сердце не билось. Все процессы в организме замерли. Пришёл белый и пушистый зверёк с ледяных земель мифической Терры и, махнув шикарным хвостом, удивлённо заметил: «Вот ты, оказывается, какая, стазис поддержка последнего шанса».

Помню-помню те пафосные строчки из технической инструкции, больше похожей на рекламный проспект некой «Системс Технолоджи Корпорейшн»: «…надёжно и безопасно „замораживает“ хронопоток… даёт дополнительное время для спасения жизни… увеличивает шансы на выживание». Только вот корпы забыли упомянуть, что для сознания спасаемой тушки время продолжает идти с прежней скоростью, и за эти часы можно лишиться рассудка от болевого шока.

Пока я размышлял, спасатели (или кто там вместо них сегодня) уже разворотили защиту кокона и аварийно вскрыли мой пилотский скаф. Стазис поддержка отключилась, лёгкие судорожно дёрнулись в попытке вдохнуть, сердце гулко отозвалось в груди, и сознание затопила БОЛЬ. Мозг уже не реагировал на мутные интерьеры медотсека орбитальной станции и не слышал встревоженные голоса.

— Что вы делаете? Зачем ваши люди засовывают пилота в экспериментальный агрегат? Мы его ещё не тестировали и не знаем, как он работает!

— Док, вы хотите, чтобы пилот сдох?

— Нет, конечно, господин управляющий. Есть же проверенный стандартный реаниматор!

— Стандартный не справится с такими повреждениями.

— Но…

— Никаких «но». Капитан баржи — мой зять (тот ещё козёл, надо сказать). Однако он член семьи, и пусть лучше произошедшее станет небольшой аварией, чем будет преступной халатностью с отягчающими, т. е. с трупом пилота Федерации.

— Как скажете, господин управляющий сектором.

Я очнулся от боли. Странно, ведь именно она отправила меня в небытие в последний раз, насколько помню. Однако… боль утихала. Да, точно! По телу прокатывались волны, словно моя тушка находилась на пляже во время морского прибоя. И с каждым новым «накатом» боль становилась чуть меньше.

Но это не пляж, однозначно. Последнее, что отпечаталось в памяти — это отказ стазис поддержки «последнего шанса» и попытка спасателей запихнуть меня в реаниматор. Поэтому вокруг темно и слышен приглушённый гул каких-то механизмов. Точно, так и должно быть в медкапсуле.

Хотя нет. Не так. Во время работы реаниматора или медкапсулы герметичные полости аппаратов заполняется гелем с нанитами. Я же никакого геля вокруг себя и внутри, т. е. в лёгких, не чувствую. Чувствую… Боль становится существенно меньше с каждой новой волной, прокатывающейся по телу и… явно ощущается какое-то шевеление в моём организме. Похоже смещаются осколки костей, выстраиваются новые сосуды, ткани и органы принимают свою первоначальную форму. Кажется, так и работают наниты, восстанавливая растерзанную плоть.

Но не с такими фатальными повреждениями, как у меня! Я же умер! Или нет? Стоп! Какие наниты? Ведь никакого геля в реаниматоре нет! Адская боль больше не пожирала моё тело огнём, кожа вновь обрела нормальную чувствительность и никакого геля она точно не фиксировала. Зато ощущала движение «нижнего белья» (нательного комбеза), как «зарастают» его повреждения и синтетическая ткань обретает первозданную целостность словно живая.

Что за мрак? Одежда никогда не восстанавливалась в медкапсулах. Такой функционал просто не предусмотрен, потому что в этом нет смысла. Проще взять новый комплект белья, чем тратить на одноразовую вещь дорогущие расходники и ресурсы капсулы.

Боль окончательно ушла и в кромешной тьме вспыхнули рубиновые цифры. От неожиданности я вздрогнул, но сразу же узнал их — внутренний таймер моей нейросети. Он всегда располагался в левом верхнем углу виртуального экрана. Похоже, зрение восстановилось и сеть. Сеть работает! Значит нейронка в целости и сохранности! Невероятно, лечение происходит очень быстро и при этом пациент находится в полном сознании. Что особенно обескураживает — отсутствие геля. Как же тогда перемещаются наниты?

Кстати, сколько уже прошло времени? Как давно я нахожусь в реаниматоре?

Дата: 12 апреля 2461 года.

Время: 06:07:00… 06:06:59… 06:06:58… 06:06:57…

Что за бред? Нейросеть глючит? Цифры не должны себя так вести, время не может двигаться в обратном направлении! Или может? Кто-то из медиков, кажется, упомянул «экспериментальный аппарат»… или агрегат?

Где я? Что происходит? Последнее воспоминание — это боль от удара, когда рванул реактор и ударная волна из расширяющихся газов и обломков накрыла спасательную капсулу.

Взрыв? Какой взрыв? Я же пилотировал челнок. Почему вокруг темно и где я нахожусь? Словно в каком-то коконе или реаниматоре? Точно, реаниматор! Как я тут оказался? Время! Почему оно идёт вспять? Что с моей памятью?

Перед глазами вспыхнула надпись:

Реверсивная регенерация.

Выполнено 99%… Ошибка.

Запрос к искину медотсека… Ошибка.

Запрос к центральному искину орбитальной станции… Ошибка.

Несовместимость темпоральных полей. Перегрев защитного контура.

Отказ системы аварийной блокировки генератора торсионного поля.

Критическая ошибка…

Темноту разорвала яркая трещина и на какую-то долю мгновения я ослеп. Практически тут же зрение вернулось чтобы представить вниманию обалдевшего мозга сюрреалистичную картину. Реанимационная капсула, содрогаясь, медленно разваливалась на части, рассыпающиеся в воздухе серебристым песком. От центра экспериментального аппарата расходились непонятные волны, искажающие воздух… и, похоже, не только воздух, но и само пространство.

Я поспешил выскочить из останков реаниматора и чуть не споткнулся о лежащего на полу молодого человека в каком-то тряпье, отдалённо напоминающем комбез медика. Спустя мгновение жиденькая растительность на лице юноши пропала и он преобразился в мальчика лет пятнадцати. Мальчик был мёртв. Это было понятно по его неподвижным глазам и ссыхающейся коже лица. Пара секунд, и она облетела, словно ветхий пергамент, обнажая обтянутый мышцами череп.

Какого Спящего здесь происходит?!

На поверхности пола зарастали царапины и потёртости, защитное покрытие вновь обретало матовый первозданный вид, чтобы затем превратиться в песок. Стены и потолок рассекали трещины, вспарывая краску мелкими чешуйками, подобно такыру в пересохшей пустоши Барса-Кельмеса. Оборудование и медицинские инструменты, сверкнув новизной, осыпались ржавчиной на пол.

Всё вокруг постоянно двигалось и менялось в такт волнам, расходящимся из того места, где раньше был «экспериментальный» реаниматор. Хшаровы корпоранты!

— Зак… что происходит? — раздался испуганный женский голос в моей голове.

О! Мася проснулась. Значит не только сеть восстановлена, но и мой агент, т. е. искусственный интеллект. Прости, вырвалось нечаянно. Конечно же ты не агент, не продвинутый ИИ с развитой личностной матрицей. Ты — уникальная независимая личность, единственная и неповторимая, и второй такой не существует в известной мне вселенной.

— Кончай подхалимаж. Лучше объясни, что за жесть тут творится?

Насколько я помню… Что я помню? Вот ведь засада. С моей памятью случилась какая-то хрень. Кажется мы в медотсеке орбитальной станции. Я очнулся в капсуле… да, это был какой-то экспериментальный агрегатор… или реаниматор… Мысли путаются. Такое ощущение, что я что-то забыл, остались какие-то смутные образы последних событий, но я не уверен, что они были на самом деле.

Помню, как получил задание доставить груз на крейсер «Угрюмый». Поднялся с поверхности, лёг на курс, поравнялся с какой-то баржой и — КОНТЕЙНЕР! В нас влетел хшаров контейнер! Корпус челнока смяло, механизм катапультирования реактора заклинило. Защитный кокон ложемента пилота успел сработать, но мы оказались в непосредственной близости от эпицентра взрыва. Как мы вообще остались живы? И не просто живы, но и целёхоньки?

— Судя по тем фрагментам данных, что у меня сохранились, твой спасательный кокон оперативно выловили сотрудники орбитальной станции «Кассия-1». Мы не умерли только благодаря стазис поддержке. Твоё тело погрузили в экспериментальный регенератор использующий реверсивную технологию.

Реверсивная технология — это может быть связано с тем, что твои часики идут не туда?

— Скорее всего. Насколько я понимаю, умники из корпорации нашли способ существенно сэкономить на расходных картриджах к реаниматорам. Надо было всего лишь запустить в обратном направлении время для конкретного индивида, надёжно изолировав его от нашего континуума в специальной камере. Представляешь, ничего не надо делать! Человек «откатывается» в прошлое на несколько часов и вуаля! Снова целёхонький, как с конвейера.

Но что-то пошло не так. Судя по той вакханалии, которая разыгралась у меня перед глазами, экспериментальный аппарат пошёл вразнос и стал эпицентром цепной реакции — обратное время вырвалось за пределы изолированной капсулы реаниматора. Однако почему всё разрушается, а не восстанавливается? Почему умирают люди, хоть и молодеют какое-то время?

— Могу предположить, что сказалась несовместимость темпоральных полей. Не могут два взаимоисключающие потока существовать в одном континууме.

Люди! На станции свыше восьмисот разумных! И сейчас они умирают или очень скоро умрут. Надо остановить этот кошмар. Но как? Реаниматор разрушен. Никаких устройств управления темпоральными полями поблизости нет. Скорее всего, их нет и в местной звёздной системе… Ведь это был «экспериментальный» аппарат корпорации из Центральных Миров.

Что же делать? Как это остановить? Если бы можно было всё отмотать назад… Или вперёд? Что-то я запутался. Не важно. Если бы можно было предотвратить запуск этого хшарова реаниматора! Или хотя бы устранить причину его запуска. Устранить взрыв или саму аварию!

Точно. Мы же движемся в прошлое, и я могу предупредить себя в прошлом о том хшаровом контейнере! Надо добраться до диспетчерской секции и отправить мне сообщение, пока Центр управления полётами ещё существует!

Я рванул к выходу из отсека. Люк не среагировал на моё приближение, как и на прикосновение к сенсору открытия двери. Вероятно, электроника уже сдохла, странно, что освещение всё ещё работает, хоть и с перебоями. Похоже, мне отсюда не выбраться. Это конец. Злость нахлынула всепоглощающей волной, и я со всей дури пнул ненавистный заклинивший люк. Металл осыпался серебристым пеплом. Ничего себе! Вот что значит останется от станции через пару часов. Или десятков минут?

Орбитальная станция агонизировала — разрушались элементы конструкций, корчились в муках люди, попавшие под волну энтропии. Я старался на них не смотреть, когда пробегал по громадным отсекам, когда поднимался по трапам на палубы. Сотни разумных умирали из-за ошибки каких-то умников из корпорации, решивших сэкономить на расходных картриджах для реаниматоров.

Самое хреновое было понимать, что им не помочь. Они умирают и будут умирать. Спонтанная цепная реакция запущена, и она не остановится. Сначала волна энтропии достигнет Кассии, на орбите которой висит орбитальная станция. Затем выйдет за пределы планетарной системы и доберётся до соседних звёзд. В один «прекрасный» день она поглотит всю галактику или вселенную!

Остановить этот кошмар можно только одним способом — отменив аварию, запустившую цепь фатальных событий. Стереть эту ветку реальности… Но ведь с нею исчезну и я, а также прекратят своё существование миллиарды разумных за пределами этой звёздной системы! То есть мои действия уничтожат всё живое во вселенной…

Эта мысль так поразила меня, что я замер перед очередным люком, не в силах двинуться дальше.

— Чего встал? Иди давай. Ты на месте, за этой дверью ЦУП, — вывела меня из ступора Мася.

Она молодец, всё это время вела меня по оптимальному маршруту, учитывая заблокированные коридоры, отказавшие механизмы и неработающие лифты. Всё строго по делу, и ни разу не спросила: «А что будет с нами?»

— Я знаю, что будет. Нас не станет. Мы прекратим своё существование, как и эта версия реальности.

Ты знаешь, Мася, я стремился сюда, чтобы остановить, точнее предотвратить гибель разумных. И только сейчас до меня дошло, что таким образом не спасу, а убью их. Миллиарды разумных погибнут из-за моего вмешательства в прошлое.

— Но если этого не сделать, то энтропия всё равно уничтожит их. Однако твои действия спасут вселенную, и она продолжит своё существование. Версии разумных в той реальности будут жить дальше, ни о чём не подозревая.

Имею ли я право решать судьбу живущих в нашей реальности… Не знаю. Только выхода другого у меня нет. Ты права.

Должен спросить тебя. Как ты? Не боишься? Ведь нас развеет среди звёзд, и только солнечный ветер будет помнить капитана «Бродяги» и его напарницу? Никто даже не будет знать, благодаря кому они живы.

— Искусственный интеллект не умеет чувствовать или бояться, — грустно ответила Мася.

Молодец, девочка. Сделаю вид, что поверил. Мне ведь тоже страшно, и так хочется жить. Но разве можно назвать жизнью существование в пустой мёртвой вселенной? Зная, что всё разумное, всё живое в ней погибло из-за твоего малодушия, твоей слабости. К хшарам такую жизнь!

Дверь в ЦУП открылась, и в меня чуть не воткнулся спиной человек. Он так и продолжил пятиться по коридору станции, а я юркнул внутрь помещения.

* * *

Капитан «Бродяги» Закари Дэйн совершал свой первый самостоятельный «взрослый» вылет. Честно говоря, капитаном он был формально. Фактически же недавний выпускник КОШКи просто пилотировал орбитальный челнок по маршруту планета Кассия — крейсер «Угрюмый», доставляя курьерский груз. Никого другого из живых на судне не наблюдалось. Из разумных тоже.

Впрочем, ИИ-агент пилота (или капитана) по имени Мария вполне нивелировал эти обстоятельства. С Масей было приятно общаться не только по делу, но и на отвлечённые темы. Например, рассуждать о смысле бытия или перемывать косточки жадным барыгам, продающим в тёмных закутках доков всякую всячину.

Зак помнил её ещё совсем дефолтной, лишённой каких-либо эмоций и собственных суждений. Такой же, как и все ИИ-помошники или агенты, которые появляются в жизни разумных после совершеннолетия, когда происходит установка нейросети. За прошедшие с тех пор пять лет у Маси сформировалась личностная матрица, проявился характер, и она стала полноценной личностью. Что, кстати, случается очень редко, и об этом лучше не распространяться.

Таким образом в голове у Зака завелась виртуальная подружка. Впрочем, прямая передача в мозг проекции симпатичной фигурки и милого личика создавало эффект её присутствия в реальной обстановке. Вот и сейчас она к чему-то напряжённо прислушивалась, полулёжа в запасном ложементе второго пилота.

— Зак, тут какая-то странная передача на нашей волне. Сообщение идёт вроде как с орбитальной станции, но диспетчеры его отправку не подтверждают.

— Это все странности или что-то ещё? — включился в диалог капитан.

— На первый взгляд в уведомлении какая-то белиберда, набор непонятных звуков. Но когда я прокрутила запись в обратную сторону, то… Вот, послушай.

«Бродяга», внимание — жесткий вектор.

После прохода орбитальной станции «Кассия-1» на 46-й минуте полета, в L-точке 236/48 (дальность 28 км), выполните доворот два градуса левого борта на курс 084 для расхождения с неуправляемым объектом (ОЛО-3).

Коллизия — две минуты. Подтвердите уклонение, упреждаю.

— Что думаешь? Кто-то решил так примитивно подшутить над новичком? — Озадачено спросил Зак.

— Там ещё подпись… Я не знаю, как к этому относиться. Вот…

Зак, береги Масю.

— Не знаю, что происходит, но то, что я тебя зову Масей, не знает никто в этой вселенной. Думаю, нам стоит скорректировать курс.

41. «Реверс» Иван Алексин и Алена Миронова

Условие 7. У одного из героев есть питомец с вредным характером.

— Минутная готовность, капитан, — Алексей широко зевнул, рискуя вывихнуть челюсти, и нехотя потянулся к кружке с кофе. — Удачного сдвига.

— Счастливо оставаться.

Трёхмерная картинка командной рубки схлопнулась, сменившись объёмным изображением гигантского звездолёта, застывшего перед очередным прыжком.

— Да куда ж мы денемся с подводной лодки? — недовольно проворчали из-за спины. — Конечно, останемся!

— Это была моя реплика, Гоша, — Алексей, отхлебнув из кружки, вновь зевнул и, вернув её на невысокий пластиковый стол, откинулся на спинку кресла. — Хоть раз бы что-нибудь своё придумал.

Гоша, не ответив, одним прыжком добрался до стола, смачно захрустев печенькой.

«Тоже скучает», — мысленно усмехнулся техник. — «Ну ничего, скоро домой улетим. Как-никак долгожданный апрель наступил. Ещё с десяток звездолётов к Сириусу переправим и конец вахте. Пусть потом кто-то другой тут от безделья целый год мается».

— Тоска, — в тон его мыслям протянул Гоша и с громким свхлюпом высосал остатки кофе. — Обрыдло всё, — пожаловался он, снова отвернувшись к вазочке с печеньем.

— Вот же ты… проглот! — засмеялся Андрей, косясь на секундную стрелку, лежащих на столе часов. Механические часы в последние годы вновь вошли в моду. Вот и Лапшин не удержался, прикупив перед отправкой на вахту серебристый кругляш с крупным стилизованным под старину циферблатом и светящимися в темноте стрелками. И создал для себя что-то вроде ритуала; следить за обратным отсчётом до сдвига по ним, а не встроенному в визор таймеру. — Вместо того, чтобы жрать как не в себя, может подскажешь, чем сегодня займёмся? Есть идеи?

Свою работу здесь Андрей Лапшин искренне считал бесполезной и никому не нужной. Вот что может случиться на обычной промежуточной станции переноса? Таких уже несколько десятков по всему сектору Ближнего космоса висит и не одна за ту сотню лет, как был открыт реверсивный сдвиг Селезнёва, из строя не вышла. А всё потому, что гипертрон, вокруг работы которого и крутится вся жизнь на станции, штука чрезвычайно надёжная и простая как отбойный молоток. Накопит за сутки достаточно энергии для очередного сдвига к соседней станции, протолкнёт туда небольшой кусок космического пространства с зависшим в нём звездолётом и в то же мгновение заделает образовавшуюся в пустоте дыру, точно таким же куском космической материи выдавленным в обратную сторону из точки назначения. И всё. По новой энергию накапливать начинает. Весь процесс полностью автономен, цепи управления дважды продублированы, профилактика и устранение неполадок производятся в автоматическом режиме. Так что на их с напарником долю только роль наблюдателей остаётся. Встретят очередной звездолёт, переброшенный к ним с соседней станции, проводят звёздного странника дальше по цепочке, и всё. Дальше хоть на голове ходи или философский диспут с Гошей устраивай.

Стрелка завершила круг, продолжив свой бег по циферблату. Звездолёт на экране исчез, сменившись чернильной пустотой. Андрей привычно поднялся из кресла, всё ещё решая, чем он займётся в этот раз, щёлкнул по хоботу Гошу, забирая остатки печенья.

— Лопнешь же, губошлёп. А потом опять гадить где попало станешь. Робик уже убирать за тобой замучился, неряха ты этакий.

— Жадина! Куркуль сибирский! Крохобор несчастный!

— Эк тебя разобрало, — развеселился Лапшин, с удовольствием выслушав ещё с десяток хлёстких эпитетов о себе родимом. — Халдей ты, Гоша. Никакой эстетики. И к тому же, обжора! Ты на себя в зеркало когда последний раз смотрел? Растолстел, словно хомяк. Ты, когда мы отсюда улетать будем, в стыковочный люк не протиснешься.

Техник усмехнулся, с интересом ожидая ответа. Подначка была стандартная, звучащая изо дня в день, но Гоша ещё не разу не повторялся, извлекая каждый раз их огромного багажа заученных им фраз и изречений новый ответ.

Ответить Гоша не успел.

— Внимание. В квадрате переноса обнаружен посторонний объект.

— Чего?!

— Метеороид, предположительно попавший во время сдвига с зону реверса. — продолжил доклад искин станции. — Тип: каменный хондрит. Масса 57 килограмм. Максимальный радиус внешней оболочки объекта — 17 сантиметров. Скорость движения 61 километр в секунду. Скорость вращения 127 оборотов в секунду. Вектор движения в сторону станции. Расчётное время столкновения 7 минут 42 секунды. Произвожу манёвр отклонения.

На экране визора появилась неправильной формы бешено вращающаяся каменюка тёмно-коричневого цвета.

— Видал, Андрюх, какой камушек случайно подцепили? — в столбе ещё одного визора появился второй техник станции, Виталий Смирнов. Так-то, по инструкции во время сдвига оба техника должны были находится в отсеке технического контроля, но зрелище постоянно появляющихся и исчезающих звездолётов быстро наскучило и напарники договорились отбывать эту повинность поочерёдно. — Это же надо такому случиться, чтобы он через сектор реверса как раз в момент сдвига пролетал! Да ещё и с вектором движения в нашу сторону. Шансов один к миллиарду, не больше.

— Ничего, Виталь, прорвёмся, — не очень уверено заявил Андрей, пялясь на визор. В зрелище летящей прямо на тебя на бешеной скорости смерти, было что-то завораживающее, не дающее отвести глаза. — Сам же слышал, что искин двигатели запустил. 7 минут — целая прорва времени. Должен успеть увести станцию в сторону. В крайнем случае у нас метеоритная пушка есть.

— На искина надейся, а пушку держи под рукой! — крутанул хоботом Гоша, соглашаясь с Лапшиным.

Какое-то время всё шло по плану. Крутящееся каменное веретено начало отклонятся в сторону, смещаясь к краю следящий за ним со станции камеры. В углу визора, показывая ожидаемое расстояние расхождения станции с посланцем из космоса, зелёным замигала цифра в 520 метров.

— Вот и разбежались, — облегчённо выдохнул из своей каюты Смирнов.

— Ага, — судорожно взглотнул Андрей. Техник машинально потянулся к пустой кружке, чертыхнувшись, отставил её в сторону, нервно забарабанил пальцами по столешнице.

Гоша, пользуясь тем, что о нём на время забыли, вновь добрался до вазочки и начал деловито крошить печенье на пол, скармливая обречённо жужжащему Робику.

— Наблюдаю отклонение в траектории движения объекта в сторону станции. Расчётное время столкновения 3 минуты 56 секунд. Прошу разрешения на применение метеоритной пушки.

— В смысле отклонение?! — выпучил глаза Смирнов. — А так разве можно?!

Лапшин охнул, не веря своим глазам. Каменюка вновь начала смещаться к центру экрана, стремительно увеличиваясь в размерах.

— Стреляй!

— Для активации доступа к метеоритной пушке мне необходимо разрешение обоих членов технического персонала станции.

— Да стреляй ты, железяка механическая! — голос у Виталия сорвался на фальцет, дав петуха.

В следующее мгновение метеороид взорвался, брызнув каменной крошкой во все стороны. Андрей с шумом выдохнул, чувствуя как бешено колотится сердце в груди.

— Проклятая каменюка! Ещё бы немного и поцеловались. Вот тебе и спокойная вахта!

— Ничего так не бодрит, как с утра метеорит.

— Заткнись, Гоша. И без тебя тошно. И верни часы на место, пока я тебе твой хоботок не оторвал, клиптоман хренов!

* * *

Его странствие подходило к концу. Он чувствовал это по тем крохам энергии, которыми начала одаривать Дающая жизнь, по незначительному, едва уловимому нагреву поверхности летящего сквозь бездну бродяги. Пылающая была уже близко. Она манила к себе, обещая щедро окунуть Энши в бесконечные потоки энергии, нежно окутать волной всепоглощающего жара, смыть без остатка навалившееся оцепенении и апатию.

Странник зашевелился, отлипая от шершавого бока бродяги, с усилием, преодолевая сонливость, испустил несколько импульсов, сканируя пространство. Носитель летел немного не туда, грозя оставить Дающую жизнь в стороне. Энши, конечно, мог, бросив бродягу, добраться до Пылающей самостоятельно. Но он был сильно истощён. Слишком гигантским был оставшийся позади провал, слишком много жизненной силы пришлось потратить, чтобы не сгинуть в пути.

Странник прилип к бродяге, расплываясь тонкой плёнкой по его поверхности, выплеснул немного силы, корректируя курс. Носитель отклонился чуть в сторону, скорректировав курс.

А затем мироздание дрогнуло. Всего на одно мгновение, едва уловимо, но Энши мгновенно почувствовал перемену. Странник завибрировал, скручиваясь в тугой комок, вновь испустил целый пучок импульсов, судорожно сканируя пространство.

Где он? Что произошло? Почему он снова оказался посреди бездны, так далеко от Пылающей? И что это за странный объект зависший на его пути?

* * *

— И что это было? — не прошло и пары минут, как Смирнов примчался в отсек технического контроля и теперь вопрошал, тряся копной волос. — Не может метеороид так резко с траектории своего движения свернуть.

— Да ладно тебе, Виталь! — отмахнулся он напарника Андрей. — Ты ещё нападение инопланетян сюда приплети. Хотя камушек, конечно, странный. Нужно будет попросить искин тот момент с разворотом к станции ещё раз прокрутить. Гоша, паразит, ты куда свой хобот тянешь? А ну, брысь отсюда!

— Да пусть тянет, — хмыкнул Смирнов, махнув рукой в сторону прыгуна. — Всё равно пульт управления не активирован.

Андрей кивнул.

Это да. Все узлы управления, которые хоть как-то могли повлиять на жизнедеятельность станции, находились под прямым контролем искина. Если кто-то из техников желал вмешаться в его работу, нужно было лишь отдать голосовую команду. А механическая панель управления существовала лишь на случай выхода из строя самого искина и на данный момент была заблокирована. Что, впрочем, не мешало любопытному прыгуну с завидным постоянством тыкать в кнопки своим хоботком. Вот же неугомонный!

Прыгуны появились на Земле в самом начале экспансии человечества к ближайшим звёздам. Этот небольшой, размером с кошку, меховой зверёк с телом кенгуру и тонким хоботом вместо носа, обнаруженный на одной из планет в звёздной системе Альфы Центавра, обладал не только феноменальной памятью, позволяющей ему запоминать все когда-либо услышанные звуки, но и невероятно развитым речевым аппаратом, дающим возможность эти звуки воспроизводить. Как результат, в словесном арсенале прыгуна накопились миллионы различных фраз, изречений, диалогов. Любое сказанное человеком слово зверёк со скоростью компьютера сопоставлял с услышанным ранее аналогом и тут же выдавал записанный в памяти ответ. Бездумно, не понимая смысла произнесённого, но практически всегда точно по смыслу, что создавало иллюзию разумного общения с животным. Так к примеру, на вопрос: «Как дела»? , Гоша мог выдать больше тысячи вариантов ответа от банального: «Не дождётесь» до целой лекции о злобных завистниках на работе, проклятого насморка, который так и не научились лечить и ведьмы-тёщи, приехавшей погостить и в день отъезда назло зятю, сломавшей ногу.

Всё это вкупе с неприхотливостью, лёгким нравом и не агрессивностью, сделало прыгуна настоящим любимцем среди людей, согласных мириться с чрезмерным любопытством, регулярной пропажей мелких вещей и обжорством непоседливого зверька.

— А запись обязательно посмотрим, — продолжил, между тем, Виталий. — Не нравятся мне такие гости, — рубанул он рукой воздух. — Слишком странно. Слишком непонятно. Жаль, что пушка эту каменюку в труху размолотила. Образцы бы взять.

— Нужно манипуляторы задействовать, — согласился с ним Лапшин, косясь в сторону прыгуна. Гоше, по-видимому, надоело возиться с кнопками и он, спрыгнув с пульта управления, лихо оседлал всё ещё собирающего по полу крошки Робика. — Какие-то осколки до станции долететь всё равно должны были. Поскребём.

— Холодно. Очень холодно.

Слова дохнули такой стужей, что Андрей невольно поёжился. Он, переглянувшись с побледневшим Виталием, оглянулся на Гошу. Прыгун, забыв о своей забаве с роботом-пылесосом, скукожившись, забился в угол. Шерсть у зверька вспучилась дыбом, длинные уши и хоботок мелко дрожали.

— Ты чего, Гоша, заболел? — приподнялся с кресла Лапшин.

— Холодно.

А в следующую секунду на Андрея обрушилась тьма.

* * *

Энергия! Она была другой, разительно отличающейся от той, которой щедро делились Дающие жизнь. Она тяжелее усваивалась, требуя дополнительных усилий для её переработки, Её было ничтожно мало. Но всё же — это была энергия!

Энши жадно поглощал живительные крупицы жизненной силы, впитывал их в себя, чувствуя, как медленно, нехотя отступает прочь накопившаяся за годы полёта слабость, как окончательно проясняется после долгой спячки сознание.

И всё же это была лишь передышка. Странник понимал, что найденный источник слишком мал. Накопить достаточно жизненной силы, чтобы возобновить своё путешествие к Пылающей, у него не получится.

Ему оставалось только одно — ждать.

* * *

— И что теперь?

— Не знаю! Наверное нужно обыскать станцию ещё раз. Кто-то же выкачивает энергию, производимую реактором? Просто эта тварь очень хорошо прячется!

В жиденькой полоске света, испускаемым налобным фонарём, лицо Смирнова выглядело зловеще: сероватое, с заострившимися скулами, чёрными провалами глаз. Да и сам техник как-то едва заметно осунулся, растеряв весь свой первоначальный задор.

Лапшин, тяжело вздохнул, устало откинувшись на спинку мягкого дивана. Он, наверное, и сам не лучше выглядит. Несколько часов блуждания в кромешной тьме по станции в поисках притаившейся за каждым углом какой-нибудь зубастой кракозябры, никого не украсят. До сих пор потный комбез к спине липнет и руки мелкой дрожью трясутся.

— Холодно.

Вот-вот! Ещё и Гоша со своим жутким шёпотом. Заклинило его с этим «холодно», что ли? Прыгает следом всё это время, к ногам жмётся, дрожит, и бубнит только одно это слово, как автомат испорченный.

— А может, тут и нет никого, а, Виталий? — предположил он, сам не веря самому себе. — В смысле, никого живого. Вон, даже искин до конца в этом уверен не был.

Ну, да. Задействовав резервное питание, искин проработал ещё около минуты, успев сообщить о стопроцентной утечки электроэнергии вырабатываемой реактором, полном опустошении резервных аккумуляторных блоков и возможном проникновении инородного объекта на станцию. И после этого окончательно вырубился, скотина такая. Как хочешь, так и вертись теперь.

— А что это по твоему?

— Какое-нибудь неизвестное науке явление, — пожал плечами Лапшин. — Что-то вроде блуждающей микроскопической чёрной дыры, тянущей в себя энергию.

— Не бывает таких дыр.

— А существа летающие на метеоритах и жрущие чистую энергию бывают?! — скривил губы в иронической улыбке Андрей. — Но в одном ты прав. Что бы это ни было, мы должны его найти. Только теперь нужно снаружи посмотреть.

— Думаешь, он на обшивке затаился? — задумчиво покачал головой Виталий. — А как он оттуда до реактора добирается?

— Не знаю, — зпожал плечами Лапшин, потянувшись к одному из пищевых брикетов, лежащих на столе. — Но проверить нужно. Только сначала отдохнём хоть немного: поедим, выспимся, — Андрей вскрыл брикет. — Дело предстоит нелёгкое.

Обследование обшивки ничего не дало. Кем бы не был прибывший через реверс гость: существом или природным явлением, обнаружить его никак не удавалось. Прошло уже несколько суток, а два попавших в беду техника продолжали влачить жалкое существование в погружённой во тьме станции.

На пятый день Смирнов не выдержал, предложив отключить реактор.

— Всё равно от него толку никакого нет, — с горячностью стал доказывать он Андрею. — Только тварь эту энергией снабжаем. Кто же от дармовщины по доброй воле откажется? А не будет энергии, может он отсюда улетит.

— А если не улетит? — настроение у Лапшина было паршивей некуда. Постоянный стресс, угнетающая обстановка, осознание своего бессилия. А тут ещё один и тот же кошмар, начинавший сниться, как только закроешь глаза. — Ты понимаешь, что мы тогда реактор обратно запустить уже не сможем?

— Замёрзнуть боишься? — недобро усмехнулся Смирнов. — А о том, что без работающей регенерации кислорода мы через скоро задыхаться начнём, уже не помнишь? Но дело даже не в этом, — безнадёжно махнул он рукой. — Мы, как ты знаешь, без сдвига звездолёт с Сириуса сюда почти четыре года добираться будет. В полной темноте, вдвоём… да мы тут с тобой уже через несколько месяцев с ума сойдём. Ещё и кошмар этот!

— Какой кошмар? — поднял голову Андрей. — Будто падаешь в бездонную пропасть? Жутко, холодно и тоска такая беспросветная, что выть хочется?

— А ты откуда знаешь?!

— А нам с тобой, Виталь, походу, одно и тоже кино показывают! — усмехнулся Лапшин. — И я даже догадываюсь, кто киномеханик.

— Гость?

— Гость. По-видимому, наш пришелец — сильный эмпат, раз до таких толстокожего создания как человек достучаться может. То-то Гошу так на «холодно» и переклинило. Прыгуны же тоже эмпатией обладают. Это хорошо.

— Чего же хорошего?! — возмутился Смирнов, прижав дрожащего прыгуна к себе — Мне Гошу жалко. Он, конечно, пакость ещё та, но забавный.

— Да я не о Гоше. Я о том, что судя по всему, пришельцу тут тоже не очень сладко приходится. Плохо ему, холодно, так же как и нам, домой вернуться хочется.

— Сейчас заплачу от жалости!

— Тут не плакать нужно, а договорится: он реактор в покое оставляет, а мы ему обратно к Сириусу помогаем вернуться.

— И как же ты с ним договоришся? — с неприкрытым сарказмом поинтересовался Смирнов. — Русского языка эта тварь, по-моему, не понимает.

— А Гоша на что? Если он настолько хорошо эмоции нашего пришельца считывает, то можно попробовать через прыгуна и обратную связь наладить. Внушить этой твари, что его возвращение домой напрямую с энергией для гипертрона связано.

— Бред! — вынес вердикт Виталий. — Что-то рановато ты, Андрюх, с ума сходить начал!

* * *

Энши лихорадило. Энергия, что источал неведомый источник, и впрямь, была другой. Настолько другой, что очень быстро перестала усваиваться. Если вначале её потребление принесло ослабевшему страннику хоть какое-то облегчение, позволив частично восполнить утраченную жизненную силу, то затем поток впитываемых частиц начал не только всё сильнее отторгаться, но и причинять ущерб.

Странник отстранился, разрывая связь с источником, свернулся в комок.

Всё правильно. Благодатную энергию Пылающей нельзя ничем заменить. Но Дающая жизнь была слишком далеко. Без достаточного запаса жизненной силы, без несущегося сквозь бездну бродяги, он не сможет добраться до неё.

Его путь подошёл к концу.

* * *

— Пора запускать космобот, — Лапшин выразительно постучал пальцем по циферблату часов. — Пока разгонится, пока до зоны реверса долетит.

— Да стартует уже, — успокоил напарника Смирнов. — Главное, чтобы эта клякса на него пересела.

— Пересядет, куда она денется, — жизнерадостно оскалился Андрей. — Зря что ли мы с Гошей ему об этом битый час твердили.

Лапшин протянул продолжающему трястись прыгуну конфету, не дождавшись реакции, сунул себе в рот, снова улыбнулся.

Получилось! У них получилось! Пары минут не прошло, как их идиотская попытка передать сообщение гостю дала результат.

И вот теперь они торопились выполнить свою часть договора, мечтая как можно скорее спровадить опасного гостя. Даже ждать, пока гипертрон сможет заработать в полную мощность, не стали. Связались с соседями, договорились, что пробой будет со стороны Сириуса, а они незваного гостя обратно опять через зону реверса отправят.

***

Появление бродяги было неожиданным. Энши уже засыпал, свернув свою жизнедеятельность до минимума, когда сенсорные окончания, встроенные в кожу, просигнализировали о появлении нового объекта. Странник встрепенулся, быстро просканировав появившуюся цель.

Бродяга. Странный, полый внутри, совсем не похожий на прежние, он еле двигался приближаясь к страннику. Медленно, слишком медленно, чтобы добраться на нём до Пламенной. Но Энши это было и не нужно. Жизненной силы, чтобы выдержат ещё одно путешествие через бездну, всё равно не было.

Бродяга годился для другого; он сможет умереть в пути.

* * *

— Ушёл.

— Ушёл, — продублировал слова Смирнова Гоша.

— Наверняка ушёл, — оглянулся на начавшего оживать прыгуна Лапшин. — Его сейчас уже у Сириуса встречают. Перехватят управление и в сторону звезды космобот развернут. Пусть лучше там отъедается да нас с визитом ждёт.

— Думаешь, будет контакт?

— Будет, — Андрей погладил запрыгнувшего на стол прыгуна. — Если что, нам Гоша поможет, — техник протянул питомцу ещё одну конфету. — Поможешь, Гоша?

— А то! Куда же вы без меня?

Прыгун, одним движением хобота ловко переправил угощение в рот и весело упрыгал куда-то по своим делам.

Пропажи часов Андрей не заметил.

42. «Чистая доска» Натан Гришин

Условие 14. Должно быть описание драки.

Профессор Виктор Артемьев никогда не считал себя героем. В свои шестьдесят восемь он был человеком вне моды и времени: костюм-двойка, вечный запах трубочного табака и старых книг, привычка потирать ноющее колено перед дождём. Его миром были нейронные связи, теоретические модели сознания и институтский кабинет, в котором уже давно не было надобности. Виртуальная среда давно уже позволяла буквально носить рабочее место с собой, однако ему нравилось возвращаться в это старое помещение с деревянными шкафами, полными устаревшей медицинской литературы, которую успели собрать его предшественники, заставшие ещё времена печатных журналов. Виктор Ильич всегда ощущал себя человеком ушедшей эпохи, хоть и вырос уже в период массовых бесплатных облачных репозиториев.

В тот апрельский вечер дул холодный ветер, на только освободившемся от снега асфальте подернулись рябью лужи грязной воды. Виктор возвращался из института, когда, срезая путь через переулок, увидел картину побоища. На землю рухнул парень с разбитым лицом, возвышавшийся над ним верзила решил для надежности ещё раз пнуть поверженного под дых. Двое других нападавших зажали в углу хрупкую девочку в яркой куртке, которая скорее всего гуляла вместе с тем невезучим пацаном. Артемьев не успел толком подумать. Его мозг, привыкший просчитывать вероятности, в этот раз выдал ошибку — или, наоборот, самую верную директиву.

— Оставьте её, — голос профессора прозвучал на удивление твердо.

Один из бандитов, высокий парень с бритой головой и пустыми глазами, обернулся. В руке его чернел пистолет. Быть может, он принял старого профессора за полицейского под прикрытием, а может просто действовал на эмоциях.

Боль от пули была не такой, как писали в книгах — не жгучей, а ошеломляюще холодной. Словно в живот засунули кусок сухого льда. Виктор осел на мокрый асфальт, глядя, как девочка убегает, а отморозки растворяются в темноте. Последним, что он запомнил, был свет фонаря, дробящийся в луже, и осознание: «Как нелепо. Я же так и не дописал монографию».

* * *

Он очнулся не в раю и не в аду. Его встретил стерильный склеп. Тихий, мерный звук работающих насосов и фильтров стал его первой реальностью.

Виктор не чувствовал веса. Он парил в теплой, вязкой среде. Глаза не открывались, но сознание, странно ясное, фиксировало сигналы. Его коллеги по Институту Биотехнологий сделали то, что еще месяц назад обсуждалось лишь в теории. То, детальному разбору чего он посвятил ту самую злополучную монографию. Проект «Рекурсия».

Травма профессора была смертельной: задеты магистральные сосуды, поврежден позвоночник, начался некроз тканей. Но его мозг, его драгоценный, тренированный мозг остался нетронутым. Пока тело умирало на операционном столе, его подключили к системе жизнеобеспечения, а параллельно, в биореакторе, в форсированном режиме доращивали «сосуд». Это было тело-клон, выращенное из его же стволовых клеток, лишенное сформировавшейся центральной нервной системы, чистая биологическая болванка.

Процедура переноса была незаконной, этически спорной и технически безумной. Но для его учеников Артемьев был богом. А бога нельзя отпускать просто так.

* * *

Когда Виктор впервые открыл глаза, он невольно вскрикнул. Звук был незнакомым — высоким, чистым, полным первобытной силы.

— Тише, Виктор Ильич, тише… — услышал он голос своего ассистента, Марка. Марк выглядел постаревшим и изможденным.

Виктор посмотрел на свою руку. На ней не было пигментных пятен. Кожа была гладкой, упругой, а вены не выпирали синими жгутами. Это была рука юноши.

Первые недели были переполнены адом познания. Новое тело было гораздо моложе старого, биологический возраст составлял примерно двадцать три года. И именно здесь начался конфликт, которого никто не предвидел.

Артемьев всегда считал, что «Я» — это в первую очередь совокупность воспоминаний и знаний. Во времена его аспирантской молодости нейробиология обретала новое рождение благодаря алгоритмам машинного обучения, мозг тогда было модно считать просто не до конца познанным компьютером, который тем не менее полностью самостоятелен после определённого процесса становления. Но реальность преподнесла сюрприз. То самое «Я» оказалось неразрывно связано с профессорским дряхлеющим телом, с его медленным метаболизмом, с его низким уровнем тестостерона.

Теперь же его мозг буквально захлестнуло. Новая эндокринная система работала как реактивный двигатель. Гормоны, о существовании которых он забыл десятилетия назад, хлынули в синапсы. Дофамин превращал каждую мелочь — вкус яблока, солнечный свет на стене, запах антисептика — в ослепительное событие.

Его разум, привыкший к неторопливому анализу, теперь метался. Он пытался думать об изучении новых особенностей симпатической нервной системы, но тело требовало движения. Ноги сводило от желания бежать, мышцы ныли от избытка энергии.

— Марк, — сказал он однажды, глядя в зеркало на чужака с тёмными волосами и дерзким взглядом. — Это не я. Это… Какой-то зверь, в голову которого вставили жесткий диск профессора.

— Это адаптация, — успокаивал Марк. — Ваша нейронная сеть перестраивается под новые ресурсы. Пластичность мозга в двадцать лет феноменальна. Вы же сами нас этому научили.

— Но мой мозг просто пересадили, а не заменили, ему все так же за шестьдесят! — возразил профессор. А потом, немного подумав, добавил чуть менее уверено:

— Во всяком случае, консистенция у него должна быть такая же.

— Нейропластичность — это не только химический состав, — Марк всегда был самым въедливым из учеников профессора.

И Виктор чувствовал, что его бывший аспирант прав. Происходит нечто более пугающее, чем оптимизация внутримозговых путей под более молодой организм. Сама его личность начала растворяться в этой новой физиологии.

* * *

Внутренний конфликт достиг апогея, когда к нему в палату пришла Анна, его жена. Она была его сверстницей — седые волосы, мягкие морщинки у глаз, взгляд, полный боли и надежды.

Когда она вошла, Виктор испытал ужас. Он помнил, что любит её. Его память хранила тридцать лет совместной жизни, общие шутки, горечь потери ребенка, тихие вечера в загородном доме. Но его новое тело не узнавало её.

Для этого молодого организма Анна была старухой. У него не возникало того подсознательного химического отклика, который составляет физическую основу близости. Он смотрел на её дрожащие руки и чувствовал лишь жалость и… отчуждение.

— Витенька… — прошептала она, не решаясь коснуться его гладкой щеки.

— Здравствуй, Аня, — его голос звучал звонко, в нем не было привычной хрипотцы.

Она заплакала и вышла. Виктор остался сидеть, сжимая кулаки. Внутри него кричал старик: «Вернись! Догнать её! Обнять!». Но молодой мозг, опьяненный острой картинкой мира, ядовито-яркими цветами и резкими запахами, уже отвлекался на пролетающую за окном птицу. Ритм его сердца был слишком быстрым для старой любви.

Он потихоньку осознавал факт того, что его старые ценности были продуктом его старой биологии. Осторожность была следствием хрупких костей. Сдержанность — результатом угасающего лимбического резонанса. Сейчас он был полон агрессии, любопытства и жажды нового.

Он перестал читать свои старые монографии. Они казались ему скучными, тяжеловесными и бесконечно далекими от бурлящей реальности. И в университетском кабинете больше некому было протереть пыль на корешках древних талмудов.

* * *

Процесс выписки затянулся. Юридически Виктор Артемьев был мертв. Свидетельство о смерти было выдано в ту ночь, когда его сердце остановилось в карете скорой помощи. Процедура «Рекурсии» проводилась в «серой зоне» законодательства.

Коллеги подготовили документы на имя Виктора Артемьева-младшего, якобы племянника профессора. Но когда дело дошло до подписей, Виктор замер.

Перед ним лежал его старый паспорт. С фото на него смотрел усталый человек в очках. Виктор перевел взгляд на свое отражение в полированной поверхности стола. Оттуда глядел незнакомец с тонкими бровями.

— Я не могу это подписать, — тихо сказал он.

— Почему? — удивился юрист, сидевший напротив. — Это формальность, чтобы вернуть вам доступ к счетам и имуществу. К вашей квартире, к даче…

— Квартира пахнет пылью и лекарствами, — отрезал Виктор. — Я был там вчера с Марком и Толей. Я не смог там находиться больше пяти минут. Мне казалось, что я заживо лезу в гроб.

Артемьев уже понял, что его разум больше не синхронизирован с прошлым. Те нейронные пути, которые отвечали за его «взрослую» жизнь, атрофировались за ненадобностью, вытесненные новыми, мощными сигналами молодого тела. Он больше не хотел преподавать. Он не хотел дописывать монографию. Он хотел летать на дельтаплане, изучать океан, драться, любить тех, кто соответствовал его новому биологическому ритму.

— Виктор Алексеевич, вы не понимаете… — начал сидевший рядом Марк.

— Нет, это вы не понимаете! — Виктор вскочил. Движения были молниеносными. — Того Артемьева больше нет. Вы спасли мозг, но забыли, что мозг — это всего лишь системный блок. А софт сменился полностью. Да и железо уже явно скроено иначе, пусть и из тех же плат и проводов. Я не чувствую себя профессором. Я чувствую себя… началом. Жаль, в паспорт нельзя вписать фамилию «Tábula rása», * она бы мне сейчас куда лучше подошла.

* * *

Через месяц в здании суда рассматривали беспрецедентное дело. Молодой человек, официально не имеющий личности, требовал признать его полностью новым субъектом права.

Это был скандал. Пресса бесновалась. Этики кричали о конце человечества. Но Артемьев был непреклонен. Он отказался от наследства профессора, от его званий и регалий. Он даже отказался от имени.

Потихоньку приближалось время получать новый паспорт на сгенерированное нейронкой имя Александра Рюмина. Сменился ровно год, но вновь наступивший апрель был на удивление солнечным. Воздух казался невероятно вкусным — смесью озона, бензина и цветущей липы. Новые чувства гулявшего по проспекту (пока ещё) Виктора Артемьева работали на полную мощность. Он видел каждую синтетическую ворсинку на футболке проходившего мимо мальчика, слышал шепот людей в десяти метрах от себя.

К нему подошла Анна. Она долго смотрела в его глаза — те самые глаза профессора Артемьева, но теперь молодые, без пожелтевшей склеры, обрамленные густыми черными ресницами и лишенные привычной меланхолии.

— Ты совсем уходишь? — тихо спросила она.

Он посмотрел на неё. В глубине его сознания шевельнулось воспоминание — теплое, как старый плед. Но оно было неподвижным. Мертвым. А мир вокруг пульсировал и звал.

— Прости, — сказал он, и его голос был полон жизни, которой не было места в их прошлом. — Тот человек, который тебя любил, действительно погиб в том переулке. Я помню, как он это делал. Но я — не он. Я его эхо. А эхо не может заменить голос.

Он развернулся и пошел вниз по улице. Его походка была легкой, пружинистой. Он не знал, куда идет, и у него не было ни гроша за душой. Но впервые за пятьдесят восемь — или за двадцать три? — года он был абсолютно, пугающе свободен. И разум его пока не знал, как этим распорядиться. Старый профессор Артемьев стал для него просто персонажем прочитанной книги. Интересной, поучительной, но законченной.

Александр Рюмин вдохнул полной грудью и растворился в толпе, чувствуя, как внутри него, словно новорожденное солнце, разгорается чужое, молодое и совершенно беспощадное «Я».

*Лат. «чистая доска»

43. «Инструкция по выживанию рядом с доминирующей инопланетной формой жизни» Александра Краснова

Условие 7. У одного из героев есть питомец с вредным характером.

Одной тёплой апрельской ночью, когда уже цвели яблони и груши, а звёзды сияли особенно ярко, к Земле приблизился корабль пришельцев. Это вовсе не была «летающая тарелка» с зелёными человечками. И даже не ксеноморфы, марсиане или, упаси Господь, гордые синерожие Наʼви — всего лишь скромная, но очень дорогая межгалактическая экспедиция из учёных-антропологов. Из учёных, чьим трудом всей жизни стало изучение Земли и всего, что на ней проживает — в частности, человечества.

Человечество. Эти забавные теплокровные создания. Такие разные и такие опасные для всей Галактики, но особенно — для самих себя. Не успела Земля образоваться из большого взрыва, как они наделали тут же взрывов маленьких. То тут, то там прогремели международные войны за право обладать территорией и ресурсами, и скоро (по расчетам ученых) Земле должен был наступить кирдык. Чтобы как следует изучить человечество и рассмотреть возможности воспроизводства земных существ, была и создана эта экспедиция из ученых с разных уголков Галактики.

Нельзя сказать, что раньше учёные не пытались забрать образцы для изучения их в космосе. Но исследования эти были изрядно устаревшими и человечество с тех пор сильно изменилось. Кроме того, самые важные научные данные, которые удалось получить в ходе исследований, были странным образом потеряны и канули в Лету. Что ж, кто старое помянет, тому третий глаз вон…

На этот раз экспедиция состояла сплошь из молодых ученых и была обречена на успех. Молодая энергия и немалая сумма финансирования, собранная на сохранение вымирающего вида существ — что еще нужно для исследования года?

— Тепловизор зафиксировал движущийся объект прямо по курсу, — сообщил Навигатор, высокотехнологичный пилот, созданный по последнему межгалактическому слову техники. Что немаловажно, при предполетных испытаниях он показал крайне высокий уровень развивающегося интеллекта и отличное чувство юмора. Команда его обожала за скабрезные анекдоты.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/590787

44. «Назад в настоящее» Алексий Малеев

Условие 9. Одним из важных моментов должно быть сообщение или письмо, полученное ГГ.

Принесённое кристаллопочтой «письмо» застало Виктора врасплох, во время готовки завтрака. «Птичка», что доставила послание, что-либо пояснить отказалась, видимо, отправитель не заложил в неё никаких подробностей. Пожав плечами, артефактор поставил полупрозначную синюю шестиугольную призму размеров с фалангу среднего пальца на золотистый диск и нажал на нём центральный серый бугорок, что рядком шли по краю считывателя. Этой разработкой глава компании, производящей в том числе и эти самые считыватели, гордился особенно — она позволяла пользоваться кристаллопочтой всем, а не только магам. А вовремя оформленный патент позволит обогатиться на производстве «Восходов» именно компании Виктора Саргуса. К этой цели он шёл последние девять лет…

Трехсекундный мелодичный перезвон закончился, считыватель синхронизировался с кристаллом и голосом самого Виктора, началось воспроизведение послания.

— Братец… или это слишком вольно для такой новости… неважно! В общем, наша матушка, Изольда Саргус, вчера скончалась от последствий лихорадки Дуотто. И… ну, ты понимаешь, да? Печати Гнева нет, ты можешь приехать хотя бы на похороны. Хотя и вернёшься, наверняка, тоже. Ну что тебе делать в столице? Квартира съёмная, жены нет, даже нормальной работы и той уже три года нет. Возвращайся, заживём как прежде… В общем, считай это официальным приглашением на похороны, без него тебя не пустят. Завтра, в полдень, Бугинное кладбище. Пароль — «Сдержанная скорбь».

Послание закончилось и мужчина с большим трудом сдержался от громкого хохота. Похоже, мать как-то следила за ним все эти девять лет, придумать такое чёткое и уверенное представление о жизни сбежавшего младшего сына просто нельзя. Вот только представление это явно получено из официальных источников, иначе…

— Милый, что-то случилось? — войдя в комнату, спросила миловидная брюнетка с сильно округлённым животиком.

Балая ночная рубашка подчеркивала его, давая понять всем и каждому — здесь будет новая жизнь. Вот только далеко не всем артефактор спешил рассказывать об этом.

— Мать умерла, — спокойно ответил Саргус. — Мне придётся поехать, я обещал.

— Себе, — улыбаясь, произнесла Лила. — А если бы я уже рожала?

— Ну нет, этого выбора не будет никогда! — отрезал мужчина. — Моё дитя не сделало мне ничего, а вот она…

— Ещё болит?

— Да, Лида, и очень сильно! Она… она… Очень хочется посмотреть в глаза братьям и…

Девушка обняла артефактора, как обычно делала в моменты сильных эмоций. Всегда помогало, помогло и в этот раз.

— Надеюсь, там, у могилы, я всё же смогу её простить, — гораздо спокойнее произнёс артефактор.

— Обижаться на мёртвых глупо, Витя, — справедливо заметила девушка.

— Головой я это понимаю прекрасно, но вот сердцем…

— Когда?

— Завтра, в полдень.

— А как же запуск производства «Восхода»? Теперь это неважно?

— Нет ничего важнее семьи, любимая, — произнёс Виктор часто повторяемую фразу давно покойного отца. — Всё равно я собирался делегировать управление запуском Игнату.

— А он знает об этом?

— Нет ещё, для твоего брата это должно было стать сюрпризом и проверкой. Вот и посмотрим, как он с этим справиться. Зря что ли он так высоко взлетел?

Лида не успела ничего ответить, раздалась соловьиная трель, оповещающая о звонке в дверь.

— Наташа! — вскрикнула девушка. — Не думала, что она придёт так рано!

И убежала открывать дверь. Саргус выдохнул, проблем не возникло, запланированная поездка Лиды и её сестры в «Серебрянные озёра» из-за печальных новостей из Канцевска не сорвётся. Об этом артефактор переживал сильнее всего, и, к счастью, здесь ничего не изменилось. Саргус и до письма не планировал ехать с любимой, и после него планы не изменились. Педиатр лучшей клиники Валова советовал матери и вынашиваемому ей чаду особый отдых, а в санаторий пускали только беременных девушек и не более одной сопровождающей. Две недели лучших условий, чтобы малыш родился здоровым, Виктор, скрепя сердце, был готов потерпеть. Да и брать на похороны беременную он бы ни за что стал.

Собрался в родной город артефактор быстро, медлить было нельзя, поезд до Канцевска, даже скорый, шёл чуть меньше суток. Поэтому, после завтрака, Виктор собрал небольшую дорожную сумку со всем необходимым на пару дней, поцеловал будущую жену, вызвал по звукофону такси фирмы «Элегия» и вышел на улицу. Двор встретил прохладой, только-только просыпающейся зеленью и редким пением птиц, апрель только начинал творить весну после студёной зимы, затянувшейся до середины марта.

Салатово-серый биль марки Нугрь в цветах компании-перевозчика подъехало минута в минуту, подтверждая статус сбережения времени. Мужчина мог вызвать такси гораздо дешевле или даже поймать свободного частника, но он уже отвык экономить на своём комфорте. Это первое своё такси в Валове, девять лет назад, тогда ещё пацан, первый раз приехавший в столицу практически без денег, вынужден был искать подешевле, сейчас это не требовалось.

Шофёр открыл перед Саргусом дверь импульсом из меднёной перчатки, ничуть не удивляясь статусу клиента. Тогда, девять лет назад, шофёр рассмеялся, глядя на оборванца, и прямо спросил, может ли он заплатить. Сто лотиев тогда превышали половину его сбережений, на полторы тысячи сейчас Виктор даже не обратил внимания.

Такси тронулась и завернуло за угол, объезжая парк, появившийся всего здесь шесть лет назад. Раньше тут был район из одинаковых шестиэтажных серых панелек, и в одной из них в первый же день поселился артефактор. В хостеле на первом этаже с посуточной оплатой и тараканами он прожил больше месяца. Ушёл оттуда он в восьмиметровую комнатку в том же доме двумя этажами выше. По неизвестным причинам, городская мэрия присмотрела себе этот район для новой резиденции и от серых панелек не осталось и следа. На их месте появились новый городской парк, плошадь и новые дома для состоятельных граждан, с отделкой из розового гранита и вулканического туфа. В одном из этих домов, всего в тридцати метрах от старого, Виктор и снял свою первую — и пока единственную — квартиру. И мать об этом явно узнала и рассказала братьям. Не знала она лишь о том, что уже в следующем месяце, с последним платежом, договор съёма ануоируется, превратились в договор собственности, и артефактор станет владельцем просторной четырёхкомнатной квартиры. Девять лет практически на одном месте…

Задумавшись о прошлом, мужчина не сразу обратил внимание на звуковое сопровождение поездки. Абсолютно всё в этом нугрике работало на системе «Кадмир», разработанной Виктором практически единолично. Эта система стала первой большой победой «Триадуса», позволившей ему отлично зарекомендовать себя на рынке звуковых артефактов. Вот только перед матерью похвастаться этом он уже никогда не сможет…

— Приехали, — буркнул шофёр, переключая перчатку в режим окончания поездки.

— Спасибо, — кивнул Саргус, самостоятельно выходя из такси.

Именно жизнь такого шофёра и пророчила мать артефактору, выгоняя из дома девять лет назад. Процентов восемьдесят всех выпускников артефакторных факультетов работали на транспорте, своей не самой великой магией приводя в действие артморы движущейся техники. Лишь немногие шофёры зарабатывали достойно, большинство из них жили жизнью глупой серой массы, перебиваясь от одной скудной зарплаты до другой, такой же скудной, зарплаты. Именно с этими словами мать довела Виктора, когда узнала, что её младший сын на самом деле закончил не боевой, а артефакторный факультет. Тогда же мать наложила Печать Гнева, запретив появляться в родном доме до её смерти. И вот она умерла…

В восьмиэтажном краснокирпичном здании здании с гордой вывеской «Триадус» на крыше и трилистниками по бокам от неё кипела жизнь. Когда-то оно носило имя «Дийган», здесь было много контор, арендующих помещения под самые разные нужды. Именно отсюда девять лет назад Виктор поехал к тому самому хостелу, в котором жил больше месяца. Сюда он приехал на такси от вокзала, увидев объявление у касс о найме артефакторов в совсем молодую компанию. Здесь, в дверях он столкнулся с Дмитрием Кирвом, владельцем «Триадуса», бывшим тогда ещё лишь тремя комнатками на четвёртом этаже. Именно здесь Саргус стремился доказать как себе, так и матери, что он стоит большего, нежели жизнь серой массой. Здесь же создавались все изобретения, от первого дверного звонка с возможностью установки собственной мелодии, до «Восхода» и четвёртого поколения «звучников», что уже летом будут демонстрировать широкой публике. Здесь же, после планомерного выкупа помещений здания, «Триадус» стал его единственным арендатором, а после и владельцем, превратив в свой главный офис. И здесь, три года назад Виктор Саргус стал единоличным владельцем компании после смерти Дмитрия Кирва в горах…

— Виктор Олегович, для запуска производства всё готово, — встретив артефактора в дверях, произнёс его заместитель, Игнат Нидор. — Завтра…

— …командуешь ты. По семейным обстоятельствам, мне надо уехать.

— По… семейным? — заторможенно уточнил заместитель. — Что-то с Лидой?

— С Лидой всё хорошо, Наташа с ней, тебе ли не знать, какая она ответвенная. Я уезжаю в Канцевск, мать умерла.

— А-а-а… понимаю. Я не подведу, Виктор Евгеньевич!

— Именно на это я и рассчитываю.

Уже через пять минут, забрав из кабинета подарочный экземпляр «Восхода», артефактор ехал к вокзалу на другом такси. Тогда, девять лет назад, он выходил из «Дийгана» с осознанием, что идти ему некуда. Но недавнему выпускнику артефактного факультета повезло, шофёр, что вёз его от вокзала, сжалился и подвёз к хостелу, ничего не взяв в качестве оплаты. Сейчас же владелец «Триадуса» мог позволить себе второе такси, не унижаясь ни перед кем. Но той, которой он тогда хотел доказать это, больше нет…

Прошедшие девять лет никак не сказались на Канцевском вокзале. За эти годы Виктор побывал на всех шести вокзалах Валова, но на этом с момента приезду в столицу оказался впервые. И никаких серьёзных изменений он не заметил, всё те же кубические объёмы помещений, всё та же желтовато-серая штукатурка на фасадах, всё тот же степной колорит в интеръерах. И всё те же четыре пути, в основном для пригородных поездов. Но и «ночные» маршруты здесь ещё оставались, в основном, в тот же Канцевск.

— Девушка, будьте добры билет на полуденную «Чайку», — произнёс Саргус, подходя к кассе. — Класса люкс, разумеется.

Оценив дорогое пальто и часы с рубиновой подложкой циферблата и платиновым корпусом на руке, протянувшей пасторт, билетёрша молча оформила одноместное купе. В нужный момент Виктор продиктовал номер счёта и никаких проблем с оплатой не возникло. Тогда, девять лет назад, ему пришлось умолять продать место в сидящем вагоне на все сутки пути. Будущий владелец крупной компании не знал, что сидя можно ехать не больше пяти часов, но ему повезло, билетёрша сжалилась над ним и пробила спецбилет. Без её помощи до Валова он бы вряд ли вообще добрался.

Долго ждать поезда не пришлось — уже через полчаса его подали на первый путь. Это время Саргус скоротал в бизнес-зале ожидания, на мягком диванчике, попивая лимонад и читая свежую газету. В «Валовском вестнике» уже писали о революции в кристаллопочте и артефактор даже испытал гордость за все свои труды последних лет. Тогда, уезжая из Канцевска, ещё молодой парень тоже читал газету, оставленную кем-то, в общем зале, с трудом найдя себе место, и не надеялся на хоть какое-то приличное будущее. Перспектива стать серой шофёрской массой его пугала, сын главы Управления Магического Реагирования боялся стать «средним». Осознание важности каждой, даже самой «противной», профессии пришло далеко не сразу.

Белый артомотив с чёрным «клювом» скорого поезда встретил пассажиров обтекаемыми обводами, издалека и в самом деле напоминающем чайку. Проводники вагона люкс, пожилой мужчина и женщина средних лет, встретили своих клиентов приветливо, всё объяснили и следующие двадцать два часа никак не донимали своей навязчивостью. Виктор Саргус с комфортом, а так же обедом, ужином, завтраком и хорошим сном, добрался до родного города. С поездкой девятилетней давности, в шуме сидящего вагона, разнообразными, по большей части далеко не самыми приятными, запахами, постоянно сменяющимися попутчиками и безуспешными попытками нормально поспать.

Отсутствие печати Гнева Виктор почувствовал задолго до прибытия в город: Поречий Магический Выход, появившийся, как и все остальные на планете, больше трёхсот лет назад, не жёг грудь, как при спешно отъезде. Сейчас источник колдовства обдувал магоканалы артефактора лёгким внутренним ветерком, и это ощущение ничем не отличалось от столичного.

От вокзала Канцевска артефактор снова вызвал такси, третье за последние сутки, и без труда добрался до улицы Гусарской, в конце которой расположилось Бугинное кладбище. Когда-то здесь располагалась деревня Бугинка, но уже больше ста лет её поглотил город, оставив лишь название кладбища и некоторые старые усадьбы. В одной из них Виктор провёл первые девятнадцать лет своей жизни…

Вышел Саргус не у главных ворот, где должны были собираться гости на церемонию, а у Ядровских, неподалёку от которых в своё время похоронили известного писателя и поэта. Его фамилия и дала воротам название. Совсем рядом располагался фамильный склеп Саргусов и Виктор решил зайти туда. Сбегая из дома, он прошёл через кладбище, навестил могилу отца и пообещал, что вернётся сюда только с достоинством или не вернётся вообще. И слово своё артефактор сдержал.

Церемонию захоронения Изольды Саргус было видно издалека, охрана в чёрных костюмах дежурила на дальних подступах к части кладбища с многочисленными могилами семьи матери, Криталам. Почему её решили предать земле здесь, а не рядом с отцом, Виктор не знал и узнавать не собирался. Подобное любопытство вполне могло вызвать ссору, а он приехал в Канцевск не для этого.

— Посторонним нельзя! — преградив путь артефактору, повелительно процедил коренастый охранник с солнцезащитными очками на половину гладковыбритого лица. — Здесь проходит церемония памяти уважаемой женщины, вход только по приглашениям.

— Я не посторонний, — с улыбкой ответил артефактор, — я блудный сын… уважаемой женщины. Сдержанная скорбь вам о чём-нибудь говорит?

С минуту охранник пристально смотрел на стоящего перед ним мужчину с дорожной сумкой и подарочным пакетом, после чего молча отступил. Виктор пошёл к заметному издалека чёрному шатру, но не дошёл: за десяток метров у шатра его снова перехватили.

— Витька? — спросил высокий мужчина в черно-синей форме Управления Чрезвычайных Ситуаций с рыжей бородкой-клинышком. — Ты… ты правда приехал? Мы и не надеялись…

— Мать всё-таки, — с ухмылкой отозвался артефактор. — Какая-никакая, но мать, Саня.

— Ты всё ещё злишься, да? — настороженно спросил брат.

— Нет, — честно ответил Виктор, — уже отболело. Да и семья, работа…

— Ну какая семья, братец? — насмешливо спросил новый подошедший, гладко выбритый, в той же сине-чёрной форме, но с другими погонами, попроще. — Ну какая работа? Мама узнавала, официальных записей ни о том, ни о другом у тебя нет!

— И тебе привет, Боря, — кивнул артефактор. — Это, кстати, подарок.

С этими словами он протянул пакет с символикой «Триадуса».

— Совсем он не тянет на символический, — заметил Саня.

— Увы, ничего другого в кабинете не было, — с притворной печалью отозвался Виктор. — Да и «звучник» гораздо больше считывателя, что ещё менее символично получилось бы.

Боря уже достал коробку из пакета и прочитал надпись на ней:

— От компании «Триадус» и лично её владельца Виктора Саргуса… Братец, но ведь Виктор Саргус… это ты!

— А официальные записи о работе владельцам компаний не нужны, у них другие отношения с бюрократией, — задумчиво добавил Саня.

— А Юра где? — уточнил Виктор. — Его на нашу с Лидой осеннюю свадьбу тоже надо пригласить.

На это опешившие братья молча округлили глаза. Артефактору это понравилось, похоже, его в семье считали неудачником, а он своим появлением полностью разрушил это представление. И на церемонии, во время отпевания и закапывания гроба, они, и присоединившийся у ним Юра, в той же форме и с погонами, как у Бори, украдкой бросали на младшего брата взгляды, полные недоумения. Не отставали и их жены, как оказалось, вторые, а у Сани даже третья. И это совсем не удивило Виктора, помня желание матери найти братьям лучших, по её мнению, спутниц жизни. В том числе и от этого выпускник артефакторного факультета и убежал в Валов.

Сама церемония прошла спокойно, какие-то родственники сказали традиционные хорошие слова о покойной, что-то сказал и Боря, все бросили по горсти земли в могилу и поехали у усадьбу. Виктора посадили в биль Юры, а тот поехал быстрее всех.

— Куда ты так гонишь, Юрец? — уточнил артефактор. — Никто же никуда не опаздывает!

— Да снять эту ненавистную форму! — в сердцах бросил брат. — Осточертела — сил нет!

Разговор после этого не задался, хотя неверящие взгляды, особенны от жены Юрца, Даши, Виктор на себе периодически замечал. Но долго это не продлилось, на биле от кладбища до усадьбы не больше трёх минут.

В родовое гнездо Саргус-младший входил настороженно. Чего никогда нельзя было отнять у матери, так это силы. Она и боевой факультет с отличием закончила, и Управлением Чрезвычайных Ситуаций не за красивые глаза руководить была назначена, и детей, особенно после смерти отца, строила волевой рукой. Хода поперёк этой воли младшего она и не стерпела, наговорила отвратительных вещей, своей личной магией создав Печать Гнева и привязав его к Поречьему выходу. И вот сейчас Виктор, наконец, смог ступить не просто на территорию Канцевска, но и переступить порог усадьбы. Путь, проделанный буквально в обратном порядке, практически от хостела через «Дийган», вокзалы и кладбище, завершился в логичной точке — артефактор смог простить мать. Понять всё ещё не смог, но на прощение сил хватило. Как сказала перед отъездом любимая, обижаться на мёртвых — последнее дело.

— Витя, ты… не мог бы помочь? — смущённо спросил Саня. — Мы не рассчитывали, что многие останутся помянуть маму, надо принести ещё стульев. В маминой комнате есть два… нет, если ты не хочешь…

— Я принесу, — спокойно произнёс Виктор. — Где её комната я помню.

— Спасибо…

Поднявшись на третий этаж, Саргус-младший без каких-либо душевных мук вошёл в нужную комнату. Обставлена она была просто, мать никогда не любила женских штучек. Стулья нашлись тут же, по левой стене, но уловил до боли знакомый звук шелеста листвы. Этот звук использовался в звуковых открытках, одном из первых продуктов «Триадуса». Это не могло быть простым совпадением и Виктор стал искать источник шелеста. Нашёлся он на книжной полке, в виде той самой открытки с трилистниками и подписью самого артефактора в левом нижнем углу. Помедлив, он всё же открыл её и обнаружил послание почерком матери:

Витя, сынок… надеюсь, тебе передадут эту открытку и ты прочтёшь её. Я умираю и понимаю, что при жизни нам не удастся встретиться. Сама виновата, хоть и поняла это слишком поздно. Мне казалось, что я лучше понимаю в жизни и служба «учеником» — лучшее дело, которым можно заниматься. И если у Сашенька и Бори конфликтов с этим не возникло, то Юра был вынужден смириться вопреки своим желаниям, а ты и вовсе пошёл поперёк. Сейчас я вижу, что Юре несчастен на работе в Управлении и хочет избавиться от неё, но при мне никак не решится на это. Ты же… ты успешен, у тебя есть дело, которое ты любишь, выбранная только тобой мать будущего ребёнка и жена. Все эти годы я следила за тобой через частное агентво в Валове и рада за то, как у тебя сложилась жизнь. Увы Печать Гнева такой чудовищной силы убрать не сможет никто магия есть магия, но я умираю и ты вернёшься в город на мои похороны, не сможешь не вернуться. Хотя бы для того, чтобы пройти по Канцевску с гордо поднятой головой сводного человека без страха вызвать гнев в своей матери. Я давно отпустила контроль, твои братья нашли себе девушек, которые им по душе, но твой ребёнок всё равно появится на свет первым. Прошу, рассказывай ему нашу семейную историю как поучительная притчу. С искренней любовью, мама

— Спасибо за невольную помощь, мама, — отложив письмо, с ухмылкой произнёс Виктор. — Я вернулся с гордо поднятой головой.

— Витя, ты чего там? — раздался из коридора голос Сани.

— Несу! — отозвался артефактор, после чего добавил куда тише: — Всё же не зря был этот путь обратно, папа, совсем не зря.

45. «Истории с бесконечной планеты. История 0. Начало» Владимир Кремень

Условие 1: Один из героев потерял память.

Вы когда-нибудь задумывались, а куда движется человечество? Есть ли у него цель или другая конечная точка. Каждый может дать расплывчатый ответ, который он считает наиболее правильным. Знания. Космос. Мир. Единство. А что же станет с планетой, на которой вы живете, сможете ли вы сохранить её или грядет разрушение. Любой ответ был слишком далек от нас и мы просто не могли представить, что проснемся в совершенно ином мире. Мой мир, как и человечество не было готово к таким быстрым изменениям, многим требуется помощь и по сей день, если можно так сказать.

2030 был последним годом для нашего мира. Преображение всей нашей планеты произошло незаметно и всего лишь за одну короткую ночь. «1 апреля 2030 ученые выступили с необычным открытием, что смогли покорить и познать все тайны бесконечности и дарят свое открытие всей планете». Никто не поверил в такое заявление, однако именно так и закончились такие вещи, как обычная жизнь, дефицит ресурсов и даже смерть исчезла из нашего мира, а вместе с ней и счёт времени. Настало время для бесконечного веселья, счастья и жизни, что не может быть оборвана, но не все было так радужно, как можно представить. Вместе с новыми уникальными возможностями постижения жизни и её смысла, появились аномалии, которые позже были названы бесконечными.

2 апреля появилась первая аномалия, самая крупная из известных на сегодняшний момент. Многие не проснулись в этот день, их желания поспать подольше превратились в ловушку вечного сна. Я стал сотрудником и по совместительству добровольцем в исследовательском центре по решению глобальных аномалий, что был сформирован из людей, которые пока не попали под влияние мировых изменений. Прошло немало времени прежде, чем нам удалось связаться с учеными, что стали причиной бед, однако все, что удалось узнать до потери связи, это лишь простые инструкции о возможностях в нашем новом мире. Обладая базовыми знаниями о бесконечности, её можно использовать себе на пользу, достаточно иметь предмет под рукой и думать о том, что он безграничен, как и сама бесконечность, мечтали о бесконечной жвачке, пожалуйста, бесконечный напиток, пей на здоровье, оно кстати тоже теперь бесконечное. С действиями же все происходит совсем по-другому, одного представления мало, если не осознавать, что делаешь, можешь попасть в аномалию, из которых мы ещё не научились вытаскивать людей. В отделе разработок и тестирования уже начались первые тесты по борьбе с аномалиями. Будучи одним из добровольцев, меня ждут эксперименты, а также обучение по взаимодействию с людьми и проблемами, возникшими из-за удивительного открытия.

Прошло 2 месяца с начала моего обучения. Группу таких людей как я, которым нечего терять, подготавливали в самые короткие сроки при тяжелых условиях, каждый добровольно пошёл на жертву, нас обезличили, нет мы не носим масок, но вместо имен у нас лишь два идентификатора на форме. СБА (Служба по Борьбе с Аномалиями) и порядковый номер, сделано это из соображений безопасности, мы добровольно согласились и на большую жертву, нам стирали память, они повторяли этот процесс до тех пор, пока мы не стали подобны машинам в вопросе желаний, нам оставили эмоциональность, человечность, мышление, что присуще живым, однако лишили желаний. Меньше фантазий и мыслей об этом, меньше риск самому вызвать сбой в бесконечности, чтобы совсем не свести людей с ума, у каждого оперативника появилась уникальная особенность из прошлой жизни, которую было принято оставить, как фактор успокоения и контроля над самим собой. Я агент СБА-24, иногда просто 24, кто-то же придумал мне прозвище «Часовщик» потому, что я до сих пор считаю дни и время, в этом нахожу смирение своей утрате и смысл существования. Уже сегодня меня отправляют на первую миссию по спасению из аномалии. Люди сейчас самый ценный ресурс и к сожалению он в дефиците, нам нужно собрать, как можно больше единомышленнников вместе, иначе все погрязнут в той или иной аномалии, никто не был застрахован, а самое ужасное уже случилось. Наша работа в поле, заключается в спасении людей, пока ученые в это время изучают новые возможности и физиологию мира. Все чем мы сейчас можем помочь всем людям, это стереть им память, такой подход уже забраковали и назвали слишком радикальным, поэтому мы спасаем только определенных людей и только в ближайших городах. Время на подготовку вышло, пора выдвигаться к объекту

— Штаб, говорит Агент-24, проверка связи.

— «Часовщик», вас хорошо слышно, рация работает.

— Выдвигаюсь на спасение ученого.

— Выход в город одобрен, держите нас в курсе дел и удачи 24-й. Отбой

Пункт моего назначения находится где-то в соседнем районе в частном секторе, там живет один из ученых, что помогал в открытии бесконечности, эту наводку нам успели дать его коллеги, путь пешком займет около часа, будет время подумать о своем, лишь бы он был в своем доме. Я получил свое прозвище и номер, не только потому, что считаю время, во время двухмесячной подготовки, произошел инцидент, было сделано первое открытие, но не учеными, один из моих товарищей упал без сознания, во время очередной лекции о бесконечности. Все испугались, что он вызовет аномалию, его быстро унесли из класса на носилках, однако парень быстро пришел в себя на больничной койке, почти пришел в себя, он потерял память и около месяца не появлялся на тренировках, позже он был представлен нам уже, как Агент-1, потеряв память он не только закончил обучение быстрее, но и обрел способность, прямо как в комиксах. Да, именно он стирал нам память, а после чистки, обучение проходило лучше, личное понимание и видение бесконечности открыло для нас уникальные способности, каждый Агент стал уже больше, чем обычный человек, но одновременно и меньше похож на него. Мы были чем-то необыкновенным для ученых, нас изучали, ставили опыты, а потом они осознали, что часть навыков легко приобретаются при должной практике. Очищение разума помогло нам быстрее совершенствоваться и достигать высот в обращении с бесконечностью. Хоть я и получил двухзначный номер, но мою способность признали трудно повторимой, почти уникальной среди полтысячи имеющихся сотрудников, а может просто ее не хотят признавать полезной и осваивать. Все может быть, тем временем я уже на месте, на часах ровно 14:00, ни секундой позже. Пора найти нужный дом и помочь ученому, в крайнем случае забрать его с собой.

Район был похож на обычный дачный массив, однако вместо огородов, почти везде были лужайки, из-за отсутствующих хозяев уже не такие ухоженные, но дома все еще выглядели свежо. Уже за поворотом находится дом с нужным адресом. Внезапный металлический щелчок заставил меня застыть на месте, где-то неподалеку загремели цепи, медленно подойдя к углу я выглянул и мельком заметил две фигуры, обе были одеты в черное, скрывали лица, и как несложно было догадаться мародерствовали, пользуясь ситуацией владельцев, если бы они знали, что сейчас почти все упало в цене до мусора, они бы наверное и не поверили. Пока они проникали в дом, я осмотрел улицу и понял, что и мне нужен этот дом, а точнее его владелец.

— Штаб, говорит 24, у меня осложнения на месте операции.

— 24-й, говорит штаб, что у вас случилось?

— 2 мародера только что залезли в дом ученого, запрашиваю подкрепление, пришлите свободных Агентов неподалеку.

— Смогли что-то узнать о состоянии объекта?

— Лишь догадка, но скорее всего находится в аномалии сна.

— 1-й и 7-я находятся недалеко, отправлю их к вам.

— Сколько придется ждать?

— По инструкции мы не можем говорить вам время, вы же помните.

— Да. Конец связи.

Время подождать, главное не думать лишнего в данный момент, у моей способности есть две стороны. Сейчас мы избежали одной из них, если сказать мне точное время, которое уйдет на процесс, то он будет длиться ровно столько, сколько сказали, можно назвать это ограничителем, я и сам могу назначить время, однако для этого действие должно начаться при мне и также, закончиться. В итоге, если говорить словами ученых, сам я могу контролировать небольшие события, которые вижу, а то, что услышу само располагается на временной линии, растягиваясь или сжимаясь, чтобы уложиться по времени. Не самая выдающаяся способность, но иногда забавно, управлять временем чужого зевка, один раз наш инструктор зевал на протяжении минуты и это был лишь один зевок. На помощь, мне идут молчаливый 1-й, к нему у меня нет претензий, на данный момент он единственный, кто может помогать людям, хоть и с небольшим но… 7-я бывшая заключенная, хотелось бы сказать, что она бывшая воровка, но насколько я знаю, это и есть ее особенность, сама же она говорит, что руки делают все сами, из способностей у нее мешок, как оказалось, достать что-то из бесконечного мешка не так уж и просто, а в том, чтобы достать что-то из мешка она профессионал, поэтому так и сложилось. Благодаря таланту 7-я мастер по транспортировке, доставке и воровству, хоть все и бесконечно, но у нас нет ресурсов производить предметы быта, поэтому их добывает она. А вот и они.

24: 1-й, 7-я, вы быстро добрались.

7: Привет, Часовщик, нам приказали поспешить к тебе и как бы не хотелось это признавать, но тебя назначили главным.

1-й сохранял молчание, но кивал, когда это было нужно.

24: Наша цель, забрать ученого из этого дома, однако внутри два мародера.

7: Я могу проникнуть внутрь и быстро забрать нашу цель в мешок, а после достанем его на базе и делов то.

24: Одной ходить слишком опасно. Мы можем попытаться поговорить с мародерами, может они поймут, что их действия бессмыслены в реалиях нового мира…

Пока я размышлял, я не заметил, но стояло нас уже двое.

24: А куда подевался 1-й?

Последнее, что я видел, это улыбку 7-й и мешок, что она раскрыла над моей головой, а дальше была кромешная темнота. Я не видел собственной тело и часы, что были на мне, поэтому не мог точно сказать сколько времени прошло, но я лишь иногда видел, как вдали открывалось светлое пятно, так произошло всего 3 раза за короткий промежуток времени, а дальше пустота. Невесомость, было единственным, что ощущалось в бездонном мешке. Хоть я и был в мешке воровки, но я совсем не волновался. Такое было со мной впервые, да и раньше не слышал, что 7-я может переносить в нем людей, однако никакого недомогания я не чувствовал, а значит оставалось просто ждать.

Светлое пятно открылось вновь, что-то схватило меня за руку, а дальше пятно начало расти, когда оно стало слишком ярким, я зажмурился, а через секунду уже слышал голос 7-й.

7: Уже можно открывать глаза.

24: Что ты сделала?

7: Всю работу.

24: Меня назначили главным, так почему ты своевольничаешь?

7: Цель была забрать ученого, но одну ты меня не отпустил, вот я и взяла вас с собой.

Копаясь в мешке, через пару секунд она достала из него Агента-1 и спящего ученого. Осмотревшись, я узнал близлежащие строения, мы были недалеко от нашей базы. Ругать 7-ую не было никакого смысла, в каком-то мере я ожидал от нее такого, но что же она сложила в мешок помимо объекта, мешок открывался на два раза больше.

24: Ты взяла с собой еще и мародеров?

7: Лишние руки нам не повредят. Я все предусмотрела.

24: Достанешь их прямо в камере, а сейчас пора возвращаться. 1-й помоги дотащить ученого.

Вернувшись я получил выговор, что не выходил на связь. Было решено не упоминать о выходке 7-й, ей снова все сошло с рук, везучая воровка. Что же касается ученого, мы пока ищем способы его разбудить, на данный момент он наша единственная зацепка. Он лишь маленький шажок для восстановления всего человечества.

46. «Крылатые качели» Уран Чекан

Условие 20. Один персонаж пугает другого специально или случайно.

В бортовом регламенте экспедиционного расчёта и даже в Уставе ДальКосмоФлота ничего не сказано про мордобой в условиях невесомости. Про контактные виды спорта на земных орбитальных станциях времён освоения родительской системы известно мало, упоминалось вскользь и только как античный пережиток в митап-сюжетах учебного процесса Академии Военно-Космического Флота. Административное насилие руководящего состава по отношению к подчинённым вообще не могло рассматриваться вне рамок трибунала и уж тем более как практика руководства. Но то — регламенты и уставы, теория, а на деле встречаются неожиданные сюжеты и непредсказуемые последствия.

Капитан планетарного шаттла «Буран-44», глава миссии и руководитель экспедиции на «Алькор-9» по совместительству, полковник ВКФ Ерёмин мутузил своего бортинженера, напарника и единственного члена экипажа майора ВКФ Зимина.

И хотя иерархия должностей в гражданских «дальнобойных» миссиях подразумевала изрядную долю коллегиальности в принятии решений, спорить с командиром корабля — себе дороже. Так и получилось. Ерёмин добился своего, воспользовался эффектом неожиданности, упёрся обеими ногами в спинку капитанского кресла, распружинился, левой рукой прижал парящего без опоры Зимина за воротник к «косяку» ближайшего иллюминатора и несколькими короткими ударами ребром кулака по переносице отправил бортинженера в состояние грогги.

Когда Зимин пришёл в себя, руки и ноги были прикручены армированным скотчем к креслу второго пилота, в ограниченной атмосфере командного отсека пахло дракой, а из ноздри пострадавшего выплывал неконтролируемый пунктир алых шариков.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/591143

47. «Близнецы» Uhbaba Uh

Условие 18. Есть персонаж — сумасшедший, можно излишне экзальтированный ученый.

Очередной проверяющий на космодроме, уже у трапа ведущего в корабль, — милая девушка в форменном черном с серебряной опушкой костюме размера так сорокового, не поймёшь, стюардесса или билитёр, — осмотрела мой посадочный талон и звонким высоким голосом пригласила:

— Добро пожаловать на борт лайнера нашей компании…

После чего уже негромко, с любопытством и какой-то детской непосредственность поинтересовалась:

— А почему у вас с братом фамилии разные?

Я не любитель «лолиточек», которые до самой пенсии строят из себя ребенка, а уж тем более когда такие к тебе подкатывают, так что сухо бросив:

— У меня нет брата, — прошел в шлюз, даже не посмотрев на её ответную реакцию.

Яркий квадракоптер размером с жука-бомбардировщика, сопровождавший меня от самого входа на территорию комопорта долетев до клинкета в нужную мне каюту — дежурно пожелал доброго пути и отправился на базу.

Зашел внутрь. И загодочная фраза лолиты стала понятна: в каюте за столиком сидел… я сам.

— Здравствуйте, — представился ему: — Иван Васильевич Агеев…

— Добрый день! — улышал в ответ. — Ким Викторович Цветков к вашим услугам. — Мы случайно не родственники?

Я увилел, как попутчик достал минипланш, быстро забил паспортные имена…

— У нас был общий предок, примерно четыреста лет назад…

Приложение, созданное для экспресс-проверки девушек и юношей на близкое родство одно время было очень модным… Буквально каждый второй закачал его в гаджет и на досуге перибирал совпадение своего ДНК со всеми мало-мальски известными в истории людьми…

— И откуда же наш прародитель?

— Со среднего Дона.

Я за разговором — обустраивался. Что-то достал и убрал в тумбочку, что-то поставил на тумбочку… Удобный предмет, тумбочка. Пользуемся до сих пор, а ведь был найден на развалинах Помпеи… От этой пришедшей в голову мысли я даже попробовал пошатать сей достойный предмет мебельного интерера — на шелохнется…

Ким заметил:

— Похоже, мы с вами похожи не только внешне, но и привычками с характером аналогичны. Я тоже проверил, не полетит ли тумбочка в случае невесомости… Кстати, вы кто по специальности? Вот я — психолог и психиатр. В пятом поколении.

— Всегда интересовался психоанализом. Но я по роду службы историк…

— О, археология это моя первая детская любовь.

Пришлось уточнять:

— У меня узкая специализация, я историк технического развития, диссертации на тему «Патенты СССР четвертой четверти ХХ века» и «Патенты РФ первой четверти XXI века».

— Техника, это моя вторая детская любовь. Сколько я игрушек поломал, желая понять как они работают! Но, потом я вырос и копаюсь в мозгах теперь…

— Ну, не знаю… Все эти Фрейды, Адлеры…

— Знакомы с их разногласиями?

— По большому счету, изобретательская деятельность, положительный результат которой и защищается патентом, в некотором роде…

— Стоп! Ни слова больше! «Суду всё ясно». А вы куда, собственно, летите? А, Иван Васильевич?

— Да тупо отдохнуть…

— Да уж… Лунные курорты это что-то с чем-то… Надо полагать, по профсоюзной путёвке?

Утвердительно покивал головой:

— Увы…

— Почему же «увы»?

— А что там интересного для меня может быть? Ну, будь мне лет двадцать пять, когда я еще не был женат и мог крутить сразу с тремя разведёнными дамами… А что там мне в моём возрасте делать, к тому же я уже третий раз лечу за последние пять лет. Нет, некоторые девушки и в шестьдесях хороши так же, как некогда тридцатилетние… Но ведь обо всём станет известно начальству…

— А я вот ни разу не был… Профсоюз слабый… Не по карману… А знаете что, уважаемый Иван Васильевич… А давайте мы с вами вспомним молодость… И пустимся в авантюру. Полностью обменяемся вещами и документами, я поеду в дом отдыха, а вы, вместо меня — отправитесь консультантом в лунный дом сомасшедших. А?! Дело-то не хитрое…

«Главное, никакой ответсвенности», — пришла в голову сладкая мысль на фоне всплеска адреналина в предвкушении приключений.

Пока летели до Луны — обменивались, как говорится, всей полнотой информации, так что по месту назначения я прибыл хорошо так подкованный знаниями.

Пациентов в лечебнице наблюдалось совсем не много. По той причине, что пребывание их тут оплачивали семьи миллиардеров. Через благотворительные фонды, естественно. Содержались, в частности, тут и люди с фамилиями Рокфеллер и Ротшильд.

На двух листиках переданных Кимом, перечислялись пациенты под номерами… Если кратко, так.

Пожалуй, самым приятным оказался, пациент под номером один. Он потерял память. Никакого вреда окружающим!

У второго человека, который номер два, обычная, в общем-то болезнь современного мира — графомания… Кого, казалось бы, е… интересует чужое горе? Пишет себе человек и пишет, по десятку страниц на день. Пусть его. Но этот оказался буйным. Сочинит стихотворную поэму историческую, поймает прохожего на улице, прицепится к нему рукой за пуговицу, чтоб тот не убежал, и читает вслух поэму. Причем поэмы у него — все как одна — дважды ужасные. И по стихотворной форме, и по смысловому содержанию: сочинял наш поэт исключительно про стихийные бедствия. С подробностями малоаппетитными, типа разбухших трупов после затопления Невой Петербурга, и всё такое.

Пациент номер три — маньяк. Не особо опасный… Считает неодушевленные предметы — живыми предметами. Не определено: это его способность или качество такое, но очевидно, что прилюдное поведение неадеквата многих раздражает. В нашем постапокалипсичном мире, с трудом, но пережившем глобальную войну, тут, на Луне, ему самое место.

Четвертый по списку — типичный вьетнамский синдром. Классика. Не интересно даже.

Пятый. Тривиальная остановка в развитии. Известный с конца ХХ века так называемый конституциональный инфантилизм. Психофизическое развитие мужчины не соответствует его возрастным нормам. При таком состоянии эмоциональная и познавательная сферы соответствуют более младшему возрасту… Понятно… Что старый, что малый. Как при деменции не знаешь, что учудит родственник, так и непонятно что ждать от взрослого мужика, что по факту является подростком. Бунтарь-с!

Шестой — боязнь любых механизмов и транспорта. Пострадал в катастрофе.

Седьмой — есть выдуманный питомец с вредным характером. Практически синдром «Карлсон на крыше», только не выдуманный мужчина, а выдуманный щенок. Но характер у шенка не менее игривый чем того Карлсона… Щенок залез на люстру, пациент полез его снимать… Веселуха! Кстати, люстра висела в театре… А наш пациент даже не сломал себе ничего… Дуракам везёт… Восьмой… Ну какой сумасшедший дом без Наполеона? Восьмой считает себя талантливым деятелем искусства войны… Просто счастье, что тут он в единственном числе, и нет ни Кутузова, ни китайского автора «Искусство войны», который Сунь-Цзы, ни второго Наполеона, ни Наполеона Третьего. Ни Александра Первого.

Нет, так-то мне цидуля переданная Кимом нравится… Перечитал неоднократно.

В каком-то плане это целый информационный архив, в усеченном размере.

Итак, восемь сумасшедших… Готовлюсь к посадке.

Перед тем, как покинуть каюту я брился, и вглядываясь в зеркало. в самого себя в одежде Кима, прикидывал — а что есть человек? Оболочка? Мысли? Действия? Кто я такой, черт возьми?! Иван или уже Ким? Поразительно… У меня раздвоение личности? А это заразно? Если поделюсь с Кимом у него тоже начнёися раздвоение? Это как инфекции. Лечение существует? Тот, который номер четвертый — военный; ветеран, которому снятся кошмары о войне. Хотя всё время служил в штабе и вживую никаких кошмаров кроме как в интернете, не видел… Наверно, и это раздвоение личности?

А если лжеИван вдруг подерётся с лжеКимом? Я ему такой — на! А он мне такой в ответ — полчи! Это раздвение личности,. или двоение? Драка!!! Звонок на мобильный… Телефон Кима, плохо еще помню пароль, но вхожу и отвечаю:

-Да?

Ким-Иван в панике:

— Я потерял медицинское направление!!!

Олух царя небесного…

— Ты его в паспорт положил…

Отключаюсь.

Казалось бы: Луна, космодром… Купол… Всё должно быть стерильно… Но нет: подрались два робота, из-за того, кому из них подобрать бумажку от конфеты. Ребенок радостно фиксирует драку на видеорегистратор… Наверняка сам и кинул, провокатор малолетний.

Опять Ким звонит.

— Нашел? — спрашиваю я вместо пустопорожнего «алло».

— Что? Да, нашел. Но тут другое, получил СМСку, от Семецкого. Он меня напугал. Пишет про найденный им магнитный замок по патенту…

Н-да… Археолога Семецкого с полным правом можно назвать «излишне экзальтированный ученый». Убивайте меня… Режьте меня… Тьфу, мазохист…

— Да кто ж этого Юрия Михайловича знает, что он там отрыл. На все его СМСки в ответ пиши «Идите на хрен, я на Луне». В это время я увидел электрокар больницы, который прибыл за мной.

Дверь предупредительно открылась. Я закинул сумку вовнутрь и переместился с дорожного покрытия на пассажирское место.

На Луне всё близко.

Двадцать минут — и я на точке. Прямо у кара встречает маленькая делегация. Готов к этому. Ким предупредил, что директор психушки — друг его детства. Но как друг тот выглядит, Ким описать не смог… Больно давно случилось то детство. И казус таки произошел. Первый, подошедший поздравить с приездом оказался не директором. Который, в свою очередь, не удержался уколоть, напомнив о прошлом, мол, хорошая память уменя только на женские мордашки… Я даже вздрогнул… Как там Ким в доме отдыха, отрывается?

И тут подносят по их лунному обычаю — хлеб, соль, стакан водки в сто грамм и пиалу с белковой икрой местного производства… И поют: " К нам приехал наш любимый — Ким ВиктОрыч дрогой!»…

Не, понятно, что первые поселенцы на Луне — цыгане. Исторически получилось. Но, раздражает! Нет бы Иванычем был… Ким ИвАныч… И нормально. А то — ВитОрыч… Противно слышать…

Пришла СМС от Кима. Рассказывает об одном из наших с ним общих предков. Литератор — сочинял анекдоты. В частности, почему первое апреля день юмора. Якобы пошло от англичан: обманывали педных детей, что на дворе — яблоки. Дети наивно верели. Каламбур такой АПРЕЛЬ — ЭПЛ. Описаться, как смешно. Зачем мне эта информация? Ощущение, как будто меня приняли за другого и выболтали чужой секрет. А толпа скандирует:

— Пей до дна! Пей до дна! Самый лучший первач на весь спутник!!!

Это к тому же еще и не водка даже… Терпеть не могу самогон… Но чувствую, теперь все три дня… Ой! Так Ким же любит самогон. Для него он — самый лучший. Как эти-то прознали?! А мне теперь страдай…

И еще эта их лунная икра… Бррррр.

Ладненько, сйчас по бырому осмотрю за день-другой пациентов, и хватит с меня такого экстрима. Меняемся обратно! Реновация! Реверс! Реконкиста! Ремонтана я! Клубника!!!

Занял апартаменты для ВИП-посетителей, приступил морально готовиться к трудовой деятельности психолога с уклоном в психиатрию. Но халтурка оказалась даже проще, чем рассчитывал господин Цветков. На стол передо мной положили отчеты о проведенной работе.

Что хорошо на Луне? Вес меньше, чем на планете. Сплошные плюсы.

Перед тем, как отойти ко сну, обфоткал документы и переслал в дом отдыха. Цветков даст добро — подпишу. Утром, (тут время синхронизированно с Пекинским посредством централизованного освещения) вместо разрешения, получил от Кима порцию нытья на тему «все бабы — сволочи». Можно подумать, что я настоящий психолог. Что он мне-то жалуется?

С трудом удалось наставиь его на путь истинный и в ответ получил ЦУ — сделать контрольную закупку. В смысле, провести сеанс психотерапии с одним из восьми пациентов. Каким?

А на мой выбор.

Потерявший память отпадает сразу — мне просто не о чем с ним говорить.

Графоман? И что я буду от него слушать? Мимо.

Маньяк? Я как-то брезглив слишком для этого.

Четвёртый… Наглости мне не занимать, но это реальный же псих? Тоже не в кассу.

Пятый… Вроде бы и можно. Вариант, кстати, в запас…

А что еще по другим троим? Транспорт… Выдуманный четвероногий друг… Наполеон! О, Наполеон же! Я историк или где? Это же практически по профилю мне!

Быстренько подмахнул семь отчетов — в трёх экземплярах каждый, и отправился к «школьному другу». Тот немного поупрямился, но пришлось ему пойти на встречу. Ммммм… В смысле он разрешил мне встретиться с Наполеоном. Сам он на мою встречу с Наполеоном не пошел.

***********

Мужчина оказался невысокого роста, примерно с Бонопарта, несколько полноватым, но шустрым… С хитрым выражением лица. Мельком глянув на санитаров, которые отоши к стенке, он занял предложенный стул.

— Здравствуйте… Я профессор Цветков. Как я могу обращаться к вам?

— Очень приятно. Соломон Фридрихович Рабинович… Можно просто Соломон…

По наитию чуть не переспросил «Царь Соломон?», но вовремя удержался. Похоже, какое-то недопонимание. Пациент не считает себя Наполеоном… Может, это диагноз такой? Комплекс Наполеона? Говоря обыденными словами — мания величия…

— Соломон, вы тут не скучаете?

— Мммм… — Мужчина задумался. — С одной стороны развлечения тут есть… С другой стороны, пожалуй, да, скучаю.

Рабинович проникновенно заглянул в глаза «профессору» и сознался:

— Нет рядом умного человека, с котором можно обсудить мировые проблемы.

— Какие например?

— Например, космическая экспансия… Мне кажется, люди должны захвтить весь мир, уничтожить таких как рептилоиды, инсектоиды, орнитоиды, нимфоиды и всех-всех-всех-всех… Под корень!!!

Санитары совались с места и принялись вязать Соломона… В хорошем смысле этого слова «вязать».

«Май готт! Они написали „Наполеон“, чтоб не писать фамилию Того- кого — называть-нельзя!»

Быстро достав три экземпляра отчета о разговоре с Соломоном, которые прислал директор, подписал и вернулся в апартаменты; собрав вещи — вызвал электрокар и не прощаясь, оставив бумаги на столе, поспешил в дом отдыха…

Связавшись по телефону с Кимом, договорился о встрече на стоянке каров…

Подготовился буквально в дороге: к месту встречи сидел в одних трусах, вещи кима — аккуратно сложены рядом на сиденье.

Когда Ким влез в транспортное средство, по его кислой физиономии стало понятно, что… Понятно всё, короче.

Не стал ждать, когда ВиктОрович снимет с себя тряпки, достал нужное из сумки, которую Цветков принёс и был в одежде раньше, чем он разделся. Совершали мы движения сосредоточенно и молча.

— Ким Викторович, ты чем-то недоволен?

— Да всем доволен. Но… Есть в отдыхе аристократов свои недостатки… Не понимаю я этих биде, джакузи…

— Может, ты просто не умеешь ими пользоваться и боишься в этом сознаться? Хочешь об этом поговорить? Ведь это же чудо-приспособления!

— Как по мне бесполезная фигня и неудобная. Проще в душ или кран. Но это я так, для примера…

— Апартаменты в психушке были и с биде, и с джакузи…

— Да?! Ну и ладно. Я — на Землю. В гостях хорошо, а дома лучше.

— А мне после психбольницы напротив, потребуется отдых… Где паспорт с курортной картой?

— У администратора… И это… Я всем рассказывал, что уже со всеми… Ты уж извини, если что…

Я в ответ промолчал. Молчание, если кто не знает, — золото!

48. «Хорошие новости» Дмитрий Мартов

Условие 8. Один из персонажей считает себя талантливым деятелем искусств, но он в меньшинстве.

«Хорошие новости». Авторская колонка Дмитрия Калинина

https://aiai.ru/novosti/2038/04/27/goodnews/

Американцы не были на Луне. Точка. Раньше, чтобы не сойти за сумасшедшего, эту фразу следовало писать хотя бы с вопросительным знаком. Впрочем, нет, даже с ним не следовало — всё равно оставался привкус конспирологии или дешёвого кликбейта. Но это раньше. А теперь — можно и с точкой. Вернее, только с ней и нужно. Поскольку нынче мы знаем: да, и впрямь не были; да, уверены; да, абсолютно точно. Ликуйте, сторонники лунного заговора, всё это время вы были правы. Тайное наконец-то стало явным, нас действительно дурачили без малого семьдесят лет. Возможно, дурачили бы и дольше, но События 27 апреля расставили все по полочкам.

Американцы и впрямь не были на Луне.

И никто из живущих там не был.

Точка.

Занятно, но этот скандал недолго удерживал внимание широкой публики. То есть, поначалу-то про «лунную аферу» писали много, но интерес очень быстро сошёл на нет. Настолько быстро, что впору задуматься о новом заговоре, на сей раз — молчания.

Со времени Событий прошло уже пять лет, но публикации на лунную тему можно пересчитать буквально по пальцам. Что, с одной стороны, загадочно — ведь темка-то горяченькая — а с другой — где-то даже понятно. Это раньше можно было до хрипоты спорить по поводу всякой ерунды, вроде НЛО, ГМО, или лунного заговора.

А теперь у землян появились дела поважнее.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/602418

49. Дипломная работа

Условие 15. Кто-то потерял важные документы.

Рассказ снят с конкурса.

50. «Враг номер два» El Pierzyńska

Условие 18. Есть персонаж — сумасшедший, можно излишне экзальтированный ученый.

И все-таки он меня достал. Выжег остатки топлива на разворот бортового тарана, но достал.

Я уже видел безопасный эшелон и дальнейший уход в подпространство, где ему оставалось бы целовать мой след. Но тут он выплюнул из батарей рой ионных пил. Тысячи микрозондов — беспощадных, кипящих малюток. Одно попадание, и моя обшивка вспучилась пеной.

Датчик давления заорал:

— Разгерметизация!

А то я не знаю!

Я взял управление на себя, наваливаясь единственной целой турбиной на левую плоскость, поэтому ржавое корыто противника врезалось мне не в ценную нырковую переборку, а в отсек с рудой. Грязной, дешевой, но для него предельно желанной.

Стволы его батарей, подвязанные тросом к корпусу, должны были смяться на таких скоростях.

Острый плавник закрылка втиснулся в стык между кабиной и грузовым шлюзом, вскрывая мне бок как консервную банку. Он лишился зубов, но еще мог царапать. Я физически ощутил протяжный скрежет металла — меня начинало складывать пополам.

— Отстрел радиобуя! — закричал я весь на нервах.

Корабль конвульсивно вздрогнул, отрыгивая запасной якорь. Многотонная махина на время стряхнула с меня паразита.

Я не военный. Мое судно — не оружейный цех.

— Маршевый двигатель поврежден, — доложил искусственный помощник.

Я вжался в кресло:

— Ныряем!

— Начинаю расчет точки выхода.

— Прыгай на удачу!

— Риски велики.

— На две трети! Никаких расчетов!

Корабль провалился во тьму перед самым носом противника и понесся в никуда.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/608403

51. «Спи, мой Апрель» Александра Айрин

Условие 5. Среди героев должен быть подросток.

Я взял чашку горячей воды и сел на теплый ковер, опершись об кресло. Сквозь окна проникал солнечный свет. Наверное, это было впервые за последний месяц — чтобы солнышко светило целый день, а на улице так изрядно потеплело.

Как же я давно вот так не сидел и ничего не делал. Всего каких-то полгода, а в моей жизни всё так поменялось. Больше не приходится думать, где достать две-три тысячи, которых так не хватает на оплату коммуналки. Ведь зарплаты продавца хватило бы разве что на аренду и еду.

Я вдохнул и выдохнул. Отпил еще глоток и уставился за окно, где в прозрачной голубизне небес проплывали первые рваные серые облачка. Это признак быстрой перемены погоды.

Солнце клонилось к закату, просвечивая сквозь первую листву каштана. С другой стороны раскинул свои ветки орех в ожидании настоящего тепла весны. Оторвавшись от созерцания природы, я взглянул на стену, на которой висел отрывной календарик — из тех, в которых еще печатают приметы или рецепты, — и старые круглые часы.

«Апрель», — подумал я и не поверил в число, оно казалось обманом.

Двенадцатое апреля. А ведь в этот день раньше праздновали День космонавтики. А сейчас… сейчас даже забыли, что такое календарь. Мир сошел с ума, и все заняты выживанием. Да что там говорить, даже я до вчерашнего дня занимался тем же самым. Пытался остаться в живых, а не быть застреленным мародером или загрызенным одичавшими собаками. И это я молчу о диких животных, для которых города стали пастбищем, а для некоторых и домом. Но менее опасными от этого они не стали.

Прочитать рассказ целиком можно на странице автора https://author.today/work/604577

52. «Бардак» Смотритель Даль

Условие 24. Героя кто-то принимает за другого и он узнает чужой секрет.

— У меня к вам многоприятное предложение! — сказал Прокофий Иванович и расплылся в широкой и какой-то по всему его существу растекающейся улыбке.

— Дорогой, только не одна из твоих «историек»: гости, наверное, уже устали, — Александра Яковлевна положила руку ему на плечо, а сама бросила лучистый взгляд на сидящих.

Мы с доктором Ребергом не протестовали.

Солнце только зашло за начинающий зеленеть лес, на веранде стали зажигать свечи.

Прокофий Иванович потёр руки, причмокнул от удовольствия и начал:

— Историйка-то такая: был, значится, в нашем уезде некий помещик Рязанский. Лошадник, охотник, винтёр: распишем с ним роббер, бывало, мамочка родная, держи ты моих коней… — Глаза хозяина затуманились, увлажнились, руки сами стали тасовать карты. Александра Яковлевна с неизменной улыбкой положила руку в ладони мужа, тот моргнул, вернулся к действительности: — М-да, так о чём это я?

— О Рязанском, — подал голос Реберг. — Тот ещё был… охотничек-с.

— Так вы его знали? Ах, да я и забыл. Верно…

На веранде воцарилось молчание, но обаяние хозяйки, само её присутствие, делало его каким-то правильным, круглым.

Я смотрел на деревья, которые погружались в весенние сумерки, и те словно молчали вместе с нами, единым хором.

— Так что же, — Прокофий Иванович снова взял вожжи, — Рязанский-то, конечно, человек был азартный, увлекающийся. Но и семьянин примерный. В жене своей души не чаял. Идут, бывало, по нашей липовой аллее, рука об руку, а он только на неё и смотрит. Моложе его была лет на дцать, а красива-а…

— Хоть сейчас в анатомический театр, — ввернул Реберг и ухмыльнулся цитате.

— Видно, за красоту-то её Господь и прибрал, — не заметил нигилизма хозяин. — С первенцем-то ещё пожалел, хотя мучилась она страшно. А вот как второго принялась рожать, всё и закончилось. Так вдвоём их и хоронили, в одном гробу…

Голос рассказчика дрогнул, он достал белый платок, промокнул глаза, а затем громко и как-то искренне высморкался. Все, даже доктор, деликатно молчали.

— Но хуже того: у мальчонки ихнего двухлетнего, как мать скончалась, хворь началась. Хиреть стал на глазах: кушать отказывался, всё в небо смотрел, да матушку поминал при молитве… — слёзы уже без стеснения катились по гладко выбритым щекам Прокофия Ивановича, а Александра Яковлевна заботливо ловила их платочком как раз перед тем, как те должны были упасть. — Так-то оно так, а на следующий месяц хоронили его уже по соседству с матерью. Тут-то на Рязанского бес и нашёл…

Я поймал на себе сочувственный взгляд Александры Яковлевны и, воспользовавшись театральной паузой в речи рассказчика, встал и отошёл к окну. Сумерки сгущались, но небо отливало глубокой, незамутнённой синевой. Я поймал себя на мысли, что завидую этому искреннему, но в сущности поверхностному человеку: для него истинная и непреходящая трагедия людского существования была сродни театральной постановке, для которой он сам же и дописывал недостающие подробности.

— Дьявол вселился в Рязанского, пусть и без седины в бороду, зато с полным комплектом бесов по каждому рёбрышку, — причмокнул хозяин от каламбура, который, видимо, счёл удачным. — И пустился во все тяжкие… Начал, значится, со своих дворов. Сколько у него было душ? Сотни три. У каждой семьи по девке — выходит, десятков пять ему досталось, можно сказать, задарма. А там и на соседние угодья свой интерес переместил, к нам захаживал…

Александра Яковлевна с застывшей на лице улыбкой замерла в позе кошки, готовой кинуться на мыша, чтобы в любой момент спасти положение от отчаянно назревающего конфуза, но её муж только распалялся:

— Цель у него была не удовольствие получить, м-да, а себя в других продолжить. Думал он так: раз уж ты у меня, Господь, всех прибрал, так я покажу тебе, кто здесь хозяин! Ужо тебе! — хозяин вскинул руку и погрозил в потолок кулаком. — Всех под себя положу, всех обрюхачу!

— Прокоша, не пора ли чаю?

— Всех!

Александра Яковлевна встала и продефилировала к дверям, откуда кивнула слугам. Прокофий Иванович меж тем слегка успокоился.

— Да уж пожинали мы плоды его трудов-с, — сказал Реберг. — Не однажды среди ночи вставать приходилось.

— Но самое-то интересное произошло потом, — рассказчик тёр руки. — Тут-то моя историйка и начинается…

— Известная историйка: подцепил французскую болезнь, да помер, — продолжал резать доктор.

— Э нет, э нет!.. — Прокофий Иванович даже привстал с плетёного кресла, но тут внесли сервис, стали разливать чай, и разговор поневоле остановился.

Я снова посмотрел в окно и попытался разглядеть звёзды. Небо было совсем чистое, но ни одной блестящей точки я не увидел. Может быть, и те попрятались от всего этого бардака, от всей нашей жизни?..

— Так вот, однажды, — продолжил хозяин, когда все расселись вокруг, — возвращается наш герой после одной из своих вылазок. На дворе-то апрель, распутица, а ночь уже тёмная, вот как сейчас. А Рязанский как назло от усадьбы-то своей далече, верстах эдак в двадцати, за очередным трофеем, м-да…

Александра Яковлевна сверкнула ласковым взглядом, и Прокофий Иванович не стал углублять, вернулся в русло:

— Ехал он, значится, на дрожках, да увяз. Делать нечего — распряг вороную, поскакал так. Да только на второй версте та оступилась в грязи и подвернула ногу. Что делать? Один в поле, ни огня, ни пристанища. Пошёл пешком через лес. А вот что дальше было…

Хозяин по-лисьи усмехнулся и стал медленно причмокивать чай, наслаждаясь эффектом. Я ждал очередного замечания от доктора, но тот, видимо, не веря рассказчику ни на грош, только семенил пальцами по столу.

— Дорогой, так что же дальше было? — мягко подала голос Александра Яковлевна.

— Никто не знает, — отрубил Прокофий Иванович, однако тут же воздел перст: — Но! Через день прибрёл Рязанский в родное поместье. И всё бы оно ничего, да только… — он ещё подождал, поелозил чашкой по блюдцу. — Да только был он весь сед!

Эффекта не вышло.

— Это что же, как в «Вие» Гоголя? — скучливо спросил Реберг.

— Так-то оно так, да не эдак! — хозяин от нетерпения бросил чашку, вскочил. — Это стал совершенно другой человек, вы не понимаете! От буйства, от всей его необузданности не осталось и следа. Он словно… просветлел изнутри.

— Святошей, что ли, сделался?

— Нет, хуже: непротивленцем. В экстремальной кондиции.

— Это что же ему, граф Толстой в ночи на дороге повстречался? — продолжал гнуть баранку доктор.

— Э, да тут многое сказывают. Народ, понятно, нечисть поминает; люди религиозные говорят о явлениях, сходных библейским; люди образованные — о видениях, вызванных помрачением ума. Но я знаю, как оно на самом деле случилось, — Прокофий Иванович сел, конфиденциально склонился к слушателям и понизил голос до шёпота: — то был свет н а о б о р о т.

— Это как же? — спросил я неожиданно для себя.

Прокофий Иванович схватил подсвечник, пролил воск.

— Смотрите! Видите, светит? — тут он послюнил пальцы, затушил фитилёк. — А теперь?

— Не светит, — резонно констатировал Реберг.

— А теперь представьте себе третье состояние! — в голос рассказчика стали проникать экстатические интонации. — Когда светит, но в себя! Забирает свет, всасывает! Сам в себя обращается и уходит.

— Но любезнейший, современная наука физика…

— К чёрту физиков! Я вам говорю, обращённый свет существует! Его-то и видел Рязанский. Сам мне сказал…

— Позвольте, но для каких таких нужд природе мог бы понадобиться?..

— Для баланса! — отрубил Прокофий и с треском водрузил подсвечник на стол. — Убыло-прибыло, Ломоносов и вся хиромантия… Да что я вам, ну?..

Он немного спутался и даже дышал уже с астматической хрипотцой. Так что Александра Яковлевна не замедлила прийти во спасение:

— А с господином Рязанским что же случилось, дорогой? Только спокойнее…

Она заботливо промокнула платочком лоб супруга, и тот продолжил на тон ниже:

— Что-то он в этом свете увидел. Но что — не сказал. Знаю только, что это было самое главное. Что-то, ради чего, понимаете? Или из-за чего, почему, зачем, да ещё, пожалуй, как. Теперь всё это вместе сложите — и получите абсолютное знание. Вот что он там рассмотрел, Рязанский.

— И… что же случилось потом? — Александра Яковлевна, конечно, историю слышала, но ради мужа не останавливалась: знала, что не успокоится, пока не дорасскажет.

— Обратился непротивленец. В себя, — загадочно закруглил рассказчик.

— Сиречь помер от сифилиса, — добил Реберг.

Повисло молчание — довольно, впрочем, необязательное. Я никак не ожидал, что Прокофий Иванович смирится с тем, что последнее слово останется не за ним, да ещё такое вульгарное, но тот, видать, на сегодня сдулся, и теперь просто тянул чай, да поигрывал брелоком, как будто давая понять, что час-то уже поздний, да и не пора ли нам всем и вправду…

— А я помню его такого, — вдруг сказала Александра Яковлевна. — Он почти не разговаривал. И улыбался, даже светился изнутри, да… И чего-то словно ждал. Вы ведь замечали, господа, что счастье — больше, когда его ждёшь, чем когда происходит то, чего ожидалось?

Никто не ответил. А я подумал, что было бы настоящим счастьем, если бы она говорила всегда, а её глупый муж молчал бы. Но увы…

— Время, Сашенька, время… — Прокофий Иванович встал, кивнул нам, поцеловал руку жены и пошёл в дом.

Мы распрощались, и через четверть часа я уже правил дрожки к своей усадьбе, что лежала в пяти верстах. Ночь была свежа и тёмна; веяло весенней сыростью.

Я пустил лошадь трусцой, а сам размышлял об «историйке».

О Рязанском я слышал ранее, но не знал подробностей. Он умер до того, как я оставил Москву и окончательно поселился здесь. При всей неправдоподобности рассказа тот не мог не зацепить меня какой-то особенной рифмой с моею жизнью.

Я вспомнил Веру, её фарфоровую руку с белой лилией — её любимым цветком. Такой она навсегда запечатлелась в моей памяти. Александра Яковлевна не была на неё похожа: она скорее напоминала что-то простое, домашнее — букет ромашек или ландышей. Я любил её так, как любят звёздное небо. Она знала про эту любовь и молчала. Я никогда не видел у них цветов и не приносил их. Но в полях между нашими усадьбами было очень много ромашек…

Я взмахнул головой, отгоняя мысли, и попытался увидеть звёзды. И тут повозку качнуло, — мы встали.

Я спрыгнул на землю. Всё тонуло во мраке. Я чиркнул спичкой.

Лошадь стояла по колено в грязи и била задним копытом, силясь выбраться. Я потянул узду и кое-как вытащил её из раскисшей земли. Но всё было тщетно: едва ступив на твёрдую почву, животное стало прыгать и хромать, а там легло на бок: обе передние ноги были подвёрнуты.

Я сел рядом, усмехнулся и закурил. Для полноты картины не хватало только призрака графа Толстого, или что там ещё за чёрт явился бедолаге Рязанскому?

Жизнь — это не пьеса, состоящая из судьбоноснейших совпадений. Всё просто случается, так или иначе, а затем уже разум достраивает из этого «историйку». Нет ничего глупее веры в знаки судьбы. Судьбы вообще нет. Есть лишь глупая череда сменяющих друг друга трагедий без всякого смысла…

Я думал так, а сам смотрел на тлеющий огонёк папиросы.

И вдруг он погас.

Я поднёс папиросу ко рту, затянулся — ничего. Но рот заполнил табачный дым — странно…

Я достал коробок и чиркнул спичкой.

Свет возник на миг — и вдруг заструился куда-то в себя. Внутри этого света как будто открылось ещё одно измерение, безразмерное, вневременное, куда он падал, растворяясь и исчерпываясь, но вместе с тем обретая какое-то новое качество, недоступное свету обыденному. Словно так обреталась… полнота.

Спичка обожгла пальцы и упала на землю.

Я безмолвно смотрел во мрак. Но всё ещё не верил. Это не граф Толстой…

И тут я поднял глаза к небу…

Сперва ничего видно не было. А потом, на том месте, где должны были светиться миллионы звёзд, я разглядел один бурлящий, колышущийся, затягивающий в себя кратер — и провалился в него целиком.

Первым, что я увидел, а точнее почувствовал, был Бог.

Не тот умудрённый возрастом суровый мужчина, в которого я не верил. А Бог как порядок, как единая связь вещей: от первопричины до последнего вздоха последней живой твари на свете. Он пронизывал единым взглядом вселенную и жил в каждом из нас, мы просто не умели его вспомнить.

Свет проникал всюду, а затем возвращался, обращался в себя, — и каждый был частичкой этого света.

И я закрутился в воронке, меня засасывало всё глубже, в самую причинно-следственную муть, в начало начал, в средоточие света…

Я падал — и вдруг очутился на дне. В месте, где всё заканчивалось — или начиналось, что не имело различия.

Я поднял голову — передо мной сидел мужчина, умудрённый возрастом и в меру суровый, с длинной седой бородой. От него исходило какое-то истинное свечение — и я сразу понял, что передо мной Он.

— У тебя один вопрос, как всегда, — сказал бог.

Я моргнул. Бородач не исчез. А всё так же спокойно ждал моих слов, поглаживая бороду.

Передо мной был бог, сотканный из света причинно-следственных связей, и я мог спросить у него что угодно…

И тут я вспомнил Веру. Её роды, её руку, их гроб…

И тогда я посмотрел богу прямо в глаза и спросил:

— Зачем?! Зачем ты всё это сделал? И… где они… теперь?

— Хочешь снова их увидеть? — переспросил бог. — Пожалуйста!

Он щёлкнул пальцами, и где-то сбоку поднялась невидимая завеса, за ней открылась поляна, зелень и кущи, а посреди них я увидел три фигуры в белых одеждах: очаровательную молодую женщину, мальчика-подростка и девочку помладше. Они о чём-то оживлённо болтали, женщина смеялась, запрокидывая голову…

— Кто это? — хрипло спросил я.

— Твои ж, — ответил бог.

— Нет…

— Хм…

Старик привстал, сам заглянул за занавесь, наморщил лоб. Затем обернулся и крикнул куд-то за спину:

— Эй, вы кого там показываете? Как не тот? Не Рязанский? Перепутали, что ли?!

Бог снова посмотрел на меня, развёл руками.

— Извиняй, не доглядели в ентот раз. Ну, ты это, в следующий раз заходи. У нас каждые тринадцать лет по апрелям окошечко открывается.

— Постойте-постойте!.. — мне не хватало слов. — Так, а как же… всё это: ради чего, почему, зачем, как?..

— А это в следующий раз, в следующий, — бог замахал рукой, показывая, мол, пора. Но я мешкал и всё смотрел на резвящихся в зарослях Рязанских.

— И не скучно им? — пробормотал я.

— А это тебя не касается, — сказал бог, оказавшийся вдруг совсем рядом.

Я вздрогнул, а старик поднял руку — или даже длань — и со всей силой хлопнул меня по плечу.

Свет и мир вокруг закрутились в обратном порядке. Воронка выталкивала, исторгала меня вовне. Ещё миг — и я обнаружил себя на земле.

Рядом, подогнув ноги, мерно посапывала лошадь. Звёзды искрились привычным светом. Над лесом обозначилась красная полоска едва созревающей зари.

Я последний раз посмотрел на небо, покачал головой:

— Один бардак везде, что здесь, что там.

А затем встал и бодро пошёл по направлению к своей усадьбе. Дел на сегодня было невпроворот.