Сашка

Глава 1

Под вечер снова разыгралась вьюга. За четыре года жизни на Севере Сашка уже привыкла к темноте, снегу, ветру и тянущей пустоте. Она давно перестала смотреть в окно — девять месяцев в году одно и то же. Потом вихрем проносится короткое невзрачное лето, и город снова погружается во тьму.

Вот и пришла пора расставаться с этим местом. Сашка закидывала в чемодан последние вещи и отчаянно пыталась понять, что же она чувствует. Одновременно было и грустно, и радостно, и безразлично.

Как всё это странно получилось. Как сюрреалистично. Ещё четыре года назад Сашка только заканчивала школу, гуляла на выпускном, праздновала своё шестнадцатилетие. А потом резко и неожиданно для самой себя оказалась за тысячи километров от дома, в закрытом северном городе, среди суровых мудрых людей с прозрачно-бледной кожей. Можно сказать, на краю земли.

Так много всего здесь произошло впервые. Первая работа, первая ответственность, первые отношения, ну и первый секс тоже. Вспоминать всё это Сашке было неприятно и немного даже брезгливо. Слишком много боли скрывалось за словом "первый".

Всё было не так, как должно было.

Неуклюжие тяжёлые толчки, горячее дыхание. Нелепое пятно крови, размазанное по выцветшей казённой простыне с каким-то невнятным цветочным узором. Быстрое завершение, быстрое отстранение. Поиск салфеток. После — глоток водопроводной воды с привкусом железа из пивной кружки. Не с первого раза попал ногой в штанину, звонкое бряцанье пряжки ремня, ударился головой об косяк, выругался, ушёл. В душ — смывать следы крови с ноги, смывать то непонятное и необратимое, что теперь никогда не смыть. Разбитая плитка. Мыло, пахнущее молоком и мёдом. И желание заплакать, смешанное с шоком.

Всё было не так, как представлялось.

Но суть в том, что именно тут, в чужом городе, Сашка и нашла себя — осознала себя взрослой и нащупала своё призвание. Происходило много тяжёлого, но ещё больше — того, что наполняло силой и, одновременно, слабостью. Надеждой и отчаянием. Но это второстепенно. Главное — что здесь Сашка чувствовала, что жизнь для неё не застыла, не проходит мимо, а вот она, настоящая, во всей своей щемящей печали, резкой правдивости и бессмысленной осмысленности.

И это тоже парадоксально, что в холодном тёмном городе, застывшем в безвременье, в окружении людей, объединённых одним узким спектром интересов, Сашка смогла почувствовать свободу и безграничную широту смыслов. Забавно: ощущать свободу в городе, куда нельзя просто так ни въехать, ни выехать. Но в том-то и штука, что свобода — она выше всех материальных ограничений. Свобода — это то, что глубоко внутри. И Сашка смогла решить, что для неё настоящая свобода — это добровольно отдаться в полное подчинение, стать орудием в большой борьбе.

Найти свою свободу удаётся далеко не каждому. Сашке это удалось. Она поняла, что сохранять в себе волю жить, работать и любить работу — это то, что по-настоящему ценно. Даже внезапные командировки за тысячи километров в плацкарте и по бездорожью, даже многочасовые обсуждения рабочих проектов в плохо отапливаемом НИИ чужого города, даже небольшая зарплата — все эти трудности тоже наполняли Сашку свободой. Потому что, как ни крути, но способность быть счастливой вне зависимости от тяжёлых условий — это действительно сильно.

Дома всё ощущалось совсем иначе.

Сашка не любила приезжать домой в гости. Родной город Глебовск вызывал у неё в основном негативные воспоминания. Там пробуждались давние комплексы, снова вспыхивали детско-подростковые кризисы, которые, казалось бы, уже остались где-то далеко позади.

Но, как бы ни было болезненно снова погружаться в атмосферу своего блуждающего тревожного отрочества, Сашка находила в этом и что-то приятное. Ей будто бы нравилось растравлять себе душу. Поэтому в свои редкие приезды домой она с головой ныряла в омут тягучих бесконечных мыслей. Они не сменяли друг друга, не давали ни выводов, ни ответов, а кружились над головой, как рой навязчивых мух. Сашка чувствовала, как тонет в болотной топи своих же мыслей. С одной стороны, каждую секунду пребывания в Глебовске она боролась с острым желанием сейчас же убежать из этой трясины, вернуться в далёкий северный город, уже ставший родным, к привычной работе и учёбе. Но с другой, хотелось ещё чуть-чуть покрутиться в воронке неразрешимых парадоксов и противоречий детства. И ещё чуть-чуть. И ещё.

Нельзя сказать, что у Сашки было плохое детство. Просто эти годы дались ей безумно тяжело.

С точки зрения окружающих, у Сашки была вполне благополучная семья, почти образцово-показательная. Мать и отец работали на хлебозаводе уже больше десяти лет, ни в каких скандалах не участвовали, даже на смену они никогда не опаздывали. Воспитывали двух дочерей: Сашку и Полину, помладше на три года. Их все знали как слегка застенчивых и серьёзных девочек, зато школьные учителя была довольна их оценками и поведением, в конце каждого учебного года им обязательно выдавали грамоты — то за активность, то за успеваемость. В общем, вся семья представляла собой некую незаметную ячейку общества, почти невидимую. Если бы однажды вдруг они разом исчезли, большинство окружающих ничего бы и не заметили.

Иногда им завидовали, хоть и не сильно. Не всем же родителям достаются такие покладистые умные дети, и не всем детям достаются работающие непьющие родители. Но, как известно, дети не бывают серьёзными просто так.

Всё семейство Ардатовых проживало в общежитии хлебозавода, которое, между прочим, считалось одним из наиболее приличных в городе. Они занимали большую, но тесную комнату в блоке "семейников" (то есть тех работников завода, кто жил с семьёй).

Жизнь в рабочем общежитии сложно назвать весёлой и беззаботной. Конечно, в детстве Сашка не осознавала, насколько ненормальные вещи там порой происходили. Всё было привычным. И когда соседи по пьяни вламывались в комнату посреди ночи, выбивая дверь с ноги. И когда в общем душе крали одежду и даже мыло, а на кухне — кастрюли и сковородки. И когда отцу выбили зуб из-за какого-то нелепого бытового конфликта. И когда пьяные взрослые мужики звали мелкую Сашку на своё застолье пропустить бокальчик.

Когда она начала подрастать и превращаться в девушку, в праздничные дни и по вечерам пятницы мама стала строго-настрого запрещать выходить в общий коридор и даже в туалет не позволяла отлучаться одной. К тому моменту Сашка уже всё понимала. Понимала и дико боялась.

Наверное, каждая девушка проходит через этап ощущения животного ужаса от осознания своей беззащитности. Обычно этот страх приходит примерно тогда же, когда слово "изнасилование" в сводках новостей на первом канале перестаёт быть пустым звуком, а обрастает в сознании первыми неясными контурами.

И Сашка тоже прошла через это ощущение. Был период, когда она боялась каждого шороха и каждого мужского силуэта. Периодически этот страх становился настолько близким и резким, что от его отчётливости аж сводило скулы, иногда затихал и оседал где-то на самом дне сознания. Но он всегда присутствовал, так или иначе, и выполнял роль инстинка самосохранения. Всегда надо быть начеку, всегда краем глаза замечать и оценивать на предмет опасности находящихся поблизости людей, контролировать все возможные факторы. И всё равно понимать, что осторожность не гарантирует безопасности. Понимать, что если ты девушка, то априори находишься в зоне риска.

Сашка впала в оцепенение после того, как над её близкой подругой надругался проезжий шофёр. Ей на тот момент только исполнилось тринадцать лет.

Женя всегда была душой компании, пользовалась популярностью у мальчиков, но сама она ими ещё не интересовалась. Да и зачем нужны какие-то там отношения, когда вокруг и без того интересная жизнь? Когда и без того весело жить: гонять на самокате на тренировки по теннису; покупать в магазине возле дома самую дешёвую газировку и выпивать с одного глотка целый литр; бегать каждые три дня в библиотеку за новыми книгами и читать всё подряд — от русских классиков до современных детективов; строить у себя в голове целые миры и вселенные, а на следующий день забывать о них напрочь; пришивать нашивки к старым джинсам и радоваться, что теперь есть обновка на лето; каждый день строить новые планы, знакомиться с новыми людьм, осваивать новые навыки; то строить парусники в каком-то детском клубе, то сидеть у костра, то играть на шахматном турнире, то петь на сцене в городском парке, то выступать на литературном вечере в библиотеке, то клеить школьную стенгазету.

У Жени была нормальная счастливая подростковая жизнь, хорошие отношения с родителями и со старшим братом. Она умела радоваться жизни, её не раздирали внутренние противоречия. Сашка по-хорошему завидовала тому, как у Жени всё было складно и гармонично. Все дела у неё спорились, всё давалось легко и радостно: и учёба, и спорт, и общение с людьми.

В какой-то момент Женя быстро и неожиданно превратилась из ребёнка в девушку, как-то миновав стадию нескладного подростка. Всю её можно было описать одним словом — статная. Высокая, крепкая, широкоплечая, с густыми волосами. Сашка навсегда запомнила, как тем летом они праздновали Женино тринадцатилетие. Какая она была счастливая, полная энергии, планов, идей и фантазий. Она вся насквозь состояла из света, силы и смеха.

Но после того, что случилось вскоре, она сгорела дотла. Остался один пепел.

Почти каждый день Женя ездила на велосипеде в пригород Глебовска купаться на речке. Иногда с Сашкой, иногда с другими знакомыми, иногда с братом, иногда одна. Небольшая часть пути пролегала вдоль дороги, по которой изредка проносились машины.

Там всё и случилось. Там и сломалась жизнь Жени. Грязная фура, прокуренный дальнобойщик, неудачное падение на обочину, подвёрнутая нога, ну и дальше... понятно, что было дальше. Потом он застегнул штаны, легко запрыгнул на трассу с обочины, взлетел в кабину своей фуры и уехал, оставив после себя облако дорожной пыли.

В первое время Женя никому ничего не рассказывала. Домашние не могли не заметить её красных от слёз глаз, странной угрюмости и безразличности ко всему происходящему. Когда пытались выяснить, в чём дело, но она молчала как партизан, только рыдала до судорог, когда её спрашивали, что случилось. Несколько дней она круглосуточно лежала на кровати, глядя в потолок, почти не спала и не ела. Спустя неделю она всё-таки рассказала маме. С огромным трудом выдавила из себя одну-единственную фразу, состоявшую из слов, которых прежде никогда не произносила при родителях. Мама долго плакала, винила почему-то себя, обнимала Женю и сквозь рыдания говорила, что уж лучше бы её саму изнасиловали. Она, как и любой родитель, всегда надеялась, что её дочь никогда не узнает этой стороны жизни.

Хотя какая там жизнь... Женя уже умерла. Нет, формально она существовала, но внутри всё уже было мёртво и глухо.

Сашка узнала обо всём произошедшем примерно через месяц. Всё это время Женя избегала общения, не отвечала на звонки и сообщения, хотя до этого они виделись чуть ли не каждый день. Однажды они случайно встретились на улице. Женя сначала хотела развернуться и убежать, но всё-таки передумала и, заикаясь, рассказала о произошедшем. За тот месяц, что они не общались, Сашка уже обдумала все возможные версии, и эту в том числе. Тем не менее, в голове всё равно не укладывалось, как же так. Как это могло произойти? Ведь всегда казалось, что настоящее горе где-то далеко, по телевизору и в газетах, но никак не рядом. Сашка не знала, что говорить и как себя вести теперь. Она застыла на месте и не могла выдавить ни слова. Стало невероятно тоскливо и безнадёжно. Но она не знала, что дальше будет только хуже.

На этом дружба с Женей окончательно и бесповоротно закончилась. Сгорели все связующие нити. Сашка не знала и не умела поддерживать, и ненавидела себя за это. Надо было, наверное, что-то такое делать, как-то себя правильно вести, чтобы не дать Жене совсем загнуться и не разрушить то ценное и незаменимое, что между ними было. Но как? Как, если в каждом Женином взгляде читалась зависть к тому, что Сашке не пришлось пережить того же? Они как будто оказались в параллельных вселенных.

Если бы Женя верила в Бога, то молилась бы ему каждый день и каждый час, и молитва состояла бы из одного простого вопроса: "За что?.." Она задавала этот вопрос в зияющую пустоту и знала, что ответа не будет. Раньше она наивно и искренне верила в справедливость. А теперь видела, как это было глупо. Женя шла по улице, смотрела на случайных прохожих и думала: "Почему это не случилось с ними? Почему со мной?".

Она бросила все свои увлечения, даже спорт, которому уже посвятила большую часть себя и с которым у неё было связано много мечтаний, планов и целей. Перестала общаться с людьми. Она ощущала жгучую обиду на жизнь и перекладывала её на окружающих. Она обижалась на Сашку, хотя и сама же избегала общения с ней. Женя отчаянно пыталась заблокировать для себя все воспоминания о том дне, когда её жизнь закончилась. Но они легли на пути как глыба, которую не сдвинуть с места, и каждый час, каждую минуту, всплывали в голове.

А Сашке тоже было нелегко. На этот раз горе подступило слишком близко, оно практически просвистело у щеки, как пуля, и вместе с ним пришло осознание полной незащищённости перед внешним миром. Сашка больше никогда не ходила той дорогой на речку. Она вообще больше не ходила на речку. Несмотря на то, что этот путь был привычным с раннего детства.

Она постепенно стала глубже погружаться в тему. Сначала просто чуть более внимательно слушала сводки криминальных новостей, потом начала специально искать соответствующую информацию, читала и смотрела всякое. И с каждым прочитанным абзацем всё меньше хотелось жить. Зачем вообще жить в таком мире? А надо было продолжать существовать. Дни тянулись бесконечно долго и тоскливо, будто ноги увязали в трясине.

Вслед за осознанием незащищённости пришёл и лютый, ничем не заглушаемый страх. Это было совершенно новое ощущение. Сашка вслепую пробовала его на вкус, обжигалась, удивлялась тому, насколько это не похоже ни на что. Этот страх доводил до дёргающегося глаза, заикания, трясущихся рук и холодного пота. И так каждый день. Каждый раз, когда на другой стороне пустынной улицы шёл мало-мальски подозрительный прохожий. Каждый раз, когда Сашка ловила на себе незнакомый взгляд — она как-то наловчилась чувствовать их даже затылком. А особенно страшно стало находиться в месте, где по идее должно было быть безопаснее всего, — дома, то есть в общежитии.

Очевидно, родители не видели ничего плохого в том, чтобы жить в заводском общежитии коридорного типа с двумя подрастающими дочерьми. Да и Сашка сначала воспринимала это как должное. Но постепенно до неё начало доходить, что это не совсем нормальная среда. Более того, очень опасная и убивающая среда. Как бы громко ни кричало руководство завода о том, что у них самое лучшее, самое большое, самое комфортабельное общежитие в городе, но это никак не меняло истинной сути. Большое — это правда. Только вот что в этом хорошего? Тысячи чужих людей, обитающих вместе каждую минуту своей жихни, тихо и громко ненавидящих друг друга и мечтающих о собственном уголке. Тысячи самых разных людей — и больных, и убогих, и буйных, и зависимых. Там и не пахло никаким товарищества, никакой коллективной взаимовыручкой. Это всё красивые сказки о том, чего в жизни почти не бывает. Общежитие неизменно жило по закону "человек человеку — волк".

Сашка злилась на родителей за то, что они обрекли их с сестрой на детство в этом осином гнезде. Она не могла дать этой злобе никакого выхода, поэтому молча копила звенящую обиду, сбивала костяшки пальцев об стены, сжимала зубы до боли в челюстях и повторяла самой себе: "Так будет не всегда. Придёт время, когда всё будет по-другому. И всё будет лучше, чем сейчас." В это слабо верилось, но выхода не было.

А в итоге, как всегда, всё обернулось совершенно иначе, чем можно было себе представить. Сашка вообще давно заметила, что даже в самых незначительно-бытовых ситуациях жизнь никогда не оправдывает ожиданий. Даже если кажется, что все возможные исходы уже продуманы и прокручены в воображении, реальность ломает все сценарии и поступает по-своему.

И как так получилось, что Сашка, почти ненавидевшая родную общагу, спустя несколько лет будет строить свою судьбу таким образом, что, скорее всего, проведёт в самых разных общагах всю жизнь? Абсурдно и нелепо. А может, в точности повторять ошибки отцов — это и есть правильно. Потому что "генетический код" и всё такое. Так и должно быть. Хотя Сашка не считала свой выбор ошибкой, а вот выбор родителей — считала.

У Сашки было самое редкое и самое ценное — идея. Работать на эту идею и стараться не думать о том, насколько она может быть неправильной. Да что там "может быть". В глубине идейной Сашки, эмоционально стабильной и уверенной в своей правоте, надёжно пряталась настоящая Сашка — то презирающая идейность, то сомневающаяся, а то растерянно озирающаяся по сторонам.

Глава 2

Вьюга немного улеглась, стало видно прозрачно-чёрное небо. По нему проплывала серебристая луна, медленно и зловеще, как пиратская галера. Сашка смотрела в окно на привычную картину: сугробы в человеческий рост, проложенные между ними ровные тропки, напротив — здания-коробки по четыре-пять этажей, кое-где ещё горел свет, рядом — такие же серые невзрачные общежития, чуть поодаль — котельная, даже издалека пышущая жаром. А дальше, за несколькими рядами домов, граница города — забор и КПП. Потом только бескрайнее заснеженное поле.

Странно было осознавать, что, возможно, этот вид больше никогда не суждено будет увидеть. За несколько лет всё стало родным, близким, настоящим. Каждое окошко светило по-своему, каждая тропинка ощущалась по-особенному, каждый фонарь светил знакомо и ласково. А завтра — за забор с колючей проволокой, через жарко натопленную будку КПП, на заснеженную дорогу, которой не видно конца и края. Снова в абсолютно чужой город. Но теперь это ощущалось совсем иначе, нежели четыре года назад. Тогда Сашка покидала свой тесный душный родной город, усталую обозлённую семью — вечно раздражённого отца, бледную и пугливую маму, нелюбимую и чуждую сестру. Покидала, очень желая начать всё с чистого листа и построить свою судьбу в ручном режиме. Ей было не жаль уезжать. А теперь... как бросить это место, когда всё только начало налаживаться, только поутихли тяжёлые потрясения первых самостоятельных лет жизни, только-только пришло понимание многих вопросов и умение выстраивать реальность вокруг себя, только стало понятно, за кого стоит держаться, а кого держать на расстоянии. Появились и планы, и идеи насчёт того, как себя можно проявить именно здесь. И вот, всё разом рушится одним решением сверху.

Примерно полгода назад в городе начало происходить то, что принято называть "переброска сил". Постепенно некоторые группы сотрудников отправлялись на другие базы, приезжали новые люди. Город то пустел, то наоборот наполнялся новым чужеродным дыханием. Конечно, все понимали, почему это происходит. В то время как всё население страны продолжало жить обычной жизнью и никто, кроме самых внимательных, пока не догадывался о надвигающихся эпохальных событиях, в этой среде у всех уже было понимание и предчувствие неизбежного. Сомневаться в этом не приходилось, хотя бы потому что рабочая нагрузка со временем возрастала, требования и сроки ужесточались, а приказы от руководства принимали вполне однозначный характер. Потом начали проводить идейно-разъяснительную работу. Приезжали командированные "идейники", собирали народ то в актовом зале, то в клубе, рассказывали о том, что происходит в стране, чего стоит ожидать в ближайшее время и какие грядут изменения в рабочей деятельности.

За время Сашкиного пребывания в городе такие странные события происходили впервые. Сначала это всё показалось ей нелепой бесполезной показухой, и она поделилась этим мнением с Дмитрием Шумариным, своим руководителем. Он чуть наклонил почти седую голову, несколько раз отрицательно ею покачал и сказал, глядя на Сашку молодым пронзительным взглядом: "Нет, Саша, Вы не правы, это не показуха. Мы в силу своей профессии просто обязаны знать, к что к чему. Если не мы, то кто? Поэтому рекомендую Вам по возможности пытаться для себя лично разобраться в происходящем. Иначе, когда начнутся тяжёлые времена, можете не выдержать." Сашка прислушалась к совету и начала посещать все эти мероприятия, внимательно слушала, обдумывала, задавала вопросы. Она знала, что Шумарин не стал бы просто так говорить столь серьёзные слова.

Уже откомандировали на другие базы нескольких Сашкиных товарищей по учёбе и работе. И вот настал день, когда и её вызвал к себе в кабинет заведующий учебным отделом Сергей Петрович Каменев.

Ему минуло тридцать лет, он был молод, строг и неуверен в себе. Сашка вошла в знакомый кабинет, пахнущий бумагой, пылью и чаем. Она догадывалась о причине, по которой её вызвали, но всё ещё надеялась на что-то. За столом сидел Каменев, подперев кулаком усталую взлохмаченную голову. Он поднял на Сашку тёмный взгляд. Его глаза практически утопали в чёрных ямах бессилия и усталости, а само лицо, напротив, нездорово светилось от бледности.

Сашка знала, почему последнее время Каменев ходил как в воду опущенный. Здесь любая новость мгновенно разлеталась по городу. Казалось, даже промёрзлая почва была пропитана слухами.

Около полугода назад любимая жена родила Каменеву сына, и они, конечно, надеялись на тихое семейное счастье в северном городке, давно ставшем им родным. Но, к сожалению, жизнь решила иначе. Малыш был очень слабым и вскоре после рождения стал сильно болеть. Врачи говорили очевидное: во время беременности мать получала мало витаминов, живя в столь суровом климате, а теперь и сам ребёнок не может восполнить свой дефицит при полном отсутствии солнечного света. Поэтому пришлось принимать срочное и тяжёлое решение — уезжать на юг и жить там до тех пор, пока ситуация не наладится — благо, жене и сыну Каменева выделили место в служебном санатории под Новороссийском. Но когда наступила весна и всё зацвело, у ребёнка началась дикая аллергия, которая быстро переросла в тяжёлую астму. Оставаться там дальше было невозможно. Пришлось экстренно лететь в Москву и вступать там на путь бесконечных мытарств по больницам.

Каменев навещал свою семью настолько часто, насколько позволяла работа. Его жизнь теперь определялась тем, как себя чувствует сын. А его состояние колебалось по синусоиде: помимо наличия нескольких хронических заболеваний, он на лету подхватывал все возможные вирусы, после каждой болезни долго восстанавливался, а потом снова то же самое. Мальчик оставался очень слабеньким, был намного худее и меньше, чем полагалось младенцу в его возрасте.

У Каменева и его жены совсем не было спокойной жизни. Каждый раз, как только появлялась надежда на то, что всё наладится, обрушивались новые проблемы со здоровьем сына. Все они представляли для него смертельную опасность в силу общей слабости организма. Родители жили в постоянном состоянии стресса.

Каменева раздирали изнутри горькие мысли. С одной стороны, он винил себя за то, что они с женой рискнули заводить ребёнка, проживая в столь северном районе, хотя догадывались, чем это может быть чревато. Догадывались, но тем не менее надеялись, что беда обойдёт их стороной. Ведь многие люди здесь рожали детей, и они росли вполне здоровыми, разве что чуть чаще болели, чем их ровесники. С другой стороны, Каменеву было тяжело проживать эту боль вдали от жены и любимого, единственного и такого хрупкого сына. Не видеться с ними месяцами, потом приезжать на пару дней, просиживать это время под дверьми больничных кабинетов плечом к плечу с отчаявшейся женой. И не упомнить, сколько раз она уже повторила: "За что нам это, Серёжка?.."

Но Каменев продолжал жить, работать и оставаться чутким к чужим проблемам — к этому его обязывала не только порядочность, но и должность. Даже в те дни, когда он от отчаяния чуть ли не бегал по потолку. В Каменеве была какая-то непонятная, даже поразительная стойкость, несокрушимость. Жизнь его никогда не баловала, но, казалось, он не роптал. Даже когда пятнадцать лет назад его родители погибли из-за аварии на соседней испытательной базе, оставив его ещё подростком.

Он был молчалив, робок, немного заикался и стеснялся этого. Но его выдавал взгляд настоящего воина: тяжёлый, долгий и — несломленный.

— Здравствуй, Саша, — сказал он, жестом указывая на стул.

Она села, продолжая смотреть в глубину тёмного взгляда Каменева. Он всё выдал напрямую:

— Было принято решение перевести тебя на базу "Орёл-85" для продолжения работы и учёбы. Думаю, ты знаешь, где это, что это и почему для тебя это хороший шанс.

Сашка не знала, что чувствовать. Её сковала пустота. Она знала, что рано или поздно её могут командировать на другую базу, и произойти это может в любой момент, когда начальству будет угодно. Ещё на первом курсе преподаватели говорили, что здесь очень важно научиться в первую очередь подчиняться приказам, делать это без злобы и обиды на кого-то, а с осознанием, что так должно быть. Если так подумать, то это целая философия. За четыре года Сашка узнала её в полной мере.

— Ты, Саша, у начальства на хорошем счету, — продолжил Каменев. — С учёбой никогда у тебя не было проблем, работаешь ты тоже усердно, так что точно не посрамишь наш коллектив перед новыми коллегами. Кстати, именно благодаря твоим заслугам было решено отправить тебя на "Орёл", а не, скажем, на "Зверобой" или "Победу". Думаю, ты ещё со времён командировок помнишь, какие там условия.

Сашка слушала, но будто не слышала. Не укладывалось в голове, что вот так, одним приказом сверху, её жизнь может претерпеть столь серьёзные изменения. Вдруг на секунду она резко осознала, что теперь всё будет иначе, это осознание ударило в голову, как мощный удар тока. Она дёрнулась и дрогнувшим голосом спросила:

— Это же навсегда? Ну то есть... на неопределённый срок?

— Да, — медленно и твёрдо кивнул Каменев. — До нового приказа.

Они помолчали. Сашка пристально смотрела на пожелтевшие стены, на старый стол, на аккуратно расставленные по шкафам папки документами, на недопитый стакан чая в подстаканнике, на бледные, будто мелом измазанные, пальцы Каменева с разбитыми костяшками. Всё было как обычно, но, с другой стороны, неуловимо иначе, нежели ещё сегодня утром. Всё было резче, чётче, острее; до ряби в глазах и до звона в ушах.

За четыре года Сашка бывала в этом кабинете много-много раз. Здесь она даже плакала в минуты своего полного бессилия, когда её жизнь будто рухнула и казалось, что дальше жить нельзя. Здесь она сбивчиво рассказывала Каменеву, в чём дело, а он долго и серьёзно слушал, затем наливал чай из древнего кипятильника, немногословно утешал, обещал решить проблему. И действительно решал, действительно помогал. Сашка наизусть знала эти стены, пропитанные жаром пыльных батарей, помнила узор из трещин на стёртом паркете.

Потом Каменев осторожно сказал:

— Саша, я знаю, что тебе будет непросто, потому что впервые. Потом привыкнешь, но сейчас да, это трудно. Если понадобится в чём-то помощь, пиши и звони, что-нибудь придумаем. Своих не бросаем. Ты, главное, знай, что мы все работаем на одно общее дело, и не важно, в каком городе, — свои люди везде найдутся. Правильно, Саш? — в его усталом взгляде читалась слабая улыбка.

— Правильно, — сдавленно ответила Сашка и, чуть помолчав, добавила: — Я люблю свою работу.

— У нас, Саша, больше, чем работа, — у нас служба, — тихо и многозначительно подчеркнул Каменев.

"Служба", — задумчиво повторила Сашка одними губами. Какое странное слово, подумалось вдруг. В нём было что-то высокое, крепкое и славное.

Каменев спросил:

— Саша, скажи честно, нет в тебе злобы к нашему руководству за это решение?

Она прислушалась к себе, но совсем не ощутила ничего подобного. Внутри было грустно, тоскливо, туманно, но беззлобно.

— Нет, — сказала Сашка. — Просто не понимаю, почему всё должно складываться именно так.

— Пока не понимаешь, но это придёт со временем. Говорю тебе как человек, успевший поработать на пяти базах, прежде чем осесть здесь. Это часть нашей службы— уметь бросить всё и в считаные дни рвануть за тысячи километров, куда пошлют. Но ты молодец, что не злишься. Это правильно.

Отъезд был назначен через неделю. За оставшееся время Сашка потихоньку закрывала свои учебные и рабочие дела, готовилась к выселению, собирала вещи. Она делала это спокойно, без нервов, но будто бы обречённо. Лишь иногда на глаза внезапно наворачивались слёзы, а голову молнией пронзала мысль: "Неужели я прощаюсь с прежней жизнью?"

Потом она себя одёргивала и взывала к здравому смыслу: ну что такого ценного для тебя в этом городе? Да, привычная обстановка. Да, знакома каждая тропинка и каждый кирпичик. Да, здесь много хороших, умных и интересных людей. Но по большому счёту ничего. То же самое будет и на новой базе: те же общежития, такие же люди, те же правила и порядки. Разве что надо будет опять осваиваться в новом коллективе. Но это будет после. Сначала неизбежно придётся покидать место, которое стало домом, и людей, которые стали семьёй. А потом начинать всё с чистого листа.

Сашка потихоньку прощалась с людьми и с городом. Она долго и обстоятельно побеседовала со своим руководителем Шумариным о том, что её ждёт на "Орле-85", какая там обстановка и какие перспективы развития. В день накануне отъезда она позвала близких друзей просто посидеть на диванчиках в закутке в конце общажного коридора. В последний раз. В скором времени все они тоже должны были разъехаться по разным базам. Четыре года назад они точно так же собирались по вечерам, знакомились, пили чай с сухарями, играли в настолки. Потом всех с головой захлестнула учёба, посиделки в закутке стали проходить реже, но хотя бы раз в месяц они находили время встретиться.

Молодёжи было запрещено проносить на территорию города алкоголь, но, тем не менее, хотелось иметь какой-то напиток-традицию, как символ дружеских встреч. Поэтому они пили самые разные чаи, запретить которые начальство ещё не додумалось запретить. Чаями закупались каждый раз при поездках на "большую землю" — за пределы города, потом вместе их рассматривали, вдыхали многогранные ароматы, рассматривали причудливые китайские иероглифы, изображённые на упаковках. Эти чаи были горьковатыми и странными. Сашка сначала не понимала, что такого в них находят ребята, но постепенно почувствовала, что это больше, чем напиток, — это символ. Символ их братства. Символ того, что какие бы трудности не маячили на горизонте, какие бы катастрофы не сотрясали страну, — пока есть этот чай и пока рядом хотя бы один из друзей, ничего не страшно, и всё второстепенно. А главное — это то, что внутри каждого, и то, что между ними.

Сашка до сих пор отчётливо помнила вкус крепко заваренного пуэра, после которого впервые случилось то, чего она так ждала и чего так боялась. Она помнила, как Денис коснулся её, щекотнув светлыми мягкими волосами своей руки Сашкино запястье, как посмотрел ей прямо в глаза, прочёл молчаливое согласие, приобнял за плечо, аккуратно коснулся губами шеи, взял за руку, сцепив свои и Сашкины пальцы в замок, и повлёк в комнату.

Сейчас, перед отъездом Сашки, Денис уже не смог прийти на прощальные диванные посиделки, потому что ещё полгода назад его перевели работать на Дальний Восток.

Глава 3

Объективно, Сашкина подростковая жизнь была угрюмой и безрадостной. По крайней мере, со стороны бы показалось именно так. Сама она до конца не могла разобраться в своём отношении к тому, что с ней происходило. Она бесконечно колебалась между упадническими настроениями и несгибаемым оптимизмом. Сашка как будто смотрела на жизнь то через чёрно-белый фильтр, то через цветной. Не составляло труда раз за разом убеждаться в том, что ничего хорошего нет и не предвидится. Это было настолько очевидно, что во рту становилось вязко и кисло. Оказалось, гораздо сложнее заставлять себя срывать с глаз чёрно-белый фильтр и долго, мучительно искать крупицы радости, как свежие росинки, которые готовы вот-вот испариться. Это было почти физически тяжело, до скрипа в зубах. Но возможно. Сашка в какой-то момент поняла, что об этом знают не все. Родители не знали.

В периоды, когда ей удавалось по крупицам насобирать что-то хорошее, жить становилось легче. Уже не так одиноко, не так тоскливо. Сначала Сашка думала, что главное — это иметь надежду. Она повторяла себе каждый день много-много раз: всё изменится, и всё будет по-другому, и всё будет лучше, чем сейчас. Повторяла как мантру. И даже начинала верить. После окончания школы её жизнь повернулась на 180 градусов, всё вокруг было новым, неизведанным и прекрасным. Тогда Сашка неоднократно плакала от радости и говорила себе: не зря, не зря я надеялась, что всё изменится — оно же так и произошло. Ну да, произошло. Только вот главное открытие было впереди.

Уже на заре взрослой жизни Сашке открылся следующий уровень познания. Надежда на изменения к лучшему не всегда нужна. Потому что бывают ситуации, из которых нет выхода, и не будет никогда. Надеяться — можно и нужно, когда ты подросток, бесправный и полностью подчинённый тем реалиям, в которых родился. Изменить свою жизнь из этой ситуации не так уж сложно, для этого нужно только вырасти. А дальше, хочешь не хочешь, но всё точно изменится. Задача только в том, как направить эти трансформации в более благоприятное русло. Вот во взрослой жизни совсем по-другому. Иногда остаётся смиряться с действительностью, наскребать по сусекам хоть что-то положительное и учиться с этим жить. Мало того что жить, ещё и радоваться жизни, даже если язык не поворачивается назвать это "жизнью". Не надеяться на светлое будущее, не верить в него, а любить то, что есть, таким, какое оно есть. Да, совсем невесело, особенно когда сталкиваешься с этим впервые.

Всё начиналось в детстве — далёком и как будто приснившемся.