«Сад забытых душ»

Глава 1. Знакомство с садом.

Знаете, тогда я даже спустя три года не смогла отпустить его. Жизнь шла, а я словно осталась в том проклятом дне февраля. Глаза оставались красными от пролитых слез, под глазами залегли синяки. С его смертью со временем смирились все, даже мама. О нем забыли, и, кажется, помнила лишь я. Брат лежал в земле один, и я не могла простить себе, что в тот день не смогла быстрее среагировать. Если бы я скорее вызвала скорую, если бы не была так сильно охвачена ужасом, и было еще много «если», что медленно отравляли мое сознание. Но этого не случилось, и он, маленький, закрыл глаза на моих руках. В один из таких дней я узнала о саде, где живет одна женщина, его хранительница. От отчаяния или же горя я не могу сказать точно даже сейчас, спустя года, я с надеждой пришла к ней.

Она жила далеко, вдали от городов и людей. На зеленой равнине, окутанная сиреневыми и белоснежными клематисами, стояла кованая дверь, ведущая в сад. И я застыла с восхищением, смотря на нее, в груди теплилась надежда. Я потянулась к ручке, но рука застыла в воздухе. Десятки сомнений, как пчёлы в улье, роились в моей голове. Я взмахнула головой, отгоняя их, и, пока не передумала, открыла дверь.

За дверью было светлей и в миллионы раз прекраснее, чем за ее пределами. Сотни, а может и тысячи цветов и деревьев с кустарниками заполняли почти все пространство. Алые, голубые, фиалковые, оранжевые, розовые и белоснежные краски растений мерцали в солнечных лучах, делая сад сказочным в моих глазах. Дверь закрылась сама, и я сделала первый шаг на каменную дорожку.

Алые розы соседствовали с белыми, жёлтыми и розовыми, сплетаясь своими ароматами. Фиалки, пионы, гортензии, полевые ромашки, нарциссы и ирисы... Их было столько, что названия большинства я даже и не знала. Они росли, наверное, только в им самим известном порядке. Одинокие ромашки словно дети прятались за нарциссами, что заботливо укрывали их. Пионы вместе с гортензиями с интересом склонили набок головы, будто молодые девушки с интересом рассматривали другие цветы и незваную гостью. Сиреневые ирисы были дальше всех и держались вместе, скорбно склонив свои головы, и, будто чувствуя их боль, никто не рос рядом с ними. Бред, не могут же цветы что-то чувствовать и вести себя как люди? Как только я успела об этом подумать, ветвь яблони коснулась меня, оставив белоснежный цветок на моём плече, так гладит мать своего ребенка. С каждым шагом я все глубже погружалась в сердце сада, и все больше мне чудилось, что растения в саду смотрят на меня. В груди росло убеждение, что растения были не простыми и скрывали какой-то секрет, что я должна была разгадать.

— Хранительница сама ухаживает за ними? Она знает загадку каждого из них? — вопросы были заданы в воздух, и никто меня не услышал за исключением странных растений.

Я долго еще шла по тропинке с интересом, рассматривая каждый цветок или дерево, задавая всего один вопрос: какой же секрет ты хранишь? Я смотрела на розовую хризантему, как рядом со мной раздался приятный голос женщины.

—Это Диана, красавица, правда? — Я с удивлением повернула голову и увидела хранительницу. Она — женщина лет шестидесяти, с морщинами на лице и ярким взглядом голубых глаз. Седые волосы собраны в причёску, а синее платье испачкано в грязи. Она улыбается мне.

– Она прекрасна. Изящна, словно балерина. Я Настя, а вы? — Смотря на эту женщину (старушкой называть ее я не могу даже мысленно), на губах появляется улыбка. Я встаю и становлюсь напротив неё.

– Здравствуй, Настя, я Аглая, хранительница этого чудного сада. Раз уж ты решила навестить меня, почему бы нам не выпить вместе чая с печеньем? — она словно моя родная бабушка берет меня свободной рукой за локоть и ведет по дороге. Она не смолкая рассказывает мне названия тех цветов, что я не знаю, и мы, погруженные в разговор, не замечаем, как доходим до небольшого деревянного домика с верандой. Аглая усаживает меня за стол и сама ставит чайник, хлопочет, заставляя стол угощениями. Через небольшой промежуток времени мы садимся за стол, и я делаю первый глоток восхитительного липового чая.

– Аглая, растения необычные, я права? — чашка греет пальцы, придавая уверенности. Глаза женщины напротив теплеют, и она берет ложку и кладёт малиновое варенье на хлеб.

— Так сразу? — тихо смеётся она. — Ты и правда права. Растения, живущие в саду, необычные. Это души людей, о которых забыли их близкие. — И тогда я вспоминаю причину своего прихода. Брат. Что, если и он есть в этом саду?

– Душенька, ты что-то хочешь спросить? Ты вся побледнела.

– Да... Да, я хочу кое-что спросить... У вас три года назад не появлялся новый цветочек? Мальчик, что погиб во время пожара? Это было в феврале. Маленький, ему было семь... Даня, его звали Даня. — Мысли перескакивают с одной на другую, голос не слушается и дрожит, и, когда заканчиваю, замолкаю с надеждой, смотря в глаза Аглаи. Они наполняются не сочувствием, а пониманием. От этого на мгновение становится легче.

– Нет, такого в моем саду нет. — Аглая делает глоток чая, а с меня спадает огромный груз. Его помнят. Брата не забыли. На душе спустя долгие три года становится спокойно и почти умиротворённо. Видимо, это отражается на моем лице, раз Аглая улыбается уголками губ, стараясь скрыть это за чашкой чая.

– Аглая, а вы сами ухаживаете за всем садом? — тянусь за булочкой и разламываю ее, чтобы намазать маслом.

– Конечно, я здесь совсем одна. — Женщина откусывает печенье и с минуту молчит. — Каждый в саду требует обособленного ухода, что подходит розе, не понравится петунии. Ох, иногда они капризничают, как маленькие.

– Вам не одиноко быть здесь совершенно одной? — Как человек может совершенно добровольно оставаться одним? Ей не тяжело? Не плохо? И меня вдруг так охватило желание остаться здесь с ней, в этом маленьком деревянном домике в окружении чудесных цветов и деревьев.

– Мне было одиноко, но человек может привыкнуть ко всему, я привыкла к одиночеству. — Аглая попыталась улыбнуться, но вышло плохо, свет не коснулся ее лица.

– А если я останусь с вами? Я бы могла стать вашей... ученицей. Конечно, если вы сами не будете против. — Речь была сбивчивой от волнения, и я покраснела. Аглая застыла, а потом она искренне улыбнулась, ее глаза потеплели, и она тихо засмеялась.

—Конечно, милая, я буду только рада. — Морщинки на лице Аглаи даже разгладились, и на это счастливое мгновение она стала на десяток лет моложе.

Глава 2. Белая и розовая души.

Через несколько часов Аглая сказала, что раз я ее ученица, то пора начать моё обучение. Она вела меня по тропинкам извилистого сада, и мне оставалось только удивляться тому, как она помнит каждый поворот. Остановились мы у небольшого озера. Лучи закатного солнца отражались в его глади, делая всё происходящее похожим на сказочный сон.

Рядом с ним раскинула свои цветущие ветки прекрасная магнолия, на каждой из веточек которой был десяток цветков и бутонов невероятно нежных оттенков персикового и розового. Под ней, словно прячась от других, синели незабудки, похожие на осколки яркого неба; маленькие цветы устилали, как ковёр, пространство под ветками, не заходя за них. Гиацинт и лилия были совсем рядом с нами, они переплетались своими ароматами, и мне показалось, что между ними есть общая невысказанная боль. Шиповник был дальше всех от озера и других растений, он настороженно держался, навострив свои шипы, словно в любой момент на него мог напасть враг.

Я стала слышать шёпот. Каждый из них хотел мне что-то рассказать, и я хотела услышать каждого.

– Аглая, – тихо начала я, чтобы не нарушать идиллию этого места, – для чего мы здесь?

– Ты слышишь их? Слышишь голоса? – Аглая загадочно посмотрела на меня и подошла ближе к магнолии, дотрагиваясь своими пальцами до ствола. – Сегодня я расскажу тебе, как научиться слушать их истории.

Я робко подошла, сняла свои сандалии и села прямо в мягкую вечернюю траву. Она холодила ступни и пальцы рук, но такого чувства, как тогда, я не испытывала никогда. Я словно стала частью самого сада, ко мне через почву, как по каналам, текли воспоминания душ. Они были разными. От земли к моему сердцу, как по сосуду, текло тепло, делая меня почти единой с землёй. Розовые, голубые, красные, белые и золотистые – я ощущала каждую из них на кончиках своих пальцев. Я нерешительно посмотрела на Аглаю, она сидела чуть дальше под магнолией, прикрыв глаза. Ощущая мой взгляд, она улыбнулась и, подбадривая, кивнула головой.

Все души хотели, чтобы их услышали, каждая рвалась вперёд и просила меня выбрать её, но когда белый маленький огонёк подошёл ко мне, все отступили, уступая ему. Я мысленно потянулась к нему всей душой, пожелав услышать его; ладони окутало тепло, и я услышала детский мальчишечий голос.

«Сейчас ты видела меня как незабудку, но меня зовут Стёпа, и мне пять лет. А можно сейчас и больше? Я взрослею после того, как ушёл, или мой возраст останавливается? Я не знаю ответа, может... ты подскажешь мне?» Стёпа звучал неуверенно и говорил сбивчиво, словно боясь, что я перестану слышать. Сердце сжалось, в сознании вырисовывался образ маленького мальчика со светлыми волосами, с печальными, полными надежды глазами. Он стал настоящим, словно стоящим передо мной.

«И я тоже не знаю, светик, может, расскажешь мне свою историю? Я пришла сегодня, чтобы услышать вас». Огонёк радостно заметался из стороны в сторону.

«Да-да-да, конечно, я тебе расскажу! Я так давно хотел всё рассказать! Тогда, когда я ещё жил, была война, весь мир погрузился в ужас. Всем было плохо и страшно. Но у нас в приюте было хорошо. Старшие сестрички учили нас читать и писать, няня Лиля вязала нам свитера и носочки, они немножко кололи, но мы никогда ей этого не говорили. Воспитательница Алёна пекла нам лепёшки, и хоть там не было соли, они были самыми-самыми вкусными на свете! Поверь мне, я очень хорошо разбираюсь в лепёшках! Старшие братья из брёвен, что находили, мастерили нам игрушки, они вместе с сестрёнками много работали, но нам всегда, даже после работы, улыбались. Было страшно, но я был очень рад, что всё было хорошо. В один из дней раздался ужасный звук, а потом взрывы. Мы не успели спрятаться. Куски стен и окон летели на нас, а братья и сёстры говорили нам, что всё будет хорошо. Сестра Надя сжимала мою руку и шептала, что всё скоро закончится, больно не будет. Все кричали, моя семья плакала, и мне тоже хотелось, но я терпел, я же взрослый и должен защитить девочек. А потом стало больно, Надю стало плохо видно, на меня закапало что-то холодное, и я закрыл глаза... Грустно, да? Я так и не увидел мою семью. Скажи... моя история тебе понравилась?»

По моим щекам потекли слёзы, капая на землю. Мысли спутались в огромный клубок, что я могла сказать Стёпе?... Все слова вдруг стали такими незначимыми.

«Мне очень понравилась твоя история, светик. Ты такой храбрый и добрый, я никогда не видела ещё таких смелых мальчиков». Эти слова звучали абсурдно после того, что он мне рассказал, но белый огонёк подлетел ко мне и окутал своим светом.

«Ты же расскажешь обо мне? Расскажешь? Пускай и другие мальчики будут такими же смелыми, как я!»

«Конечно, расскажу». Стёпа напоследок завертелся вокруг себя и стал уходить, уступая место другим душам. И я наконец поняла, как тяжело будет дальше.

Следующей ко мне подлетела нежно-розовая душа. Её голос был юн и лился плавно и мягко. «Я гиацинт, Амелия. Пожалуйста, услышь мою историю и расскажи её другим... Ты когда-нибудь кого-то любила? Так, чтобы каждый день без него был несчастен? Так, что один взгляд на него был ценнее любого золота? А один его взгляд лечил самые сильные раны? Знаешь... я любила. И никогда бы не хотела переиграть нашу жизнь. Я ни разу за всю свою жизнь не была так счастлива, как в то время, когда он был рядом.

Ты слышала одну легенду, что раньше на земле жили люди, соединённые вместе, и выглядели они как сиамские близнецы, а потом Бог в наказание разделил их пополам, и с тех пор мы всю жизнь ищем свои половинки, а когда находим, никогда не расстаёмся, от того и наши половинки так похожи на нас? Я думаю, он был моей половинкой... Знаешь, мне тогда было шестнадцать лет, когда мы вдвоём ехали на мотоцикле поздно ночью по трассе. Он внезапно попросил снять с него шлем и надеть самой. В тот день мы врезались в дерево. Он умер почти сразу. Я выжила благодаря шлему. Он знал, что будет...» Амелия замолчала, её дыхание участилось от сердцебиения, она сама вновь проживала всё. Она была юна, в шестнадцать жизнь только начиналась, но от её слов сердце наливалось болью, а в глазах стояли слёзы.

«Я ушла за ним через месяц после его похорон. Не смогла дышать, тогда когда он один лежал там, в земле. Не смогла смотреть на себя в зеркале, зная, что умереть должна была я. Вина, боль – всё смешалось в один коктейль, и я в последний раз оделась так, как любил он. Думала, он же там увидит меня, я должна быть красивой. Я всегда наряжалась перед нашими встречами... Мне хватило одного дня, я написала записку, попросила похоронить рядом с ним и наглоталась таблеток. Я уходила медленно и почти безболезненно, улыбаясь, зная, что встречу его там. Я нашла его. И знаешь, я не жалею о своём поступке. Нет. Просто хочу попросить тебя, скажи всем, что придёт в этот сад, чтобы они любили. Любили себя, жизнь, свою половинку. Ведь любовь – это и есть смысл жизни». Розовый огонёк описал сердце и дотронулся до меня. В моей груди разлилось приятное тепло, согревая меня.

«Я скажу, – прошептала я. – Ты права, Амелия, любовь – это главный смысл жизни». Душа девушки тихо посмеялась, согласная, сделала несколько пируэтов, вырисовывая в воздухе звёзды и цветы под тихое свечение, что исходило из неё, а потом медленно растворилась, исчезая.

Я тяжело выдыхаю воздух и открываю глаза, тихим, сдавленным голосом зову Аглаю. Она слышит меня, встаёт и подходит ближе. На её лице появляется понимание, она садится рядом со мной, бережно обнимает меня и, успокаивая, гладит по спине. Из глаз моих не впервые за этот вечер льются слёзы, и я вдыхаю запах наставницы. Она пахнет корицей, запахом сырой земли и булочками, это помогает хоть как-то начать связывать свои мысли.

– Аглая... – мне мешает договорить всхлип, что вырывается из груди, – это всегда так больно...? Почему мне плохо, словно это всё случилось со мной..? А их голоса, я их когда-нибудь забуду? Он же совсем ребёнок, а Амелии нет даже восемнадцати. Почему они? Почему именно с ними это произошло?! – я срываюсь и последние слова говорю, повышая голос. Аглая всё также гладит меня по волосам и спине, и её голос, тихий, шелестящий, как ветер, звучит поверх моей головы.

– Это всегда тяжело, а особенно в первые. Когда я пришла в сад, я была как ты, и после первых рассказов я плакала больше суток. Моя наставница мне тогда сказала одну вещь, что я хочу теперь сказать тебе. «Если бы не наше умение чувствовать боль их жизней, мы бы не стали хранителями. Поэтому плачь, Аглая. Оплакивай их, ведь их, кроме нас, никто не помнит». Поэтому, прошу тебя, Настя... Поплачь. Тебе станет легче.

Я сворачиваюсь клубочком на земле и горько, долго плачу, пока тёплые морщинистые ладони Аглаи заботливо гладят меня. А её голос, успокаивающий и мягкий, поёт о том, что всё пройдёт и страдания забудутся, и я ей верю.

Глава 3.Голубая и красная души.

***

Спустя часа три я успокаиваюсь, и Аглая уходит за пледом в дом. Я остаюсь одна, на улице уже стемнело, на небе блестят звезды.

Голубая душа подлетела ко мне, соревнуясь с красной, и, когда обогнала, она остановилась и замолчала. Я ждала, я начала понимать, что каждая душа по-разному начинает общение, и голубой нужно время, чтобы собраться. Она молчала минут пять, а потом заговорила. Ее голос был глубоким и тихим, его хотелось слушать.

«Я Заряна, лилия. Моя история... Правда, я не прошу ее рассказывать... Мне будет достаточно только того, если ты услышишь меня. Не нужно рассказывать другим, просто выслушай. Я любила, и все было прекрасно. Я вышла за любимого человека замуж, у нас даже родились дети, двойняшки, очаровательные девочки. Я не могла поверить в свое счастье: муж, дети, любимая работа, друзья — это все было словно сон. Пока в один из дней сон не начал рушиться: я забыла целый разговор с подругой. У меня была хорошая память, и запоминала я все легко, а тут ни с того ни с сего — целый разговор... Я на следующий же день вместе с мужем поехала в поликлинику к лучшему в своей области специалисту. Анализы, долгие процедуры и консультации, и спустя месяц я услышала свой диагноз. Альцгеймер. Двадцать пять лет, вся жизнь впереди, и такое заболевание. Честно, я прямо в кабинете врача рассмеялась. Это было так абсурдно и просто невозможно. Это, наверное, было не со мной. Но глаза мужа смотрели на меня, а его пальцы сжимали мои руки. Это все же случилось со мной.

Дома, пока дочери были в садике, я заплакала, громко, взахлеб, прижимаясь к мужу, и все спрашивала: за что? За что это со мной? За мою любовь? За мое счастье?

Когда вернулись дочери, я уже успела успокоиться и обсудить всё с мужем. Я уволилась с работы и заполняла воспоминания детей счастливыми моментами. Чтобы они вспоминали меня такую, а не ту версию, кем я стану спустя время. Болезнь прогрессировала, скоро мужу пришлось напоминать мне имена девочек и его самого... Я забывала рецепты, названия книг, события, что происходили раньше. Однажды я не выдержала и закричала. Кричала от бессилия, от своей ничтожности, от того что ничего не могу с этим сделать. От того что муж смотрит, как я медленно теряю себя, а дочери будут видеть, как изменяется до неузнаваемости их мама. Через время я перестаю контролировать свою речь и начинаю забывать слова, а еще через год впервые не узнаю мужа. Это случилось всего один раз, но этого достаточно для того, чтобы убедиться: я не хочу, чтобы родные видели все мои страдания. Не хочу быть обузой. Не хочу жить такой жизнью. Я всё время, сколько себя помню, вела дневник, в него я и записываю все свои мысли. Прошу, нет, молю любимого простить меня, понять и отпустить. Пишу отдельные письма девочкам. Я готовлюсь долго, месяц. К тому моменту, как пишу письма, я уже плохо умею писать, заставляю себя выводить ровные буквы и часто замираю, чтобы вспомнить, как пишутся слова или что они значат. В один из моментов даже забываю, зачем же я пишу, и в ступоре смотрю в стену. Прихожу в себя через час.

Я сдаюсь пятнадцатого июня, когда дома никого нет. Набираю ванну с водой и перерезаю свои вены. Боль прорезает мое сознание, остро и ясно, как давно забытое мною ощущение, и я спустя полгода сама вспоминаю имена... Артур, Света, Лена. А потом закрываю глаза.

Я знаю, что поступила эгоистично, знаю, что причинила им боль. Но я лишь хотела прекратить наши страдания... Ты меня можешь понять? Я плохая мать и жена, да?» Голос женщины дрожит, она с надеждой спрашивает меня. И я теряюсь, не знаю, что сказать. А потом представляю себя на месте Заряны, и все встает на свои места. Я бы поступила точно так же.

«Ты хорошая мама, Заряна, ты хорошая жена. Я тебя полностью понимаю, и никто не может осудить тебя, не будучи на твоем месте. Это было тяжело, и ты выбрала то, что тебе казалось правильным.» Я не знаю, способны ли мои слова стать утешением, но они идут от самого сердца. «Спасибо, – шепчет голос. – Спасибо, что смогла понять меня.» Душа медленно растворяется в воздухе, оставляя после себя привкус горечи.

Ее место занимает яркий, как пламя, красный огонек. Золотая душа не торопится и ждет, она выглядит мудрее и старше остальных. На этот раз я начинаю разговор первой.

«Привет, я Настя. Расскажешь мне свою историю жизни?» Голос огонька мужской, грубый и хриплый, отвечает мне почти сразу.

«Я Евгений, шиповник. Когда я был еще жив, то был солдатом на войне. Я покинул свой дом добровольцем еще в самом начале военных событий. Из родных у меня был брат, да и у того была семья. Я ушёл, даже не одумываясь. Там я обрёл свой дом, своих друзей и то, что я мог назвать целью своей жизни. Я убивал и видел смерти день изо дня. На моих глазах умирали мои друзья. Но я шёл вперед, окровавленной рукой вытирая слезы. Я должен был служить своей стороне. Я был ей нужен. Именно я так считал тогда. Как можно было быть таким дураком!?!!! Выстрелы, взрывы, кошмары и крики боли смешались в той операции, закладывая уши. Я был весь залит чужой кровью и с жестокостью, на которую стал способен во время войны, убивал врага. Голос моего последнего из друзей раздался громко, заглушая все. Я бросил раненого немца, подбежал к нему. Я никогда себя не чувствовал так плохо, как тогда. Просил не засыпать и взвалил его на спину, пока нес его к медсестрам, что ждали нас в окопах. В тот момент, когда я отдал его в надёжные руки, нас окружило трое чужих солдат. Я убил двух быстрее, чем мог подумать. Война изменила мое мышление. Третий успел попасть мне в артерию перед тем, как умереть. Я спас друга, но умер сам. Ты, наверное, не знаешь, но перед тем как появиться в саду, когда нас еще помнят, мы можем на небесах всех видеть. Меня забыли, сука, через месяц!!!! Месяц, понимаешь!??? Это не я был нужен родине, это она была мне нужна! Никто не заметил моей смерти!! Никто даже не похоронил меня!!! И ради этого я убивал??? Ради этого я каждую блядскую ночь слышал крики убитых? Из-за этого я каждый раз после сражений до собственной крови отмывал чужую со своей кожи!?? Мы умерли за нее!! Мы умерли за них, Настя!!! А получили полное забвение!!! Меня забыли все — и история, и даже остаток моей семьи!! Месяц!!! Ровно столько я заслужил быть запомненным??» Женя кричал, он срывался на громкие крики и яростно выплевывал слова. Он еще долго выливал свой гнев и боль от несправедливости того, что его забыли. А потом он затух и из пламени стал угольком.

«Настя, я даже в списках не значусь. Меня стерли не только из памяти, я будто и вовсе никогда не существовал.» И голос Жени, надломленный и сиплый от долгих криков, затихает и словно ждет моих слов.

«Ты до сих пор помнишь все?..» — тихо спрашиваю я.

«Постоянно,все это перед глазами. Кровь, крики, взрывы... Я словно не умер, а все еще там.»

«Тебя помнят.Я тебя помню. Спасибо тебе, что я живу в мире без войны.»

Огонек замирает,он долго молчит, а потом тихо скулит, как побитый пес, и шепчет перед тем, как исчезнуть насовсем:

«Это все,что я хотел услышать от них...»

Глава 4. Золотая душа Агилы.

После Жени я отсоединилась от канала и тяжело задышала. Ветер прохладой окутывал моё тело. Озеро отражало звезды, и колебания воды размывали их. Лилию и гиацинт было почти не видно, а от шиповника в темноте остались лишь отблески в лунных лучах его ягод. Ковер незабудок слился с темнотой ночи. Теперь, смотря на них, я видела не красивые растения, а чужие судьбы и жизни. Амелия, Заряна, Женя, маленький Степа. Мне предстояло познакомиться и услышать историю еще одного жителя сада, магнолии, золотой души, — она была последней на сегодня. Маленький огонек фонаря светил почти в середине сада, когда я была ближе к концу – это Аглая шла ко мне. Я устало улыбнулась и вновь, уже привычно, соединилась с каналом душ.

Она ждала меня и медленно, не так как другие раньше, подлетела ко мне. Золотая была старше всех душ и, наверное, даже старше Аглаи. Голос ее был обволакивающим и приятным, так говорила одна из бабушек моих подруг, с характерным говором, присущим тем, для кого русский язык был вторым языком. Я не успела начать диалог, как магнолия начала сама.

«Я магнолия Агила. Можешь звать меня бабушка Агила, я так давно этого не слышала. Ты, наверняка, устала, дочка? В свой первый день хранители обычно работают лишь с двумя душами, а ты уже с пятой. Я не буду тебя задерживать, в конце концов свою историю я поведала ни одному из хранителей. Это молодые души обычно долго говорят о своей жизни. Не могут со смертью никак смириться. Но я, поверь, внученька, давно успела привыкнуть. Я прожила на земле долгую, не всегда счастливую, но хорошую жизнь. У меня был муж и дети, родные всегда с радостью приходили в мой дом. Я увидела своих внуков и даже побывала на свадьбе одного из них. Весь аул не мог обо мне сказать ни одного плохого слова. Но все же я умерла одна, забытая своими детьми и внуками, от остановки сердца, позже своего мужа всего на полгода. Это малость по сравнению со всей нашей прожитой вместе жизнью. Я прожила хорошую жизнь. Я любила наши просторные степи, я уважала наши традиции и обычаи, созданные предками, ценила память. Ведь память была важна, и мы должны были сохранить то, что нам оставили в наследство другие поколения. Должны помнить их. Мои дети всегда были другими. Им не нравились наши традиции и обычаи, они не учили детей нашему родному языку. Жена сына из принципа не готовила наши традиционные блюда. Они забывали традиции предков и вместе с тем и меня, что была с ними крепко связана.

Внученька, знаешь, я раньше тоже была маленькой. Еще девочкой на Наурыз ата попросил меня сделать бешбармак с инкалем. Я волновалась и пересолила бешбармак. Я долго плакала, смотря на котелок с блюдом, а ата подошёл, положил свою руку мне на плечо и сказал: “Дочка, для чего же мы с тобой готовим сегодня беш?” Я посмотрела на него, ожидая ответа, ата улыбнулся и ответил: “Чтобы ты и твои братья не забыли вкус того, что когда-то ваши прабабушки готовили. Чтобы сохранить память. А теперь скажи, дочка, так ли важно то, что ты пересолила бульон, когда оказывала уважение и почтение к кухне наших предков?” Маленькая я улыбнулась и стала утирать слёзы. А мои внуки даже беш никогда и не пробовали. Что уж говорить о его приготовлении.

Дочка, мы, казахи, всегда знали своих предков до седьмого колена. Это было очень важно, помнить свою семью. Жетi ата (семь предков) знал каждый мальчик и девочка. А для моих внуков люди на черно-белых фотографиях и имена, что я произносила, были незнакомы. Просто пыль. И я после смерти для них стала ею.

Своих детей я укладывала спать колыбельной, что мне пела еще моя бабушка на нашем родном языке. Я утешала их этой колыбельной даже когда они выросли. Они навсегда запомнили ее звучание и текст. Есть то, что иногда можно сказать лишь на своем родном языке. Моя дочка укладывает своих дочерей под песни, что нашла в телефоне. Они не слышали тепла и красоты нашего языка.

И я не злюсь на них, внучка. Время течет, и они идут в одну ногу с ним. Для них другие вещи имеют важное значение. Я лишь грущу, что мои внуки и правнуки не услышат звук домбры, не попробуют соленого курта и не заснут под ту колыбельную, под которую засыпала моя мама, я и мои дети. Люди отбрасывают память как ненужный якорь, что тормозит их. Но будет ли иметь значение место, куда они придут, если они не будут знать, откуда шли?» Бабушка Агила замолчала, и я, погруженная в ее рассказ, решилась задать вопрос.

«Бабушка Агила, вы поэтому скрываете Степу?»

«Я стала памятью не только для себя, но и для других. Я укрываю маленького Степу. Шелестением своих цветов пою ему колыбельную, что позабыли мои дети. Его тоже забыли. И традиция продолжается — старшие должны заботиться о младших. Даже здесь. Особенно здесь, дочка.» Она говорила, и в ее словах я слышала шелест ее листьев и шёпот цветов, что хранили саму память.

«Внученька, запомни: сад — это не наказание. Это место, где забытых вспоминают. И чтобы звучание наших имен не забыли, и существуете вы, хранители. Приходи ко мне, я всегда готова рассказать тебе множество историй, внученька.» Золотой огонёк загорелся ярче, чем до этого, дотронулся моего лба и растворился, оставляя после себя лишь ощущение тепла.

Я пришла в себя от теплого голоса Аглаи, она положила плед на мои плечи и подала руку, чтобы я встала. И мы шли вместе с ней до нашего маленького домика, под мои рассказы и ощущения, и редкие замечания наставницы.

---

Пять лет. Ровно столько прошло с моего первого дня в саду. Тысяча восемьсот тридцать суток, проведённых в упорном изучении того, о чем не написана ни одна книга. Двенадцать тысяч восемьсот десять часов, потраченных на практику. Сотни историй. Десятки ужинов и завтраков, что я провела с Аглаей. День за днём я менялась. Каждая история отражалась на мне, оставляя свой след.

Со временем, проведённым рядом с Аглаей, мы стали чем-то большим, чем наставница и ученица или подруги. Наши отношения было сложно охарактеризовать. Мы отражали друг друга, Аглая была тем, в кого со временем превращусь я, а я была той, кем когда-то была она. И в этом отражении друг друга мы обрели понимание и тихое, всепоглощающее спокойствие, которое было так нужно нам обоим.

Я уже обыденно отодвинула ветку рябины, идя по дорожке в сторону нашего дома. Раньше я восхищалась, как Аглая не путается в саду, а теперь и сама, даже в темноте, нахожу дорогу к тому месту, где меня ждут. Сегодня я уговаривала розу Марию подстричь ее ветви, что мешают ее соседке герани. Мария была озабочена своим внешним видом, и я потратила много времени на уговоры. Я слушала яблоню дедушку Гошу, читала сказку малышке ромашке Лизе, пела фиалке Але. Раньше я и не могла предположить, что моя работа хранительницы будет включать в себя чтение сказок, пение колыбельных и уговоры подстричь ветки у роз. Впрочем, за это время я поняла, что многое происходит вразрез с моими мыслями.

Дом встретил меня вкусным запахом мясного рагу и музыкой, что звучала из граммофона. Я сняла пальто и стала греть красные от мороза ладони. На дворе стоял конец ноября, близилась зима.

– Аглая, я вернулась! — крикнула я, подходя к кухне, откуда доносился звук проигрывателя. – Представляешь, роза Мария сегодня вновь капризничала, я потратила больше трех часов на ее уговоры. – Увидев Аглаю, что помешивала наш ужин в небольшом казане, я села в свое любимое тёплое кресло с ногами. – Время идет, а она все не меняется, – усмехнулась я.

Аглая слушает мой лепет и ставит на стол рагу, накрывает на стол. Все пять лет, что я провела в саду, она не позволяла мне накрывать на стол. Готовить иногда я могла, и то удостаиваясь недовольного взгляда голубых глаз, а вот сервировка была под запретом. «Дай мне ощутить себя твоей бабушкой», – смеялась она, но это точно была не главная причина, и я это знала, хотя и продолжала молчать.

— Садись, садись, Насть, – Аглая садится за стол, и я сажусь напротив нее. Со временем на ее лице стало больше морщинок, волосы прибавили своей длины, а движения стали чуть заторможенными, часто руки начинали трястись в треморе. Она больше не могла подолгу находиться в саду и чаще начала сидеть дома. Вся работа перешла в мои руки.

–Очень вкусно! – промычала я, жуя мягкое пряное мясо, под довольный тёплый взгляд Аглаи.

–Ты как ребенок, – усмехнулась она, – Ну, кто говорит с набитым ртом? – Аглая положила в рот кусочек картофеля. Ее движения были замедленны и давались с явным трудом.

–Что ты, я серьезная! – возмутилась я и потянулась за ягодным морсом. – Просто дома можно ребячиться.

Глава 5

***

Стрелки часов уже доходят до двух. А я всё никак не могу уснуть. Бесконтрольное чувство тревоги окутывает меня в кокон, и я интуитивно иду в комнату Аглаи. Как только я открываю дверь, вижу ее: она сидит на полу и смотрит в окно, в котором отражаются звёзды и луна.

Я молча подхожу и сажусь рядом с ней. Прохлада комнаты помогает, но ненадолго — тревога возвращается, поселяясь в сердце. Мы долго молчим, а потом Аглая внезапно тихо начинает говорить.

– Я пришла в сад в восемнадцать лет, после авиакатастрофы. В тот день всю мою семью, четырех человек, похоронили, и я не знала, что мне делать. Я набрела на ворота, долго блуждала, пока не встретила Василину, мою наставницу. Она мне показалась статной и сильной. Сейчас же, вспоминая ее, я понимаю, что она была сломанной, как и все хранители этого сада. Я внезапно подключилась к каналу с тюльпаном Ирой — ее уже давно нет в нашем саду, но её историю я помню как в тот день. Когда всё закончилось, я, плача, упала на землю, и наставница в смятении села рядом со мной. Между нами не было заботы, тепла или подобия дружбы, нет. Она давала лишь то, что было нужно. Я, я очень много времени провела здесь, одиночество меня тяготило. Я делала всё, лишь бы заглушить тишину в своей голове. Книги, песни, исследования сада и душ… Я занимала себя всем, чем только могла, лишь бы только не думать о них. С первого дня я всегда готовила и накрывала на стол. Наставница не была против, а я повторяла это изо дня в день, как ритуал. Со временем ушла и Василина. Она не распустилась в саду. Нет. Хранители никогда не появляются у нас. Мы после смерти обретаем покой. Вдалеке от страданий, что мы перенесли при жизни. – Аглая говорила размеренно, всё ещё смотря на звёздное небо.

–Мне кажется, страдания — это главный критерий, при котором становятся хранителями… Впрочем, так в одиночестве шли годы. Пока в один из дней не появилась ты. Такая же, как и я когда-то, ты горела путеводным огоньком для меня. Одиночество исчезло и больше не появилось. А я… я смогла почувствовать то, что не могла раньше. Любовь. Искреннюю, как любит бабушка своего внука. – она улыбнулась уголками губ и смолкла. А потом словно прощаясь вновь начала говорить.

–Прости меня, милая… За всё, что сделала и не сделала, прости… Я же лишь как лучше хотела для тебя… У меня же кроме тебя никого, совсем нет.

А потом я впервые увидела её слёзы. Она плакала, как маленькая беззащитная девочка, что вновь в один день потеряла всю свою семью. Я прижала в объятиях Аглаю, поглаживая её по голове и шепча слова утешения.

–Я люблю тебя, Аглая. Ты лучшая наставница, что могла только быть. Мне не за что тебя прощать… Шшшш, всё хорошо… – тихо говорила я. Теперь меняясь местами с Аглаей, что всегда успокаивала меня.

—Я… я… не смогла… я… так хотела… Я… так… тобой… – и вновь голос Аглаи задрожал, и я не услышала окончания её фразы.

Так прошла ночь тридцатого ноября.

***

Проснулась я рано утром, часы показывали шесть тридцать, от того что перестала чувствовать тепло тела Аглаи. Я так ночью и не ушла от неё, мы уснули вместе, прижавшись как раненые животные друг к другу. Я сонно протерла глаза, а потом с ужасом посмотрела на пепел, что лежал кучкой рядом, там, где раньше сидела она. Только пришедшее в себя сознание не хотело анализировать то, что произошло. Но тело всё поняло раньше, чем мозг. Руки мои побледнели и потянулись к пеплу. Глаза сначала намокли, а потом из них потекли слёзы. Нос защипало, и мои молчаливые рыдания сменились громкими всхлипами. «Со временем ушла и Василина. Она не распустилась в саду. Нет. Хранители никогда не появляются у нас. Мы после смерти обретаем покой. Вдалеке от страданий, что мы перенесли при жизни». Голос Аглаи звучал как настоящий в моей голове. Так вот как хранители уходят. Часы показывали шесть пятьдесят три, когда я с громким криком осознала, что Аглая умерла.

После долгих криков и слёз, вся обезжизненная, я добралась до своей комнаты. Достала из-под пыльной кровати резную шкатулку. Её она мне подарила через неделю после нашей первой встречи. Всё ещё странно было осознавать, что я её больше никогда не увижу и не услышу. Я бережно вытерла пыль с вещи и прижала её к себе.

В комнате я чуть подрагивающими руками собрала всё,что осталось от Аглаи, – горстку пепла. Он уже остыл, перестал сохранять её тепло и леденил мои ладони. Я даже не могла похоронить важного для себя человека. Тела не было. Пепел не заполнил даже половины шкатулки. Когда я уже закрыла резную крышку и провернула маленький ключик, я вместе с последним, что осталось от Аглаи, медленно, чуть шатаясь, побрела к веранде. Там я села на свой стул, поставила шкатулку перед собой и долго, не прекращая, в последний раз смотрела на неё. Холодный ветер пробирался везде, куда только мог. А я всё сидела и молча смотрела. Кажется, у меня закончились силы, чтобы плакать.

Я покрасневшими от холода руками садовой лопатой рыла яму. Под деревом вишни. Аглае нравилось, когда весной она цвела. Лопата тяжело рыла замёрзшую от постоянных холодов почву, но я настойчиво продолжала. Нет, я была не права, по-настоящему тяжело было решиться положить её в землю. Всё моё тело противилось этому. Каждое движение давалось с трудом. А когда я смогла и стала зарывать землю, снова надрывно заплакала, проливая слёзы на собственноручно вырытую могилу. Земля, под которой лежит Аглая, выделяется на фоне другой, но скоро это пройдёт, и я не смогу её найти. Поэтому я отчаянно обещаю и себе, и ей, что завтра сделаю для неё табличку, а пока мне нужно побыть слабой. И я вновь кричу.

***

На следующие сутки я исполняю своё обещание и приношу табличку. И торопясь ухожу.

Даже обитатели сада ощущают мою боль и делятся своим теплом. Это трогает до глубины души, но сейчас хочется лишь забиться в угол кровати и дождаться, когда всё пройдёт, словно маленькая.

Я так и поступаю:ложусь, свернувшись в комочек, на кровать Аглаи. Всё в её комнате пахнет ею. Скоро запах выветрится, но я не хочу об этом думать. Я долго, неотрывно всматриваюсь в своё отражение в зеркале напротив кровати. Маленькая, напуганная и совершенно несчастная. Разве такой может быть хранительница сада душ? Я слишком слабая, слишком эмоциональная… Я не такая, какой была Аглая. Я не справлюсь. Я долго ещё думаю об этом, пока в зеркале не замечаю небольшой блокнот в твёрдой обложке. Он лежит на прикроватной тумбе. Я подползаю, чтобы его взять. Это неправильно – брать вещь Аглаи, но я не могу противиться этому порыву и открываю его.

«Сегодня я впервые зашла в сад и встретила Василину. Это было странно, но я услышала голос тюльпана. Её зовут Лилия, красивое цветочное имя. Но то, что она рассказала, я никогда не забуду. Голод, насилие, страх, парализующий, и громкие крики других… Я пообещала себе, что всегда буду её помнить. Что не стану как Василина, что без сочувствия смотрела на плачущую меня. Нет, я никогда не стану такой бесчувственной.

Среди всего этого я на время забыла про Даню,Свету, маму и папу, поэтому и осталась. Мне стало легче.»

«Я перестала надеяться стать подругами с Василиной. Она даёт не больше и не меньше необходимого. Она, я уверена, такая же сломанная, как и я сама. Только вот, я пытаюсь это пережить, а она нет. Мертвые остаются в прошлом, а мы находимся среди живых, вот какую мысль я выстрадала.»

«…Этот год прошёл сумбурно. Я узнала столько историй чужих жизней. Это невероятно, каждому для жизни нужно своё. Кто-то просит сказок, других песен, а бабушка Агила сама рассказывает мне легенды и сказки своего народа. Кажется, я стала частью сада. Семья больше не приходит ко мне во снах…»

Записей много, по одной на каждой странице. Где-то Аглая записывает каждый день, в других проходит время. Я с новых сторон смотрю на неё. Она так же, как и я, боится, плачет и сдаётся, чтобы пойти вперёд. И где-то глубоко внутри я сжимаюсь от того, как наши истории похожи. Я долго, точно больше пяти часов, беспрерывно читаю, пока не дохожу до последней из страниц. На ней стоит дата. Тридцатое ноября.

«Я стала ужасно беспомощной старухой, руки меня не слушаются, суставы всё чаще ноют. Я знаю, что бесполезна для Насти. Уже скоро, я чувствую, наступит мой последний день. Думаю, это произойдёт сегодня.

Я прожила много,помогла не забыться тысячам историй и прошла много трудностей. Я встретила Настю, что, я уверена, будет замечательной хранительницей. Она прекрасна, думаю, если бы у меня была внучка, она бы была такой. Эмоциональной, улыбчивой и немного ребячливой. Иногда она ведёт себя как ребёнок, но от этого я люблю её лишь больше. Я безумно горжусь моей девочкой. Как наставница, как подруга, как бабушка. Надеюсь, я успею ей это сказать. Настя, одно из лучших, что случалось со мной за мою старушечью жизнь.

Пусть не боится одиночества,ведь для каждой наставницы найдётся своя ученица, таков круговорот сада.

Вновь защемило сердце.Надеюсь, внучка простит меня за то, что бросаю её. Нужно продержаться до утра.»

– Внучка… — тихо сквозь слёзы шепчу я.

– Да, бабушка… Я стану такой, чтобы, смотря на меня, ты не переставала улыбаться там. Когда мы встретимся, я лично скажу тебе, как я тебя люблю.