Сад Азатота

Глава 1

Планета Иксор была мертвым, заблудившимся миром: Талос понял это в первые часы, когда приборы корабля не обнаружили рядом звезды. Её и не было. Этот мир целую вечность блуждал от одного погасшего светила к другому, из одной галактики в другую.

Поверхность планеты была покрыта кристаллическими грибами - гигантскими голубыми и розовыми структурами, прозрачными, как стекло. Они росли на камнях, на песке и даже друг на друге. Отдалённо напоминающие колонии кораллов, они образовывали то настоящие заросли, то подобие городской застройки, располагаясь ровными, перпендикулярными линиями, из-за чего Талосу в первые минуты казалось, будто на Иксоре когда-то была жизнь.

Океанов на Иксоре не было, как и рек и озёр в привычном понимании. Вместо них в естественных углублениях лежал ровной многоцветный лёд: ни малейшего движения не угадывалось в его толще. Этот мир никогда не знал жидкой воды или солнечного тепла.

Талос приземлился у крупного кратера, стены которого уходили вниз как стенки старого, давно нечищеного котла. В центре кратера кристаллические грибы образовывали идеальный круг, который чем-то напоминал сады в его родном мире: те, которые подстригали садовники, сооружая из кустов и деревьев фигуры животных.

Талос назвал это место «садом» ещё и потому, что хотел придать этому странному миру с розовыми и голубыми кристаллами, произрастающими прямо из чёрной спрессованной почвы, толику теплоты.

Определившись с наименованием, он начал спуск к сверкавшему внизу замёрзшему озеру.

В центре озера он обнаружил рояль.

Он не был похож на музыкальные инструменты, которые Талос видел в архивах. Он был скорее их искажённым пересказом - диким и странным гибридом морской раковины, человеческого уха и настоящего рояля. Корпус его был перекручен, во многих местах изогнут, словно вылеплен - но не из той кристаллической материи, что произрастала вокруг, а как будто из обычной земной глины. Его формы резко контрастировали с тем, что было вокруг: острые углы кристаллических конструкций сада никак не сочетались с плавностью линий рояля.

Клавиши инструмента двигались сами по себе: мягко западая и поднимаясь, будто их нажимали невидимые пальцы. Сам рояль вращался - медленно, против часовой стрелки, - и из него лилась музыка, которую невозможно было записать ни одной известной Талосу нотной системой. Да и была ли она звуком вообще?

Он должен был сбежать из этого сада, от этого озера.

Вместо этого он подошёл ближе и долго стоял, слушая диковинную музыку, которая на самом деле была органической симфонией - самой эволюцией, заключённой в звуке.

Именно её ускоренный темп заставил тело Талоса меняться.

Первым он почувствовал зуд в кончиках пальцев. Вскоре зуд превратился в жжение, и уже в следующее мгновение на месте ногтей начали проступать маленькие влажные бугорки. Затем эти бугорки открылись. На кончиках всех десяти пальцев у него были глаза - крошечные, но безошибочно узнаваемые. Теперь Талос мог видеть себя со стороны. Он собирался сбежать, выбраться из этого сада и из этого кратера, но ноги не слушались его. Он собирался закричать, но рот повёл себя странно: его губы как будто слились воедино. Вместо них на его щеках и шее проросли новые рты: он мог бы петь хором, если бы захотел.

Кости потеряли прочность. Талос почувствовал, как скелет, державший форму его тела, размягчается. Он упал на холодный лёд и смотрел, как кожа на груди расступается в стороны, будто цветок, являющий миру то, что он всегда носил в себе: внутренние органы, которые прорастали над телом на длинных колеблющихся стеблях, будто диковинные цветы.

Каждый новый орган, вывернутый на поверхность, оказывался ещё одним чувством: одни улавливали частоты, которых не было способно услышать ни одно ухо во вселенной, другие ощущали гравитационные волны как цвет, третьи воспринимали время как звук, в котором все ноты звучат одновременно.

Рояль всё играл и играл. Теперь Талос мог различить в звуке то, что диковинный инструмент посреди странной, безжизненной планеты стремился поведать ему.

На самом деле то, что он принял за рояль, было фрагментом мозга древнего божества – мёртвого божества из другой вселенной, которая предшествовала появлению нашей. Каким-то образом этот осколок чужеродного сознания проник в наш мир и обосновался на Иксоре.

Талос слышал рассказ древнего божества, а через его тело продолжали прорастать всё новые и новые «цветы» из плоти. Вскоре они стали кристаллами как те, что окружали замёрзшее озеро и рояль.

Это был сад древнего божетва.

Сад Азатота.

Это было последним, что осознал Талос, прежде чем трансформация окончательно изменила его тело.

Рояль и путешественник стали одним целым – музыкальный инструмент и музыкант. Искатель и его находка. Вечно живая частица древнего божества и распотрошённый труп. Он и рояль перестали быть двумя предметами в одном пространстве - граница между инструментом и исполнителем растворилась так же, как растворились его кости…

Поисковая экспедиция прибыла много месяцев спустя.

Сад разросся. То, что было ямой в равнине, стало сферой - огромной, пульсирующей, сотканной из плоти в пропорциях, не поддающихся ни одной известной геометрии: поверхность её напоминала то кожу, то клавиатуру, растянутую в трёх измерениях, то орган, вывернутый наизнанку в масштабе целого мира.

Сфера дышала медленно, как спящий великан, и от её поверхности исходил едва слышный звук.

Планету Иксор намеренно забыли, выбросили из памяти.

Но отголоски странной музыки всё равно долетали - до отдалённых станций, до случайных кораблей. Тише с каждым годом, но долетали. Ведь звук, рождённый в Саду Азатота, не признаёт расстояний, которые признаёт свет.