С приветом из прошлого...

Глава 1

Существует мнение, что смешение кровей в генах человека дает много выгодных преимуществ. Наследники разных национальностей, согласно статистике, выделяются не только нестандартной внешностью, но и особыми физическими и умственными качествами. Именно в этом, по моему мнению, кроется секрет гениальности нашего народа. По факту, любого из нас, называющего себя русским, таковым по крови считать довольно сложно. Мы все - сочетание более ста национальностей и народов, проживающих на этой фантастической, загадочной, непонятой и непокоренной территории под названием Россия. Именно гремучая смесь, рожденная шестой частью суши, являет миру тот странный характер, темперамент и менталитет, который принято считать русским.

Посмотрите на себя в зеркало: вы можете с точностью сказать - кто вы? Лично я - нет. Если со стороны мамы кое-что более-менее ясно, то со стороны папы я начинаю спотыкаться уже на втором колене.

Известно одно: мой папа родом со Средней Волги. Он родился и вырос в небольшом уездном городке под Самарой. Этот город еще в 1930х получил свое имя в память о храбром боевом командире гражданской войны, герое самых популярных анекдотов моего детства.

Какие точно крови текли в папином роду - не известно, но судя по его скулам, овалу лица и разрезу глаз - монголо-татарская орда не обошла стороной и нашу семью. В детстве папа говорил мне:

- Мордочка у тебя, Ирмоша, как луна. Можно циркуль к носику приставить!

За мое пристрастие к красным цветам и ярким принтам в детстве мама называла меня мордовкой, намекая, на сумбурный коктейль моих кровей.

В детстве мне упрямо хотелось, чтобы мои родственники были известными героями: бесстрашными командирами с шашками наголо, отважными разведчиками в тылу врага, или, на худой конец, медсестрами, выносившими раненых под вражеским огнем. Но ничего подобного за нашей семьей, к моему горькому сожалению, не числилось.

В ту пору меня почему-то занимали не личные истории моей семьи, а время, которое мне не суждено было застать. С высоты моего роста оно казалось мне необыкновенно увлекательным и щедрым на подвиги. Ох, ну почему я не родилась тогда.. Вот я бы ….

- Ну, как там, было во время Гражданской? А в Великую Отечественную?

Гражданскую мои бабушки не помнили в силу возраста, а вот о той войне, которую им довелось пережить уже взрослыми, обе говорить не любили.

- Было страшно, когда бомбили, - призналась однажды бабушка Ира.

И обе до конца жизни упрямо считали Сталина - отцом-победителем, невзирая на факты, которые я в подростковом возрасте с торжественным видом им озвучивала.

Я практически ничего не знаю о семье своего отца: все, что рассказала мне бабушка Маша - уместилось в несколько коротких предложений, под которыми могли сходу подписаться миллионы ее сверстников. Она родилась в многодетной крестьянской семье и в раннем детстве была отдана на работу нянькой. В маленькой уютной кареглазой старушке в плотном фланелевом платье с платочком на гладко зачесанной седой голове я с трудом могла представить себе семилетнюю девочку, которая ухаживала за детьми, мыла полы, готовила, стирала. Каждое утро чуть свет она шла за водой, а потом, согнувшись в три погибели, тащила на коромысле ведра, которые из-за ее маленького роста почти касались земли. Сколько я помню, у бабушки всегда болели ноги.

- Застудила в детстве.. Родители рано умерли, валенок у меня не было….- о своем сиротстве бабушка рассказывала без горечи, - всем тогда было трудно, не мне одной….

В моем детстве бабушка еще ходила. Потом могла лишь спуститься вниз со второго этажа, посидеть на лавочке. Последние годы жизни она с трудом перемещалась по квартире.

Бабушке Маше удалось окончить только два класса деревенской школы, что, не помешало, в годы войны работать бухгалтером на местной химическом заводе. Вероятно, дружба с головой - наши фамильные преимущества, потому что до последних дней своей 91-летней жизни бабушка сохранила ясность и живость ума.

О дедушке с папиной стороны я знаю еще меньше: только имя и год смерти. Удивительно, но в детстве и юности я была настолько увлечена собой, что ни разу так и не удосужилась поинтересоваться: отчего мой дед умер в 1939 году? А может, бабушка сама не хотела рассказывать...Вероятно, мне еще предстоит открыть эту тайну.

Обстоятельства моей жизни сложились так, что дошкольные годы я провела в тихом провинциальном городе Чапаевске, в доме бабушки и дедушки, родителей моего отца. По велению звезд это место, забытое историей на карте Поволжья, стало для меня счастливой Меккой детства, щедро залитой солнцем, теплом любви и бесконечных открытий.

Глава 2

Город Чапаевск остался в моей памяти длинным зеленым бульваром, старинными домами купеческой застройки, и дневной сиестой, когда движение на улицах замирало, растворившись в полуденном зное поволжских степей. У бабушки Маши и дедушки Миши была квартира на первом этаже без ванны, и в моем раннем детстве бабушка каждый вечер ставила на кухне корыто в распорках и купала меня. Я обожала плескаться в теплой мыльной воде, перекидывая пену с одной руки на другую. - О-хо-хо, - вздыхала бабушка, выжимая в ведро тряпку - опять полы вымочила, хохотушка моя. Эти скрипучие деревянные полы в черных полосках трещин бабушка ежедневно терпеливо мыла и натирала полынью, потому что не только дома, но и по улице я предпочитала носится, стуча голыми пятками. Когда я подросла, мы стали ходить в местную баню, спрятавшуюся где-то в закоулках нескончаемого рынка. Наверное, именно тогда у меня зародилась страстная любовь к бане. Размытые полутона и очертания, горьковатый запах влажных веников и распаренных женских тел, мелодичный перезвон железных шаек, ожившие картины Кустодиева и Серебряковой... За долгие годы странствий мне довелось познать банное искусство разных стран и народов, но свои первые уроки свободы и красоты женского естества я получила в скромной провинциальной бане маленького забытого богом русского городка. На всю последующую жизнь баня стала моим местом силы, символом бессмертия и вечного обновления.

Местный двор представлял собой огороженную невысоким забором территорию, на которой стояли два двухэтажных деревянных дома и самодельные, криво сколоченные сараи, в которых местные жители хранили мотоциклы (машина тогда была еще роскошью), лодки и нужный скарб. У дедушки в сарае коротали годы надувная лодка, десяток удочек разных размеров и горы снастей. Все лето в нашем доме не переводились раки. Дедушка возвращался с рыбалки всегда поздно ночью. Бабушка мыла раков под краном, они неуклюже карабкались, предчувствуя мучительную смерть. Мне было строго-настрого запрещено их трогать, так как большие клешни могли повредить детские пальчики. Но любопытство перебарывало страх и я, украдкой, изучала этих забавных животных, стараясь не касаться слишком опасных участков. Когда мне исполнилось три года, дедушка в первый раз взял меня с собой на рыбалку. Помню, я сидела на берегу в трусах, пестрой панаме с широкими полями и щурилась от яркого солнца. Все мое внимание занимала крошечная божья коровка с прозрачными крылышками, которая старательно перелезала с одной травки на другую. Дедушка стоял у края воды, и был крепко занят каким-то увлекательным процессом. Неожиданный окрик: "Лови!", резкий поворот головы, восторженный визг. К моими ногами, неуклюже распластавшись, шмякнулось живое членистоногое тело. В середине лета папа приезжал в отпуск. Бабушка суетилась между кухней и единственной в квартире комнатой, что-то без конца нараспев рассказывая папе тем самым “окающим” волжским выговором, который мой музыкальный слух всегда безошибочно узнает в толпе незнакомых людей. Дедушка ставил на стол трехлитровую запотевшую банку "Жигулевского" с тонкой линией белой пены. В центре стола красовался протертый до серых крапин эмалированный таз. В тазу в братской могиле лежали, сложенные горкой, здоровенные красные раки. Уже много лет спустя, в мой первый приезд в Гавану, как-то утром свекор позвал меня на кухню, чтобы с гордостью показать свой трофей: специально для меня он раздобыл чрезвычайный для кубинцев дефицит - здоровенного лобстера. Его жена Лурдес наколдовала роскошный по местным меркам стол. - Ну, как? Правда, очень вкусно? - Рауль радовался, как ребенок. Вязкий солоноватый вкус океанского гиганта вернул меня в счастливое детство вареных раков, ослепительного солнца и безусловной любви.

Глава 3

К моменту моего появления на свет дедушка и бабушка давно уже коротали время на пенсии и вели размеренный образ жизни, полагающийся обычным советским пенсионерам. Крепкая советская пенсия обеспечивала незатейливый будничный покой. Круг интересов ограничивался общением с соседями, местным рынком, бабушкиным шитьем, дедушкиной рыбалкой и лесом.

Детская память укрыла самые ранние годы жизни в Чапаевске, но два последних перед школой я помню отчетливо.

Прямого железнодорожного сообщения Ленинград-Куйбышев в ту пору не существовало, и первый этап нашего путешествия завершался на площади трех вокзалов. Чтобы пересечь ее с 4 чемоданами требовалась определенная сноровка. Техника была стара, как мир, но требовала скорости и четкости исполнения. Мама, оставив меня с двумя чемоданами, подхватывала в руки два других и быстро шагала вперед. На расстоянии примерно ста метров, она оставляла чемоданы и бежала обратно. Мне в этот момент следовало нестись до оставленной мамой половиной. Сверкали маленькие тонкие ножки в белых гольфах с помпонами, глаза цепко следили за одиноким темнеющим в гулкой разноцветной толпе багажом. Потом схема повторялась, пока вот таким незатейливым методом мы достигали нужной цели - камеры хранения Казанского вокзала.

Единственный день в Москве мама в обязательном порядке водила меня в Мавзолей. В те времена гости столицы стремились попасть в красную пирамиду у Кремлевских стен приблизительно также, как сейчас бывшие советские граждане рвутся увидеть долину фараонов в Египте. Чтобы посмотреть на воскового дедушку, требовалось отстоять приличную очередь. Признаюсь, меня всегда больше занимали часовые: рослые дяди не подавали никаких признаков жизни и были похожи на каменных истуканов. Я силилась определить: может, это и не люди, а большие куклы, сделанные из податливой пластмассы? Какие-то неизвестные виртуозы раскрасили им лица и поставили у кровати с балдахином. Неужели живые люди могут вот так стоять часами, не мигая, под тысячами устремленных на них любопытных глаз, не морщась от запахов, смешанных в этом низком душном помещении в один оглушающий коктейль? Неужели, можно вот так стоять на вытяжку, не испытывая естественной потребности почесать нос, поправить волосы, размять затекшую без движения ногу? Эти и еще с десяток вопросов крутились в моей голове, пока цепочка спин быстро устремлялась прочь из этой странной ритуальной могилы. Интерес к маленькой восковой мумии был мне непонятен ровно также, как и к уродцам в знаменитой ленинградской Кунскамере. Почему после скомканной бессонной ночи в вагоне, после поспешного завтрака в грязном зале вокзального буфета, мы на несколько утомительных часов становились частью вьющейся змейкой нескончаемой толпы людей, жаждущих посмотреть на это уже нечеловеческое тело ?! Одно я знала точно: моей маме не стоит задавать лишних вопросов. Я молча семенила рядом .

- Ты всегда была послушной девочкой…

Спустя годы говорила мама. Нет, скорее, я была практичной….

У подножия Красной площади плавилась на солнце вереница лупоглазых икарусов. Каждый раз после Мавзолея мы отправлялись на автобусную экскурсию по Москве, от которой в моей памяти остались только несвязные картинки: бусины башен Кремля, прямые линии одинокой белой церкви на фоне уходящего вдаль современного проспекта, причудливые дома Посольского квартала. Завершал наш день традиционный поход в знаменитый “Детский мир.”

Этот наивный Диснейлэнд советского образца был совсем не похож на современный ЦДМ на Лубянке: многоэтажный, разбитый на десятки модных магазинов, отделов и витрин, сдобно приправленный фудкортом, игровыми площадками и кинотеатром. Универмаг “Детский мир” моего детства - с улетающими ввысь потолками, украшенными размашистыми образами героев любимых советских мультиков, с огромными, как разинутые рты окнами и живой дышащей массой восторга его посетителей - был одним целым, воплотившим все скромные мечты советского дошкольника разом. Я терялась от обилия игрушек и людей, и не могла сообразить, на ком остановить свой выбор. Мама произносила сакраментальную фразу:

-Выбирай что хочешь!

Как тут можно выбрать, когда после единственного игрушечного магазина в городе, где ты живешь, с робким провинциальным набором из 3-4 кукол, нескольких машинок, пирамидок и совков, ты попадал в самый настоящий рай...Почему-то я всегда выбирала скромные и неказистые игрушки. Мне казалось, на такие никто не обратит внимание, а им ведь тоже хочется быть кому-то другом.

Поздно вечером поезд уносил нас дальше в Куйбышев.

Глава 4

В этих краях я всегда с особым замиранием сердца жду прихода ночи. Вот уже прячется за линией горизонта прощальный бок огненного шара. Воздух плавно превращается в теплое парное молоко, настойчиво звенит цикадный хор и уровень темноты демонстрирует все оттенки черного.

Шагая за мамой по платформе, я настойчиво всматривалась, пытаясь не наступить ей на пятки. Глухой ночью мы стучались в обитую дерматином неопределенно-кирпичного цвета, кое-где облупившуюся, дверь. Короткие вскрики, крепкие объятия, горячие руки. Я спешно распаковывала приготовленные мамой и мной подарки, бабушка суетилась, накрывая стол. Негромкие разговоры под зеленой лампой, чье широкое золотистое основание крепко покоилось на белоснежном крахмальном кружеве стола. Емкий пересказ новостей, охи и вздохи, пожелания и напутствия - мой милый нежный фон: “Баю-бай….”. Я отправлялась в глубокую благодатную нирвану бабушкиной постели, утопая в пуховых подушках под ватным одеялом. На этой обычной советской полуторке с железными перекладинами я погружалась в то самое первородное состояние, которое все мы тщетно ищем всю оставшуюся жизнь, раз и навсегда покинув место своего зачатия.

Благополучно доставив груз в лице меня до конечной цели, на следующий день мама с чистой совестью отправлялась в обратный путь. Особых поводов задерживаться у свекров у нее не было. А у меня начиналась райская жизнь в мире, где все повиновалось моим фантазиям и капризам.

Бабушка сбивалась с ног, пытаясь разнообразить мое меню. Я никогда не любила все то, что от всей души мечтают поскорее засунуть в рот большинство малышей.

В нашей единственной комнате на видном месте регулярно стояла, поблескивая нарядной позолотой, коробка шоколадных конфет производства Куйбышевской кондитерской фабрики. Бабушка часто звала моих чумазых друзей в гости, твердо уверенная, что за компанию есть веселее. После таких набегов коробка, как правило, оставалась пуста без моей помощи - я и сейчас мало ем сладкое, а тогда не ела его совсем. Помню, как однажды я убедила бабушку сделать волшебный ягодный пирог: мы слепили из теста фигурку, отдаленно напоминающую медведя, который на полянке складывал в корзинку спелую малину. Бабушка была готова накормить меня любым, даже самым изощренным способом. Удивительно, но меня никогда не нужно было уговаривать съесть кусок соленого сала, от души сдобренного чесноком и украшенного нежной сочной корочкой, упругую горбушку свежего хлеба с хрустящим луком или тарелку молодой рассыпчатой картошки с селедкой. И сейчас, для меня нет большего удовольствия, чем вернувшись домой из самых разных уголков мира, пожарить себе картошечку с луком, почистить и заправить маслом селедку, отрезать упругий бок аппетитного сала с прожилками, сесть за стол и сказать кому-то там, наверху:

- Ну, слава богу! Спасибо за все, что у меня есть…..

Дедушка не уставал придумывать для меня во дворе самые невероятные забавы. Он мог поставить на траве у сарая надувную лодку и посадить меня в нее вместе с изготовленной собственноручно маленькой удочкой. Я “ловила” рыбу, опустив удочку в таз с водой, украшенной охапкой травы, исполнявшей роль таинственных водорослей. Вместе мы делали кукольную мебель или чинили старый дедушкин мотоцикл.

Он любил меня со всей горячностью своего большого сердца, любил с восхищением, с азартом, без требований и условий. Вероятно, это самый лучший вид воспитания, который мы можем подарить своим детям - воспитание любовью. Такие вещи мудрые детские души улавливают интуитивно, мгновенно принимают всем своим маленьким организмом и помнят до конца жизни, короткой или длинной - кому как уготовано....

Лишь после его смерти я узнала, что дедушка был мне не родным по крови. По сути, мы даже не были родственниками. Папа всегда называл его "батей", а мою кучерявую голову тогда еще не посещала мысль о том, что дедушка Миша и папа Юрий Иванович - странное сочетание.

Глава 5

Еще одной страстью дедушка Миши был лес. За всю свою жизнь я больше не встретила таких увлеченных грибников, как мой дедушка и папа.

Лес в Самарской области совсем не такой, как в моей родной - Ленинградской. Ленинградские дачи начинались с осушения болот и воссоздания почвы на километрах гиблой трясины. По огороженной кольями и обтянутой веревками территории невозможно было ходить иначе, чем в резиновых сапогах по колено. Земля хлюпала под ногами и ходила ходуном. Мокрая глина липла к сапогам, издавая мерзкие звуки. Гиблые чащи по непролазности сравнимы с амазонскими сельвами - даже ярким днем сюда не проникал солнечный свет. И только зимушка-зима, не блеклая и мокрая, как сейчас, а пуховая и морозная, с хрустальным инеем и протоптанной любопытными ногами лыжней, превращала этот лес из Золушки в принцессу.

Это все было так непохоже на солнечный хвойный лес моего самарского детства, сухой и светлый, полный ягодных полян и грибных тайников. Здесь ноги легко пружинили по нежной зелени мохового ковра. Щедрого солнца хватало на всех: внимательные лучи раскрашивали окружающее в 50 оттенков зеленого. Наполненная жизнью, звучащая тишина заливала тебя до краев какой-то особой радостью, тихой и яркой одновременной, отчего тревожно и сладко билось сердце и кружилась голова.

Обычно сам по себе или в компании соседей дедушка уезжал в лес глубокой ночью, когда я еще спала. А вместе - мы уходили утром, после плотного завтрака.

Лес был его домом.

- Ну-ка посмотри вот под теми кустиками, Иришка!

С инстинктом охотника я устремлялась туда, куда указывал дедушка. О, чудо! Именно здесь стояло целое семейство подосиновиков на неповоротливых ножках, или плотный коренастый белый, или гномики-опята. В ту пору дедушкины предсказания казались мне волшебством.

Сейчас я понимаю, что секрет этих чудес прост: дедушка великолепно знал свой лес. Каждое дерево, каждый кустик был объектом его внимания и любви. Жизнь природы увлекала его больше, чем жизнь людей. Он познакомил меня с обитателями леса, показал звериные следы, объяснил, как надо вести себя, если ненароком встретишь на пути кабана. Дедушка рассказал мне, что можно и нельзя есть в лесу, как не сбиться с пути, пережить ночь.

Теплыми летними вечерами местные жители коротали время во дворе. Мы возвращались домой вместе с густыми молочными сумерками. На скамейках у подъезда собирались и молодые, и старые. Я с гордостью показывала соседям свою корзинку роскошных белых, искренне уверенная в авторстве.

- Да у тебя, поди, одни мухоморы...

- Нет же, смотрите…

Мое ярко-желтое пластмассовое лукошко было доверху заполнено отборными грибами. Соседи охали и пожимали плечами.

Эти первые уроки любви к природе вошли в меня так глубоко, что навсегда раскололи мою душу на две половины: в городе я не могу без леса, в лесу- без города.

Глава 6

Что такое карма? Можно перечислить десятки определений, открытых в разное время разными авторами в разного сорта литературе. И только личный опыт ставит финальную точку в данном вопросе. Именно твои ошибки, слезы, твой гнев, боль и твои вопросы заставляют тебя ворошить прошлое, надежно упрятанное от посторонних глаз, двигаться на ощупь впотьмах в глубины своего сердца.

Мои родители искренне считали, что хороший ребенок - тот, который не мешается под ногами в бурлящей полноте жизни. О него не спотыкаешься с утра, о нем не думаешь за рабочим столом днем и не ждешь у окна поздно вечером. В общем, всерьез к моему воспитанию мама приступила лишь тогда, когда я жила уже не рядом.

Получив аттестат с отличием об окончании 8 класса, я уехала учиться в Ленинград, возвращаясь домой на стремительные выходные, выдохнув странные будни общежитской жизни. Это время мама старательно запихивала в меня все, что считала необходимым для правильного воспитания подростка.

- Ты не куришь? Что-то от тебя подозрительно пахнет?

- Мам, я же в электричке три часа ехала…

- Ну смотри...Ты не балуешься алкоголем? женский алкоголизм не вылечивается...А мальчик у тебя есть? Смотри, у тебя - мой организм, будешь беременеть от ветра…

Оценивая сейчас взрослым умом мамины наставления, не могу не отметить, что часть из них была вполне себе разумной, но все они были одинаково бесполезны, потому что в определенном возрасте мы отмахиваемся от маминых наставлений как от назойливых мух. Некоторые особенно важные доктрины “жили” в нашей семье долгие годы. Мама могла часами обсуждать их сама с собой вслух, не ожидая от меня положительной реакции. Она искренне считала, что бесконечный повтор ее личных размышлений о том, что такое - хорошо или плохо в этом мире и есть, по сути, правильное воспитание.

В ту пору меня особенно веселила жизненная аксиома: "НИКОГДА не связывайся с женатыми мужиками". Я искренне посмеивалась над этим напутствием, пока судьба не решила сыграть со мной злую шутку. Рассуждала мама не на пустом месте. Так уж получилось, что мой папа до встречи с мамой был женат, и история эта заслуживает отдельного сериала.

В 1970 году счастливая выпускница ленинградского вуза получила распределение на новорожденный завод, ставшей малоизвестной страницей в летописи строительства будущего коммунизма.

Приятным бонусом можно было считать два весомых обстоятельства: место распределения находилось всего лишь в 150ти километрах от Ленинграда, и завод был нефтеперерабатывающий. Необходимые блага, включая зарплаты, надбавки, премии текли рекой. Легко давались квартиры, машины и прочие бонусы, недоступные общей массе юных строителей коммунизма в пределах одной шестой части суши.

Опытные руководители мгновенно оценили сильные профессиональные стороны моей мамы и посадили ее на виду - в диспетчерскую: не пропадать же красоте зря. Здесь и состоялась судьбоносная встреча моих родителей. К тому времени мой отец, счастливый муж и отец сына, вернувшись из благодатного отпуска, после скучного обеда в заводской столовой, вышел, как всегда, на перекур:

- Ты видел новую фифу в диспетчерской? - спросил его кто-то рядом.

Нет, после отпуска было много дел и он никого не успел рассмотреть.

- Иди, посмотри. Там сидит такая, чернявая. Хороша девка!

Тем, кто знаком с современными техниками НЛП, не надо объяснять, что даже у самого примерного молодого семьянина в повороте такого разговора появляется чисто спортивный интерес, как минимум, посмотреть.

- Да и губу подбери - она не про твою честь!

На этом утверждении мой будущий папа затушил сигарету и отправился в диспетчерскую знакомиться с моей будущей мамой.

Там он влюбился с первого взгляда. Несколько месяцев папа исподтишка приходил в общежитие, изображал ответственного начальника, интересующегося жизнью своих подшефных. Однажды он осмелился пригласить мою маму с подругой на вечерний концерт.

Все это время мама была, как говорится, ни сном, ни духом. Она и сейчас, много лет спустя, говорит, что понятия не имела о папиных намерениях, и воспринимала его, как взрослого женатого начальника. На этом вечере мама встретила бывшего однокурсника и отправилась в его компании к себе в общежитие. Когда ночью ее неожиданно позвали на проходную, на спецэффекты она не рассчитывала и спустилась вниз в потертом домашнем халате. Папа ждал, едва сдерживая гнев. Забавно, но никогда больше он не позволил себе поднять руку на маму. Это был единственный случай в их сорока шестилетней совместной жизни. Без единого слова папа залепил сложенными перчатками ей по лицу, развернулся и ушел прочь. От шока мама упала в обморок прямо на грязный бетонный пол общежитского коридора. Вероятно, эта сцена могла бы легко стать кульминацией любой кассовой мелодрамы. Но в жизни случается и не такое...

К утру слухи, облетевшие город, нашли нужный адрес. И вот тут еще первая и единственная жена моего папы совершила роковую ошибку, от которой я всегда предостерегаю своих подруг: никогда не принимать решение в горячке. Для начала надо, как минимум, остыть и посмотреть на ситуацию “трезвым” взглядом. Но нам, женщинам, зачастую свойственно нестись на гребне своей волны, разрушая все, что нажито годами бесконечных усилий и невосполнимых нервов. Подобных историй за свою жизнь я видела немало.

В общем, на следующий день в столовой завода моей маме досталось уже от папиной половины. Красивая блондинка из интеллигентной генеральской семьи устроила некрасивую публичную сцену со всеми вытекающими, которыми обычно обмениваются женщины в таких случаях. Ключевым было, естественно, то самое слово из пяти букв и уверения в том, что она стала обычным дешевым увлечением женатого мужчины на одну ночь. Мама спокойно до конца дослушала все обвинения. Решение созрело мгновенно. Если до этого момента ей не приходило в голову обращать внимание на чужого мужа, то теперь ей публично был брошен вызов, и только время докажет, кто здесь - "случайное увлечение".

Надо ли говорить, что уже через пару недель мой папа вместе со своим единственным чемоданом переселился в единственный в нашем городе отель, оставив жене и сыну только что полученную двухкомнатную квартиру и приличные алименты. Еще спустя полгода он получил от завода однушку в новостройке, и моя мама, однажды заглянув туда на вечер, осталась навсегда.

Эта история со счастливым концом длинной в сорок шесть лет - ровно столько мои родители прожили вместе. Но то, что бывает счастьем одних, иногда для других - становится причиной многих бед. Именно поэтому закон кармы суров и непреклонен. Думаю, моя мама, будучи до мозга и костей атеисткой, где-то в глубине души, понимала и принимала вечные законы жизни и пыталась меня уберечь.

В детстве мы все читали книжку о Спящей царевне: можно спрятать все действующие веретена в стране, но где-нибудь на чердаке нам попадется одно, то самое, которое предназначено именно нам. В двадцать лет меня накрыла испепеляющая любовь. Все было ровно так, как пишут в великих романах и показывают в банальных мелодрамах. Только действующей сценой была моя собственная единственная жизнь. Он был высок, хорош, сумасшедше умен и талантлив, но, черт возьми, женат. Эта история с совсем другим концом. Она отняла у меня много сил и лет счастливой жизни. Я прочитала массу книг, прошла десятки практик, исписала сотни страниц, чтобы выжечь, утопить, закопать и навсегда похоронить этот, как говорят на языке Таро "папский союз". Так что, про карму я знаю на собственном опыте, чего вам не желаю.

Глава 7

Сейчас модно искать истоки своих взрослых проблем в детстве. Вероятно, этот способ хорош для тех, кто любит оглядываться. Я же принадлежу той странной касте людей, которая живет исключительно настоящим, здесь и сейчас, напряженно проживая каждый миг своего существования. Прошлое меня уже не волнует, будущее - пока не трогает. Я не стремлюсь заниматься самоанализом на предмет выявления собственных темных сторон. Вероятно, в силу того, что у нас принято называть везением, у меня нет за плечами жизненных ситуаций, которые я готова открыто признать объектом фрустрации. Или их нет потому, что я привыкла так считать в силу генетической установки, взращенной несколькими российскими поколениями - нет войны и ладно... Может быть, находясь внутри, не всегда можно трезво оценить ущерб? И можно ли оценить его сразу по факту или пелена лет делает шероховатости и нарывы более выпуклыми? Есть моя жизнь во всей палитре красок, со всеми правильными и неправильными углами, изгибами и поворотами, и я принимаю ее, люблю целиком и полностью.

Иногда мне кажется, что история моя началась задолго до моего рождения, и представляет собой фрагменты разорванных пазлов разного размера, разбросанных во времени. Чья-то неведомая рука задумчиво собирает причудливое полотно, иногда сразу ставит нужный кусочек в нужное место, иногда - примеривается и раздумывает, иногда - попадает впросак и путает рисунок. В знаменитой тетралогии Рихарда Вагнера мифические Норны пряли нити судьбы. Тем, кто умеет вязать, знаком нехитрый прием, когда мастерицы делают что-то утилитарное, вроде салфетки или подстаканника, из обрывков оставшейся пряжи. Наверное, я и есть нечто утилитарное, собранное по кусочкам. Разобрать себя сложнее, чем родить своих собственных детей. Но я рискну это сделать, потому что иногда так проще понять не только себя, но и своих детей. И это - единственный способ сделать свою дорогу осознанной от начала до конца.

Свадьба родителей состоялась в июне 1972. На фотографии мама, в соответствии с модой того времени, с замысловатой “халой” на голове, огромными стрелками на веках "кошачьих" глаз и скромным белым костюмом. Кримпленовая юбка не закрывает колен, в руках - тощие гладиолусы. Ничего пышного и торжественного: рядовая церемония в провинциальном зале бракосочетания, ужин в единственном местном ресторане со свидетелями.

Спустя двадцать шесть лет мы перещеголяем их - на нашей свадьбе не будет даже свидетелей, только мы вдвоем. На мне будет нежно-зеленый костюм из недавно возникшего на Невском модного магазина “Кельвин Клайн”, а букет появится только поздно вечером: муж купит его на пути из ресторана до такси. Признаюсь честно, мои свадебные фото всегда нравились мне больше. На них запечатлена какая-то сумасшедшая бесшабашность, юношеский азарт и наслаждение моментом, которые мы переживали тогда, несмотря на разгар кризиса 1998. Мои родители выглядят на фото немного скованно и чересчур серьезно. Вероятно, возраст вступления в брак тоже имеет значение. Мы были молоды, беззаботны и творили, что хотели. Мои родители были старше, мудрее и знали о жизни все. Или думали, что знали. Они сознательно отказались от пышной свадьбы.

- Зато мы сразу купили машину, - объясняла мама таким тоном, словно сорвала джекпот, - а что твой муж может?

- Мама, ты забыла, что папа тогда был уже без пяти минут директор, а мой муж - вчерашний студент, - я никогда не принимала ее манеру “укусить” покрепче за больное место.

Ближайшие к свадьбе выходные мои родители поехали на новой машине в ПушГоры, прихватив с собой бабушку. Я была в этих местах только один раз, но священное для всех пушкинистов и довлатовцев место так и остались для меня овеянными не только литературным гением, но и истоками моего рождения.

Глава 8

Мама всегда говорила, что своим появлением на свет я обязана череде затянувшихся новогодних праздников.

Она довольно быстро поняла, что не одна: так же, как и я, когда забеременела дочерью. В одно непрекрасное утро организм начал выворачиваться на изнанку, и пару раз выбегая из автобуса, она смогла добраться до работы. Нечто похожее происходило спустя двадцать семь лет и с со мной. Вообще, беременность стала для нее, всегда энергичной и активной, периодом испытаний, определив канву моей жизни. Долгое время я жила с ощущением, что моя жизнь есть ни что иное, как полоса препятствий, которую мне суждено героически преодолевать, собираясь и прыгая каждый раз все выше и длиннее. Уже на пороге сороколетия я осознала, что существует лишь ход течения жизни и нам самим дано право давать этим событиям определения и характеристики.

Итак, я не слишком хотела появляться на свет, догадываясь о перспективах, поэтому маму беспрестанно рвало. Но она не сдавалась. Она твердо верила в то, что отменная физическая форма обеспечит легкие роды. Спортом мама не занималась, зато беспрерывно мыла полы, таскала тяжелые сумки, скакала по лестнице с первого на пятый этаж и обратно. Главное, считала она, делать вид, что беременность не доставляет никаких проблем, и вообще, скоро закончится. Уже тогда она знала, что мысли материальны....

Вторым источником неприятностей для мамы в этот период стала бывшая жена папы, которая не желала смириться с развитием событий, и жаждала встреч где угодно: на работе, у дома, или просто на улице. Финал этой истории трагичен: в конце-концов, эта красивая молодая женщина сопьется и умрет совсем не старой. Бог всем судья , вероятно они с папой уже встретились на Высшем суде и сказали то, что должны были сказать друг другу. Во всей этой драме мне по-настоящему жалко только двух участников: нас с братом.

В моем дошкольном детстве мой брат регулярно приходил в наш дом и я смутно помню наши совместные игры. Потом случилась неприятная история. Папа получил приглашение на годовую стажировку в Италию. Дело было в конце 1970х, в ту пору подобная поездка, да еще и в нашей провинции, больше напоминала полет в космос. Папа уже собирал документы, но в какой-то момент его бывшая жена куда-то пошла, что-то написала, и... поехал другой человек.

Мама не могла принять тактику подковерных игр, и наказала всех. Она вычеркнула предыдущую семью напрочь. Брат перестал приходить к нам. Мы увиделись спустя много лет случайно на квартире нашей бабушки, когда он пришел рассказать о своей скорой женитьбе. Родителей на свадьбу не пригласили, и папа узнал об этом факте совершенно случайно от посторонних людей, так же, как и то, что брат сменил отцовскую фамилию на фамилию деда.

Помню, когда я впервые увидела брата спустя много лет взрослым, мне стало тепло на душе от мысли, что есть на этом свете человек, похожий на меня: словно таинственное зеркало отразило меня другую, мужского рода. У брата - мой овал лица, нос, губы, моя улыбка. Но волосы, как у нашего папы и сейчас у моего сына - темно-русые, в отличие от моей-маминой вороной гривы. Мне всегда искренне хотелось сказать брату главное: как жаль, что мы так и остались чужими, хотя имели шанс стать самыми близкими.

И еще кое-что. Вероятно, он зря обижается на папу. Я очень любила папу, но он никогда не принадлежал тому типу мужчин, которых в полной мере можно назвать “заботливый отец”. Мы никогда не ходили с папой на каток или концерт, он не интересовался моими успехами в школе, не был на родительских собраниях, и разговоров по душам у нас тоже не было. Он делился со мной тем, что было интересно ему. Я не знала, чем поделиться мне, потому что не чувствовала заинтересованности.

Он любил меня на расстоянии, со стороны, как любят свое произведение искусств творцы, закончившие работу, не пытаясь что-то изменить или поправить. В общем, хотя я жила и росла вместе с папой, его в моей жизни было не намного больше. Не знаю, что думают на этот счет умные психологи, но этот странный паттерн как будто застыл тяжелой гипсовой формой, куда я все время заливаю сумбурную лаву чувств и отношений со своими мужчинами. Все, кого я любила в этой жизни, при внешней открытости прятали под одеждой бренчащий холод доспехов и лат, надежно укрывший их тайные сомнения, обиды, неуверенности и болезненный страх жизни. Они очень редко снимали свою защиту и подзывали меня не для того, чтобы любить, а чтобы ударить точно в сердце.

Глава 9

Я всегда верила в магию цифр. Лаконичная стройность музыки и завораживающая красота математических формул для меня - производная тождественно равных функций. И то и другое рождает ощущение бесконечности творчества. Приблизительно такое же, как и взгляд в таинственную бездну жерла вулкана.

По всем расчетам я должна была появится на свет в первых числа октября. Я никогда не знала, как относится к тому факту, что дни рождения моих родителей приходятся на девятое ноября и девятое декабря, а мой неожиданно оказался девятого сентября. Когда первые схватки начались у меня девятого апреля, я нисколько не удивилась и была уверена, что продолжу эту странную традицию. Но дочь предпочла появиться на свет с опозданием, перешагнув порог десятого, и я вдруг почувствовала, что какой-то таинственный фатум, взмахнув на прощание крылом, навсегда покинул нашу семью. Знакомая дверь затворилась, но распахнулась другая, указав иной путь. Как будто я, дав жизнь новому существу, изменила ход и своей жизни.

Второй раз я уже с трепетом ожидала магическую цифру девять. Но мой сын все и всегда делает в жизни по-своему. Дату своего рождения он тоже выбрал сам, посмеявшись над всеми: и родителями, и врачами.

К концу лета мои родители купили катер. Наш тихий провинциальный город располагается на берегу “седого”, а на самом деле, довольно мутного Волхова и имевшееся в личном распоряжении плавсредство открывало массу возможностей. Как только все формальности были улажены, мои родители собрались испытать покупку в действии и отправились, прихватив бабушку, изучать водные артерии Ленинградской области. В конце-концов, они причалили в каком-то заповедном месте. По законам всех сказок мира на лесной опушке было несметное количество грибов и ягод.

Домой вернулись поздней ночью. На следующее утро было принято решение вернуться на то волшебное место, чтобы закончить начатое. Маму оставили дома. И тут, как в любой порядочной сказке, случилось самое интересное. Вероятно, события последнего дня: быстрые течения древней реки, качавшие лодку, тазы с грибами и ягодами, которые мама азартно ворочала целый день, все это сложилось вместе, в единый импульс, здесь и сейчас, подаривший мне рождение на месяц раньше положенного срока.

К вечеру мама почувствовала боли внизу живота и странную мокроту. Она понятия не имела, что это значит.

- Дура, ты рожаешь! - сказал младший, но более опытный брат - мой будущий дядя, который к тому времени уже успел стать дважды отцом.

Потом была скорая помощь и родильное отделение. В палате она пролежала весь вечер одна. Она не знала, как облегчить свое положение, и решила, что лучше всего сидеть и сжиматься, стиснув зубы до крови, на каждой схватке. Никто не сказал ей, как надо правильно вести себя в родах, как двигаться, дышать, звучать, о чем думать и мечтать. Мама представляла себя комсомолкой на допросе, не имевшей право издать ни одного звука. Ей казалось, что все, что происходит с ней сейчас - позорный акт слабости, а быть слабой она ненавидела с детства. Когда мама попала в родильный зал, известный в нашем городе врач, с дочерью которого мне позже предстояло учиться в музыкальной школе, оценив ситуацию, негромко и четко приказал:

- Времени нет, давай, раз и все, тужься сильнее! Не родишь сразу, ребенок умрет!

Глава 10

Каждый из нас рано или поздно задает себе сакраментальный вопрос: какова цель его собственного существования? В чем истинное предназначение его тела и души? Религия, философия, эзотерика тысячелетиями выдвигали свои прямые версии, загоняя многочисленных поклонников в прокрустово ложе готовых матриц.

Ближе к сорока мне открылась вымученная истина: мы приходим сюда, чтобы исправить ошибки прошлой жизни и навести порядок на путях своего рода. Мы - рабочие ремонтных дорог, копаем, заливаем асфальт, ставим знаки и рисуем разметку. Так, чтобы следующим поколениям было легче и быстрее двигаться вперед по гладкому, начищенному до блеска, скользящему шоссе, чтобы они не спотыкались на ямах, не путались в развязках и не буксовали в тупиках.

Кто-то умный и могущественный наверху великодушно дает нам еще один шанс все исправить, если мы поймем свою задачу и найдем в себе силы выполнить работу. Когда мне пришло это озарение, разрозненные обрывочные факты моей жизни сложились в одну грандиозную формулу.

Вероятно, матрицы Грофа произвели на меня слишком сильное впечатление, потому что к тому моменту, когда я оказалась на этом свете, тело мое уже не дышало. Но опытные руки врачей изменили ход моей судьбы.Вероятно, кто-то наверху решил дать мне шанс.

На следующий день меня не принесли кормить. Мама ужасно расстроилась, решив, что я умерла и врачи специально держат ее в неведении, чтобы избежать скандала. От таких мыслей она потеряла самообладание и впала в истерику, что было ей совершенно не свойственно. Персонал был вынужден вызвать глав врача, и меня все же показали, лежащую в боксе и обвитую разными трубками. При рождении мой вес был 2200 г, по всем канонам я была слишком миниатюрной. Мама рассказывала, что моя кожа была жемчужно-белого цвета, а голова покрыта довольно приличным слоем волос.

Спустя двадцать семь лет моя дочь родилась с весом 3700, была совершенно медная, заслужив прозвище "Вождь краснокожих". Я всегда подозревала, что в крови у мужа течет капелька индейской крови. Голова у Леськи была практически лысая, а на лбу красовалась большая гемангиома в виде буквы V. Когда мама впервые увидела ее, не могла сдержать разочарования:

- Ой, какая страшненькая...Ты была совсем другая...

Свой первый месяц я провела в больнице. День моего знакомства с домом по традиции был отмечен праздничным столом. Мужчины выпили, и папа всерьез расплакался. Он был разочарован двумя обстоятельствами: родилась девочка, а не парень. К тому же, я была совсем крошкой, и перспективы моей жизни и здоровья были туманны.

Благодаря миниатюрности в больнице меня прозвали Дюймовочкой. Маленький рост и вес прочно прилипли ко мне на много лет, и я точно помню, что пошла в первый класс с рекордными 18 кг веса. Только летом накануне своего двенадцатилетия я отмахала за три летних месяца десять сантиметров в длину и сравнялась со сверстницами ростом и формами.

В тот холодный осенний день, первый день своей встречи с домом я лежала распеленутая на столе, собрав своих родных в волнующий круг наблюдателей. Даже моя бабушка, родившая и воспитавшая трех детей, боялась взять меня на руки. Всем казалось: одно неосторожное прикосновение, и жизнь покинет мое хрупкое тело.

- Ты, действительно, была похожа на куклу: длиной в большую мужскую ладонь, большеголовая, глазастая, с локонами волос, спадающими на крохотные плечиках, - вспоминала мама.

Когда-то в юности я копалась в ящике маминого рабочего стола и нашла старый потрепанный конверт. В нем лежал маленький кусочек непромокающей пеленки, на котором было написано имя мамы, мой вес и рост при рождении. В дырочке сбоку было всунуто крошечное колечко скрученного бинта, точно в охват запястья моей ручки. Это колечко теперь годилось мне только на первый палец. Еще в конверте лежал локон волос, который мама отрезала, когда мне исполнился месяц. Нежный детский завиток цвета раннего гречишного меда, упрямо благоухающий солнечным светом, свежей зеленью скошенного луга и парным молоком.

Глава 11

Человеком, впервые запеленавшим меня дома, был мой дядя. Он нарушил неуверенное затишье, осторожно взяв меня на руки, переложил пеленки и опытными руками дважды отца закрутил меня в мой личный домик. Он всегда помнил этот акт необыкновенной смелости и приписывал ему наши особые отношения. Мне всегда казалось, что дядя любил меня не меньше, если не больше своих собственных сыновей. Став взрослой, я разгадала его секрет. Он очень скучал по своим дочкам, оставленным в первой семье, с которыми ему не разрешали видеться, и наделил наши отношения той щемящей тоской, которая свойственная незавершенному гештальту.

По генетическим законам самого древнего на земле лото, я - единственная девочка в череде разновозрастных мальчиков нашего клана. Вероятно, этот факт определенным образом повлиял на формирование моей идентичности. Я не испытываю страха перед мужчинами, даже в самых критических ситуациях. Наоборот, я до сих пор иду по жизни, ощущая себя на ступеньку выше, ярче, тоньше и острее. Да, вероятно, они - быстрее бегают, длиннее прыгают, настойчивее работают и увереннее идут к своим целям. Но все эти навыки нужны им лишь для того, чтобы сделать мою жизнь еще прекраснее и удивительнее, и те, кто этого не понимают, не заслуживают даже мимолетного внимания. Будучи взрослым человеком, лишенным флера иллюзий, я прекрасно осознаю всю грубость и грязь современного бытия, но все то, о чем я рассказываю, относится больше к области бессознательного. Все это очень тонкая паутина внутренних ощущений, из которых ткется видимое полотно эмоций, чувств, мыслей, паттерны поведения и моей реакции на окружающий мир. Мне безразлично, сколько у него материальных благ или каков его социальный статус - все это не имеет никакого значения, потому что я - женщина.

Есть еще одна компонента, о которой я должна сказать. Долгое время я сама была твердо уверена, что один ребенок в семье - вполне себе норма современного существования. Мне никогда не было скучно одной, я не просила родить себе братика или сестричку, не завидовала окружающим, и вообще не думала на эту тему. Но лишь сейчас, родив сына на пороге сороколетия, 14 лет спустя после рождения дочери, до меня в полной мере прозвучал смысл народной мудрости, утверждающий, что один ребенок в семье - неполная семья. Только в таком составе мы обрели объем и законченность формы. Дочь обижается, когда я делюсь с ней этими мыслями, но я вновь и вновь убеждаю ее, что все мы - части одной симфонии, мы связаны одним замыслом, пронизаны общими лейтмотивами и одинаково важны друг для друга.

Первые полгода я жила, как и подобает самой обычной девочке в семье мамы, папы и бабушки. Мама делала все, что необходимо в подобных случаях: кормила, гуляла, купала. И ничего ровным счетом не хотела менять в своей привычной жизни. Ребенок не был частью ее жизни, она видела в ней совсем другие смыслы: я была призвана стать залогом стабильной семьи, нормальной в глазах общества, стать еще одним подтверждением ее состоятельности.

Глава 12

Все современные педагогические ноу-хау, теории и открытия блекнут для меня в лучах солнечного, звонкого, пропитанного любовью и теплом близких, моего навсегда ушедшего детства.

Вы говорите, что нашим детям необходимо общение с природой?! Да мы и не знали ничего другого. Лишенные современных гаджетов и ежедневных телевизоров, мы с утра до ночи носились по дворам, лесам, жили летом на дачах, предоставленные сами себе. Это было то счастливое время, когда родители и не думали сопровождать детей на прогулках, ограничиваясь периодическим взглядом с балкона: Ира, пора обедать!

Мы без устали пробовали, изучали, наблюдали и не уставали поражаться всему новому, что ждало нас за пределами дверей. Огромная лужайка за домом на пустыре, залитая желтыми головками одуванчиков, узкая речка, упрямо вьющаяся между плакучих ив, оркестровое соло стрекоз над башнями Иван-чая, "кровавые пятна" рябины на затерянных ветках серых кустов, усталые лапы елей, заботливо укутанные снегом - все вокруг дышало с нами в унисон, мир был полон необъяснимых тайн и от этого казался еще прекраснее. Лишенные контроля, мы проводили время исключительно по своему усмотрению. А наши веселые игры детства? Разлинованный цветными квадратами классиков асфальт и звонкие коробки, летящие от ударов крепких, в белых полосках гольфов, ног? Прыжки под скакалками, с резиночками, казаки-разбойники, городки, Зарница, все эти любимые спутники нашего детства, так жестоко утерянные для наших детей?!

Когда я слышу о пользе развития детской моторики, мне хочется рассмеяться, потому что наши бабушки, многие из которых не имели даже среднего школьного образования, развивали нашу моторику в тот период, когда мы упрямо пользовались горшком. Мне было 3 года, когда я получила в руки иголку с блестящей ниткой мулине и маленькие круглые пяльцы. Я и сейчас помню свою первую вышивку: бордово-красное яблоко с коричневым черенком и нежно-зеленым листиком. Следующей работой были вышитые зайцы с капустой. Зайцев я подарила дедушке Мише. Мне было 5, я придирчиво осматривала подарок, лежа на верхней полке вагона, направлявшегося в тихий волжский городок. Начиная с первого класса, мои ежедневные воротнички и манжеты, ладно пришитые к школьной форме, были связаны лично мной, также как и несметный табун салфеточек, подаренных подругам и знакомым, шалей для любимых бабушек и теть, шарфов, шапок и прочей ежедневной мелочи. Последний джемпер лет 20 назад я связала для мужа. Потом мое вдохновение закончилось, утекло между пальцев, как само детство.

Мои бабушки, как и многие бабушки нашего детства, бесподобно готовили. Мне довелось пробовать произведения известных поваров в лучших ресторанах мира, но такого теста, какое делала бабушка Ира и таких изысканных пирогов я никогда и нигде больше не ела. Я была настолько глупа и наивна , что не удосужилась узнать и записать ее таинственный рецепт, а она покинула нас так внезапно, что не успела передать мне все то, что могла бы. Тайна ее пышного, тающего во рту теста так и осталась для меня загадкой. И бабушкины пироги с яблоком, капустой, картошкой - одно из "вкусных" заповедных уголков моего детства. А еще я люблю вспоминать наши прекрасные зимние вечера на теплой кухне, согретые терпким грузинским чаем с малиновым вареньем, и мандалами бесконечных кружков теста, вырезанных стеклянными краями стакана, и ожидавших влажных комочков фарша. В то далекое время, мы лепили пельмени, вареники, делали лапшу исключительно ручного приготовления, и это было сродни настоящей медитации. Раскатать с помощью волшебной палочки-скалки толстый упругий комочек теста, на глазах превращая его в хрупкий лист, было моим любимым занятием. Хирургические движения рук ....и лист поделен на заветные круги. Еще точечное попадание мяса и вуаля.... можно защипывать, оставляя фантазийные следы пальцев на податливом теле своих произведений.

Вместе с бабушкой мы неизменно становились призерами конкурсов поделок, проходивших в нашей школе с завидной регулярностью. Почему-то моя память навсегда сохранила одну из самых первых. Мы сотворили ее в первом классе для конкурса поделок по сказкам Пушкина. Это была белочка, грызущая "непростые" орешки. Белочка была сшита из комочка рыжей лисы, упавшей со старого маминого воротника. Мы скатали для нее орешки из блестящих конфетных фантиков, склеили ей "хрустальный" дом из прозрачной оберточной бумаги и посадили под еловую веточку. Белка еще долго украшала наш школьный кабинет, пока не исчезла навсегда вместе со своими собратьями в летней уборке.

Несколько лет подряд я с редким упорством лепила из глины и пыталась обжигать в собственной духовке, благо расходный материал в изобилии присутствовал на нашей даче. Тогда я не имела понятия о славе Камиллы Клодель, но таинство творческого процесса приводило меня в странный экстаз. Руки сами выбирали сюжеты и героев, повинуясь какому-то внутреннему голосу.

Все мое детство было связано с ловкостью рук, быстротой ног, внимательностью глаз и чуткостью уха.

Глава 13

Я точно помню время, когда мое беззаботное детство навсегда закрыло за собой дверь. Весной 1980 умер дедушка, сгорел от рака горла за несколько недель. Это была первая потеря в моей жизни и первая встреча со словом "смерть". Был человек и нет человека. Тогда я впервые задумалась о нашей бренности, и впервые начала подозревать, что душа человеческая не уходит вместе с телом, а растворяется в пространстве рядом с теми, кому нужна. Сейчас рядом со мной много таких людей, и я точно знаю, что они есть.

Вторым открытием стал тот факт, что дедушка не был мне родным по крови - оказывается, он был ....папиным отчимом. Я случайно услышав разговоры родителей, на некоторое время зависла, как перегревшийся процессор, обдумывая эту информацию . Прожив рядом с дедушкой несколько счастливых лет, я никогда не догадывалась, что мы были, по сути, чужими друг другу людьми. Дедушка любил меня так, как любят всей полнотой своей безбрежной души те, кто обладает талантом любить, любил просто так, авансом, на будущее. Я получила эту фору незаслуженно, не совершив ничего такого, что существенно оправдало бы мое везение, приняв в дар безграничную веру в безусловную любовь.

В ту весну меня впервые не отправили в Чапаевск. После похорон дедушки папа привез к нам домой совершенно растерянную и сильно постаревшую бабушку Машу. Она не знала, как жить в этом мире одной и была не готова играть по новым правилам. Она с изумлением смотрела на бабушку Иру, мамину маму, которая похоронив мужа 30 лет назад, все последующие годы не нуждалась в присутствии мужчины рядом с собой.

- Ираида Ивановна все всегда хотела сделать сама и всего ей всегда было мало, - говорила бабушка Маша четверть века спустя, - вот она и ушла раньше времени. А я - счастливая. Дожила до внучкиной свадьбы и правнучку успела посмотреть...

Лето 1980го года выдалось жарким и долгим. Копилка моих "впервые" пополнилась первыми носками и варежками, связанными на пяти спицах и впервые услышанной как-то по радио днем песней "Беловежская пуща". Не знаю почему, но эта щемящая мелодия стала для меня символом 1980го, вместе с улетающим со слезами на глазах мишкой.

Солнечным утром 1 сентября 1980 года я впервые перешагнула порог школы. Казалось, лето решило немного задержаться, чтобы заглянуть к нам, первоклашкам, на утреннюю линейку. Проводить меня в школу собралась вся семья. Я стояла гордая, в новом платье тонкой шерсти с плиссированной юбкой и гипюровом переднике с крылышками на плечах и бантом на спине. И то и другое были произведением искусств, созданными чуткими руками бабушки Иры. Чуть выше на спине красовался модный ранец: красный с белыми вставками и ярким кузнечиком на крышке. Мама привезла его из какой-то очередной поездки и была чрезвычайно довольна своей находкой и моим внешним видом. В отличии от моей дочери, которая много лет спустя со слезами на глазах прощалась с детским садом, я рвалась в школу. Я хотела быть другой, новой, хотела вылезти из кокона девочки и получить самостоятельный статус. Я представляла, как буду сама распоряжаться своим временем, сама выбирать одежду, книги, интересы. Школьные годы были окутаны мистическом ореолом посвящения в ту самую взрослую жизнь, которую я ждала, с замиранием сердца.

Глава 14

В детстве я мечтала стать Софьей Ковалевской, Марией Кюри, Кларой Шуман и Жорж Санд сразу и одновременно. Буквально все вокруг было интересно и я не могла определиться, как та самая мартышка из анекдота- куда бежать. Не знаю, как психиатры характеризуют этот странный психотип поведения, но я сама иногда ощущаю себя чем-то похожим на человекообразную машину, пожирающую любую информацию на пути.

Я никогда не понимала деления на гуманитариев и технарей: точные науки были для меня творчеством, все остальное - просто стопками книг, которые я ошалело глотала без устали и безостановочно. Я рвалась знать законы Вселенной, легко оперировать математическими формулами, цитировать все и всех в оригинале, обсуждать политику, экономику, и конечно, играть на фортепиано, как Мария Юдина.

Лет в 5 я забивалась в гостиной под массивный стол с добротными резными ножками, утащив с полки очередной тяжелый том Большой советской энциклопедии и читала страницу за страницей. В ту прекрасную пору мы понятия не имели о существовании такой полезной штуки, как интернет и оперировали ограниченными источниками. Я трясла всех взрослых из своего окружения. Сидя на даче под кустом смородины с корзиной на коленях, я заставляла маму вспоминать все немецкие слова и выражения, которые она знала. В нашем городе не было ни одной лингвистической школы, впрочем, количество самих школ можно было сосчитать по пальцам и почти все они работали в две смены. Языковых кружков не существовало за отсутствием спроса. Спустя десятилетие, уже студенткой, я наконец-то записалась на известные в Петербурге курсы гидов-переводчиков на Вознесенском. Мама, услышав о моем решении, искренне удивилась:

- Зачем тебе язык? Ты же не бываешь заграницей. Чего деньги-то зря тратить....

В начале 1980х мама подрабатывала вечерами, читая лекции по политической экономике в двух местных ПТУ и иногда отшлифовывала свое ораторское мастерство на мне. Так в 7 лет я узнала о том, что такое законодательная, исполнительная и судебная власть и пристрастилась к газетам, которые читала вплоть до начала 1990х.

Мой папа был большим поклонником кинематографа. Под его руководством я пересмотрела итальянский неореализм, французскую новую волну, Голливудскую классику, и конечно, наш золотой советский фонд. Телевидение, кстати, в Советском союзе пользовалось гораздо большим влиянием, чем ему приписывают сейчас. Такие передачи, как "Кинопанорама", "Очевидное-невероятное", "Международная панорама" ждали, считая с нетерпением дни и и смотрели всей семьей. Их вели знаменитые журналисты, ученые, режиссеры, актеры, и это было уникальное время настоящего авторского телевидения. Маминой любимицей долгие годы была ведущая воскресного "Музыкального киоска" Элеонора Беляева:

- Господи, какой голос, а речь, а внешний вид?! Вот на кого нужно равняться, - услышав привычные позывные мама спешила занять место на диване.

Много лет спустя, в середине 2000х, однажды вечером группа оголтело-счастливых взрослых, только что получивших свои вторые (или третьи) дипломы на кафедре мировой экономики Петербургского государственного университета, прилично выпивала в тихом китайском ресторане. К определенному часу количество спиртного лишило аудиторию последних приличий и заведующий кафедрой задал мне сакраментальный вопрос:

- А как Вас, вообще, занесло на экономический факультет после консерватории? К нам многие приходят после технических вузов, лингвисты, педагоги, но чтоб консерватория... такое - впервые...

Я ответила, что это мой был личный "ответ Чемберлену" отцам-основателям музыковедческой кафедры, имевшим дерзость заявится в консерваторию с университетскими дипломами и навести там свои порядки.

Глава 15

На самом деле, эта полезная, на первый взгляд, способность поглощать все подряд, анализировать, скрещивать и иногда выдавать нестандартные решения, имеет очень серьезную оборотную сторону. Как только любая деятельность теряет для меня свежесть и неповторимость, а на горизонте маячат призрачные признаки рутины, я начинаю ощущать удушливый привкус клаустрофобии в самом прямом смысле. И это - настоящая катастрофа.

Сейчас я сделаю искреннее чистосердечное признание. Я всю жизнь тихо завидовала таким людям, как, к примеру, мой муж, которые с талантливым упорством и широтой ума несколько десятилетий поднимаются по профессиональным и карьерным ступенькам, не теряя энтузиазма и уверенности шага. Сейчас, когда нам всем ближе к полтиннику, такие люди пожинают плоды заслуженного успеха. Но это, увы и ах, не мой путь. Я совершенно не выношу прямых линий, даже если они сулят карьерный Олимп.

В 25 я была молодым перспективным преподавателем Петербургской консерватории и не менее молодым и перспективным редактором и ведущей Петербургского радио. Мой педагогический стаж к тому времени исчислялся почти десятилетием, и имел весьма разношерстный спектр. Через мои руки прошли сотни три учеников от 4 до 30 лет, которым я ставила иногда руки, ноги, но больше - головы и языки на предмет музыкальной литературы и мозги на предмет сольфеджио. Еще двум десяткам я написала курсовые и решила экзаменационные задачи по гармонии.

Моя дипломная специальность - сольфеджио, предмет, который сдают практически все и почти все боятся. Не обладая от природы абсолютным слухом и и на своей собственной шкуре испытав все прелести его отсутствия, я в один присест могла научить более-менее вменяемого человека слышать интервальные или гармонические цифровки, писать по памяти диктанты, чисто интонировать и все остальное, что необходимо на экзаменах по этой дисциплине.

У меня всегда было достаточно учеников и даже неплохой, по музыкантским меркам, доход. Лежа ночами я думала: " Вот, так. Теперь мне лет 40 предстоит топать от Садовой до Театральной, сидеть в привычных кабинетах, посещать скучные ученые советы, видеть надоевшие лица своих педагогов." К этому времени я уже точно знала, что известные ученые люди обладают свойством быть просто людьми, со всеми своими достоинствами и недостатками. Сейчас, по прошествию лет, я стала не так строга ко вторым, а тогда я жаждала крови и была готова распять за все, что не укладывалось в мою систему координат.

- И это- все??? Все, на что я способна?, - думала я, - А как же новые ощущения, высокие горизонты, испытания жизни, драйв...

Работа на радио к тому времени тоже успела поднадоесть. Музыкальный Петербург - маленькая деревня: одни залы, одни лица, одни тусовки, одни разговоры. Я понимала: быть серьезным журналистом - это значит получить профессиональное образование и ... выйти за рамки музыки, говорить и писать о чем-то более значимом.

Сейчас все это называется модным словом "рабочее выгорание", но в то время я была не настолько подкована, поэтому ворочалась по ночам и терроризировала мужа извечным русским вопросом: что делать? Ответа он не знал, но был готов поддержать меня в любых начинаниях.

Рождение дочери отсрочило принятие решение на два года, которые я полностью посвятила материнству. Но потом проблема опять приблизилась вплотную, и я решилась…

Наверное, кто-нибудь когда-нибудь напишет роман о музыкантах, которые в 1990е остались в России. Из числа моих знакомых и друзей это - половина, потому что многие тогда уезжали: кто в Европу, а кто - и подальше. Никто не рвал на себе рубашку и не кричал с надрывом, ехали просто на работу. Ну а тех, кто остались - ждала суровая школа жизни. И тут, как в печи: либо закалишься, либо - сгоришь, в зависимости от того, из чего ты сделан. Я лично знаю тех, кто после успешных концертов на лучших питерских площадках шли дальше ночью работать по известным кабакам или просто таксовать. Сейчас они редко вспоминают это время, но я помню все. Потому что, решив в одночасье уйти из музыки в бизнес, я плохо представляла себе, какую ломку мне предстоит пройти. Уже спустя год я открыла две вещи: мы, музыканты, неимоверно далеки от народа и реальности, и ..... оказалось, что делать деньги гораздо проще, чем я думала. Не знаю, вероятно дело в том, что никто из моих обозримых предков не был музыкантом, но многие - предпринимателями, у меня все получилось.

Плюс пять лет и у меня были еще два диплома, работа в хорошей компании, завидное окружение и очень неплохой доход. В какой-то момент я честно зарабатывала больше мужа и могла позволить себе без угрызений совести пошалить в Харродсе вместе со своей картой. Не знаю, когда точно наступает период, когда на горизонте появляется призрак рутины. Все начинается где-то очень далеко в подсознании. Потом приходит запах, после - вкус. На этот раз все решилось само собой. Не успели закончится новогодние праздники 2008, когда нас обухом по голове ударил срочный переезд в Москву. Муж скоропалительно перескочил несколько карьерных ступенек, оказавшись на позиции, которую никто из нас не мог прогнозировать. И я решила, что судьба в очередной раз дает мне шанс попробовать что-то новое. Теперь я жаждала наверстать упущенное за последние годы в отношениях с дочерью. Я больше не хотела быть воскресной мамой, вечно работающей и вечно бегущей. Я готовила завтраки, заплетала косички, возила в школу, кормила протертыми супами, ризотто, и французскими блинчиками, я ждала ее на балете, в музыкалке, на горнолыжном склоне, на теннисном корте, на плавании, на английском, испанском. Мы много путешествовали, жили вдвоем месяцами в разных странах: дочь учила языки, я - просто жила. Гуляла по городам, ходила на выставки и концерты, готовила еду, занималась спортом, с кем-то дружила. Не могу похвастаться, что из меня получился образцовый адепт домашнего уюта, но я честно старалась. Потом появился сын. Но...время идет, дети растут, а душа опять жаждет открытий. Сейчас я пишу эти строки в надежде, что липкий туман очередного застоя рассеется. Я верю, что мудрая и великодушная жизнь распахнет передо мной новую дверь и укажет нужный путь. Я готова блуждать впотьмах и нащупывать тропинки, я готова учиться и падать, я готова пробовать все, что можно почувствовать, узнать и понять в этом мире, я готова впитать и забрать все с собой.

Глава 16

Если Всевидящий сочтет за милость предупредить меня о том , что жизнь стремительно сократилась до одного дня, я точно знаю, как проведу этот день - улечу со своей семьей на море. И пока мои карапузы будут плескаться в набегающем прибое, я буду читать на берегу. В тот последний момент мне точно будут нужны целительный запах моря, тихий рокот волн, счастливые голоса моих детей и ...хорошая книга.

Вероятно, это - болезнь, но сколько я себя помню, я - настоящий читоман. Не могу прожить дня без сотни прочитанных страниц. Сейчас книжный вариант успешно дополняют электронные гаджеты в дороге, аудиокниги в ушах и машине, и даже, здесь, за работой я нередко отвлекаюсь на всплывающие картинки, ваши отзывы, мнения обо всем новом и интересном книжном, что существует и появляется каждый день. Мир чтения для меня стал безбрежным мировым океаном, поглотившим сознание и волю. А много лет назад я не могла сидеть в транспорте без клочка текста: подбирала, а потом - выкидывала разбросанные рекламные многотиражки, заглядывала за спины и головы соседей в надежде почитать любую книгу в их руках, рассматривала обрывки газет.

Наша домашняя библиотека - особый предмет родительской гордости и самый ценный подарок мне. Сколько я себя помню, родители с особым трепетом покупали и собирали книги. Современным детям сейчас трудно представить, что еще 40 лет назад купить желаемую книгу было также трудно, как сейчас слетать на Марс. Единственный в нашем городе книжный магазин, расположенный, как и положено, на улице Ленина, был на добрую половину укомплектован ленинским наследием. Труды бескомпромиссного революционера в самых разных видах и форматах украшали белые полки, не позволяя нам сбиться с пути. Появление чего-то, что было призвано разнообразить репертуар, сопровождалось гигантской очередью у дверей магазина, которую было видно с другого конца нашего города. По счастью, мой папа, не слишком поощрявший свои директорские привилегии, в данном случае пользовался ими по полной. В нашем доме было все, что издавалось и можно было купить в те годы в Советском Союзе: три полки черных переплетов Большой советской энциклопедии, 50 томов детской всемирной литературы, тисненые золотом подписки: бардовый Пушкин, ярко-зеленый Тургенев, коричневый Достоевский, песочный Толстой, серый Салтыков-Щедрин и еще тысячи и тысячи изданий таинственно поблескивали на темных полках, бережно закрытых стеклом. За моим чтением никто никогда не следил. Поэтому выбор был всегда хаотичен до парадоксов: после "Винни-Пуха" шла "Молодая гвардия", потом - "Понедельник начинается в субботу, а потом - "Четвертая высота". В последних числах мая я составляла список книг, необходимых для прочтения в летние каникулы, и не было для меня лучше времяпрепровождения, чем с книгой и тарелкой яблок на диване, особенно, когда родители уезжали на дачу и меня никто не отвлекал. Иногда маленькие детские форматы становились настоящим открытием, настойчиво требующим продолжения. Так, в начале второго класса, кто-то принес домой тонкую книжечку - детский рассказ "Козетта", над которым я проплакала вечер. Когда бабушка сказала, что это только фрагмент романа Гюго, я подставила стульчик, добралась до третьей полки, вытащила два черных тома из подписки и проглотила за неделю, открыв для себя не только мир удивительных героев французского романиста, но и обширный обзор исторических событий Наполеоновских войн, революции 1830го года и многое другое, чем щедро снабжены его произведения. Я штудировала русскую и западную классику методично, книга за книгой, делая пометки карандашом, отмечая интересные места и выписывая цитаты. В некоторых направлениях меня подталкивали родители . Как ни странно, мама оказалась поклонницей Маяковского и неплохо декламировала его по памяти. Папа очень увлекался только что изданными в середине 1980х запрещенными писателями-эмигрантами. Вслед за ним я проглотила свежие подписки Мережковского, Цветаевой, Тэффи, воспоминания Одоевцевой. А бабушка... моя бабушка подарила мне мир романтических грез, так необходимый любому детскому уму в нужное время и нужном месте. С ее легкой руки я прочла Дюма, Стивенсона, Рида, Скотта, Митчел. В общем, в голове моей царил сумбур вместе с музыкой. Я изучала историю, географию, философию через литературу, ежедневно черпая со страниц тонны самых разных знаний и новых открытий. И так было всегда: любое новое дело в моей жизни начинается ......со списка литературы. Пока я не изучу досконально все, что есть на нужную тему, чувствую себя незадачливым изобретателем велосипеда. У меня давно уже нет детской впечатлительности, наивной восторженности и послушного принятия. Я давно уже читаю с пристрастием, жду острых ощущений таинства словосочетаний, оригинальности сюжета или открытия новых тем. Я сверяю прочитанное со своим личным опытом, настраиваю по камертону души и долго смакую послевкусие. Проблема в одном: сейчас, по прошествию лет, писателю все труднее меня удивить и увлечь чем бы то ни было. Я все больше вижу штампов, больше вылавливаю пустот и подражательств, больше разочаровываюсь в писательских наградах и читательских предпочтениях.

В общем, моя страсть к чтению стала той единственной слагаемой моей жизни, которая находила выход даже в самом глухом тупике.

Глава 17

Сейчас это кажется странным, но в детстве у меня не было подруг. Сначала маленькие девочки, копошащиеся неуклюжей пестрой стайкой в песочнице, в возрасте семи-восьми лет разбиваются на пары или трио, перемещаясь из одной группы в другую, пытаясь нащупать точки сборки друг друга и подбираясь, как части пазла. Спустя еще несколько лет эти застенчивые дуэты или разношерстные трио разбиваются об острые края первой любви. Как жокеи на скачках, с азартом девочки соревнуются друг с другом за первого кавалера, первый поцелуй, первые серьезные отношения. Ничего подобного в моей жизни не было.

В моих подругах числились две одноклассницы, но наше общение с первого дня больше напоминало дамский кружок провинциальных интеллектуалок, чем дружбу. Мы вместе ходили в музыкалку, участвовали в школьных мероприятиях, придумывали уличные развлечения, но личным никогда не делились. Это общение продолжалось вплоть до юности, но как только у каждой из нас началась своя взрослая жизнь, все связи оборвались.

- Я всегда тебе говорила: у тебя нет настоящих школьных подруг, - подытожила мама.

А, может быть, я никогда не была никому настоящей подругой? Размышления на эту тему я вела много позже. У меня всегда было насущное желание поделиться и обсудить что-то интересное: новую информацию, прочитанную книгу, увиденный фильм, анализировать, находить связи и делать выводы. Я могу дружно и с азартом рисовать плакаты, писать заметки в школьную стенгазету или сочинять танцевальный номер. Но поделиться чем-то, действительно, важным для себя, я ни с кем не спешу. Эта привычка осталась до сих пор: я могу где угодно и с кем угодно открыто и откровенно обсуждать любой аспект нашей жизни, от политики до секса, у меня не бывает стеснения, неловкости, косноязычия или страха. Но практически никто не имеет ни малейшего представления о том, что происходит в этот момент в моей голове. Самые близкие люди никогда не знали о моих многолетних увлечениях и романах, триумфах и разочарованиях, иллюзиях и мечтах.

Вероятно, извечный ироничный тон моей мамы навсегда отбил охоту быть откровенной. Ее едкие замечания, струящиеся из капризного изгиба губ, дополнялись жестом изящной руки с тонкими пальцами в массивных кольцах. Ниточка кавказской брови поднималась вверх над прищуром янтарного глаза. Весь ее облик в каком-то нереальном для того времени домашнем шелковом кимоно в знойном ореоле Опиума, соответствовал сказанному. Я всегда искренне удивлялась, как я, вообще, рискнула появиться на свет у моих увлеченных работой, жизнью и собой родителей?! Она никогда не кричала и, вообще, не повышала голоса. Напротив, речь ее струилась так, как будто была продолжением прохладного шелка рукава, но едкий запах слов жег глаза жестче, чем парфюм Лорана.

Современные психологи считают, что средний психологический возраст взрослого населения России составляет пятнадцать-шестнадцать лет, то есть фактически подростковый. Тотально невзросление в стране с высоким процентом неполных семей берет истоки на этапе сепарации с родителями, еще одной популярной теме исследований последних десятилетий.

Мой опыт сепарации до тех пор, когда я фактически покинула дом в неполных пятнадцать лет, разделился на несколько этапов.

Сепарация телесная состоялась, когда мне было что-то между двумя и тремя годами. Я не знаю точно сколько, но этот случай - один из самых ранних эпизодов моего детства. Как-то вечером я уснула в родительской кровати. Помню, что-то беспокоило, и я всю ночь прижималась к маминой спине и держала свою ручонку на маминой груди. Спустя несколько дней, в выходной, наш гостеприимный дом, как всегда был полон друзей, музыки и веселья. Видимо, своим подругам мама, смеясь, говорила:

А дочь моя все еще не может без сиси. Не доросла еще....

Я и сейчас спустя четыре десятилетия помню, жгучую обиду осознания факта, что мама осмелилась поделиться с кем-то посторонним ровно тем, что должно было, по-моему мнению, быть только нашим обоюдным. Вторым моментом в этом вполне невинном замечании было то, что она, по-моему мнению, унизила меня публично, высмеяв мою слабость. Не знаю, как можно объяснить с точки зрения детской психологии этот перелом, но после этого случая меня как отрезало: я не могу ни сама прикоснуться к маме, не допустить ее до себя. Мои дети семнадцати и четырех лет спокойно могут забраться в мою кровать и Мартик все еще засыпает, крепко обняв меня за шею и прижавшись к спасительной сисе.

Сепарация социальная, когда я поняла, что вполне достойно справляюсь в социуме, произошла уже в шесть. Я прекрасно помню солнечный июньский день, когда мы с ватагой таких же бесенят гоняли по двору. В те далекие времена никто из наших родителей не спешил сидеть рядом с нами, и мы, опьяненные свободой, сами решали - что делать, где гулять, с кем дружить и как лечить свои раны. В какой-то момент дверь нашего балкона открылась и бабушка позвала меня домой. Двор был небольшой и можно было вернуть домой свое дитя, не выходя их квартиры. Оказалось, что надо поговорить с мамой по телефону и услышать что-то важное. Приставив к уху большую красную трубку, я услышала мамин голос: " Скажи мне, ты хотела бы учиться музыке?". Конечно, хотела, что за вопрос. Оказалось, она позвонила и записала меня на прослушивание, но все остальное - дело моих рук. Я спокойно умылась, переодела чистое платье, гольфы, бабушка аккуратно переплела мне косы, и я совершенно спокойно отправилась в нашу новую городскую музыкальную школу - прекрасное здание с колоннами и фонтаном, шикарным видом на былинный Волхов, с отличным залом, где в годы моей учебы часто выступали ленинградские музыканты и артисты. Был один нюанс: до музыкалки было почти час ходу, она находилась на другом конце города. Транспорт, конечно, ходил, но не как сейчас - не часто. В общем, шести лет от роду, прихватив карандаш и резинку и подтянув над ушами банты, я отправилась покорять мир. Помню, как ждала за высокими дверями на третьем этаже, когда тетя с высокой прической вышла и объявила мою фамилию. Экзамен прошел на ура, я получила пять с плюсом и мне было немного обидно, что мой успех было не с кем разделить. Я усвоила, что, здорово, когда за дверью тебя ждут взволнованные мама и папа, но, в принципе, я вполне себе справляюсь и без них. Спустя восемь лет я сама села на электричку, через три часа выгрузившись на Московском вокзале, поблуждав по ленинградским проспектам, добралась до Моховой и подала документы в музыкальное училище. Сепарация состоялась, и все решения в этой жизни я принимаю только сама и сама несу за них ответственность.

Третья стадия коснулась эмоций. В последнем восьмом классе моей школы меня накрыло: первая любовь пришла, как всегда, нежданно. Надо сказать, что все романы ( не только любовные, но и дружеские, и творческие) в моей жизни проходили именно по такому сценарию: я влюбляюсь в человека с первого взгляда, ровно в пять секунд, ничего не зная о нем, не понимая: кто он и откуда. Просто кто-то сверху говорит мне: вот ОН. Вероятно, это мои предыдущие кармические связи так шалят, а может - мое воображение. В тот первый раз все произошло ровно также: один взгляд сверху вниз и снизу вверх, моя рука в его руке: "У тебя - хрустальные пальчики..." и все понеслось. Однажды вернувшись с родительского собрания, мама заметила: "Твоя классная сказала, что у тебя - роман. Поздравляю! Могла бы постараться не выбирать троечников?!".... После этих слов кто-то окончательно прочертил между нами черту. В следующий раз мы обсуждали с мамой мою личную жизнь спустя десять лет, когда я сказала родителям, что живу с мужчиной, вероятно, мы скоро поженимся, и есть смысл пригласить его в наш дом. Этим мужчиной был мой будущий муж. Да, я всегда выбирала троечников и хулиганов.

Глава 18

Сейчас стало модно говорить о подростковой психологии. Нас, ответственных родителей, пугают этим загадочным пубертатным периодом, непониманием детей и их проблем, мировыми угрозами соц сетей и массовыми перегрузками. Мы внимаем, слушаем, киваем, ужасаемся, ищем подходы, пути и решения... Как-то мне на глаза попалась статья глубокоуважаемой родителями всех возрастов Людмилы Петрановской, посвященная нашему поколению, где она ясно и толково, в два хода, разъяснила истоки ранней зрелости нашего поколения и запоздалой инфантильности наших родителей. У меня давно уже блуждали крамольные мысли о том, кто самый эмоционально устойчивый и зрелый человек в нашей семье, но я впервые получила этому документальное подтверждение.

Всем, кто родился в первой половине 1970х, было некогда думать о сложностях пубертата. Зато мы точно знали, что такое - талоны и как их отоваривать, как питаться макаронами неделю, пить чай без заварки, сделать классный макияж, поплевав в бумажную пачку твердой ленинградской туши и остановить стрелку на чулке лаком для ногтей. У нас не было сложного подросткового периода, потому что нам было не до него. А нашим родителям было не до нас...

Перемены, о которых так кричал из всех магнитофонов на скамейках в нашем семидесяти тысячном городке Цой, пришли в мою семью 1987 году. С началом перестройки начались чистки в управленческом составе города. В один из дней папу вызвали в горком. Лаконичное здание с Лениным у фасада возвышалось на холме с видом на Волхов. Ленин с протянутой рукой смотрел почему-то на город, а не на Волхов, что мне представлялось тогда более романтичным. Когда папа приходил сюда на суточные дежурства, я носила ему передачи - вечерний ужин. Мои руки были заняты баулами с едой и термосом, я открывала тяжелую дверь размахом правой ноги. В здании, кроме охраны, никого не было, и папа провожал меня в большой кабинет с круглым столом и множеством телефонов. Я понятия не имела что там происходит, но люди с обложек нашей единственной местной газеты, ежегодно украшающие президиум демонстраций, периодически пили и ели у нас дома. Накрыть стол и принять гостей мама любила и умела делать. У нее для этого была масса приспособлений, приехавших с ней из многочисленных заграничных поездок: скороварки и первые примитивные комбайны, менажницы, дрезденский фарфор и чешский хрусталь. Единственным, о чем вздыхала мама, было то, что в то самое ошельмованное современными СМИ советское время, понятия "представительские расходы" не существовало, и все подобные пиры на предприятии или у себя дома папа устраивал за свой собственный счет.

Не знаю, что не заладилось у папы в этой день в горкоме, но вышел он оттуда серее тучи и с заявлением об увольнении. Несколько дней разные люди заходили к нам домой. Взрослые курили на кухне и о чем-то бурно разговаривали. До меня тихим эхом долетело, что кто-то, по старой дружбе предложил папе работу в Ленинграде. Но мама со всей своей нерешительной решительностью заявила, что лучше быть кем-то в маленьком городе, чем никем - в большом. Эта мамина вечная боязнь нового, умение держать синицу в руках и не умение видеть журавля в небе, еще не раз сыграет с ней злую шутку. Но это будет только потом. Иногда я думаю: как бы сложилась моя жизнь, если бы родители переехали в Ленинград тогда, зимой 1987? Не знаю, лучше или хуже, но многое из того, что мне потом пришлось пережить, я бы точно избежала.

Оценивая сейчас, много лет спустя, это время, мне сильно хочется дожить до того дня, когда период перестройки в нашей стране по своей катастрофичности последствий приравняют к гражданской войне..без регулярных военных действий.

По крайней мере то, что происходило в нашем городе, очень напоминало истории, зачитанные в книжках до дыр. Периодически где-то стихийно возникали митинги. Иногда я ходила вместе с друзьями. Тогда шла борьба за закрытие биохимического завода. По городу расклеивались листовки с призывами, женщины голосили на самодельных трибунах, показывая перед толпой больных детей. Вероятно, я выгляжу бессердечной, но сейчас уже с пристрастием смотрю на такие штампы, а тогда мы были молоды, а молодость - время отрицания всего. Мы тоже хотели свергать то, что было и что-то строить. Ну а пока, под шумок, старое не только свергали, но и лихо грабили. Тот самый биохимический после закрытия разнесли на запчасти, в прямом смысле, разворовав, пустив с молотка оборудование. Из нескольких крупных предприятий в нашем городе выжило только два: ГРЭС - потому что это была все-таки электростанция, и нефтеперерабатывающий завод, потому что это были живые бабки. Все остальное решительно смыл вихрь перестройки.

Надо сказать, что для некоторых, этот период стал отличным трамплином в "счастливое" будущее. Я знала в те годы нескольких миллионеров из числа бывших папиных знакомых и подчиненных, которые сумели стать обладателями состояний в сроки, которые и не снились их заокеанским коллегам. Ничего сверх сложного тут не было. Уже спустя 7 лет, где-то в середине 1990х, на какой-то вечеринке в Питере, в компании друзей моей подруги, я случайно сказала откуда я родом. Один из молодых людей тотчас же осведомился, нет ли у нас таких-то знакомых. Я по наивности ответила чистую правду. Следующие пару часов нашего общения превратились в кошмар, потому что мой собеседник не отходил от меня ни на шаг, уговаривая представить его моему папе с целью познакомить с нужными людьми. "Пара цистерн с завода, и жизнь состоялась," - уговаривал он меня. " Мы приедем к твоим родителям, отвезем их куда надо, покажем, что надо....". Я точно знала, что сделает папа с такими гостями - спустит их с лестницы. Феномен поколения тех, кто родился накануне и во время войны, вырос на улице, в безотцовщине, с вечно замотанными матерями, тех, кто осваивал целину и БАМ, трудился на комсомольских стройках века, был в том, что работали они, чаще всего, не ради денег и славы. Им светила путеводная звезда общей человеческой справедливости и всеобщего братства. Таким мой папа был всю жизнь, и таким он умер, так и не сумев до конца уловить смысл происходящего.

По счастью, нашей семьи не коснулись страшные перипетии тех лет: мои родители всегда имели стабильную работу, они не знали безденежья и челночного бизнеса. Наш подготовленный по всем правилам тактики и стратегии дом был готов к любым ударам судьбы, но вот души тех, кто жили внутри этого дома, оказались беззащитными. Конец 1980х- начало 1990х и события, сопутствующие тому времени, подобно вражеским танкам проехали по сознанию моих родителей, навсегда изменив привычный порядок и уклад жизни. Душой и умом они так и остались в своих веселых и заводных 1970х, сытых и вальяжных 1980х, и я до сих пор не перестаю удивляться маминой наивности....

Первым сдался папа ... он, как и многие мужчины в то время, запил.

Глава 19

Наша память имеет целебное свойство выкидывать из своего багажа то тяжелое, темное и страшное, что нам неприятно осознавать, признавать и с чем сложно идти и жить дальше.

Вероятно поэтому, события, произошедшие в моей семье в последние перед началом 1990х годы, странным образом стерлись в моей голове, растворившись в живописном сфумато. А может быть, фокус внимания был смещен уже на мою собственную жизнь. К тому времени, я покинула родной дом и жила в Ленинграде. Домой я приезжала исключительно на выходные и каникулы, поэтому я выборочно видела, что происходило с родителями. Забавно, но сейчас, когда моей дочери почти восемнадцать , я неоднократно слышу от нее завуалированные и открытые претензии в том, что меня интересует только внешняя сторона : учеба, друзья, здоровье. А вот свои внутренние проблемы ей приходится решать самой с собой. Я часто говорю ей, что всегда рядом и готова выслушать и дать совет, если она готова поделиться и принять. Но в нашей жизни есть такой опыт, который невозможно перенять с чьих-то, пусть даже материнских слов. Это все равно, что в тысячный раз слушать или читать рассказы о беременности и родах: пока ты не переживешь это сама, ты никогда не поймешь - что это такое. Все, что происходило и переживалось в подростковый период мной самой, не занимало тогда никого, кроме меня, не потому что мои родители не любили меня. В тот момент у них не было ресурса замечать кого-то, кроме себя самих. Не знаю, может быть, если бы я бунтовала, носила на голове зеленый гребень или цепи на шее, они были бы вынуждены обратить на это внимание, но ничего такого из ряда вон выходящего за мной не числилось. А у меня не было ни малейшего желания обращать на себя внимание родителей. Не знаю с какого точно возраста, но сколько я себя помню, я твердо знала, что спасение утопающих - дело рук самих утопающих и все, на что я могу рассчитывать в этой жизни, я должна сделать себе сама.

А мама в этот период занималась спасением папы, и делала это, видимо, на совесть, потому что это время выкосило многих их ровесников и друзей, а папа прожил еще двадцать счастливых лет, выдал меня замуж, держал на коленях внуков и ушел, окруженный любовью и заботой.

Папин выход в алкогольный астрал никогда не превращался в длительные запои: нет, он, как и прежде работал, только теперь уже не на таких позиция, говоря современным языком. К высоким он уже не стремился, откровенно считая все, что происходило тогда - чудовищным беспределом. Как и прежде, он скупал текущую прессу пачками, и заканчивал день просмотром новостей. В летние месяцы в нашем доме круглосуточно был включен телевизор, где транслировали какие-то съезды, выступали будущие и бывшие знаменитости. Но стоило собраться компании друзей, папа напивался до конца. До того самого конца, который, как и русский бунт - бессмысленен и беспощаден. Вероятно, это был его личный бунт. В моей памяти осталось только два эпизода, связанные со мной. Я никогда не пыталась дать этому какую-либо оценку, увидеть что-то глубинное или научиться принимать это. Более того, мы никогда не обсуждали это с папой. Вероятно, если бы я копалась в себе или таила обиду, рано или поздно эмоции разрушили надгробие воспоминаний и хлынули потоком, но я просто перешагнула и пошла дальше.

В один из своих приездов домой, утром воскресенья я обнаружила в коридоре свою шаль разорванной в клочья. Это был пепельно-серебристый отрезок легкой ткани, которую я использовала вместо шарфа поверх пальто. Я всегда, начиная с раннего детства и еще задолго до объявленной моды, испытывала нежную слабость к самым разным шарфам, платкам и шалям. В раннем детстве я вязала их сама. Потом - покупала везде, где видела. Самые разные, они украшали мои пиджаки, свитера, костюмы, юбки, сумки и пальто. Зачастую, именно красиво повязанный платок делал мой внешний вид. Сейчас в моей гардеробной висят около сотни экземпляров, самых разных размеров и фасонов, привезенные со всех частей света, купленные лично мной или подаренные мужем. Но в те годы, красивая вещь была большой редкостью. Эту шаль маме удалось купить где-то случайно и она прекрасно ложилась к моей шее, оттеняя зелень глаз.

- Не сердись! Папе вчера было плохо. Думаю, он сделал это не со зла, - сказала утром мама, когда я обнаружила в коридоре горсть блестящих обрезков. Я не знала, что надо говорить, и предпочла сделать вид, что ничего не было.

Второй эпизод произошел уже с моим участием. Летним днем я зашла к бабушке, живущей в соседнем дворе. Сейчас, когда я бОльшую часть времени проводила в Ленинграде, бабушка реже приходила к нам домой, предпочитая проводить время у себя, занимаясь своими любимыми занятиями: чтением и рукоделием.

В этот день папа с друзьями был в бане, после чего был доставлен к бабушке и спал в ее спальне. В какой-то момент, я стояла у телевизора, переключая диск программ (это было то странное время, когда пультов еще не было). Когда я обернулась - папа стоял передо мной с табуретом в руках. Все, что происходило дальше кажется мне странным сном. Не говоря ни слова, он двинулся на меня, загоняя в узкое пространство к балконной двери. Медленно пятясь назад, я не могла издать ни звука, не веря, что мой, самый лучший, добрый и веселый папа, который ни разу в жизни не повысил на меня голоса и не поднял руки, может вот так, спокойно выкинуть меня с балкона. Я боялась встретиться с ним взглядом, интуитивно понимая, что это - не он, а кто-то другой, как в фильмах ужасов, которые я смотрела на взятых в прокат кассетах, вселился в его тело. В момент, когда моя ступня коснулась балконной плитки, между нами появилась бабушка. От шока я не заметила, как она вошла в гостиную. Всем своим невысоким, но крепким телом она оттеснила папу, запихнув его за дверь своей спальни. Потом я упала в обморок и очнулась спустя несколько часов на диване. На бабушкином буфете громко тикали часы, эхом растворяясь в тишине комнат. Мне хотелось навсегда остаться в тишине этой неторопливой маленькой квартиры, чтобы никогда не расставаться со своим детством.

Но все это будет лишь два года спустя, а пока, зима 1987-1988 была моим последним школьным годом. Мой восьмой класс был связан с двумя волнительными событиями: подготовкой к поступлению в муз училище и моей первой любовью.

Глава 20

В отличии от бОльшей части своих студенческих друзей, выросших в потомственных музыкальных семьях, я совершенно точно помню, когда в моей жизни появилась музыка. Она пришла ко мне вместе с фортепиано чешской фирмы Petrof. К тому времени я успела самостоятельно поступить в музыкальную школу, о чем я поведала в отдельной главе.

К выбору инструмента, как и ко всему прочему из мира материи, мои родители отнеслись со всей серьезностью. Не будучи достаточно компетентными для решения данного вопроса, они прибегли к экспертному мнению, пригласив знакомого педагога из моей будущей музыкалки. Тогда, в 1980м, мои близкие не предполагали, какую роль призвана сыграть в моей жизни музыка, но любимое мамино кредо "выбирать - самое лучшее", не подвело ее и на этот раз. Мне купили роскошный для начинающей девочки инструмент. Практически все мои одноклассницы начинали с основательно подраздолбанных Лир и Красных Октябрей, взятых в прокат. Petrof , как и подобает истинному аристократу, гордо царил в единственном в нашем городе музыкальном магазине. Стоил мой друг, как новый Москвич. Он с вальяжным достоинством отозвался на руки, пробежавшие по клавишам и позволил погрузить себя в ящик. Вслед за инструментом, в нашем доме появился и его оруженосец - настройщик. Он пришел, когда я была в школе, и вернувшись в свою комнату после занятий, я застала свой инструмент в разобранном виде. Petrof гордо поблескивал обнаженным торсом, подставив зрелому осеннему солнцу, пробивавшемуся сквозь окно, свои мускулистые внутренности. Мне показалось, что он сознательно стремится завоевать мое внимание, как будто говорил мне:

- Посмотри, каков я? Ну? Ты видишь?! Действительно, хорош!

Так мужчина, которому есть, что показать, снимает рубашку у тебя на глазах, медленно разжигая огонь в твоей крови. Это был чрезвычайно интимный момент, с которого и началась наша взаимная любовь. К своему стыду хочу сказать, что жизнь моего инструмента, в целом, нельзя назвать легкой, ему многое пришлось пережить: долгие годы ежедневных многочасовых занятий, мои длительные скитания и переезды, плохо отапливаемые помещения и редкие настройки, и, наконец, годы забвения, когда я жила уже в Москве, изменив ему с немецким коллегой. Но он был прекрасным другом, верным мне до конца. Забавно, но самыми преданными мужчинами в моей жизни всегда оказывались неживые предметы, которые я могла наделить свойствами человеческой души.

По тайному велению звезд, я сама выбрала музыку: она стала моей подругой, наперсницей, личным психологом, отдушиной и подушкой.

К тому времени в мою комнату уже въехал новый письменный стол и удобное кресло с крутящейся ножкой. Для пианино был выбран угол у окна, подальше от батарее, но так, чтобы дневной свет попадал на блестящий пюпитр. В этом любимом углу я особенно любила проводить вечера, неспешно перебирая ноты.Мой инструмент, а затем солидная коллекция пластинок, которую я собирала и заслушивала до дыре много лет , всегда были рядом, и особенно спасали в часы одиночества. Странность своего выбора я осознала много лет спустя, когда год преподавала в школе-десятилетке при консерватории и общалась не только со своими юными ученицами, но и их родителями, среди которых были известные музыканты, педагоги, политики.. таких родителей, как мои там не было. Я до сих пор не понимаю, каким причудливым ветром меня занесло. Вероятно, проблема в том, что я очень мало знаю о своей семье . Я всегда понимала , мои бабушки были жертвами своего века, и не успели получить от своих родителей то, что им полагалось по праву рождения. Обе не закончили даже школу, вырастили детей в одиночку, тяжело работали. Были ли в нашей семье музыканты? Откуда у моего папы, не сумевшего получить диплом о высшем образовании и прошедшего не одну комсомольскую стройку 1960-1970 такая тяга к книгам и блестящая эрудиция? Этот ящик Пандоры, видимо, еще долго останется закрытым. Но факты - вещь упрямая. Кажется, на уроке музыки во втором классе нам объяснили и показали на примерах, что такое опера. На выходных, в один присест, я повторила подвиг Сергея Прокофьева, написав оперу. Это была опера "Репка", сочиненная по всем канонам жанра: с выходными ариями героев, дуэтом, терцетом и финальным ансамблем. Опера была тот час исполнена сначала в семейном, а потом и дружеском кругу. Сочинения сыпались, как из рога изобилия, все оставшиеся школьные годы. На серьезные симфонические опусы я скромно не замахивалась, потому что имела очень слабое представление об оркестровых партитурах , а вот романсы, песни, сонаты и различные фортепианные миниатюры, я писала легко. Именно это и привлекло внимание педагогов. В конце 7 класса был собран целый консилиум для прослушивания нескольких тетрадей моих сочинений, результатом стал окончательный вердикт - направление в муз училище.

Глава 21

Сколько я себя помню, всегда писала. Сначала это были сказки, рассказы, повести, сценарии наших театральных постановок , потом - романы. Так, в третьем классе, как-то субботним вечером посмотрев Герасимовскую "Молодую гвардию", в один присест я прочитала книгу Фадеева, а к следующим выходным у меня уже был написан от руки сценарий постановки, я определила роли и приступила к репетициям, серьезно зависнув над дилеммой: остаться в роли режиссера или все-таки пройтись чечеткой Любки Шевцовой. Несмотря не несхожесть масти, я чувствовала наше родство характеров, по крайней мере, как она была описана фантазией писателя. Потом мои школьные сочинения вдруг начали появляться в нескольких видах: например, одно - в стихах, а другое - в прозе. Это было совсем не трудно: нужные слова и строки рождались в голове из ниоткуда, хаос слов мгновенно подчинялся команде мысли.

Вместе со скромным школьным английским в мою жизнь пришли переводы. Я и сейчас не могу похвастаться отличным знанием языков, но какое это имеет значение, когда видя текст, ты понимаешь магический код авторской речи? Передать смысл на родном языке проще, чем отгадать кроссворд, но услышать и понять автора - в этом медитативном процессе ты как будто поднимаешься с ним на одну ступеньку, и это чувство захватывает тебя с головы до пят. Нечто подобное я испытала однажды, забравшись на самый верх пирамиды Солнца в мексиканском Теотиуакане. В моей жизни были горные вершины и покруче, чем эта рукотворная лестница, но то, что к тебе приходит там- есть есть нечто иное, чем торжество высоты.

В детстве моя дочь писала неожиданно глубокие философские притчи и популярные фанфики, которые набирали сотни поклонников на специальных сайтах. Интересно, кто и в какой момент закрывает для нас этот Священный источник? Почему набранные с возрастом и опытом шишки и комплексы не дают нам взлететь, выбрав курс на таинственную Нетландию? Вероятно, тем, кому удается волшебным образом сохранить легкость, черпают из этого источника удивительные открытия науки и культуры, которые во все времена потрясали человечество.

К старшим классам наша дальняя родственница, работавшая в местной газете, начала публиковать мои статьи. Она настоятельно советовала не зарывать в землю способности и попробовать свои силы на журфаке ЛГУ. Но мама была категорически против, а я в ту пору еще не умела говорить ей нет.

Математика, физика, химия....точные науки всегда напоминали мне музыку: тот же полет фантазии, красота решений, выверенность формы. Литературу и историю я просто не считала за предметы, потому что всегда, сколько себя помню, читала нон-стопом. Мама все еще хранит где-то в коробках бесконечные похвальные листы, олимпиадные грамоты и награды. Даже в восьмом классе, когда все учителя были прекрасно осведомлены, что я поступаю в музыкальное училище, они еще по традиции отправляли меня на городские олимпиады по всем предметам подряд. Я возвращалась с наградами, но идти дальше не было времени. Времени в моей жизни никогда не хватало, просто сейчас я научилась относится к этому философски. А тогда я погружалась во все глобально , увязала, пытаясь "во всем дойти до самой сути". Я откровенно плохо отношусь к поверхностным людям, чувствую их мгновенно, не могу скрыть разочарования и безжалостно убираю от себя подальше. Но как только я схватываю суть чего-либо, мне становится скучно, и желания поделиться нет. Это - мой главный недостаток, за который мне периодически прилетает от мужа.

В музыке я больше всего боялась быть поверхностной. Поэтому все, что хотела знать, должна была увидеть глазами, прослушать ушами и прощупать пальцами.

- Ну сколько можно? Приходишь с работы, хочешь покоя, а тут опять бесконечная балалайка, - кричала с кухни мама.

- Ты не могла бы сделать потише, а лучше - послушать утром, мы же смотрим кино в соседней комнате, - мама заглядывала в мою дверь, когда я, свернувшись комочком в кресле, слушала в тысячный раз "Травиату" . Крутилось колесо черной лакированной пластинки, потрескивала упорная иголка проигрывателя. Я была далеко от дома.

Глава 22

Мировая литература может гордиться "золотой" тысячей произведений, посвященных первой любви, где всеми доступными способами уже описаны возможные варианты встреч, свиданий, расставаний, микроны человеческих эмоций и переживаний, вызванных этой неизбежной вирусной болезнью. Но есть одно большое "но". Несмотря на самые сладостно-нервные предвкушения, к каждому из нас эта самая болезнь приходит неожиданно, и каждому - предстоит пережить ее самому, даже если в тыловых запасах кипы литературы и самые понимающие на свете родители.

Как все началось? Вопреки годам, этот день крепко засел в моей памяти. Я зачем-то осталась в классе после уроков, стояла у огромного окна и любовалась зимнем лесом. За нашей школой в новом микрорайоне начинался сначала редковатый, с залысинами кустов, а потом - настоящий роскошный лес, где я с огромным удовольствием проводила зимние каникулы, пробиваясь на лыжах по тайным тропам.

У меня есть какая-то своя странная связь с природой. Я могу застрять в любом месте на любое время, чтобы любоваться игрой цветов осеннего дерева, картинно подсвеченного солнцем, или алмазным блеском свежего хрустящего снега, или дышать солью джунглей, впитавших тайное море, или .., впрочем, такое в моей жизни случается почти каждый день. Тогда я тоже стояла и рассматривала колонну елей, заботливо укутанных снегом. Я даже не заметила, как он подошел ко мне сзади. Почувствовала только руки, укутавшие меня точно, как метель эти ели. На мгновение я ощутила себя в полном покое, как сейчас модно говорить - в нирване, в своей норке, где я могу просто быть, ни о чем не думая и ни куда не стремясь. Это чувство длилось несколько секунд, но тело зафиксировало его, как аксиому. Потом меня обдало жаром, я повернулась, уперлась щекой в плечо и потеряла сознание.

У меня никогда не было комплексов по поводу своей внешности. Мой дядя, не отводя восхищенного взгляда, с детства говорил мне:

- Ириша, ты - самая красивая девушка в мире и СССРе", а папа добавлял:

- Да, Ирмоша, из десятка - не выкинешь!

Я наивно уточняла:

- Из какого десятка?

Тут в игру вступала бабушка:

- Из десятка первых красавиц: мисс Мира, мисс Вселенная, мисс СССР.....

Конкурсы красоты в конце 1980х только появлялись в нашей стране и пользовались невероятной популярностью. С возрастом я поняла, что родные серьезно преувеличивали мои природные данные, но было уже поздно. Я была той самой девушкой из третьесортного американского фильма, которая получила штангой по голове на занятиях в спортивном клубе, и в одночасье решившая, что превратилась в топ-модель. Именно так я себя и чувствую, независимо от одежды, наличия макияжа или настроения. Я могу в совершенно любом виде прийти в самое элитное место мира, общаться с любыми звездами, без какой-либо тени смущения и неудобства. Наверное, со стороны это выглядит крайне дико, но этот щедрый семейный подарок не раз помогал мне, как в карьере, так и в жизни.

В общем, то, что я стала объектом чьих-то чувств - меня не смущало, меня смущала странность моих чувств. Я понятия не имела: что я должна делать, что говорить, как вести себя, как реагировать. Я многое умела: я умела быть отличницей, послушной девочкой, активисткой, но я совершенно не знала: как любить и быть любимой. Поэтому, глядя в его темно-синие глаза, я несла полную чушь и вела себя отвратительно.

Зная, что он ждет меня у школьного выхода после уроков, я незаметно сбегала с пожарного выхода, откровенно хамила и лепила пощечины, вздернув упрямый нос, демонстративно отворачивалась так, что косы мои, приземляясь после полета, узлами бантов поддавали мне ниже спины. Иногда он терпеливо ждал меня вечером у шикарной мраморной лестницы нашей единственной в городе музыкалки. Я сбегала с лестницы, кидала в его крепкие руки свой набитый клавирами портфель и, не оборачиваясь, быстро шагала домой. У подъезда я растворялась, не сказав "спасибо". Несмотря на свою востребованность у женской половины класса, он стоически сносил все странности моего поведения. Тихо подсмеивался над моими издевательствами, ловил мои банты, тянул к себе за жгут косы или сжимал мою руку в своей: " У тебя - хрустальная ручка...". Ладонь у меня, действительно, маленькая и запястье очень узкое, что в фортепианной игре всегда компенсировалось нестандартной длинной пальцев.

Понятно, что взрослые без труда просчитывают такие игры четырнадцатилетних, поэтому на ближайшем родительском собрании моя мама узнала от нашей классной, что я откровенно флиртую.

- Могла бы выбрать не троечника, - мамина бровь насмешливо описала дугу... Тема закрылась, не успев подняться.

Его уже нет на этом свете. Я уверена, что когда-нибудь на высшем суде нам предстоит встретиться. И тогда я от всего сердца попрошу у него прощения за то, что я творила. Вероятно, моим оправданием станет тот факт , что судьба сурово наказала меня, возвратив обратно все то, что я посеяла. Всю оставшуюся жизнь мужчины упорно вскармливали меня плодами моих же семян.

Глава 23

Сейчас модно на все лады ругать советское образование. Но, вспоминая о своей школе 1980х, я не могу сказать о ней ни одного плохого слова. Возможно, мы не имели понятия о своих детских правах и были не так бурно осведомлены о внешнем мире, как наши дети сейчас, но я не помню ни одного случая травли, публичных оскорблений и, тем более, рукоприкладства и самоубийств. Не зная финских и сингапурских систем, мы совершенно свободно учились высказывать свое мнение, обсуждать, решать,творить.

С самого начала в нашем классе абсолютно стихийно возникла инициативная группа. Мы на перегонки решали математические задачи, сочиняли капустники и политинформации, делали стенгазеты и костюмы для праздничных концертов. Жизнь в школе кипела еженедельными мероприятиями, в которых мы рвались принять участие. Сбор макулатуры, сбор металлолома, сбор березовых почек - любой предлог был замечательным, чтобы собраться и весело провести время. Теплицы перед школой, летний школьный лагерь для малышей, зарницы, поисковые отряды, изучающие архивы ВО в краеведческом музее, конкурсы чтецов, песен, танцев... наши дети, не выпускающие из рук гаджетов, не имеют понятия, КАК интересно может быть в школе. Да, мы были пионерами, и даже успели застать комсомол, и мы искренне верили в лучшее, доброе и справедливое. И дружно кричали: "Всегда готов!", вскидывая руку в приветственном салюте. Мы, действительно, были готовы, как Тимур и его команда, прийти на помощь не раздумывая, работать не покладая рук и и отдать жизнь за правду. Мы читали о Гуле Королевой, Павке Корчагине и молодогвардейцах, мечтая, чтобы судьба дала нам шанс проявить себя. "Я все смогу, я клятвы не нарушу, своим дыханьем землю обогрею.Ты только прикажи и я не струшу...". И мы, действительно, не струсили ни тогда, ни сейчас.... даже если наши дети пока этого не поняли...

Где-то в 4 классе я увидела на прикроватном столике в спальне родителей журналы с фрагментами только напечатанного варианта "Архипелага Гулаг". У родителей было много современной литературы, в том числе и самиздата. Я прочла от корки до корки, как читала все, что попадалось мне в руки из 7тысячной библиотеки отца. Это откровение никак не поколебало мою целостность. С тех пор прошло более 30 лет, а мир все также делится для меня на открытость и подлость, на верность и предательство, на справедливость и корысть.

Забавно, моя дочь, дитя свободных 2000ных, выпускница хорошей московской школы, объехавшая в детстве добрую половину мира, посетившая самые интересные программы в нашей стране и за ее пределами, открыв рот слушает и откровенно завидует мне, выросшей в провинциальной, забытой богом и людьми, комсомольской стройке :

- Мам, как же было здорово в ваше время!

Нам, действительно, было здорово. Прошлое нас не тяготило, а будущее не пугало. Мы не задумывались ни о чем , наслаждаясь каждой минутой текучего дня, не понимая, что это золотое время рано или поздно закончится, исчезнет, как следы на песке, смытые набежавшим прибоем. Так же смыло и разметало нас, счастливых и беспечных выпускников 1990го года.

Но тогда на выпускной я пришла уже в качестве почетной гостьи, успев поучиться в Ленинграде два тяжелых года.

Глава 24

Вероятно, рано или поздно всех нас посещают мятежные мысли о неисповедимости путей, о том, в каком процентном соотношении таинственный маршрут нашей жизни предугадан, а в каком - мы определяем его сами? В детстве моя мама часто говорила мне, что каждый из нас - сам кузнец своего счастья, и только много лет спустя я до конца поняла истинный смысл этого выражения. Оно касалось не физической, а духовной части человеческого бытия. Мы, действительно, самостоятельно выбираем - быть счастливыми или нет. И это состояние не всегда зависит от внешних обстоятельств.

Как часто мы годами бьемся в накрепко замурованные двери, в то время, как любые другие открываются нам одной лишь силой нашей мысли?!

Вот приблизительно нечто подобное происходило на 15-м году моей жизни, определившее мою судьбу на следующие десятилетия.

Холодным воскресным сентябрьским утром мы с мамой стояли на перроне вокзала. Проходящая электричка приняла нас в свои объятия и понесла дальше, навстречу приключениям.

Надо сказать, это был не первый мой визит в Ленинград . Город наш считался в те времена молодым и перспективным, часть его была укомплектована выпускниками Ленинградских вузов ( в их числе была и моя мама), для которых подобное распределение считалось большой удачей. Все приезжающие в течении короткого периода времени получали квартиры ( бесплатное жилье давали вплоть до 1990 года), зарплаты были высокими, местные заводы щедро раздавали премии и другие блага. Близость Ленинграда придавала особый культурный камертон. В местное ДК на гастроли приезжали ленинградские театры, в нашей шикарной Школе искусств, бело-мраморном здании с колоннами и фонтаном, часто выступали артисты ленинградской филармонии. Педагогический состав был не чужд высокой культуре, поэтому группе способных учеников и активных родителей ежегодно предлагались абонементы: сначала в филармонию, а позже - в Кировский театр, сегодняшнюю Мариинку. Приблизительно раз в два месяца на электричке мы отправлялись своей музыкальной стайкой на концерт в Ленинград. Моя мама, как обычно, пыталась угнаться за всеми зайцами сразу. Так как дневные концерты начинались после обеда, утром наша музыкальная команда попадала на какую-либо экскурсию. Мама обычно убегала по своим делам и в назначенное время встречала меня у выхода из музея.

- Быстрее, пойдем, я заняла очередь.

Поездки в Ленинград мама всегда проводила с пользой, успевая в свободное время основательно закупиться тем, чего отродясь не было в нашем городе. Я понимаю, что современным детям сложно в это поверить, но во времена моего детства обычная гречневая каша считалась серьезным дефицитом. А так как никакую другую кашу, кроме гречневой я не ела, то сначала мой папа, пользуясь должностью, доставал какие-то специальные талоны, а потом моя мама за эти талоны получала несколько пакетов дефицитного сокровища в специальном месте. Секретный магазин располагался на Малой Садовой, прямо напротив Елисеевского магазина, Банковского института, где много лет спустя мне предстоит учиться и Дома радио, где еще до этого - посчастливится работать.

Но обо всех этих фактах своей биографии я тогда еще не догадывалась. Малая Садовая была в те времена шумной суетливой проезжей улицей. Пешеходной она стала в 1999м, в то время я уже работала на Итальянской и бежала на свои дневные эфиры и записи, спотыкаясь и перешагивая через горы взъерошенной плитки. Пару свободных часов до концерта мама полностью посвящала Гостиному Двору и ДЛТ, используя меня в качестве рядового в бесконечных баталиях за человеческие блага. Поэтому с наслаждением опускаясь в филармоническое кресло ровно за 5 минут до начала концерта, к его открытию она успевала мгновенно заснуть, даже если мы сидели в первых рядах и просыпалась лишь под громкие аплодисменты. В перерыве мы шли в буфет, где и я и мои подруги неизменно получали бутерброд с черной икрой, который стоил тогда двадцать две копейки. После этого программа считалась выполненный. Почему-то за пеленой времени отчетливо проступает лишь один концерт, который я хорошо запомнила. Это был 1982 или 1983 год, мы были на детской встрече с композитором Сергеем Слонимским.

Со сцены Малого зала филармонии музыкант увлеченно рассказывал о вдохновении, о творческом процессе, делился наблюдениями, демонстрировал свои детские пьесы. Я и сейчас помню то необычное, что стало для меня открытием. Я впервые поняла, что музыка может быть таким же языком, как и слово, что с помощью звуков можно описать любое явление природы, животное или человеческие чувства. Позже мне не раз довелось бывать в консерватории на открытых уроках Сергея Михайловича и общаться с ним, но я никогда никому не рассказывала, какое впечатление произвела на меня тогда эта рядовая филармоническая лекция.

Глава 25

В то осеннее утро, о котором идет речь, наш маршрут пролегал непривычным образом. Спустя три часа выйдя на Московском вокзале, мы погрузились в глубину грохочущего тела метро, проехали рекордное количество станций (нужная нам была последней), вышли в каком-то совершенно новом, незнакомом районе, сели на автобус, куда-то еще ехали, и спустя 5 часов с момента выхода из нашего дома, мы достигли искомой точки. Это была обычная однокомнатная квартира в обычной новостройке на окраине Ленинграда, воспетая в самом новогоднем фильме всех времен и народов. В ней жила обычная женщина лет 30+, без признаков мужчин и детей. В эту квартиру я попала по рекомендации моего педагога после того, как на консилиуме в музыкальной школе было принято решение о моем поступлении в училище.

Надо отметить, что музыкальное образование задолго до принятия Болонского процесса в нашей стране было четко формализовано: поступить в консерваторию было возможно лишь в двух случаях, с дипломом музыкального училища или с дипломом специальной школы-десятилетки при консерватории. Так как, в школе десятилетке я не училась, мне оставался первый вариант.

И тут я хочу сделать небольшое философское отступление, поскольку мое повествование затрагивает не только определенные события, но и время, я стремлюсь максимально полно представить то, что мне довелось увидеть и что оказало на меня влияние.

За свою жизнь я общалась страшно даже подумать с каким количеством людей, и наверное, больше пару сотен интервьюировала с различными целями, но я никогда и никому не задам два самых бестактных для меня вопроса: относительно национальности и личной жизни.

После развала СССР стало хорошим тоном спекулировать относительно национальных тем, рассуждать о том, кого репрессировали по национальным признакам, переселяли, ссылали, лишали права работы. На этот счет я всегда говорю одно: мои родственники были русскими, и это не спасло их ни от расстрела, ни от лагерей. Все то, что происходило в России на протяжении XX века коснулось каждого, независимо от его 5й графы. И это был геноцид не отдельных народов, а массовое истребление населения всей страны. Я на корню пресекаю в своем присутствии любые национальные темы, мне абсолютно все равно: кто мой собеседник, каков у него цвет кожи, какой нос или волосы. Эти факты не имеют для меня ровно никакого значения.

Так сложилось случайно или это - последствия статистики, но 98 процентов моих музыкальных учителей были потомками тех, кого Моисей водил по пустыне. И это не были презираемые, лишенные чего-либо люди. Нет, это была интеллектуальная элита нашего маленького города, это была уважаемая высоко образованная профессура Ленинграда, это были известные педагоги и музыканты. Не знаю, вероятно, когда-то им пришлось столкнуться с притеснениями, но в то время, о котором я повествую, все они были чрезвычайно почитаемы и обеспечены. Я никогда не слышала ни от родителей, ни от родителей своих подруг ни одного плохого слова в их адрес, касающегося национальности. Наоборот, постулат, провозглашенный в детстве "15 республик - 15 сестер" прочно поселился в моем сознании. Мы все варились в одном котле, я и сегодня, спустя много лет, искренне считаю, что национальные распри - результат невежества и дурного воспитания конкретных людей.

Глава 26

Абсолютный слух - визитная карточка музыканта и его счастливый билет в особый мир избранных. Прекрасный дар, когда ты без труда, с точностью до полтона знаешь, какая именно нота звучит в рокоте проезжающей машины или трели ночного соловья. Увы и ах, я никогда не обладала от природы этой способностью, что резко уменьшало шансы и усложняло дальнейшую жизнь. Многие часы, проведенные за роялем в надежде развить этот пресловутый слух, кое в чем помогли, и в разгар экзаменов мне иногда удавалось пару раз угадать. Но, в целом, мои отличные оценки по сольфеджио - больше результат особенностей моего ума, чем ушей.

Уже в консерватории, моя подруга, обладательница абсолютного слуха, неоднократно спрашивал : как мне удается записывать сложнейшие четырех голосные диктанты без ошибок? Сама она признавалась, что слышала ноты сразу и просто записывала их сверху вниз. Мои диктанты, по сути, были десятками молниеносных математических вычислений, которые я прокручивала в своей голове в тот момент, когда звучала музыка и после, используя память и определенные навыки. Какими-то формулами со мной делились мои педагоги, какие-то со временем я вывела сама. Вероятно, именно по этой причине впоследствии своей специализацией в консерватории я выбрала именно сольфеджио, которое так боятся и так не любят все. Пройдя сложный путь, я имела в руках золотой ключик от двери, открывающий вход в волшебную страну, и в пору моего преподавания была уверена в том, что у меня есть чем поделиться.

Итак, результат нашего собеседования настолько удручил мою маму, что всю дорогу домой она молчала. После музыкального диктанта, нескольких упражнений на слух и беседы на разные общие темы, выяснилось, что мой уровень совсем не соответствовал 8 классу музыкальной школы.

- По программе сольфеджио - это 4 класс. Умная способная девочка, но музыкального слуха нет. Поступить в музыкальное училище реально не раньше, чем после двух лет серьезных занятий - таков был вердикт.

Если в голове у мамы нет заведомо готового ответа, она всегда стремится к самому простому решению. Мамина традиция неизменна и не зависит от контекста и времени. Когда ситуация, застывает у последней черты, перед тем, как упасть низвергающей лавой с вершины Ниагарского водопада, финальный толчок она отдает мне на откуп.

- Как ты решишь, так мы и сделаем. - после этого следует мхатовская пауза. - Но ты должна понимать всю ответственность, - не забывает добавлять она.

Не знаю, что в это время мной двигало. Вероятное, та самая, полуоткрытая дверь уже рвалась под напором ветра, и, исподтишка поддувая мне в спину, юный мистраль еще боялся своей мощи. Я и не думала расслабляться. Это одна из особенностей моего характера: я живу на двух полюсах, либо очень тяжело работаю, либо - очень полно, каждой клеткой и мышцей тела, расслабляюсь. Причем, работаю я, чаще всего, головой, а расслабляюсь - телом. Видимо, тут есть какая-то взаимосвязь. Я очень долго боролась с такими ритмами жизни и только сейчас, после 40, научилась тормозить себя и в том, и в другом.

С этого момента моя рабочая неделя не имела выходных. В школе ничего не менялось. Я также училась с понедельника по субботу ( для тех, кто не в курсе - в то время суббота у средней школы не была выходным днем). Брала призы на олимпиадах, готовила политинформации, пела и читали стихи в конкурсах. После школы я спешила в музыкалку, где тоже все шло своим чередом. Внешне все было по-прежнему. А в воскресенье я вставала в 6.30, и в 8 часов уже стояла на перроне, ожидая проходящую электричку. Первые пару раз я умудрилась запутаться на пересадке в метро и опоздала на занятия. Потом у меня еще оставалась пара часов до вечернего поезда домой, и я с удовольствием тратила их на прогулки по Невскому и окрестностям, постепенно знакомясь со своим новым местом жительства. То, что я скоро буду здесь жить, не вызывало у меня никакого сомнений. Домой я возвращалась около 9 вечера, просматривала уроки на понедельник, быстро мылась и ложилась в постель с очередной книгой.

Если с музыкальными предметами все было более-менее ясно, то вот с загадочным экзаменом под названием "собеседование" ( в консерватории - коллоквиум) было непонятно ничего. Сам экзамен больше напоминал допрос. Несколько преподавателей за столом, перед которым ты сидишь, имели права задать тебе любой вопрос. Да, вы не ослышались, именно любой. Не только относительно музыки. Однажды в ленте ФБ кто-то попросил вспомнить самый необычный вопрос на коллоквиуме в консе. Ответов было больше сотни, и они поражали изощренной оригинальностью: мне бы сейчас никогда не пришло в голову задать такой вопрос юному абитуриенту. Память не сохранила мой опыт на экзаменах в училище, а вот на коллоквиуме в консерватории я отлично помню, как профессор Гаккель вдруг задумчиво спросил: какое направление живописи мне нравится больше всего? Я ответила без паузы - импрессионизм. Тогда он, насмешливо прищурившись, продолжил:

- А Вы можете подробно объяснить, как найти импрессионистов в Эрмитаже?

Глава 27

Тонкий луч света упрямо проникал сквозь топкую зелень плотных портьер. Полированный спальный гарнитур, вожделенная мечта советских женщин, занимал комнату от стены до стены. Роскошное ложе, на самом деле, состояло из двух плотно пригнанных друг к другу однушек, и лежа в середине, ты неизменно проваливался в узкую низину между матрасами. Эта торжественная декорация была прикрыта модным покрывалом из искусственного шелка. На ядовито-лиловом фоне горделиво разгуливали павлины. Их тщательно вышитые разноцветной гладью головки склонялись к подушкам, украшенным лиловой оборкой. Плотно скрученная зигзагом полоска ткани придавала композиции неожиданную фривольность. Такая же лиловая волна стекала от края кровати до пола. У входа в комнату стоял громоздкий шкаф, казавшийся отполированной до блеска горой. Медные резные замки запирались фигурными ключами, торчавшими в прорезях дверей. Мне почему-то доставляло удовольствие, поднимаясь на цыпочки, дергать эти ключи, а потом - слушать звонкий дребезжащий звук, который они издавали, соприкасаясь с полом. На стене напротив изголовья висела большая репродукция "Флоры" Рембрандта. Это была первая в моей жизни “живая” картина, а не иллюстрация на развороте глянцевого альбома по искусству. Мне было тогда года 3-4. Вначале меня поразил контраст между массивной скульптурной позолотой рамы и бархатной темно-зеленой поверхностью репродукции. Позже я могла подолгу рассматривать нежные припухлости лица богини, ее совсем не божественный взгляд, робкие, нежные руки, мягкие складки одежды. Несколько лет я изучала картину с разных ракурсов, в разное время дня, под разным освещением. Спустя 10 лет мы встретились с “Флорой” в Эрмитаже. Шелковые переливы широкого рукава тонули в бархатной темноте леса. Лицо богини сияло, озаренное перламутровой нежностью света. - Здравствуйте! - робко пролепетала я…. Она ответила легким выдохом пролетевшего по залу сквозняка.

Жаркие летние месяцы начала 1980х наш город привычно вымирал: сразу за волховским мостом начинались массивы дачных участков, и счастливые обладатели машин спешили после работы до утра вырваться за пределы асфальтового плена. В эти месяцы мой педагог по фортепиано вывозил свою многочисленную семью на море, и мне было поручено посещать его старую маму. Пожилая женщина практически не выходила на улицу, и моя компания была призвана не дать ей окончательно потерять связь с внешним миром. А она, в свою очередь, зорко следила, чтобы мне не удалось расстаться с формой от летнего безделия. Мама, как и полагалось, в прошлом тоже была учителем фортепиано, но к тому времени давно уже не преподавала и ни с кем не общалась. Ее маленькая квартира на высотном этаже новостройки в центре современного бетонного города представляла собой откровенный консонанс в авангарде современного многоголосия. Приблизительно также выглядит нежная затаенная секвенция терций между упругой размашистостью септим. Старинный рояль, на котором мы занимались, здоровался со мной, открывая свои покрытые серым налетом и изъеденные кариесом времени белые слоновьи зубы, по-стариковски гудя правой педалью. Но, главное, что мне нравилось - в этой квартире было много книг, больше, чем в родительской библиотеке, хотя папа с наслаждением собирал книги и ни у кого из моих друзей в доме не было такой библиотеки, как у нас. Но все наши книги были современными изданиями, гордо красовавшимися на зеркальных полках, красиво расставленные твердой маминой рукой. Она внимательно следила за тем, чтобы каждая книга, которую я читала, была оформлена в обложку и постоянно напоминала мне об ответственности за внешний вид книг, когда я напропалую читала с карандашом в руке, отмечая на полях то, что считала нужным, делала закладки и загибала страницы. В той таинственной квартире мамы моего учителя большая часть книг была такой же старой, как и она сама. Иногда после урока она доставала большие фолианты и показывала мне картины разных художников. Я впервые держала в руках альбомы по живописи. Таких книг в моем доме еще не было. Пожелтевшие страницы были переложены тонкой просвечивающей калькой. Но стоило аккуратно приподнять шелестящий слой, как у меня перед носом разворачивался целый мир красок и причудливых фантазий, от которых я не только не могла оторвать взгляда, но и покрывалась мурашками. В моей памяти навсегда остался цикл "Руанский собор", переписанный Моне десятки раз в разное время суток и года. Много лет спустя, где бы я не встречала наброски этого собора: в парижском Орсе, Национальной галерее Вашингтона или Нью-Йорском Метрополитене, я как-будто получала тайное послание из того самого, затерянного за пеленой лет и событий моего детства. Мне говорили : " Ну вот, ты растешь, меняешься, стареешь, и только мы - вечны!".....

Глава 28

Весной 1988 го часть жителей нашего захолустного городка запасалась попкорном: сразу три выпускника местной Школы искусств готовились испытать свое счастье в Ленинградском музыкальном училище имени Мусоргского. Об этом мне позже рассказали добрые люди, потому что сама я, в пылу учебы, даже не догадывалась какие бурные дебаты ведутся за моей спиной. Педагоги были весьма невысокого мнения о наших шансах: вот еще бы в Петрозаводск , а Ленинград - куда там с нашим рылом в калашный ряд. Слава богу, я ничего не слышала и не замечала. Я тогда вообще ничего не видела, а очень сосредоточено шла к своей цели. Наверное, это еще одно странное свойство моей личности. Видя цель, я не иду, а лечу, не разбирая дороги и средств, со всем пылом своей души, логикой ума и бешеным ритмом пульса. У самого края, сделав все, что смогла, с неимоверным усилием я замираю, и говорю себе те самые слова, авторство которых приписывают Марку Аврелию, но я впервые узнала о них из биографии Софьи Ковалевской: "Делай, что должен и буть что будет!". Спустя 10 лет, когда я преподавала в десятилетке при консерватории, я поняла, что мои опытные педагоги были правы, а я была лишь самонадеянной девчонкой, упрямо не признававшей очевидность. У нас, действительно, не было никаких шансов: слишком велика была дистанция между миром, в котором я выросла и тем, где жила свои последующие годы учебы. Наверное, хорошо, что тогда я этого не понимала, а просто видела огромную бесконечность, которую мне предстоит освоить, и с азартом погружалась в глубину.

В отличие от меня, моя мама все слышала, и будучи человеком болезненно зависимым от общественного мнения, искала душевного равновесия. А я шатала ее лодку во все стороны. Сначала я заявила, что собираюсь поступать на теорию музыки, а не на фортепианный. Мама слабо представляла себе, что это такое, а папа - в принципе, не вмешивался, предоставив мне самой решать свою судьбу.

- Что это за профессия- учитель сольфеджио и музыкальной литературы? Кому это нужно? Никакого уважения, никаких подработок!... - мама была явно разочарована.

Но спорить не стала, зная о моем тяжелом пороке: я никогда не могла выступить на сцене с ясной головой и в полную силу. Мои сценические потери достигали 70 процентов от классных. Я долго и кропотливо готовила себя к каждому концерту, изучала разные способы аутотренингов, психологические манипуляции, но оказываясь один на один со зрителем, каждый раз проваливалась в какую-то яму. Ум ничего не соображал, пальцы ходили сами по себе, а если застревали - все тело входило в ступор. Я тяжело переживала, расстраивалась, психовала, не спала ночами . Сейчас думаю, что всему этому была какая-то своя первопричина , которую за грузом лет я просто не помню. Меня всегда удивлял тот странный факт, что по натуре я была не чужда эксгибиционизму.

В молодости я любила привлекать внимание, мне нравилось ярко одеваться, говорить с жаром, эксцентрично пронестись легкой чечеткой по устремленным в бесконечность четвертого этажа лестницам нашей консерватории так, чтобы все фланирующие в коридорах повернулись в мою сторону. Я много участвовала в самодеятельности: брала призы на конкурсах выразительного чтения, пела, танцевала, участвовала в театральных постановках и капустниках... и только фортепиано доводило меня до полного отчаяния. Каждое публичное выступление отнимало частицу жизни, погружая все глубже в какой-то хаос мрака. Свой последний фортепианный экзамен я сдала в зимнюю сессию пятого курса консерватории. По счастью мы, музыковеды, играли в кабинете, а не на сцене, я точно знала, что это - конец и неожиданно мало волновалась. А после, выкинув ноты, отправилась отдыхать в санаторий, в настоящую лесную сказку, где проводила пол дня в лесу на лыжах, готовясь к последнему бою - защите диплома.

Мое следующее публичное выступление состоялось спустя 20ть лет. Минувшей осенью я неожиданно для себя оказалась в Грузии, высоко в горах, в усадьбе выдающегося философа и педагога нашего времени Шалвы Амонашвили. Как и зачем я там оказалась - я не отчетливо понимала, но точно знала - мне сюда. Как-то вечером он спросил меня о специальности. Я ответила.

- Ну тогда ты будешь играть на нашем заключительном концерте!

Все знали о преданной любви Шалвы Александровича к классической музыке. Он неоднократно описывал в книгах и рассказывал слушателям о своей покойной жене, открывшей ему прекрасный мир гармонии. Я не могла ему возразить: просто скачала ноты Соль минорной Рапсодии Брамса и каждый день уходила в лекционные перерывы спокойно позаниматься. Деревенский дом моих хозяев в кахетинском селе больше напоминал усадьбу времен американской Гражданской войны, описанную Маргарет Митчелл: белоснежный, с колоннами и инструментом на каждом этаже. На этот раз я впервые в жизни не испытывала ни малейшего страха. Я играла не просто в полном сознании и здравом уме. Мой мир расширился до бесконечности. Превосходно ощущая свои руки и зная каждую мышцу, я только чувствовала и жила в звуках, лившихся из потрепанного и повидавшего виды инструмента. Так, в 45 лет я обрела новый голос.

Глава 29

В какой-то момент мама решила положить конец неопределенности, позвонила в училище, узнала дату дня открытый дверей, и мы отправились на консультацию. Она хотела знать наверняка: существуют ли те самые пресловутые шансы.

Этот солнечный апрельский день оставил в моей памяти лоскутки обрывочных воспоминаний. К своему возрасту я собрала впечатляющую мозаику таких дней, сотканных из света, цвета, запахов, и звуков. За туманом времени я смутно помню людей и картину происходящего. Память потрудилась сохранить лишь мои личные ощущения, и иногда мое тело помнит больше, чем мозг.

Ленинград уже стряхнул с себя бремя зимней поры, умылся дождями и оживился с приходом солнца. Несмотря на пять студенческих лет, мама плохо ориентировалась в исторической части города, и мы почему-то поехали от Садовой до Литейного на трамвае, хотя, на самом деле, от Невского до училища максимум минут 10 пешком. За 20ть последующих лет своей жизни в Питере я прошла этим маршрутом не одну тысячу раз, пользуясь транспортом в экстренных случаях. По любому городу я всегда брожу пешком. Протаптывая пространство своими ногами, погружаясь вглубь, изучая всеми органами чувств, ты совсем по-иному открываешь его для себя: не важно - в городе ты, в горах, в джунглях или тайге. Ты взаимодействуешь тет-а-тет, на равных, без посредников, и если тебе повезет, тебе покажут такие места, о которых не написано в книгах. Это будет только твое открытие и только твое время. Ленинград образца 1988 года навсегда остался в моей памяти городом сосредоточенным, угловатым, еще не до конца освободившимся от своего советского прошлого, и не свыкшимся с настойчиво рвущимся будущим. По улицам с грохотом ползли трамваи, а на каждом шагу культурный пейзаж дополняли пирожковые и рюмочные.

Мое училище располагалось в сердце исторического центра по адресу Моховая 36. Эта не длинная ( меньше километра), зажатая между домами узкая прямая соединяла "хвост" Соляного городка - улицу декабриста Пестеля и короткую, но яркую улицу Белинского, пролегавшую от набережной Фонтанки до Литейного. Интимная близость Летнего сада, Михайловского замка, Фонтанки с прекрасными зданиями пушкинской поры, Шереметьевским домом, домом Юсуповой на Литейном придавала этому месту особый шарм. Свое имя улица получила в наследство от названия дороги, частью которой когда-то являлась - Хамовая. В начале XVIII века здесь жили хамовники, рабочие Адмиралтейства и Партикулярной верфи. В лютой борьбе с природой люди, как всегда, одержали героическую победу, прокладывая новые проспекты и магистрали, и к концу XVIII века этот район постепенно заселили служащие и мастера, потом - зажиточные купцы, а началу XIX века его облик задавали уже аристократические фамилии, постепенно придавая фасадам монументальность и лоск. нтересно, но за сто коротких лет позапрошлого века Моховая успела дать пристанище нескольким десяткам гениев, составившим славу России в самых разных отраслях науки и искусства. В разное время здесь жили композиторы Александр Даргомыжский и Михаил Глинка, поэты - Федор Тютчев и Петр Вяземский, писатели - Иван Гончаров и Тарас Шевченко, историк Владимир Стасов, химик Дмитрий Менделеев, хирург Николай Склифосовский, министры Петр Столыпин и Иван Горемыкин. И это - далеко не весь список. В конце XIX века на Моховой было построено знаменитое Тенишевское училище, в котором учились писатель Владимир Набоков, поэт Осип Мандельштам, органист Исай Браудо. На местной сцене молодой режиссер Мейерхольд ставил свои первые спектакли по пьесам Блока.

Изящное трехэтажное здание в стиле эклектики по адресу Моховая 36, построенное в начале XX века архитектором Бахом, принадлежало семье Строгановых. Революционные вихри и годы войны мало коснулись Моховой, ей посчастливилось сохранить свой первозданный облик до наших дней. С 1919 по 1924 года по адресу Моховая 36 располагалось знаменитое издательство "Всемирная литература", возглавляемое Максимом Горьким, история которого осталась уникальной страницей не только в культурной памяти Ленинграда , но всей нашей страны. Здесь работали Александр Блок, Корней Чуковский, Евгений Замятин, Николай Гумилев, Анна Ахматова, Михаил Лозинский. Здесь пил чай Герберт Уэллс. В 1947 году здание было передано Центральному музыкальному техникуму имени Мусоргского. Техникум был открыт в 1926 году и первыми его преподавателями стали столпы Петроградской консерватории Борис Асафьев, Юрий Тюлин и Петр Рязанов. Первоначально техникуму принадлежало здание на углу Моховой и Чайковского. В до и после военные годы здесь преподавали знаменитые дирижеры Евгений Мравинский и Илья Мусин, пианист Павел Серебряков. В этих стенах учились Георгий Свиридов, Василий Соловьев-Седой, Никита Богословский, Владимир Федосеев.

Впервые переступив порог своего училища, я не имела ни малейшего понятия о том, что изложила вам выше. Но знать это было не обязательно. Потому что дух истории витал в его стенах совершенно обозримо и проникал в мои поры и кровь также, как холодный соленый балтийский ветер.

Глава 30

Много лет погружаясь в проблемы современного российского образования, я все больше убеждаюсь только в одном: насколько гениально в нашей стране был организован этот процесс в отдельно взятой музыкальной сфере. Вероятно, XX век стал высшей точкой, несмотря на все исторические перипетии, но основа всему происходящему была положена в веке XIX.

Думаю, что не всем здесь известно, что в марте 1905 года знаменитый на весь мир композитор, дирижер, уважаемый профессор и ректор первой в России консерватории Николай Андреевич Римский-Корсаков был уволен со своего поста. Поводом для репрессий стало письмо, опубликованное 17 марта в газете "Русские ведомости", в котором 61-летний композитор открыто поддержал своих студентов, объявивших студенческую забастовку в связи с событиями 9 января. "Забастовавшие ученики предоставлены распоряжению полиции, а незабастовавшие — охраняемы ею же… Возможно ли правильное течение занятий при подобных условиях? Я нахожу его невозможным; то же находят многие другие преподающие. Действия консерваторской администрации я нахожу несовременными, антихудожественными и черствыми с нравственной стороны и считаю долгом своим выразить свой нравственный протест". Фактически композитор призывал к неповиновению. Увольнение с поста ректора - самая безобидная реакция власти на откровенный демарш авторитетного старца. В учебниках музыкальной литературы разных уровней этот эпизод неизменно оценивается, как передовое революционное сознание композитора, близкое чаяниям русского народа. Но сейчас, с высоты своих лет я дерзну предположить, что дело было в другом. Думаю, что умудренный сединами профессор, понимая всю бессмысленность и бесполезность студенческого бунта, просто не мог оставить учеников без своей поддержки. Будучи педагогом , он чувствовал свою причастность к той системе координат, в которой воспитал несколько поколений русских музыкантов. Он должен был выступить на стороне своих студентов, потому что понимал свой долг шире, чем прикладное обучение композиторскому мастерству и административные функции: он пестовал души и умы своих птенцов. Я говорю о высшей степени ответственности - готовности отвечать своей головой. Наверное, в наше время это звучит наивно, но для меня именно этот поступок - менторство в глубоком духовном смысле этого слова. То самое менторство, о котором сейчас многие говорят и пишут, как об уникальном новаторстве разных зарубежных систем. Ау, друзья, откройте глаза, все это уже было, надо лишь внимательно приглядеться. Сколько интересных идей, людей, опыта, событий, парадоксов дышит в толще времен, скрытые до поры до времени пылью истории?! А мы, как наивные чукотские мальчики, все пытаемся искать и заимствовать чьи-то маршруты, надеясь, что кто-то издали укажет нам единственно правильный путь.

Увы, если вам до последнего времени не довелось получить профессиональное музыкальное образование, то вы имеете очень относительно представление о том, что такое менторство. Просто потому что, половина предметов, которых мы изучали в училище и консерватории, велась не только в групповом, но и индивидуальном формате. Да, все тоже: гармония, полифония, анализ, фортепиано, инструментовка, дирижирование, педагогическая практика - только с глазу на глаз, рука к руке, ухо к уху и мысль от мысли.

И, конечно, специальность. Ровно три года раз в неделю я приходила в просторный 34 кабинет в правом крыле консерватории. В разное время в разных сумках у меня всегда лежали пять листков формата A4, исписанных моим испорченным за годы учебы почерком. Это была наша еженедельная норма.

- Чтобы не случилось, Ирочка, Вы должны мне пять страниц текста, - я и сейчас слышу распевный голос нашей Людмилы Михайловны, только теперь стараюсь говорить эти слова себе сама.

Мы разбирали мои каракули на предложения, слова, высеивали в них идеи и смыслы, и это была самая интересная работа в моей жизни. За свою лохматую жизнь я написала еще несколько дипломов по разным специальностям, но работы такого уровня в моей жизни больше никогда не было. Несколько десятков педагогов годами гранили нас, как драгоценные алмазы, максимально выявляя наш естественный цвет и блеск. Увы, я не могу повторить вслед за Игорем Стравинским: "В моем музыкальном образовании есть одно большое преимущество - я занимался с Римским-Корсаковым", но все те, с кем имела честь заниматься я - были интереснейшими личностями своего времени, и я благодарю бога за встречу с ними.

А началось все с того самого солнечного апрельского дня 1988 года. Смысл дня открытых дверей был не в общем собрании в актовом зале музыкального училища. БОльшая часть присутствующих абитуриентов пришла на индивидуальную консультацию, следовавшую за формальной частью, чтобы получить объективную оценку своим перспективам. В коридоре толпилось много подростков с родителями. Мамы наперебой рассказывали о заслугах своих детей: перечисляли грамоты, олимпиады, конкурсы и призы. В специальной папке у моих родителей до сих пор хранятся похвальные листы и знаки отличия по самым разным предметам, но я даже не догадывалась, что существуют олимпиады по сольфеджио и музыкальной литературе.

- Иди первой, - заключила мама, - какой смысл тут сидеть...

Минут через 10 я вышла и попросила маму заглянуть в кабинет. Обратно до Московского вокзала мы шли пешком: свернули у лежавшей в руинах церкви Анны и Симеона, прошагали усыпанный мозаикой окон доходных домов Литейный, потом - парадный и суматошный Невский.

- После выпускного - поедешь подавать документы. Мне сказали, тебе надо обязательно поступать…

Глава 31

Последние весенние месяцы проскочили, как спринтерская стометровка. Кажется, весна 1988 была ранняя: помню, что в мае мы бегали в легких платьях. 1 мая по улице Ленина еще проходила привычная демонстрацию, которая все больше казалась хорошим поводом собраться и от души повеселиться. Конец мая был отмечен последним школьным звонком. Это был конец 8-го класса, поэтому никто не воспринимал происходящее драматично. Никто, кроме меня. Потом наша классная скажет маме, что на торжественной линейке у меня было такое выражение лица, словно я прощаюсь со школой. Наверное, все так и было. Не знаю, существует ли предчувствие, но тогда мне казалось, что колесо моей жизни несется с огромной горы на безумной скорости неизвестно куда, и мне нужно просто довериться этому потоку. После линейки мы пошли всем классом гулять на набережную Волхова.

В те годы она представляла собой старую разбитую дорогу вдоль берега, по которой давно никто не ездил. Вокруг тянулись поросшие камышом луга и анклавы лодочных гаражей. Под дугой моста у самой кромки реки стоял памятник времен Великой Отечественной войны - разрушенное бомбой двухэтажное здание. Говорили, что до войны здесь была фабрика игрушек. Снаряд угодил в первый же месяц бомбежки. На втором этаже остались только две стены. В конце 1960х в городе снесли все, что не было разрушено войной. Мой папа, который приехал осваивать комсомольскую стройку в 1967 году, рассказывал, что последним деревянным домом была хорошая деревенская баня. Они помылись на прощанье, а потом - стерли с лица земли. Современный город был построен на старых развороченных фундаментах и костях, тлевших в этой земле много сотен лет.

Когда-то вдоль берегов седого Волхова проходил путь из варяг в греки. Много раз добираясь водным путем до Великого Новгорода, я вглядывалась в скалистые берега. Что-то есть в этой земле такое, не похожее на ту часть, которую мы считаем Российским государством. Я поняла это позже, когда много раз путешествовала из Москвы вглубь России. Господин Великий Новгород веками был независимой республикой. Дух новгородской вольницы не смогли рассеять экономические репрессии Ивана III, не потопить в крови войска Ивана Грозного, не сломили ни шведы, ни немцы. Можно убить людей, сжечь дома, разграбить алтари, но силу духа невозможно уничтожить или стереть с лица земли. Есть в здешних местах что-то иное русское, более древнее, языческое, таинственное, прячущееся под личиной христианства. Блуждая по местным лесам, я не раз была готова увидеть на заветной поляне пантеон славянских богов.

Первое упоминание названия нашего города относится к концу XVII века. Ничем не примечательное тогда еще село было частью большого имения Новгородской области, которым владела семья Бестужевых. Александр Федосеевич Бестужев воевал в русско-шведской войне 1789 года, был тяжело ранен и рано ушел в отставку, посвятив себя литературной деятельности. Он активно участвовал в жизни Вольного общества любителей словесности, науки и художеств, на страницах "Санкт-Петербургского журнала" расхваливал французских просветителей, и был ярым поклонником чешского педагога Яна Коменского, основоположника гуманной педагогики. Свой взгляд на систему воспитания он изложил в статье "О воспитании", которая была опубликована в 1798 году. Не удивительно, что все пятеро его сыновей проходили по делу декабристов и были высланы - кто в Сибирь, кто - на Кавказ. Без надежной хозяйской руки имение пришло в упадок, было продано и следующие сто лет меняло хозяев, как перчатки. Настоящий промышленный бум начался здесь в 1920м году, вместе с появлением железнодорожного моста через Волхов. За десять лет на берегу Волхова был построен комбинат домостроения, спичечная фабрика, леспромхоз, а вокруг вырос шумный рабочий поселок. Уже в сентябре 1941 года сюда пришли немцы. Однажды, когда я была еще школьницей, мы приехали в гости к родителям маминой подруги. Простые деревенские жители, они всю жизнь прожили в добротном деревянном доме в глубине ленинградских лесов. Накормив сытной деревенской едой из русской печки, пожилая женщина рассказывала мне, как осенью 1941 года, беременная будущей маминой подругой, пряталась от немцев в лесу. Волховский фронт был насквозь пропитан железом и кровью тех, кто не дал замкнуть второе кольцо Ленинградской блокады. Ужас и боль были настолько сильны, что почти 20 лет после войны эти места стояли заброшенными. И лишь в начале 1960х здесь началось бурное возрождение. В 1961 был заложен фундамент нефтеперерабатывающего завода, в 1963м город объявили Всесоюзной комсомольской стройкой, куда приехали тысячи молодых специалистов со всего Советского Союза.

Однажды сажая на даче картошку, папа обнаружил в земле горсть серебряных монет, украшенных тяжелым профилем Екатерины II. С лихим азартом кладоискателя он присоединил дорогую находку к своему обширному собранию коллекционных советских рублей, которое лелеял и умножал много лет.

Иногда мне кажется, что история не умирает вместе с людьми: она живет своей жизнью рядом с нами, идет рука об руку, события и судьбы остаются в информационном пространстве, создавая вокруг нас нечто, похожее на купол, под которым все мы живем. А может, Эйнштейн был прав, предположив, что туннели во времени и пространстве существуют?

Глава 32

Второй выпускной в этом году состоялся уже в музыкалке. Теплыми майскими вечерами веселой компанией мы придумали капустник, который с огромным успехом был поставлен на главной сцене. Я пела старинный русский романс, перекроив для смеха слова и аккомпанируя себе на гитаре. Класс гитары я закончила, как второй, после фортепиано, инструмент, и все юность покоряла мужские сердца слезливыми дамскими романсами. Последним покоренным оказался мой муж.

До этого произошел неприятный инцидент. Буквально за неделю до торжественного вручения дипломов, маме позвонил мой педагог по фортепиано и предупредил, о намерении поставить мне в дипломе 4. Свое странное решение он мотивировал тем, что поступаю я на теорию музыки, и фортепиано мне вряд ли пригодится. Мама от неожиданности медленно осела с трубкой в руке, не понимая смысла происходящего. Все 8 лет у меня не было в табеле оценки ниже 5. Настоящей причины этого демарша я так никогда и не узнала. Может быть, он обиделся, что я выбрала своей специальностью не фортепиано, а может, хотел снять с себя ответственность за мой ожидаемый провал при поступлении. После мхатовской паузы мой педагог сказал, что эта пятерка нужна сейчас не мне, а другому человеку.

Его родители были известными в городе музыкантами, все учебные годы он рос обласканной звездой школы.Как и все мальчишки, он не был слишком усидчив, часто прогуливал и придумывал разные проказы, но обладал ярким музыкальным талантом, отлично играл джаз и импровизировал. Я не помню точно, почему он не поступал вместе с нами в тот год, по-моему его родители решили, что 8 классов - слишком рано для самостоятельной жизни в Ленинграде. Кажется, он поступал в училище Римского-Корсакова после 10го класса, но не поступил и пошел в Кулек, как мы тогда называли Институт культуры. Мы не слишком много общались в процессе учебы, всего лишь пару раз готовили совместные ансамбли. Все дорогу мы язвили друг другу напропалую, как и положено подросткам, которые впервые начинают открывать для себя, что они - мальчик и девочка. Потом, спустя несколько лет он подсел ко мне в электричке. Я ехала домой, загруженная по уши учебой и жизнью в Ленинграде. Он был какой-то потрепанный, с похмелья, странно путал слова. Я поняла, что толком он не учится, играет в какой-то группе. Потом прошло еще лет 20. Как-то мама спросила меня:

- Ты помнишь такого мальчика? Он учился вместе с тобой музыке...

Конечно, я помнила: самонадеянность единственного любимого и талантливого сына, усмешки в ответ на мои колкости и руки, то, что я никогда не забываю, широкие узловатые руки, ласкающие клавиатуру.

- Так вот, он умер, как-то глупо погиб, от передозировки...

Моя пятерка оказалась нужнее. В коробке для документов все еще лежит тот красный аттестат. А на складе личных жизненных историй накопилось кладбище могил чьих-то несбывшихся амбиций, планов, надежд. Чужое горе, боль, беспросветность, жизнь, летящая под откос и оборванная на полуслове, невольным свидетелем которой я стала. Прожив на свете немалое количество лет, я так и не смогла до конца понять: кто является истинным автором того самого пространства места и времени, которое мы называем жизнью. Мы сами бездарно растрачиваем себя, играя в рулетку с судьбой или она самостоятельно крутит нами, как считает нужным, безжалостно обнажая пороки, нарушая границы, уничтожая мечты.

Глава 33

По неведомым мне причинам вступительные экзамены в училище, а через 4 года и в консерваторию, начинались 6 июля. Кажется, в этот день мы писали письменное сольфеджио. Тем, кто сейчас сочувствует современным абитуриентам, я могу по секрету сказать, что поступая в музыкальное училище на отделение теории музыки, мы сдавали ровно 7 профильных экзаменов. Да, вы не ослышались - 7, практически друг за другом, иногда ежедневно. Красный аттестат за 8 школьных лет освободил меня от еще двух дополнительных экзаменов, по русскому и литературе. Я безнадежно устарела, но три ЕГЭ на этом фоне мне кажутся безобидной прогулкой. Вероятно, каждая эпоха взвешивает силы своей мерой.

Почти ежедневно ровно в 6 утра я садилась на прохладную потертую, в кляксах облупленной краски, деревянную скамью в вагоне электрички, чтобы в 8.30 бодро вышагивать по перрону Московского вокзала, а еще через час - входить в нужную аудиторию на едва проснувшейся Моховой. Где-то после второго экзамена мы начали постепенно знакомиться с "соратниками по борьбе". Мы не знали наверняка: с кем нам предстоит учиться и действовали методом тыка. После очередного экзамена, моя будущая подруга четырех последующих учебных лет предложила прогуляться с ней до метро Чернышевская. В ту пору мне еще предстояло познакомиться и породниться с Ленинградом, но я всегда была готова к новым открытиям. Мы прошли по Моховой до Пестеля, свернули в сторону Литейного. В перспективе улицы открывался мощный трехглавый собор. Классическое творение архитектора Стасова - Спасо-Преображенский собор, как сказала бы я потом, но тогда я этого не знала. Мы поднялись по ступенькам и попали на службу. В глубине храма, где-то на верхних этажах стройно и возвышенно пел хор. Мы поставили свечки.

- Давай, посидим, послушаем цифровки, - предложила подруга.

Это обычный сольфеджийный ход - собирать четырехголосие в аккорды и определять их последовательность. У музыкантов есть свой особый, понятный только им язык и свои особые игры: узнай с пары-тройки нот мелодию - самое пошлое. А вот, попробуй, продолжи побочную партию финала квартета Бетховена № 14, или транспонируй фугу Баха на три тона выше, или спой верхний голос инвенции, когда ты левой рукой играешь ее нижний голос? а теперь - наизусть. Не знаю, способны на такое современные студенты, но мы в свободное время шалили именно так. Блуждая по городу, мы вслушивались в его звучание, пытаясь облечь случайные звуки в формулы нотного стана, дать им место и время, сложить в последовательность и придать мысль.

Спустя годы, до своего переезда в Москву, я не забывала этот собор. Сразу за углом находилось финское консульство - место паломничества многих ленинградцев конца 1990х - начала 2000х. Каждый раз приезжая за очередной визой, я забегала поставить свечки и передать привет из настоящего прошлому.

Иногда мне кажется, что с любовью вспоминая о прошлом, мы шаг за шагом меняем свое настоящее, делаем его ярче, выпуклее, полнее и насыщеннее. Исправляя пусть виртуально свои сыгранные сценарии, мы даем импульсы позитивному новому, которое может случиться прямо здесь и сейчас.

Глава 34

Потом мама признается, что мое экзаменационное время прошло для нее в тумане: она будет механически ходить на работу и что-то делать, а фактически - ждать моего возвращения. Сотовых телефонов тогда еще не было, чтобы регулярно звонить домой уже в сентябре я найду где-то на Литейном в разбитом еще при жизни Достоевского дворе-колодце пункт междугородних переговоров и первый год буду ходить туда ежедневно, чтобы услышать голоса своих домашних. Когда после последнего экзамена станет ясен результат, я пойму, что даже фантастике иногда есть место в нашей действительности. Вспоминая сейчас это время, я искренне удивляюсь тому количеству сил и энергии, которые я и мои вовлеченные в это родители потратили на то, что, в общем, с большой натяжкой можно назвать важным этапом. Уже сейчас с высоты опыта я часто говорю дочери, что энергия и силы - главное богатство человека и они, к сожалению, конечны, поэтому расходовать их надо осторожно и с умом. За это беспутное, неприкаянное, бездомное десятилетие своей жизни я плачу сейчас отсутствием сил и желанием делать что-либо. А тогда я была активна до сумасшествия: я занималась по 20 часов в день, мало ела и практически не спала. Но самое интересное было впереди. Оказалось, что мои родственники, подогреваемые друзьями и знакомыми, не настроены отпускать меня на учебу в Ленинград. Они молчали, будучи уверенными, что у меня ничего не получится, но когда все свершилось, сомнения и страхи начали выползать наружу, как ночные тараканы.

- Куда ты ее отправляешь?! - кричала бабушка маме, - ты - в своем уме! она же еще ребенок, ей только 14! Вот потеряешь дочь - тогда вспомнишь мои слова!

- Если есть голова на плечах - она есть и 14 лет, если нет- то не будет и в 50 ! - парировала мама.

У меня есть целая коллекция маминых крылатых выражений, которые я скрупулезно собираю всю жизнь. Мой опыт убедил меня, что она была права и есть личностные характеристики, которые не зависят от возраста. Я, действительно, всегда была очень разумна: и в 5, и в 15, и в 30 и сейчас, в 45. Да, в моей жизни были безумные поступки, о которых женщине приятно вспомнить на склоне лет, но они были призваны освободить меня, дать возможность вздохнуть полной грудью, обрести себя, а не разрушить все то, что я строила десятилетиями.

На самом деле, маленькому ребенку довольно легко привить чувство ответственности сразу и навсегда: надо просто внушить ему , что за все поступки в своей жизни он всегда будет отвечать сам, и пару раз на легких примерах продемонстрировать это воочию. После этого ему вряд ли захочется повторять этот опыт. Я всегда была очень разумной, потому что твердо знала: за мной - никого нет, мне не на кого опереться, только на саму себя. И самый легкий способ решить проблемы - не создавать их . Наблюдая сейчас за взрослой дочерью, я так до конца не могу дать этому качеству точную оценку. Мой муж относится к категории сумасшедших пап, которые контролируют все: от надежно повязанного шарфика до ежедневного возвращения домой не позже 22 часов. Он может иронизировать, подкалывать, ругаться и даже кричать, но как те самые Чип и Дейл всегда летит на помощь, как только дочкин корабль начинает подавать первые признаки бедствия. Признаюсь честно, иногда меня это злит, особенно когда я точно знаю, что ситуация была спровоцирована ей самой: ну как, а сейчас что будете делать? Иногда я ловлю себе на мысли, что хочу, чтобы она однажды почувствовала под собой дно. Потому что только так можно понять, что ты стоишь.

Глава 35

Итак, торнадо судьбоносных обстоятельств, разразившееся летом 1988 года, захватило нас настолько, что впервые в жизни моей маме пришлось посадить меня напротив себя для настоящего "женского" разговора. От начала до конца это был монолог, где мне была отведена скромная роль безмолвного слушателя.

Я никогда не занималась всерьез этой темой, но согласно моим полевым исследованиям, бОльшая часть наших сверстниц получали исчерпывающую информацию относительно вопросов женской идентификации, в широком смысле этого слова, на улице. Мои подруги объясняли мне, чем девочки отличаются от мальчиков, сначала в 5 лет, потом - в 12, а потом - в 18. Нам было по 10 лет, когда моя одноклассница стащила у родителей, известных в городе врачей, какие-то медицинские справочники, и мы, сидя у нее на диване, постигали азы женской и мужской анатомии.

Когда в 12 я объявила маме, что стала девушкой, она удивленно подняла бровь:

- Как? Уже? Почему так рано?

Спросить меня - что я знаю об этом и откуда, она забыла. Просто молча показала мне моток марли, лежащей на полке в ванной и резиновые стринги. Отныне мне следовало делать все так, чтобы никто ничего не заметил.

Приблизительно в это же время кожа моего лица приобрела характерный для подростков вид.

- Да.. тебе не повезло, ничего тут не поделаешь, - заключила мама, - у меня - сухая кожа и всегда была чистой, а ты пошла в отца: у него тоже жирная. Будешь всю жизнь ходить в прыщах.

Эта перспектива меня совершенно не обрадовала. Где-то в бабушкином отрывном календаре я прочитала о лечебных свойствах масок из хвоща. Летом на даче я упорно собирала и сушила этот самый хвощ и год терпеливо кипятила его в дуршлаге. Не знаю, что именно мне помогло: волшебные свойства растения или я просто переросла подростковый период, но мамино предсказание, по-счастью, не оправдалось.

На 16 летие тетя подарила мне французскую тушь - настоящее сокровище нашего убогого времени. Современным девушкам это трудно понять, но в середине 1980х лучшим подарком для нас мог стать флакон болгарской шампуни или тюбик рижской помады, потому что за всем этим нужно было стоять многочасовые очереди, даже если тебе повезло просто увидеть в продаже. Наши сверстницы мыли свои шикарные косы хозяйственным мылом и споласкивали уксусом. Моя мама искренне удивилась:

- Зачем тебе тушь? Чем раньше начнешь краситься, тем быстрее себя испортишь!

Она твердо верила в то, что косметика - необходимое зло для женщин после 30.

Еще в 7м классе я нашла в нашей домашней библиотеке двухтомник какого-то японского автора, описывающий быт зажиточного японца XVIII века. Четверть книги состояла в описании довольно откровенных любовных сцен, рассказанных причудливым языком метафор и поэтических сравнений. Подозреваю, что мои родители ни разу не открыли этих томиков, в противном случае они не стояли так спокойно на полке в свободном доступе. Я изучила книгу от корки до корки. Четверть века спустя, путешествуя по Японии, я не могла отделаться от привкуса страниц, полных томной теги, смешанной с ароматом цветов. За ширмами самурайских домов мне чудились парочки, увлеченные откровенными играми: вероятно, возбужденное эмоциональное состояние, подогретое соответствующим возрастом, накрепко впечаталось в мое сознание.

В 16 лет моя училищная подруга сделала аборт от мужчины, вдвое старше нее. Зимние каникулы мы провели вместе у меня дома, вероятно, ей не очень хотелось посвятить выходные дни неприятным разговорам с родителями. Длинными зимними вечерами мы секретничали под пледом в моей комнате . От нее я впервые узнала не только подробности тайных свиданий, но и услышала о существовании противозачаточных таблеток. Когда я прочла инструкцию к этим робким образцам фармакологии в нашей стране, я чуть не упала в обморок - как этим, вообще, можно пользоваться. Список противопоказаний превышал все остальные пункты вместе взятые. Принимая эти таблетки, ты рисковала остаться глухой, слепой, получить неведомую аллергию, головную боль, давление, заболевания желудка, печени, кишечника, сердца и все, что только можно было придумать. Я так и не могла твердо ответить на вопрос: стоила ли игра свеч.

В 40 лет мне впервые попала в руки книга Клариссы Эстес: я читала ее все 9 месяцев, пока носила в животе своего второго ребенка. Я прожила этот текст, наслаждаясь каждой строчкой, смакуя слово за словом, погружаясь и переживая все то, что открыла в себе за прошедшие годы. Господи, ведь это я, я сама прошла этот путь. Долгой трудной дорогой, блуждая в лабиринтах, набивая шишки, падая впотьмах, я пришла к себе настоящей, той самой, которая все еще бежит со стаей волков навстречу своей судьбе.

Глава 36

Много лет спустя, когда я спросила маму - какую цель она преследовала, вываливая на меня ушат смердящей гряз. Мама совершенно искренне, не моргнув и глазом, ответила:

- Я не хотела, чтобы ты пошла по рукам!

- С чего ты решила, что вот это меня остановит?

- Ну, тут ведь главное - накрепко запугать...

- А если бы ты испортила мне жизнь?

- Но ведь это - твоя жизнь... Мне надо было дотянуть до 18, а дальше - каждый сам кузнец своего счастья...

Я никогда не обижалась на маму. В юности мне не хватало знаний и опыта, чтобы выявить причинно-следственные связи, в сорок - я просто понимала, что она не могла поступить иначе. У нее не было того самого ресурса, который дает импульс и движение всему. В теле совсем взрослой, состоявшейся и неглупой женщины, на самом деле, жила девочка-подросток, которая всего на свете боялась, а больше всего - самой жизни.

Однажды я очень хотела написать книгу о своем многолетнем красивом и болезненном любовном романе. Однако, описывая события личной жизни даже от вымышленного лица, я каждый раз натыкалась на внутренний протест организма. Мое тело физически саботировало все то, что я, как фокусник, вынимала из потаенных отделов сундука моей памяти: руки отказывались печатать, ныла поясница, не дававшая спокойно сидеть на месте, останавливалось сердце, мысли метались, как пальцы по клавишам в темпе Presto. Есть такие раны, перед которыми время бессильно: можно годами не думать о чем-то, но как только ты начинаешь об этом думать, понимаешь, что ничего не изменилось, фактически - ты раздвоилась и это твой двойник пошел жить дальше свой жизнью. А ты все еще лежишь на том же самом месте, как и 20 лет назад, и истекаешь кровью....

Сейчас я чувствую тоже самое. Мне трудно дышать, сводит живот, слова застревают в груди. Я никогда не думала, что писать бывает так сложно и так нужно.

Свой монолог мама начала с того, что было очевидно. Она сказала, что они с папой - известные и уважаемые в нашем городе люди. В ее словах не было напускной фальши и преувеличения, мне и так было хорошо известно, что пройти рядом с папой 200 метров спокойно по улице было нереально: каждый второй останавливал нас, чтобы поздороваться с ним за руку и перекинуться хотя бы парой фраз . Мама закрывала множество насущных проблем, просто сняв трубку:

- Вас беспокоит жена Юрия Ивановича....

До определенного момента в дом привозились не лежавшие в магазинах продукты, вещи, книги, мы без записи и очередей попадали к нужным врачам. К концу 1980х список папиных возможностей заметно поредел, но его все еще знали и уважали.

- Так вот, - продолжила мама, - ты не имеешь права портить нам жизнь и делать всеобщим посмешищем. Я не хочу, чтобы нас обсуждали на каждом углу, слышишь меня?!

Я слышала, но не понимала, что хочет от меня мама. Она бодро продолжала:

- Ты сейчас уедешь жить в общежитие, там будут девочки, мальчики... Запомни раз и навсегда: если ты забеременеешь - не смей появляться у нас на пороге! В нашем доме никогда не будет ублюдков! Так и запомни! Со своими проблемами будешь разбираться сама.

Для убедительности мама постучала пальцем по кухонному столу.

- А еще запомни... я всю жизнь не жила, а беременела от ветра. Проще не спать, чем постоянно ходить на аборты. Фигуру ты унаследовала мою, значит и ты - такая же. Раздвинешь ноги - залетишь. Тогда пойдешь делать аборт, останешься на всю жизнь без ребенка и семьи - кому нужна пустая баба. Ни один мужик не будет с тобой жить. Знаешь, сколько я таких видела?! Оставишь ребенка - пойдешь на панель. Мы не будем содержать в нашем доме безотцовщину. Помни об этом и не будь дурой!

Мне было без двух месяцев 15 лет и, общий смысл маминых слов я улавливала. Я нужна была такая, какая была всегда: не создающая проблем девочка с бантами на попе, отличница, активистка и комсомолка. Я всегда об этом догадывалась, чувствовала это подспудно, кончиками пальцев, подшерстком на голове, но доказательств у меня не было. Не было повода. Сейчас прямые улики кололи глаза. Не могу сказать, что тогда я об этом много думала. Я была слишком возбуждена предстоящими переменами в моей судьбе. Больше всего на свете я мечтала об интересной жизни, полной событий, приключений и путешествий. И вот, благодаря какой-то неведомой волшебной силе, все пришло в движение и завертелось в считанные месяцы, как мне тогда казалось, без моего участия.

Тихим летним вечером я ночевала у бабушки. Несмотря на свой немаленький возраст и вечно открытую в спальне форточку, мы все еще спали вместе на ее большой двуспальной кровати :

- Не наделай глупостей, девочка! Ты же знаешь свою мать.... Она никогда не простит тебя. Вычеркнет навсегда.....

Силу маминой установки я оценила только потом, когда год за годом не могла перешагнуть через себя и сложить хотя бы какое-то подобие отношений с мужчинами.

Глава 37

Моя юная короткая жизнь в официальной журналистике началась с того, что сейчас называют модным словом харассмент. Во времена нашей молодости таких слов мы не знали, и говорили просто - "домогательства". Я не буду называть этого человека по двум причинам: во-первых, многим он известен, во-вторых, он давно уже умер. Нет, никакой жути со связанными руками, кляпами и насилием не было. Впрочем, цветы и прочая атрибутика тоже отсутствовала. Все было вполне себе прилично: неожиданный звонок мне домой после штатного короткого интервью, приглашение на встречу, апартаменты в центре с типичным петербургским видом и появившийся как со скатерти-самобранки ужин, гигантская кровать и красивый рояль. Он даже не обиделся, что я пришла, но перспективы не оценила и лечь с ним в постель отказалась. Сказал, что понимает, и в моем возрасте у него тоже была большая любовь, которой он был какое-то время верен. Жизнь и работа еще несколько лет периодически сталкивала нас нос к носу, но мы делали вид, что ничего не было.

Да, в нашем страшном мире существует некоторый процент больных мужчин, не важно в каком статусе они находятся, которым нравится мучить и калечить женщин, избивать, насиловать и даже - убивать. Но это - больные люди с диагнозом, нуждающиеся в изоляции и принудительном лечении. Основная масса все же мечтают и на пару часов видеть рядом с собой женщину, которая хочет сама, неважно за что: за его красивые глаза, накачанный торс, уверенный счет в банке или помощь в карьере. Главное, что все происходит по обоюдному согласию и на взаимовыгодных условиях. За мою активную, полную приключений жизнь, лишь однажды ситуация "пахла керосином". Много лет назад я освещала одно бурное музыкальное мероприятие в нашем городе, и в рамках своей работы брала интервью у популярного олигарха, который выступал одним из спонсоров проекта. Все было страшно засекречено, какая-то машина куда-то меня привезла, вокруг была масса охраны. После милой беседы на прощание он взял мои руки в свои - большие и теплые, и долго держал. Я вежливо потерпела некоторое время, а потом - убрала. Через несколько дней на финальной пресс конференции в коридоре капеллы меня остановила охрана:

- Здравствуйте! Иван Иваныч хотел бы Вас видеть!

- Да? Но я сейчас занята!

- Да Вы пойдемте с нами! Пойдемте!

Три здоровенных амбала окружили меня со всех сторон и начали энергично двигать по коридору. Никакого журналистского любопытства в этот момент у меня не было, а неприятно тянуло под ложечкой в ожидании чего-то не очень хорошего. Ситуацию спас директор мероприятия, который внезапно раздвинул охрану и взял меня за локоть:

- Ирина, я Вас ищу! Пойдемте, у меня к Вам дело!

Я так и не узнала, было ли это случайностью или он сознательно пришел мне на помощь, но факт остается фактом: этот человек меня спас.

Каюсь, у меня есть одна большая слабость: мне все страшно интересно. Мне интересно общаться с самыми разными людьми, бывать в самых разных местах и пробовать все самой. Иногда мое поведение можно было бы смело назвать поиском приключений на пятую точку: я встречалась с мужчинами в номерах, пила коньяк, путешествовала одна или с детьми, блуждала ночами по не самым безопасным местам нашей планеты. Наверное, Бог был ко мне милостив, и даже если среди моих собеседников были маньяки, они прошли мимо. В остальных двухсот пятидесяти случаях меня внимательно слушали, изучали, выжидающе смотрели и деловито предлагали. Вероятно, я упустила шанс по-иному сложить свою жизнь, имей я хоть немного амбиций Эвы Перон, но я ни капли не амбициозна. Полагаю, что мужчины, которые попадались мне на пути, были отнюдь не дурачками и быстро понимали - с кем они имеют дело.

45 лет жизни и определенный опыт доказали мне, что среди женщин тоже бывают разного рода больные люди. А еще есть категория , которая охотится на богатых и знаменитых, коллекционирует их, как селективные духи и сумочки. И это - не только элитные проститутки. В свою бытность журналистской работы я встречала таких коллег, которые придя на работу с гордостью сообщали, из чьей постели они выпали. Видимо, они считали это особой привилегией и вешали имена, как медали на грудь. Еще существует довольно большая часть женщин, которые просто не могут сказать слово: "нет". Им проще согласится и потерпеть, чем открыто отстаивать свои границы. Я давно уже поняла, что всему тому, чему сейчас пытаются придать форму оперы-буффа в нашей стране, есть глубокие психологические причины.

Но моя проблема была в другом: меня тошнило от мужчин. В прямом смысле, физиологически. От близкой дистанции, запахов, дыхания, чужих рук меня выворачивало наизнанку.

Глава 38

Просматривая бегущие хроники Петрограда времен октябрьской революции, я постоянно ловлю себя на мысли, что где-то все это видела воочию.

В детстве я настойчиво расспрашивала своих бабушек, заставших XX век во всей своей красе: понимали они в те годы свидетелями каких исторических событий являются?

Тогда мне казалось чрезвычайно захватывающим жить в эпоху перемен, наблюдать, как рушатся империи и вершатся судьбы миллионов людей.

Не знаю, как отнесутся к моей идее современники, но меня не покидает чувство, что наше поколение пережило очередную революцию в России, и те, кому удалось дожить до сегодняшних дней, долгие годы несут в себе обыкновенный посттравматический синдром. К концу 1980х мы еще не чувствовали себя достаточно взрослыми, чтобы разбираться во всех хитросплетениях происходящего, но были вполне восприимчивыми наблюдателями.

Ленинград того времени, вероятно, как и Петроград 1917, был наводнен революционными элементами всех мастей. Я регулярно натыкалась в центре города на самые разные виды протестующих: от единичных пикетов, но тысячных демонстраций. Признаюсь честно, политика меня всегда мало интересовала. Будучи в глубине души обыкновенным гедонистом, подчиняющимся исключительно своим личным принципам, я трудно увлекалась какой-либо внешней борьбой. Кроме того, никаких противоречий с предыдущей эпохой лично у меня не было: мои родители имели все доступные блага в виде квартиры, машины, вещей, регулярных выездов за рубеж. Дома на кухне стоял новомодный кассетный магнитофон, привезенный мамой из Финляндии, по которому мои домашние и их гости регулярно слушали какие-то западные волны, я перечитала весь самиздат, лежавший в свободном доступе в родительской спальне. Однако публичных разговоров о свободе слова и демократии никто не вел. Наоборот, мама настойчиво убеждала папу вступить в партию, а он спокойно каждый раз говорил - нет. Мне и сейчас кажется удивительным тот факт, что мой папа, много сознательных лет занимавший руководящие посты, никогда не был коммунистом и даже не имел диплома о высшем образовании. Защита диплома в институте, где он учился заочно, пришлась на пуск завода, сроки, как всегда, горели и он не смог бросить свой коллектив, а позже - говоря современным языком, просто "забил болт". В партию же он не вступил по принципиальным соображениям. Только однажды он рассказал мне, как в детстве стал непосредственным свидетелем ареста своего родственника. В 1946 году ему было 9 лет, и он хорошо запомнил все, что видел.

А я навсегда запомнила анекдотную историю своего детства, когда папа, разъезжая днем по объектам, купил материал для дачи, а вечером попросил своего водителя отвезти его к нам домой. Утром на работу неожиданно нагрянула комиссия ОБХСС (был такой орган по работе с расхищением социалистического имущества). Оказалось, что уборщица увидела выезжающую за ворота директорскую машину со строительным материалом, сделала вывод, что директор ворует и бдительно позвонила по нужному телефону. Интересно, чтобы стало с ней в наши дни...

Впервые к серьезному осмыслению событий того времени я обратилась уже в середине 2000х, когда попала на экономический факультет СПбГУ. Ленинградский университет чрезвычайно гордиться своими знаменитыми выпускниками. Но мне, сидя вечерами на лекциях, почему-то думалось о другом. Я очень отчетливо поняла тогда, что эти люди жаждали перемен отнюдь не в целях " победы мирового пролетариата". У них в руках было самое серьезное оружие - знания. Да, те самые экономические знания об устройстве государства и движениях капитала. Они знали это не только в преломлении трудов Маркса и Энгельса, а в широком историческом контексте. Потому что отыгранная схема была стара, как мир. Вперед на баррикады отправились идейные идеалисты, умеющие красиво говорить и увлекать массы. Пока народ увлеченно открывал для себя новое, все старое беззастенчиво "пилили" "умные", до поры не слишком публичные люди.

Еще в 12 лет я запоем читала великий роман Маргарет Митчелл "Унесенные ветром". Вы думаете, что это - дамское чтиво? Ошибаетесь, прочтите повнимательнее, особенно монологи главного героя. Со страниц этой книги я впервые открыла для себя, что большой капитал быстро сколачивается лишь в эпоху перемен, когда рушится старое и закладывается новое. Наши "революционеры" знали это наверняка. Поэтому, перемены были особенно нужны.

Пасмурным осенним днем 1998 года я спешила по Грибоналу в консерваторию на занятия к своим ученикам. Неподалеку от Львиного мостика меня остановила съемочная группа какого-то зарубежного канала. Я не удивилась, потому что уже знала, что накануне где-то здесь была убита Галина Старовойтова. Когда меня спросили, что, на мой взгляд, это могло бы означать, я не задумываясь выпалила:

- Грядет эпоха перемен.....

Глава 39

Не так давно мы посмотрели с мужем документальный опус Ксении Собчак, посвященный ее отцу. Красивая сказка, написанная для будущих поколений. Потому что, тем, кто пережил эти годы в Ленинграде, действительность представлялась несколько иной. Вероятно, первый мэр культурной столицы и был интеллигентным романтиком, но те люди, которые шли за ним - интеллигентностью и романтизмом не отличались. И проиграл Собчак тогда не Яковлеву, крепкому хозяйственнику, как говорили в городе, а кое-кому другому, кого называли ночным губернатором Петербурга, вернее тем силам, которые реально двигали фигуры, загоняя шах в мат. Вероятно, такие люди рассказали бы совсем другую историю, поэтому часть из них отошла в мир иной, а часть - будет сидеть до конца дней. Надеюсь, что правда когда-нибудь станет национальным достоянием, пусть через несколько поколений, когда уйдут все те, кто хоть как-то был с ней связан.

К концу 1990х , возвращаясь с поздних радийных эфиров и пресс-конференций, я ловила частников на улицах Питера, и словоохотливые водилы показывали мне спрятанные под сидением обрезы. Это были уже последние отголоски. К тому времени беспредел на улицах города поутих, заняв иные локации и формы. А за 10 лет до этого разборки и выстрелы были вполне обычным делом. Жуткого вида мужчины, странные разговоры, первые потери. Через полгода после выпускного первым погиб мой одноклассник, работавший в охране у одного местного авторитета. Это было начало. У нашего поколения была своя война, и я не знаю людей, которых она не коснулась бы совсем.

Несмотря на определенную элитарность заведения, где я училась, запах тлена упрямо проникал и туда. Первыми уезжали наши педагоги, потом - подтянулись те, с кем мы учились. Мы прощались навсегда. Никто не верил, что туман рассеется и жизнь примет четкие очертания. Казалось, что Россия все глубже погружается во мрак безысходности, нищеты и бандитизма. В то время я с огромным интересом читала воспоминания писателей и поэтов Серебряного века, уехавших и оставшихся, и силилась понять: что двигало теми и другими.

Каждые выходные возвращаясь домой на электричке, я старалась сесть в первый вагон, поближе к машинистам. Холодными зимами такие вагоны были практически единственными отапливаемыми во всем составе, поэтому они всегда были набиты до тамбуров. В моей родной провинции ходили слухи о бандах, орудовавших в пригородных электричках, которые промышляли грабежами припозднившихся пассажиров. Я гнала от себя страхи, доставая нотную тетрадь, чтобы ближайшие два часа не думать ни о чем, кроме музыки.

По счастью, ни в чем особо криминальном, кроме краж 5-6 кошельков, нескольких пьяных взломов в нашу общежитскую комнату и попытки изнасилования вечером на улице своего родного города, мне не удалось поучаствовать. По-настоящему неприятно было несколько лет спустя оправиться после покушения на мужа. Пару месяцев я на полном серьезе боялась войти в свою парадную. Потом муж уехал на месячную программу в Штатах, а в наше кухонное окно на третьем этаже влетел кусок кирпича, разбив стекло вдребезги. Я стояла у плиты в тот момент, когда он упал у моих ног, обдав брызгами стекла. Собирая осколки, я радовалась, что дочь пока жила у моих родителей, глотнула чай и легла спать - завтра надо было идти на работу. Историй, которых я знаю, хватит на добротный сериал, но все это пусть останется в другой нашей жизни.

Вспоминая эти годы, я пытаюсь найти слова, чтобы максимально точно описать то состояние, в котором мы находились. Впервые за много десятилетий, после твердого ощущения себя частью чего-то большего, скрытого за крепкой и нерушимой стеной коллектива и государства, мы учились жить в одиночку, каждый сам за себя. Мы учились делать свой выбор и нести ответственность , лавируя между честью и беспринципностью, нищетой и богатством, жизнью и смертью. Легче было тем, кто шел вперед, не задумываясь. Или не имел больших амбиций и планов. Всем остальным досталось по полной программе.

Глава 40

Если кому-то очень хочется совершить экстренное путешествие в 1980е, я с особым энтузиазмом говорю, что это вполне реально. И не стоит изобретать коллайдер или машину времени. Достаточно купить билет Москва-Гавана, 13 часов посмотреть в самолете последние новинки кино и вуаля...Конечно, назвать современную Кубу точной копией Советского Союза невозможно. Маленькая страна, которую знает весь мир, как любовно называет свою вторую родину мой муж, всегда отличалась неповторимой ментальностью, колоритом и шагала своим уникальным путем. Но для меня каждое свидание с Гаваной отчасти возвращение в юность с характерным отсутствием продуктов в магазинах, очередями, талонной системой и государственным контролем. И если для меня это - хорошо забытое старое, то для моей дочери один сорт сыра и сливочного масла на прилавках магазина один раз в неделю, утром в четверг - это челендж.

Моя самостоятельная жизнь в Ленинграде осенью 1988 года началась куда более экстремально: талонная система была в разгаре. Дело в том, что до этого момента вопросы жизнеобеспечения, как и всякого ребенка, живущего в семье, меня мало волновали. Теперь, впервые за 15 лет, мне предстояло самостоятельно добывать себе пропитание. Даже имея в кармане какие-то средства, это была не самая легкая задача. Встречая на своем пути редкие "хвосты" в продуктовые магазины, ленинградцы сразу же выстраивались, как по команде, не спрашивая цели - важно было купить хоть что-то. В магазинах стояли консервы и морская капуста, но практически не было мяса, круп и даже сахар выдавался в ограниченном количестве по талонам. Получив зачетную книжку ленинградского музыкального училища, я автоматически получила прописку в общежитие, но все остальные блага я тоже должна была получать здесь же по прописке. Конец каждого месяца сопровождался в нашей семье шумным скандалом. Мама кричала, что я - росомаха, шалава, неблагодарная скотина и т/д/, так как отоваривать талоны я элементарно не успевала, а значит потенциальное количество летних банок с вареньем уменьшалось в геометрической прогрессии.

Я вставала каждое утро в 6, тихонько собиралась, стараясь не разбудить своих соседок, и выпив стакан чая, бежала на трамвай. После часа трясучки по пыльным серым улицам, я входила в парадный подъезд Моховой. В 8 утра училище было уже открыто и можно было взять класс с роялем, чтобы спокойно позаниматься. В 9.30 начитались занятия, без короткого перерыва на обед заполнявшие наш день до вечера. Дело в том, что такие же как я поступившие в училище после 8 класса, несомненно, выигрывали у 9летнего фундаментального советского музыкального образования два года жизни, и тем не менее, все мы были обязаны наверстать упущенный пробел в знаниях школьных предметов. Кроме положенного музыкального цикла, у нас было то, что изучали наши сверстники в 9-10 классе школы: алгебра, геометрия, физика, химия, информатика и даже физкультура. Требования, конечно, были облегченные, но время было полностью заполнено. После занятий, если я не бежала с сумкой, набитой нотами, в филармонию, капеллу или Кировский, я снова занималась в пустых классах. Трамваи на Ржевку ходили до 12. Отоваривать талоны и добывать продукты не было времени и сил. Ближе к полуночи я варила картошку, привезенную из дома, открывала банки, закатанные бабушкой и резала любовно засоленное ей же сало. Это был единственный за день мой полноценный обед.

По неизвестным мне причинам, в конце 1980х в нашем училище не было столовой или хоть какого буфета , перекусить можно было только в округе: на Моховой, Белинского, Пестеля или Литейном. Сверстникам моей дочери сейчас, наверное, трудно представить, но я могу совершенно точно перечислить все имевшиеся в этих местах точки общепита, потому что их можно было посчитать по пальцам одной руки. Недавно появившиеся модные воды Логидзе, где за 1 рубль можно было съесть хачапури и выпить стакан газировки с сиропом, какой-то подвальный бар на Моховой, где порция горелых сосисок, больше напоминавших современный собачий корм, стоила 2 рубля. На Пестеля было шикарное кафе, куда мы все ходили пить кофе-по восточному, который варили в турке на горячем песке - уже наблюдать за этим процессом было само по себе эстетическое удовольствие. Именно здесь солнечным сентябрьским днем нашим веселым курсом в составе 6 человек мы отметили мое 15-летие. Этот день положил начало нашей горячей дружбе, которая продолжается вот уже три десятилетия , несмотря на то, что жизнь старательно разбросала нас по разным городам и странам. Но чаще всего я была клиентом демократичной пирожковой на углу Белинского и Литейного. Там за 22 копейки из подобия большого самовара тебе наливали коричневой бурды под названием "кофе" и за 18 копеек клали на серую щербатую тарелку свежие сочни с творогом. О существовании бизнес ланчей никто не знал, а полноценно поесть в те годы можно было в добротной столовой или ресторане. Первое встречалось редко, второе - было нам недоступно.

Однажды в училище торжественно объявили, что утром в субботу выдадут гуманитарную помощь. В небольшой картонной коробке лежала нарезка салями странного цвета, непонятно из чего сделанный паштет, наборы соусов, которые сейчас прилагаются в каждом Макдаке и 200грамовая пачка сока. Кто-то пустил по училищу шутливый слух, что нас пытаются отравить. После осмотра мы не могли отважиться использовать это по назначению, и половина коробок заполнила мусорные баки, располагавшиеся прямо на Моховой.

Постоянное чувство, не покидавшее меня эти годы - привычное ощущение голода, рождающее мнительность и нервозность, от которых спасали регулярные чаепития. Как могли, мы пытались обмануть свои растущие организмы. Любовь к чаю растянулась у меня на долгие годы. Я и сейчас редко варю кофе, в основном, в пешем доступе от моря. Кстати, мой свекор за годы учебы в Советском Союзе тоже прикипел к чаю. В каждый свой приезд в Гавану я тащу пол чемодана коробок с чаем и тома современной российской литературы, и того и другого днем с огнем не сыскать на Кубе.

Глава 41

Принято считать, что любой опыт - ценен. Я тоже долгие годы доказывала себе и окружающим, что самый эффективный способ получать ответы на поставленные вопросы - действовать. Я не выношу пустых рассуждений о балансе семьи и карьеры от тех, кто не знает ни того, ни другого. Я не выношу нравственных порицаний любовных фигур от тех, кто никогда в них не был. Я смеюсь над советами - как правильно чувствовать, дышать и жить. Никто не знает: как правильно именно вам. Этот вопрос вы сможете решить только тет-а-тет с собой, путем проб и ошибок нащупывая свой баланс и свою черту.

До мозга и костей будучи всегда эмпириком, сейчас я уже не так лихо уверена: любой ли опыт нам нужен? и правильно ли выбрано время?

Я точно знаю: пройдя все то, что я прошла в юности, мне мало что было страшно в зрелости: я не паниковала, оставшись без гроша и не сходила с ума, когда этих грошей становилось неприлично много, смеясь, бросала любые карьеры, к которым шла много лет, со спокойствием морского волка стояла на мостике, когда семейная лодка билась о скалы. Сейчас меня преследует мысль: а может, все это случилось со мной, потому что что я была к этому готова? Бог всегда посылает нам ровно то, что мы можем выдержать.

Вопреки всем прогнозам, я сдала вступительные экзамены, набрав максимальное количество баллов. Спустя пару месяцев реальность не заставит себя ждать и всем станет понятно, что это - счастливая случайность, за которую мне предстоит бороться несколько лет, отстаивая место под солнцем. Но тогда у меня была эйфория: я получила то, к чему стремилась , а значит - имела полное право быть героем. Впрочем, героем я себя не чувствовала.. скорее, Алисой в стране чудес, которую мне предстояло открыть. Тогда я еще не имела и сотой доли представления о том, с чем мне реально придется столкнуться и как все это меня изменит.

Мое поступление автоматически означало переезд в Ленинград, а значит на повестке дня висел вопрос: где я буду жить? Я была единственным ребенком в семье и моим всегда хорошо обеспеченным родителям не стоило слишком больших усилий снять что-то в приятной близости от училища. Мне было почти 15 и я была слишком домашним ребенком, с бантами и гольфами. Был только один нюанс: мои родители жаждали получить компенсацию за тяжелое послевоенное детство, за безотцовщину, голод, вечно работающих матерей, за неприкаянную юность и свои "университеты". У меня было все то, чего они были лишены. Пришла пора закалять сталь.

- С чего это ей должно быть все на блюде?!- риторически вопрошала мама, - пусть покрутится по общагам, как мы, помыкается - будет больше ценить...

Травма - это как черная метка. Читали в детстве Стивенсона? Когда-то у пиратов был знак нарушения внутреннего регламента. Травма - тоже нарушение своего рода регламента, регламента твоей жизни- повреждение целостности твоего пути. Каждое травмируемое поколение вольно или невольно передает эту метку дальше по своему родовому древу. Ладно, если невольно, а если - сознательно? Я не раз и не два сталкивалась с формулой: "Раз у меня было, пусть будет и у тебя". Иногда мне казалось, что мама специально толкает меня куда-то в пропасть, чтобы сказать:

- Ну, видишь, ты свалилась, я же говорила... а теперь, слушайся меня, если хочешь подняться.

Но события каждый раз складывались так, что опасность проходила мимо, лишь обдав меня своим обжигающим дыханием.

От этого клейма трудно уйти, я знаю на личном опыте. Трудно удержаться и не передать это дочери. Надо постоянно держать себя в руках и одергивать. Всегда хочется ударить кого-то в ответ, но когда жизнь бьет тебя наотмашь - проще ударить слабого и беззащитного.

Глава 42

Солнечное утро в Петербурге - экзотическая птица, редко долетающая до нашего каменного, обдуваемого балтийскими ветрами, бастиона. Оттого столь ценны эти часы, которые многочисленные жители и туристы блуждают по улицам и площадям, нацепив для важности солнцезащитные очки. Московский вокзал лета 2018 года так непохож на себя конца 1980х: далеко в прошлое ушли самопальные ларьки, разбитые лестницы, туалеты с дыркой в полу, сумасшедшие дачники с рассадой и банды мнимых нищих у каждого входа. Мимо меня по перрону, опаздывая на деловой завтрак, проносятся мужчины в галстуках, женщины изящно постукивая каблуками, везут свои бизнес-кейсы на колесиках, гиды машут флажками, встречая бесконечные китайские группы. Под величавые звуки Глиэра, я миную шумный вестибюль вокзала, спешу повернуть на Невский. Умытый ночным дождем город только просыпается после бурной летней ночи: еще неспешно тормозят на светофорах машины, утренние кофеманы наслаждаются свободными столиками на улице, потягиваясь спросонья; неспешно открывают свои стеклянные воронки вереницы магазинов. Ласковые лучи скользят по глади витрин и окон домов, рассыпаясь горстью брызг в пространстве, зажатом историей. Невский неудержимо устремляется вперед, туда, где три столетия ждет его, как истинная Пенелопа - Нева, а я поворачиваю на Фонтанку, минуя раз и навсегда потерявших контроль коней. Вот он, мой путь. Напротив - пристань моей юности. В те годы мы катались летом по Фонтанке каждые выходные. Я знаю каждое здание напротив: дом княгини Шаховской с полукругом ренессансных окон, Шуваловский дворец, дом Хмельницкого, где жил неугомонный Дягилев. Я прохожу мимо укрытого ажурными воротами и охраняемого львиными гербами Фонтанного дома, и не могу оторвать взгляда от переливающейся глади реки. Теперь водные артерии Петербурга так же густо населены, как их многочисленные коллеги, протекающие в недрах самых разных европейских городов: у причала едва заметно колышутся припаркованные лодки, катера и модные миниатюрные яхты. Вероятно, их хозяева, живущие двумя этажами выше набережной, скоро спустятся, чтобы отправиться своим ежедневным маршрутом. А я уже пришла. Я стою на мосту Белинского и смотрю на Фонтанку, в ту сторону, где еще двести лет назад была застава молодой столицы России. Все те же улицы, те же - дома, та же - река, но что-то неумолимо другое живет здесь. И я - совсем другая. На этом месте когда-то начинался мой бесконечный роман с этим волшебным городом. Ровно тридцать лет назад я прошла тем же самым путем от Московского вокзала до Фонтанки, потом до Белинского и стояла здесь, на этом мосту, любуясь открывшейся перспективой. Час спустя я должна была сидеть в актовом зале музыкального училища на Моховой. Пережив этот странный и сумбурный год, неожиданно для всех и для себя, прежде всего, я стала частью этого города. Теперь уже на вполне законных основаниях. Мне было почти 15 и жизнь представлялась бесконечным бурным океаном, переплыть который было интересно и страшно одновременно. Впервые я должна была покинуть свой затерявшийся на карте страны город, улицу, где прошло мое детство, свой старый пятиэтажный дом, комнату с лакированным письменным столом, фортепиано, освещенное потертым бирюзовым торшером. В этой комнате я жила, росла, училась, мечтала, плакала и смеялась, болтала с друзьями и молчаливыми зимними вечерами устраивала семейные концерты для родных. Как все у меня сложиться? Что получится и получится ли, вообще?

В детстве я читала романы о приключениях Анжелики, замирая от щемящего удовольствия:

- Вот ты бы мне такую жизнь!

Вероятно, кто-то наверху услышал и исполнил мое желание. Сейчас я прошла эту дорогу, чтобы сказать той самой юной девчонке, что все у нее сложится самым лучшим образом. Будет в ее жизни интересная учеба и преданные друзья, веселая семейка и неугомонные дети, испепелившая сердце любовь и мертвые слезы предательства, окрыляющая удача и тяжелая полоса невзгод, она прошагает полмира, встретит невероятных людей, увидит самые удивительные чудеса света, будет терять и находить.... А пока я желаю мне той, 1988 года, приехавшей в совсем другой Ленинград, жить каждым днем, каждым мгновением, ничего не бояться и никогда не отступать...!