Ржавый

Альпинисты.

Ржавого я знал с детства. С самого что ни есть «горшочного» периода. Это потом он стал «Ржавым». Сначала, как все мы, он носил мирское имя, и имя его означало «римлянин», а так, как звучало в простонародье — Роман Романюк, следовало понимать, это значило «дважды римлянин». Но ввиду его совершенно противоположной определению внешности погоняло ему дали попроще — РЖАВЫЙ. Ржавый, потому что рыжий, не просто там рыжий, а рыжий с пшеничного цвета волосами, такими же бровями и веснушками во всё лицо.

Ржавый был худ, мелок, но жилист. Я в полтора раза превосходил его ростом и весом. Жили мы на одной лестничной площадке или «клетке», как тогда говорили.

С детства Ромка поддерживал во мне дух авантюризма. Бывают же такие личности, вдохновляющие на познания путём эксперимента. Стоило соседу появиться у нас дома, как я начинал кипеть идеями. Рома их с готовностью подхватывал, пока нас не останавливала чья-нибудь мама или сосед, или…

…Не знаю, кому первому пришла в голову мысль стать альпинистами. Наверное, виноват Высоцкий или что-то в этом роде. Для начала решили облазить бордюры и заборы, потом очередь встала за парапетами и деревьями у детского садика. И, наконец, мы решили штурмовать крышу пятиэтажки. Спокойно! Всё было продумано!

Штурмовали мы её наоборот. В смысле не на оную, а с неё. То есть, попросту с крыши на балкон. Мой как раз подходил.

Балконы стандартных хрущёвских пятиэтажек немного выступают за пределы крыш — это вам любой скажет. Мы это точно знали, к тому же об этом красноречиво свидетельствовала выбитая дождевыми каплями линия вдоль всего балконного пола.

Сделали просто: сняли все бельевые верёвки, связали их — чтобы страховать! — и влезли на крышу через пожарный люк в первом подъезде.

Спускаться должен был я, а Ржавый — на подстраховке. В качестве шлема на голову мне прицепили одну из кастрюль, для надёжности примотав её бинтом, к папиному офицерскому ремню привязали зонтик-парашют, на ногах — валенки, за неимением альпийских «вибрам» — ну, натурально — скалолаз!

Обвязав верёвкой выступ вентиляции одним концом и другим — себя под мышками, я лёг на живот и задом пополз к краю крыши, пардон, к «скале»! Ржавый стоял в картинной позе, пропустив «канат» за спиной, придерживая её обеими руками. Адреналин хлестал через край, страха не было, мысленно я себя уже представлял в рядах заслуженных российских альпинистов, штурмующих Эверест.

Валенки зависли в воздухе, потом колени, потом…я с ужасом почувствовал, что задница начинает тащить меня вниз. Ржавый не подкачал и резко натянул верёвку, чтобы спуск был плавным.

Бельевая верёвка штука тонкая. Скоро я понял, что меня начинает резать шнуром где-то в районе подмышек.

— Трави помалу! — скомандовал я слегка сдавленным голосом. — Есть травить! — отвечал «дважды римлянин», изо всех сил цепляясь свободной от верёвки рукой за каменный выступ вентиляции. С минуту я висел над балконной бездной, помахивая валенками. «Парашют» противно давил в бок, и я попытался сбросить его на балкон — «Потом подниму!». Было неловко и неудобно, кастрюля свалилась набок и висела на голове, как чага на берёзе.

— Чего не травишь? — прохрипел я через минуту. — Одной рукой неудобно!

Я слегка тряхнул головой и правым глазом сквозь съехавший бинт увидел, как Рома отчаянно держится за вентиляцию, ухватившись одной рукой за «страховку».

Всё правильно! Дети, учите физику! Я со своим весом плавно ехал навстречу славе альпинизма, а Ржавый пытался удержать меня на это свете ещё хотя бы пару минут.

Я бы, наверное, испугался, но в это время «неведомая сила» приподняла меня над бездной и я, навроде Карлсона, прилетел опять на крышу. А потом я порадовался своей предусмотрительности — кастрюля не подвела — потому что «неведомая сила», оказавшаяся соседом из дома напротив, изо всех сил отвесила мне подзатыльник.

Кастрюля сказала «бам», сосед страшно выматерился. Я выиграл время, которое надо было использовать. Отчаянно рванув в сторону люка, я лидировал метров 10, прежде чем оказаться в ловушке. Последовал резкий рывок подмышки, и я заболтался на кончике «страховки», как Тузик на поводке. Что тут скажешь, тактика подвела.

Сосед злорадно схватил меня за шиворот. Я зажмурился. И тут услышал слабый голосок: «Дяденька, не бейте его, мы же вдвоём альпинисты!»

Рука спасителя застыла в воздухе. Сцена душераздирающая. Ржавый был благороден!

Главный приз.

Во втором классе мы с Ржавым решили пойти на Новый год в школу, кем-нибудь нарядившись. Тогда в школах ещё существовала практика ёлочных костюмированных шествий. Это когда мальчики и девочки, нарядившись пострашнее, бродят в хороводе.

Год назад, когда я был первоклассником, мама чихала две недели, потому что папа со мной полмесяца клеил картонные кругляшки на байковую рубашку резиновым клеем БФ-88. Мы их выкрасили серебрянкой. Потом на папину строительную каску я налепил кончик из пластилина и докрасил остатками. В сочетании с красными зимними штанами и резиновыми сапожками это должно было означать «рыцарь дамы сердца».

За «рыцаря» мне подарили книжку «Пограничный пёс Алый» и коробку с фломастерами. А первый приз взяла Оленька Кулеш — отличница. Она пришла в фирменном костюме принцессы (сейчас такие в любом магазине купишь), и на лице у неё была маска из картона, плавно переходившая в корону. Ничего особенного, на мой взгляд. «Рыцарь» был лучше, к тому же классно пах 88-м клеем и серебрянкой, но всё равно, первый дали ей. А приз был «зыковский»: набор для плавания – полный! В смысле очки, трубка и пластмассовые ласты. Вот я и загорелся.

Летом мы ездили в отпуск «на юга», в Одессу (отдельно потом расскажу). Там, вояжируя с мамой по одесским промтоварным магазинам, я увидел огромную войлочную шляпу с бахромой. Наверное, создатели хотели этой шляпой уберегать женщин от жары, но в условиях 40-градусного солнца на войлок никто не позарился, и шляпу «уценили».

Я сразу понял, что «Кот в сапогах» – это шляпа, и вцепился в маму, как клещ: купи!

Одуревшая от жары мама сдалась при первом же напоре.

В сентябре я уже был готов дефилировать на ёлке. Мамина белая кофта со вставными плечами, папин парадный жилет от костюма «тройка», на ногах – женские сапоги-ботфорты с крупными каблуками. Оставался хвост и усики под носом нарисовать – сущая ерунда.

Я продемонстрировал Ржавому костюмный этюд. Его восхищённый взгляд, как говорится, не требовал комментариев. Но идти на ёлку одному – не по-товарищески. Пообещал придумать что-нибудь и ему.

Как-то незаметно пролетело полугодие; 25-го декабря нам выставили четвертные отметки и наказали возвращаться 31-го в 10 часов утра.

Планы на каникулы занимали моё воображение 5 дней. Во-первых, кино по абонементу! Это такой способ развивать малышню в свободное от родительского контроля время. Давали специальную картонку с приколотыми туда в виде книжечки билетиками. По ним пропускали в кинотеатр «Октябрь». Почти взрослая жизнь! Сам, один, в 10 утра идти с книжкой-билетами мимо контролёров на сборник мультфильмов или какой-нибудь фильм-сказку! Потом наперебой рассказывать его по дороге домой друг дружке. На это уходило полдня. После обеда – санки или в хоккей с консервной банкой до вечера. Вечером телевизор и чай с родителями. Короче, не поскучаешь.

30-го декабря мама напомнила: «У тебя же завтра ёлка!»

Как хорошо быть предусмотрительным! Я набил ватой одну рейтузину, засунул в трусы другим концом, перепоясался мохеровым шарфиком, чтобы прикрыть позорное происхождение «хвоста». Мамина тушь в ванной отлично легла на детскую кожу, символизируя усы.

В 8 утра, 31-го декабря я в таком виде постучался в Ромкину дверь.

– Идёшь! Давай скорее одевайся! (Первый приз был у меня фактически в кармане).

Ржавый явно тормозил.

– Андрюх, я на Ёлку не пойду. Костюма нет!

– Как это нет костюма?! Ты что, с ума сошёл? Да у тебя костюмов пруд пруди!

(Я же говорил, Ромка меня вдохновлял). Через пять минут мы вывалили из гардероба на пол всё содержимое.

– Может, тебе в даму нарядиться? – Ржавый презрительно посмотрел на меня.

– Чтобы меня потом до конца жизни по всем дворам мусолили? – В глазах помимо презрения стояло мученичество.

– Тогда давай шотландцем! – не унимался я. – На пояс скатёрку со стола прицепим, вон она какая у вас клетчатая. На голову – кашпо с балкона. Рубашечку белую и клизму с грелкой. Мы на неё свисток прицепим давить – волынка!

Вариант с волынкой нас увлёк на 10 минут. Но когда мы примотали синей изолентой свистульку к шлангу, и Ржавый стиснул её локтём, я понял: идея провальная! В смысле смешно, но не шотландец.

Поржали, а время идёт!

И вдруг я замечаю на вешалке под шубами костюм ОВЗК. Это такая резиновая одежда, чтобы в ядерную войну от газовой атаки спасаться (мы же просвещены все были поголовно!).

– Это, – говорит Рома, – батя с работы приволок, на рыбалку ходить. Видишь штаны резиновые? Можно глубоко в воду залезть и оттуда рыбачить.

Тут меня осенило.

– Всё, – говорю, – придумал. Лезь в штаны!

Ржавый в штанах по шею сразу внушил мне уверенность. Надо верёвки только прикрыть.

– Давай, – говорю, – простыня у тебя есть белая?

– Есть!

– Режь дырку посередине, посмотрим, что получится.

Получилось неплохо. Но я в прикидку целил! Ржавому батя на День рождения маленький аквариум подарил и несколько гупёшек в нём – это рыбки такие, кто не знает.

– Всё, Рома! Главный приз наш! Ты – инопланетянин!

Короче, гупёшек мы в трёхлитровую банку временно поселили, а аквариум ему на голову надели. Получился представитель иной цивилизации. И побежали в таком виде в школу. Ну, не сосем таком, конечно, – декабрь же, шубки хватило мозгов напялить.

Пока бежали, Рома пару раз чуть не навернулся. Не мудрено: в штанах от ОВЗК и со стеклянным шаром на голове. Но главную причину его малоподвижности я понял только в школе.

Оказалось, пока мы бежали, он изнутри в аквариуме инею надышал, по самую макушку. Хотели в школе снять, чтобы разморозить, а он не снимается. То ли голова распухла, то ли иней мешает.

– Ладно, – говорю, – так даже лучше. Не видно, кто прилетел со звёзд. Пойдём, я тебя за ручку в актовый зал отведу.

Так и шли: Кот в сапогах и Инопланетянин. Потом Ржавый таять начал, и у него по сапогам лужа потекла. Я как мог его зигзагами в кругу водил, чтобы не сказали, что космонавт обделался. Много он уж слишком инея там в аквариуме произвёл.

Время вышло; шествие – к концу. Стали результаты конкурса подбивать. Очень нашими костюмами восхищались, смеялись даже, – успех! Стоим у стенки. Призы понесли под музыку. И что? Дали нам по книжке с акварельными красками. А первый опять – Оленьке; и, главное, – такой же, то есть полный плавательный набор. Ну вот зачем ей два? Собаку наряжать? Несправедливо и обидно. Тем более, что костюм у неё принцессный был. А чего такого, если девочка в платье нарядится, это что, костюм? Вот «инопланетянин» – да! Или «кот»…

– Всё-таки, – говорю, – надо было тебя в даму нарядить. Лицо бы раскрасили ваксой, был бы Бабой-Ягой.

В общем, расстроились. Повёл я своего «представителя неземных цивилизаций» в раздевалку на первом этаже. Идёт, ничего не говорит, как слон на верёвочке. Переодеваться не стали. Так и пошли, пусть хоть прохожие подивятся. Идём по улице – молчит, я понимаю: Ржавый дыхание экономит, чтобы сугроб там изнутри поменьше был. Потом домой на 5-й этаж взобрались. Я ему:

– Давай чай с батоном пить. Мой – батон, твоё – варенье. Только разденусь – и к тебе. Ставь чайник.

Молчит.

Ладно.

Сгонял, переоделся, тушь с лица с мылом отмыл, вату из рейтузины вытряхнул – и обратно, к Ромке стучу. Слышу – резиновыми штанами шаркает; вот растяпа, сам снять не может что ли? Дверь открывает – точно, не переодет. Помогать надо! И тут выяснилось, что он пряжки и узлы от штанов на плечи натянул, а сверху – свитер, и уж потом простыню с аквариумом. То есть раздеваться в обратном порядке надо, с аквариума, а он-то как раз и не снимается.

Мы уж и так, и эдак бились. И линейкой нос с ушами прижимали, и маслом я его подсолнечным поливал по краям, и аквариум с мылом намыливал. Через три часа Ржавый был похож на старую стиральную машину с помойки.

Пришёл дядя Володя, папа Ромкин. Поругался маленько, но увидел, что гупёшки целы, тоже принялся за аквариум.

К вечеру на праздничный ужин стали подтягиваться гости. Суета по снятию космонавтского шлема стала приобретать межпланетный размах. Давай предлагать разные способы. Народ умный подобрался. Вспомнили про расширение тела от температуры. Очень способ хороший я придумал: чтобы аквариум расширить, надо его горячими полотенцами обмотать. Согрели кастрюлю воды, намочили полотенца, сложили их на Ржавого, но не вышло: кипяток ему сквозь простыню полился. Горячо! Не прошла идея. Потом кто-то предложил остальную одежду на нём аккуратно по шву распороть, чтобы праздник не задерживать. Ромина мама не дала, да и банку с головы так не снимешь. В какой-то момент я даже предложил налить ему воды изнутри, чтобы «шлем» под тяжестью с Ромки соскользнул. А что? Мы всё лето тренировались, кто дольше без воздуха продержится. Рома почти три минуты мог. Всеобщее внимание льстило. Гости пили и ржали. Ржавый потел, но держался.

А потом пришло время спать, и моя мама предложила расколоть злосчастный аквариум, чтобы вынуть мальчика.

Ромку положили головой на резаную простыню и молоточком аккуратно тюкнули посерёдке. Рыбный дом, он же космонавтский шлем, он же голова инопланетянина, жалобно треснул и раскололся.

Конечно, расстроился «римлянин» из-за расколотого аквариума: подарок на день рождения и всё такое. Но Новый год компенсировал. Взрослые снова отправились за стол. Нам подарили по фантастическому бластеру-автомату со светящимся стволом на батарейках – тоже вещь роскошная» И мы пошли в тёмную комнату с ёлкой Деда Мороза караулить.

На следующий день, разбирая бластеры (хотелось проверить, почему они светятся), Ржавый вздохнул и сказал:

– Всё-таки зря нам главный приз не отдали. Принцесс много было и гномиков всяких, а Кот и Инопланетянин – по одному. Я прямо задохнулся от негодования.

– Да ты что! Ржавый, ты не понимаешь? Главный приз-то ты и отхватил!

– Как это?

– Да как! Приз – это не то, что дают, вещь там какую, а то, что это ты – главный! Все на тебя смотрят, обсуждают, потом помнят долго! Ласты – что? Они и сломаются. Или трубка. Главное, чтобы тебя запомнили!

– А, ну в этом смысле, тогда конечно, – главный…

Потом замолчал, подумал немного и сказал:

– Только я больше ни во что наряжаться не буду. Лучше сразу школу поджечь или взорвать что-нибудь. А что, надолго потом запомнят. А наряжаться – нет, что я, артист что ли?

Так и было. Нет, школа-то цела, просто Ржавый вырос и стал горным инженером-проходчиком. А я…ну, вы поняли?

Как я не женился на маме.

Шесть лет для ребёнка – солидный возраст. Чего там – в школу через год, как говорится, детство кончилось, пора подводить итоги! Во всяком случае, так считал я в шесть лет. Детский сад «Ёлочка» уже начал тяготить. Появились первые солидные вопросы по естествознанию, которыми я обожал ставить в тупик взрослых. Например, придёт папа с работы, сядет с газетой на кухне, а тут я: «Пап, скажи, а почему…?» – и начиналось представление; далее следовал список вопросов типа: отчего кит – это кит, а не, скажем, зебра; зачем на аптеке написано «аптека», если все и так знают, что тут аптека; а где растения больше: под землёй или над землёй.

Иногда меня заносило в область совсем уже не изведанную, и на вопрос, зачем мама носит две шапки на груди, а папа только одну на голове, папа начинал сердиться и отсылал меня к маме.

Мама была хитрее папы и владела страшно раздражающим меня приёмом переключения темы. Она живо находила подходящее занятие или меняла антураж и обстановку или огорошивала встречным вопросом, после чего моя тема терялась в потоке жизни и становилась на данный момент неактуальной.

Бытует расхожее мнение, что женщина – тайна! У нас в семье было наоборот, во всяком случае, тогда, когда мне исполнилось шесть. Тайной был папа, потому что он всё время пропадал на таинственном заводе, где строил таинственные корабли, и у него в кладовке лежали таинственные вещи с таинственными названиями, о которых тайно сообщала мне мама и которые трогать было строжайше запрещено, чтобы не нарушать тайну.

Вот тогда я и решил, что с тайнами надо кончать, и с этим предложением явился на кухню, где мама готовила на ужин рыбу, потому что был четверг – рыбный день.

–Мама, –сказал я, –помнишь, мы читали рассказы Виктора Драгунского, ну, «Тайна становится явной»? (Все читали. Вы, я думаю, не исключение, и слава Богу!)

Мама кивнула и помычала в знак согласия, во рту был листик не пропекаемой бумаги, а руками она катала скалкой по столу. Она вообще делала одновременно сразу много дел, как Юлий Цезарь, а если посчитать, то даже больше.

– Ну так вот! Пора с тайнами в нашей семье кончать! Ты не против?

Мама опять помычала и помахала листиком сверху-вниз.

– Поэтому я вношу предложение на наш семейный совет: давай-ка переженись с папы на меня!

Мама странно хрюкнула, и листик вывалился у неё изо рта. Он красиво спланировал на пол и залез под кухонный стол. А я сразу нырнул вниз под стол, чтобы помочь маме достать листик. Пусть видит и знает, какой у неё хороший сын. Небось папа бы не нырнул: запутался бы в своей газете, перевернул табуретку и всё равно не пролез – у него руки толще, чем у меня.

– Ты, мама, не торопись, – сказал я, – подумай, с папой посоветуйся. Мы его не бросим, я как мужчина обо всём позабочусь.

Тут маме стало почему-то жарко, и она села на табуреточку и помахала листиком возле лица.

– Это ты, сыночек, очень…молодец, что так придумал. Мы, конечно, с папой поговорим, подготовим его. А в воскресенье будем принимать решение…за обедом…тебе что приготовить?

Вот это дело! Это я понимаю – мама! Волновался я, конечно, что она скажет, но в основном за папу, но если за обедом, то ничего. За обедом папа подобреет, и ему не так страшно будет доверить наше решение.

– Мама, надо приготовить борщ, папа его любит, ну и котлеты, конечно, надо ведь чем-нибудь его утешать.

Мама согласилась, что «утешать надо», пообещала котлеты, и я отправился гулять во двор, чтобы нагулять аппетит, крепко выспаться и быть хорошим до самого воскресенья.

Во дворе я немного побродил по площадке. Поиграл с Вовкой Полувертаном и Ромкой Балыкиным в «Чижика». А потом вышла погулять Оля Остапенко. Вообще-то мы с девчонками не водились, но Оля была другое дело, так как жила с Ромкой и Вовкой в одном подъезде и даже на одной лестничной клетке, поэтому была «своя». Вовка сразу предложил играть в «Съедобное-несъедобное». Довольно дурацкая игра, но в общем, если разыграться –весело. Это когда бросают тебе мяч и кричат слово «кирпич», например, если поймал, значит – съел. Сразу появляется повод посмеяться и обсудить тему, как ты кирпичами питаешься. А если слово «съедобное», то ловить, наоборот, надо, и это значит – молодец, и все тебя уважают, как разумное существо и к тому же ужасно ловкое, раз сориентировался и съедобное поймал.

Стали кидать, а Вовка тут давай ловить несъедобное. Сначала я не разобрался, чего это он и «кеды» съел, и «зонтиком» не побрезговал, а потом догадался о причинах такой неловкости. Это же он специально Олю смешит! А потом ей сразу кидает по нескольку раз да ещё с поддавком. Скажет, а потом кидает, а не одновременно, как положено. Нам – так наоборот. Тут поди сообрази, когда «вада» кричит: «КОН…» – ты, конечно, хватаешь мяч, потому что логично предположить, что дальше «…ФЕТА», – а он тебе: «…СТРУКТОР!» Ничего не скажешь – ловкач!

Потом Олю позвали домой, и Вовку позвали, и они вместе в подъезд пошли. Нас так звали все мамы. Это мода что ли такая была? Выйдет чья-нибудь на балкон и кричит: «Вова (Саша, Женя, Валера и т.д.). домо-о-о-й!» Ребята хихикают: «Мама в тазик постучала!» А деваться некуда – идёшь! Я лично очень эту моду не любил. Нет бы выйти, сказать тихонечко: «Сынок, мол, домой тут пора и, стало быть, иди скоренько.» А то нет – стоишь на «воротах», тебе Даня Цыганков «кручёный» в угол фитилит, а тут прямо с пятого этажа: «Андрусик, домо-о-ой!» Вот хоть сквозь землю провались! Бежишь как угорелый, не дай Бог закричит снова!

Значит, Оля с Вовкой пошли, а мы на скамеечке с Ромкой остались. У него мама поздно домой приходила, она работала на хлебозаводе – все знали, потому что Ромка иногда горячий хлеб из дома выносил. Эх, хлебушек пах, и корочка хрустела! Но сейчас это к делу не относится.

Так вот, мы с Ромкой остались, а Вовка с Олей ушли.

Я сказал:

– Заметил, как Вовка перед Олей выделывался? Чего это он так?

Ромка посмотрел на меня с подозрением.

– Так они поженятся.

– Как поженятся?

– Натурально, – Ромка сплюнул на пол, – как жених и невеста.

Тут я представил, как Вовка станет из школы каждый вечер приносить и читать газету и ждать ужин, а Оля будет приносить ему мячик: «Давай поиграем в «Съедобное-несъедобное».

Я фыркнул:

– Как же они поженятся, если она маленькая и ничего не умеет?

– Умеет, – вздохнул Ромка. – У меня когда мама в воскресенье на смену уходит, всё Оле говорит: и чтобы обед подогрела, и присмотрела за мной.

– Ей же шесть лет!

– Ну и что?! Она мне даже штаны однажды зашивала! – сообщил Ромка шёпотом, – когда я на горке порвался, вот!

И Ромка продемонстрировал мне натурально зашитые штаны. Неплохо зашитые, наверное, может, врал, но зашито было на совесть. Даже нитка подобрана в тон.

– Так ей же в школу в следующем году, – выдал я последний аргумент, – некогда будет за Вовкой смотреть. Там уроки разные учить и «тонким пёрышком в тетрадь» и ещё чего, не знаю.

– Может и некогда, только они так договорились, – Ромка ещё раз солидно плюнул на дорожку, – смотри не проболтайся кому-нибудь.

Я был потрясён! Вообще-то мысли о том, чтобы жениться на девочках мне в голову приходили. Это как-то и по возрасту правильнее было. Может, мне с девочками не везло? Я стал напряжённо думать, на ком из нашей детсадовской группы я мог бы жениться. Наташка Фыркунова с ямочками на щеках не подходила. Она, конечно, могла читать, и колготки у неё каждый день разные и бант, но уж сильно кашу манную любила. Прямо страсть как любила. Называла её «добром» – это кашу-то! Всегда у меня выпрашивала тарелку, потому что я не ел, а ей хоть бы хны. Съест две тарелки ложку облизнёт. Такая по утрам как начнёт меня кашей, придётся к маме сбегать, а кашу в ведёрко помойное выливать. А она ещё полезет в ведро обратно кашу на тарелку: «Нечего добро в доме переводить!» Нет, эта не подойдёт.

Может, Ирка Тезякова? Она тоже читать может и выше всех в группе. Меня как-то ловко в один момент двузначные числа считать обучила, и теперь я читаю до ста, хоть вперёд, хоть обратно. И поделки из желудей лучше всех делает и вообще – ничего. Только голос у неё грубый, как у «морского волка». Её в хор поэтому не берут и в хороводе на Новый год не ставят из-за роста. Мне её жалко. Но вдруг она готовить не умеет. Придёшь на кухню за борщом, а она тебе: «Давай до ста посчитаем!»

Если по голосу брать, то лучше Нинка Санникова. Она, правда, ростом не вышла, на куклу похожа. Зато у неё голос звонкий, всегда в хоре отдельно поёт, как по телевизору. Сама маленькая, а голос – хоть уши затыкай. Как выйдет на балкон…и тут мне плохо стало. Потому что, ладно, мама меня зовёт, хоть и противным именем, а Нинка-то, пожалуй, на весь квартал верещать будет. Прямо затошнило, и даже голова немного закружилась. А может, это я есть захотел.

Точно, надо же поужинать! Небось уже и папа с работы пришёл, и рыбный пирог готов – нет, мама, всё-таки, вне конкуренции.

Я наскоро попрощался с Ромкой и побежал домой, так как аппетит у меня нагулялся, сон нагуляется во время ужина, а потом я быстренько переживу пятницу с субботой, а потом уж и воскресенье!

Пятница с субботой так скоро пролетели, что я их даже не заметил. Наступило воскресенье. Это, конечно, всегда особенный день. Во-первых, не надо с утра подрываться как угорелому и скакать в одном тапочке на кухню, чтобы помыться, потому что в ванной уже кто-нибудь моется, а потому на ходу запрыгивать в свитер, зашнуровывать ботиночки. Потом скатываться по лестницам скорее на крылечко в подъезде и стоять там, потому что папа забыл документы для работы, и ждать его, чтобы просто пойти в сад. Это было глупо и несправедливо: садик-то в нашем дворе, и идти до него метров сто. Как будто я и сам дойти не могу. Вот Женька Терняков сам ходит давно и Сашка Терещенков, а меня всё как в ясельки. В общем, позор и суета!

Но воскресенье – другое дело.

В воскресенье с утра солнце светит особенно, не торопясь, и дома тишина. Родители спят часов до десяти. Окна светятся снаружи, и когда откинешь шторы, то пыль и мелкие ворсинки клубятся в столбе света. Можно прищуриться и сочинять себе целые картины битв, войн, всяческих миров. А ещё можно натаскать себе в постель кучу книжек и, обложившись ими, читать и рассматривать глянцевые картинки. Организовать бардак из подушек и игрушек, пока мама, не заглянув в комнату, не икнёт тихо: «Это – не сын, это – катастрофа.» А папа не бежит проверять крушение мира, а просто валяется там, соседней комнате, на постели, как и я в этой. После чего мама уйдёт обратно и ещё добрый час не покажется в дверном проёме.

Но это воскресенье было особенным. Семья же на грани разрушения! Папа окончательно отбился от рук и полночи шелестел на кухне чертежами и схемами, разбирая очередные тайны. Мама даже поругалась с ним немножко, вполголоса, чтобы я не слышал, но я подслушивал и всё, наоборот, слышал, только не понял ничего, видимо, из-за тайны.

Мама сказала: «Что ты там такое, Саша, откопал, чтоб тебя из-за этого прямо завтра закопали?»

А папа сказал что-то вроде, что четвёртый контур пятого яруса нестабильно реагирует на какие-то там колебания.

Тогда мама сказала, что она тоже нестабильно реагирует, например, на то, что какую-то обвязку в ванной надо менять, и что он со своими колебаниями совсем её заколебал. А папа сказал, что вот прямо сейчас пойдёт и всё открутит. Словом, технические разговоры. У взрослых всегда так: ничего не разберёшь. Потом я заснул и проснулся в семь утра, как будто это был понедельник.

Мама с папой спали. Чтобы их не разбудить, а доставить им удовольствие уже умытым сыном, я прокрался в ванную в носочках. Это такой способ: чтобы тебя не услышали, обмотай тканью ноги, ну, как Чапаев у лошади. Вот я и надел носки. Немного шуршало, но ничего, никто не проснулся.

В ванной комнате было холодновато, поэтому я решил налить немного горячей воды, чтобы потеплело. Заткнул пробку и включил краны на полную мощность. Пока наливалась вода, я умылся в умывальнике, почистил зубы взрослым порошком и побрился папиной бритвой. Хотя брить было нечего, но всё-таки я теперь взрослый, скоро женюсь на маме, тут и говорить нечего, надо совершать взрослые поступки.

Покривлялся в зеркало. Я, вообще, любил покривляться. На этот раз я делал мужественное лицо путём втягивания в себя щёк и устроения разных причёсок. Ничего не вышло – пару было много. Тогда я добавил в ванну немного холодной воды, чтобы получилась тёпленькая. И как-то само собой влез туда и немного посидел, как будто вымылся целиком. Ничего! Дело впереди трудное, кто знает, останусь ли я в живых.

Как раз, когда я вытирался и надевал трусики, услышал, что мама проснулась и шуршит чем-то на кухне. Наверное, чайник ставит – кофе пить, чай с плюшками. Я схватил одежонку, быстро выдернул пробку за цепочку и, не оглядываясь, проскользнул в свою комнату, чтобы выйти из неё красивым и умытым. Тогда мама взглянет на меня новыми глазами и промолвит, как в кино, что сын у неё молодец.

Я как раз уже всё на себя нацепил: и штаны, и футболочку, и собрался выйти на кухню, когда квартиру потряс мамин крик: «Саша, потоп! Несите кто-нибудь вёдра и тряпки! Саша! Вставай, корабел, у тебя пробоина на борту!»

Я бросился спасать маму, у которой на борту была пробоина, и увидел не очень понятную картину: весь коридор залит водой, она уже подбиралась к порожкам обеих комнат и немного выливалась за кухню. Тогда я быстро затворил дверь в свою комнату, снял с себя маечку и заткнул щель под дверью. То же самое надо было проделать и с родительской комнатой. Времени на размышление было мало и я, заскочив на секундочку в проём папамаминой комнаты, схватил первое, что попалось под руку и, закрыв с размаху дверь, затолкал тряпьё в щёлку под неё.

Законопатив таким образом «судно», чтобы оно не пошло на дно, я метнулся в кухню за мусорным ведром – все другие были в ванной комнате, а там уже во всю орудовала мама. Мусорное ведро было наполовину полным. Недолго думая, я вытряхнул картофельные очистки, пакет из-под кефира и какой-то целлофан в посудную раковину. Подхватил с пола лёгкий половичок – он должен был заменить мне тряпку – и заспешил на помощь маме – собирать воду.

Через секунд сорок на пороге появился папа почему-то в рабочей робе и спросил: «Люся, а где моя одежда?» – это он, значит, к маме обратился. Между прочим, мою маму так и звали – Люся, по паспорту. Она рассказывала, что в паспортном столе хотели записать её как Люду или Люсьену, но её мама (очень строгая женщина) настояла, чтобы записали Люсей.

Ну вот, стало быть, папа обратился к маме, а я сказал, что не время выбирать одежду, надо маму спасать, у неё пробоина, кругом вода, и мы скоро пойдём ко дну.

Но скоро ко дну мы не пошли и вообще не пошли, потому что папа поступил радикально: он принёс из духовки печной противень и как широченной лопатой в два счёта собрал всю воду с пола и вылил в моё, то есть мусорное ведро.

Через пять минут потоп был ликвидирован, я переодет, а папе найдена новая сухая одежда, потому что старой я, оказывается, затыкал «пробоину» в их комнату, и она промокла.

Оставалось ждать последствий от соседей снизу. Мне налили стакан чая и оставили на кухне одного. А сами пошли к соседям, чтобы не дожидаться, пока они придут с претензиями и жалобой на протекающий поток.

Да, денёк не задался. Я-то рассчитывал, что мама прямо с утра сварит борщ и пожарит толстенькие, пухленькие котлетки, потом мы сядем за стол, и мама скажет папе, что она переженивается с него на меня. А папа огорчится и станет шмыгать носом и проситься обратно. Но мама скажет: «Ни-ка-ких! Пока он не прекратит свои бесконечные тайны с «четвёртым корпусом яруса», всё так и будет!»

Но потом мы его, конечно, немножечко пожалеем и дадим котлет. Как-то так, по-семейному. А тут пробоина и бардак прямо с утра. Но тут я сообразил, что могу ведь и я немножечко помочь маме. Конечно, борщ с котлетами я не сварю – тут надо мамой быть. Но кое-что я всё-таки умею.

Недавно Ромка Балыкин нас угощал таким вкусным пирожным, «картошка» называется. Кажется, ничего вкуснее не ел. Ромка вынес во двор и дал всем откусить. Вкус был похож на трюфельные конфеты. Я тогда спросил: «Из чего его делают?»

Рома ответил, что сущая ерунда. Нужны крошки от печенья, маргарин, сахар и какао. Берёшь всё вместе, делаешь из него тесто, скатываешь шарики – и морозилку. Маргарин замёрзнет – и пожалуйста тебе – пирожное «картошка». Это же просто блеск! Ай да я! Родители вернутся, а тут им сынок сюрприз приготовил. Очень даже просто. Времени было мало. Да что там мало – вообще не было.

Я быстро вытащил полкило печенья «Земляничное», постелил на пол газетки и как было в пакетике помял его сначала скалкой, потом для верности ногами походил, чтобы крошки мельче были. Пакетик немного порвался, но он в дальнейшем мне был не нужен. Я вытряхнул крошево с газетки в эмалированный тазик. Самые крупные обломки повыковыривал и аккуратно сложил в вазочку – пригодятся чай пить.

Стал искать какао – не нашёл, пришлось брать папин растворимый кофе – ему такую большую банку с работы недавно передали. А что? Тоже пойдёт. Какая разница: кофе или какао? Добавил сахарку побольше – пирожное, всё-таки. Полез в холодильник за маргарином – тоже не нашёл, зато нашёл упаковку с надписью «Жир столовый». На маргарин похоже. А что? Какао я на кофе заменил – и маргарин на жир поменяем.

Главное, чтобы сахар был. С сахаром можно даже лук есть, так дядя Гоша с папиной работы говорил. Правда, мама называла его алкоголиком, но папа всегда заступался и хвалил дядю Гошу за «золотые руки» и «светлую голову» и даже называл его «электриком от Бога». Короче, надо было торопиться.

Я месил изо всех сил, но жир плохо месился, и вдобавок кофе стал налипать чёрными комочками. Тогда я вспомнил, как папа кормил меня такой большой булкой с начинкой внутри. Называлась «ромовая баба», начинка была точь-в-точь цветом, как комочки кофе. Может, у меня тоже такая «баба» получалась? Тогда где ром? Про ром я знал, что это такая штука в больших бутылях, её пьют пираты и потом горланят свои песни. Отрава, конечно, но ведь в «бабы»-то её добавляют. Я решил рискнуть. Рома у нас не было, но в кладовке стоял бутыль, в котором папа делал «домашнее вино» с резиновой перчаткой на горлышке.

Я метнулся в кладовку. Перчатка бордо топорщилась на бутыли, показывая мне «привет», как волк из «Ну, погоди!»; отмотал изоленту на горлышке и немного «рома» отлил в чашечку. «Ром» слегка пованивал, но я подумал, может, так и надо. Всё-таки когда смешаю с печеньем и кофе, будет особенный вкус. Потом я вспомнил, как мама, когда готовила пироги, добавляла в тесто соды, иначе, говорила, не взойдёт. Ну, в смысле пирог не будет припухлым и с корочкой. Добавил соды, помешал и вылил это тоже в тазик. Стал месить, дело пошло веселее. Худо-бедно стала образовываться масса, отдалённо напоминающая грязь. «Ничего, – думал я, отчаянно барахтаясь в тазике, – сейчас вы все попробуете у меня вкусненьких и красивеньких пирожных».

Через несколько минут грязноватые комочки и впрямь можно было слепить, навроде снежков. Я вылепил несколько, сложил в тарелочку красиво. Пригляделся и сразу понял: вид не тот! Надо их, как в кондитерской, присыпать сахарной пудрой. Но поскольку сахарной пудры у нас не было, то я присыпал моё творение сверху мукой. Получилось даже лучше, чем пудрой. Всё! Сердце моё ликовало. Воскресное утро спасено! Сейчас придут папа с мамой, и мы объявим папе своё решение!

Осталось помыть тазик, подмести пол от крошек и разогреть чайник. Тазик помыть не удалось, потому что он весь изнутри прилип к крошкам. Я его замочил отдельно. А крошки загрёб под стол, чтобы под ногами не валялись. Едва успел засунуть «пирожные» в морозилку, как вошли мама с папой.

Мама потянула воздух носом: «Чем это у нас пахнет?» Но я быстро успокоил её: «Это, наверное, после пробоины запах остался». Мама взглянула в раковину и увидела там содержимое мусорного ведра.

– Это кто же додумался мусорку сюда складывать? – Как будто у меня был выбор. Я быстро признался, что это я доставал ведро, когда мы тонули. Не мог же я воду в мусор заливать.

– Молодец, сын! – сказал папа.

– Сын-то молодец, – согласилась мама, – да вот кто у нас додумался ночью «обвязку» с ванной снять?

– Не сердись, Люся, – сказал папа, – ты же сама вчера попросила, вот я и снял. Кто же знал, что Андрею с утра придёт в голову помыться в ванной. Это ничего, сейчас поедим чего-нибудь быстренько. Я сбегаю в магазин, куплю комплект, и мы его живо установим. Главное, чтобы никто из вас не надумал до обеда ванну принимать.

Папа обнял маму и поцеловал. Тоже мне телячьи нежности! Мама покраснела и сказала, что ещё ничего не готово.

– Хотела тебе котлетки пожарить, а тут потоп…

– Ладно уж, – сказал я, – раз весь сыр-бор из-за меня, то давайте успокаиваться. Сейчас чайку попьём.

– Верно, – присоединилась ко мне мама, – я печенье вчера купила. Наливайте пока чай.

И мама полезла в буфет в поисках печенья.

– Не надо искать, – сказал я, – тут кое-что повкуснее есть. Загляни-ка, папа, в морозилку.

Папа быстро переглянулся с мамой, и оба полезли в холодильник.

– Что это? – спросила мама, достав блюдо с «пирожными».

– Ну как «что»? Это пирожные «картошка». Попробуй, пальчики оближешь! Я бы такие сам каждый день штук по сто ел!

Когда папа в чём-нибудь сомневался, он начинал как-то странно говорить. Ну, в смысле голос у него как-то повышался тона на три. У меня всегда складывалось неприятное ощущение, что он смеётся, просто на лице это у него не отражается.

– Конечно, – добавил я, чтобы они не колебались, – вы попробуйте, потом каждый день мне спасибо говорить будете.

– Обязательно, – сказала мама, – попробуем! – И откусила от одного пирожного кусочек:

– О-очень вкусно! Папа, ты должен это попробовать.

– На вид ничего! – обрадовался папа.

А я стал делать маме знаки, чтобы она вспомнила, о чём мы договаривались, раз уж у папы сразу такое настроение. Но мама как-то не очень понимала мои знаки, а всё время глядела на папу, как будто он фокусник Кио.

– Ты чего кривляешься? – удивился папа и запихнул пирожное в рот целиком.

Глаза у него быстренько полезли на лоб. Я понял: это тот момент; пора сообщать, пока у него радость от пирожного не прошла.

– Знаешь, папа, – сказал я, – мы тут с мамой поговорили и решили, что ей пора на мне пережениться.

Папа сделал такое движение горлом, которое, наверное, делает удав, когда заглатывает антилопу. Я по телевизору видал.

– Ты, папа, пожуй его как следует. Тут распробовать надо.

– Может, чайку? – неадекватно улыбнулась мама.

Папа сделал обратное движение горлом, попытался закашляться, потом схватил себя за лицо и выскочил мимо нас в коридор.

– В туалет побежал, – сказала мама, –расстроился.

– Из-за нашего решения?

– Ну конечно. Он же привык, а тут – на тебе!

В это время из коридора вернулся папа, лицо у него было мокрое. Вот молодец, умыться успел.

– А можно поподробнее насчёт переженивания? – попросил папа.

– Ну, как…– поспешил объяснить я. – У тебя всё время тайны, а мама от этого устаёт. Вон и пробоина с утра получилась, и вообще.

– Это значит ты теперь будешь папа, а я – сын? –ухватил папа самую суть. Я обрадовался, что он у нас вышел таким сообразительным.

– Конечно! – обрадовался я. – У меня-то никаких тайн нет, маме сразу полегчает.

– Так ты и на работу теперь за меня ходить будешь? – удивился папа. – А я, значит, в детский садик?

–Ну а что? – Пришла моя очередь удивляться. – Что тут такого? В детском садике, конечно, попридираются немного, но потом привыкнут. Там всякие нужны дворники, нянечки, да мало ли кто.

– И тебя на мою работу примут? – засомневался папа.

– Конечно, примут, чего бы им меня не принять? Бумагами и чертежами я тоже шуршать могу, читать могу и считаю хоть до ста, хоть обратно.

– А паспорт у тебя есть? –козырно срезал меня отец. – С печатью и фотографией? – И тут сразу стало ясно, что он не шутит. Паспорта у меня не было, ну да разве в этом весь вопрос?

–Ничего, – сказал я, –паспорт будет!

Эка невидаль! Паспорт! Да я сейчас десяток таких паспортов нарисую, любо-дорого поглядеть! Нет, меня так просто не остановишь!

Я решительно поднялся и вышел из-за стола. Подумаешь, паспорт. Клей, картон, ножницы у меня были. Полчаса я корпел в своей комнате над паспортом. На обложечку приклеил картинку из журнала «Весёлые картинки», фотографию нарисовал и каракули везде, как будто непонятным почерком написано, поставил. Я, честно сказать, писать-то ещё не умел. То есть печатными буквами мог, а письменными – ещё нет. Но всё равно паспорт вышел – первый сорт. Я у мамы подглядел – там тоже ничего не понятно.

Когда я пришёл на кухню, папы уже не было. Мама сказала, что он пошёл гулять во двор, чтобы освоиться с ролью сына, а заодно купить обвязку для ванны.

– Вот! – продемонстрировал маме «паспорт». – И печать тут есть, и фотография нарисована.

Тут мама как-то особенно вздохнула, погладила меня по голове и сказала:

– Всё в порядке, завтра пойдём в отдел кадров устраиваться на работу.

Ну всё! Жизнь удалась! Считай – выиграл! Потом мы с папой, то есть теперь уже будущим сыном всё воскресенье вставляли в ванную обвязку. Это оказалось такими трубами и шлангами, которые саму ванну со стоком соединяют. Поэтому-то и потоп был. Когда я крышечку выдернул, вся вода вытекла прямо на пол. Но к соседям не протекла. Мама сказала: «Быстро спохватились».

А ближе к вечеру начались мучения и путаница. Мама тут же стала именовать меня папой, и я не знал: бежать на кухню или она папу зовёт. А когда она кричала: «Сын!», то мы с папой дружно выскакивали из комнаты наперегонки. Очень я в этот день замаялся. А уж вечером, когда «Спокойной ночи» говорить, и вовсе растерялся. Кое-как дотерпел до сна.

Утром меня подняла мама в шесть утра:

– Папа, вставай, на работу пора.

Спросонья я даже не разобрался, с кем она разговаривает. Но тут вспомнил, что теперь я – папа, а папа – я, то есть сын.

– Быстро пей кофе, надевай пиджак и пойдём на завод в отдел кадров.

– Зачем? – испугался я.

– Как «зачем»? А на работу кто устраиваться будет? Семью надо кормить! Раньше у меня сын маленький был, а теперь вон какой вымахал, уж 35 лет. Мяса понадобится больше, каши, молока. Зарабатывать надо.

Ах да! Я же теперь на маме женюсь. Настроение у меня заметно повысилось. Ну что ж, назвался груздем – полезай в кузовок. Я оделся, кофе пить не стал – противным он оказался, и как только взрослые его пьют? – чай попил с булкой, и мы пошли.

Надо ли вам рассказывать, что я чувствовал, когда мы подходили к проходной, потом выписывали мне пропуск на завод. У меня было такое чувство, как будто пополам переехали. То есть ноги и голова есть, а живота – нет, но всё равно радостно: вот она, взрослая жизнь начинается! Пришли в отдел кадров, и я стал устраиваться на работу.

В отделе кадров главной была тётя Маша – Мария Александровна, наша знакомая, очень эффектная женщина в красном пиджаке с рюшечками и в очках.

– Э, нет! – сказала начальница отдела кадров тётя Маша. – Где это вы, молодой человек, такой документ сработали?

– В комнате у себя, – сознался я, – а что?

– А то, – нагло продолжала тётя Маша, – что это – подделка документов называется! Уголовная статья! Паспорт иметь вам ещё по возрасту не положено.

Как это по возрасту не положено? А как же я тогда деньги зарабатывать буду, если меня на работу не берут?

Хорошенькое дело! Ещё поделка моя ей не нравится. Да я по аппликациям там всяким всегда первый в группе был. У меня только из желудей не очень получалось. Но я возмущение своё быстро спрятал и говорю так ласково:

– Да вы не сомневайтесь, тётя Маша, это нормальный паспорт, просто я ещё как следует рисовать не умею. Ничего, потом подучусь маленько и нарисую получше. Мне теперь деньги надо зарабатывать.

–Точно, – подтвердила мама, – надо, у него теперь сын тридцати пяти лет!

– Ничего не знаю, –безжалостно продолжала губить меня начальница отдела кадров, – а где документ об образовании, трудовая книжка, стаж у Вас какой?

– Товарищ начальник, – вступилась за меня мама, – стажа у нас пока нет, справку из детского сада мы принесём, а трудовую книжку в субботу нарисуем.

– А! – догадалась Мария Александровна. – Понятно. Ну тогда всё в порядке. Тогда вот, берите анкеты, молодой человек, заполняйте, и будем Вас оформлять.

И она вытащила мне с десяток бумажек.

– Синей ручкой, разборчивым почерком. А мы пока с твоей мамой чайку попьём.

И они ушли за шторку. А я остался в казённом кабинете с анкетами и ручкой. Ну что вы тут будете делать? Час от часу не легче. Товарищи дорогие, как же я их буду заполнять, когда я толком и писать-то не умею.

Ну посидел я, поковырял ручкой в столе. Потом они пришли, хохочут обе. Красивые, молодые.

– Ну что, – спрашивает тётя Маша, – заполнил?

Да какой там заполнил! Я уж понял, что не получится у мамы пережениться на мне. Что я вам тут, дурачок какой? Расстроился. Не за себя, нет! За маму, ей ведь теперь терпеть придётся, уж не знаю, сколько лет: пока писать научусь, пока паспорт, справки всякие, документы. Это ж на папу никаких сил не хватит! Да и папа там, поди, привык сыном быть. Уже кашу в группе поел, на площадочке погулял, скоро спать поведут.

Всё это я маме по дороге назад и изложил.

– Придётся терпеть, – сказала мама, – ты уж мне помогай, если что! А сейчас пойдём скорее, может, к обеду в садик успеем, папу надо подменить, а у меня отгул на полдня кончается. Ты лучше расти скорее.

– А как же с тайнами быть? Папа-то ведь опять всё скрывать будет.

– Ну, с тайнами мы разберёмся теперь.. Ты, главное, спрашивать не переставай. Вот он и рассекретит тебе тайны все. И я его спрашивать буду. Так с двух сторон и проживём.

Так я на маме и не поженился. А папу я теперь стал про всё спрашивать и про все тайны вызнал. Только тут вам рассказывать не буду.

Потому как ТАЙНА! (Ну, разве что по секрету, если вы не проболтаетесь, конечно).