Ржавые Гильзы

Глава 1

Запах был хуже смерти.

Смерть пахла просто и понятно — сырой землей, прелыми листьями и едким потом, который въедается в гимнастерку так, что не выстирать даже в кипятке. Смерть пахла железом, нагретым от выстрела, и махоркой, которой набивают самокрутки перед последним броском. Но этот запах... этот был другим. Озон, горелый порох и что-то приторно-сладкое, похожее на гнилые яблоки, смешанные с ацетоном. Он забивался в легкие, оседал на языке липкой пленкой, проникал сквозь противогазную маску, которую Белов уже вторые сутки носил на шее, и не выветривался даже под проливным дождем. Химия. Немцы били химией последние три дня. Не газами — течением. Они подрывали старые склады с отравой, и ветер гнал смерть на наши траншеи. Белов научился различать, какой запах к чему. Этот, яблочный — значит, через час начнется слезотечение, потом кашель, потом кровь из носа. Если не успеть замотаться в плащ-палатку. Он сидел на дне свежей воронки, привалившись спиной к скользкому, оплывшему краю. Воронка была глубокой — метра три в диаметре, чуть меньше в глубину. Снаряд упал сюда сорок семь минут назад. Белов запомнил время, потому что тогда, наверху, еще светило солнце. А теперь было темно. Не ночь — просто тучи смешались с гарью, и мир стал серым, как старая фотография. Кто-то кричал в темноте сразу после взрыва. Голос был тонким, мальчишеским — наверное, тот связист из пополнения, что приехал позавчера и все спрашивал, где тут можно помыть котелок. Белов крикнул ему: «Лежи, не дергайся!» Но тот не слышал. Кричал, пока не захлебнулся кровью. Теперь тихо. Только капли. Вода сочилась из стенок воронки — грунтовые воды, поднятые взрывом, — собиралась в лужицу на дне, и в ней плавал окурок. Свой. Белов помнил, как бросил его, когда услышал тот самый противный свист, от которого холодеет позвоночник. Свист, который не перепутаешь ни с чем. Он бросил окурок, схватил винтовку и прыгнул вперед, вниз, головой в грязь, зажмурившись. А когда открыл глаза — рядом лежал чей-то сапог. Пустой. С оторванной подошвой. Хозяина сапога не было. Белов отковырнул ногтем кусок глины от стенки, размял в пальцах. Глина была холодной, маслянистой, пахла железом и черноземом, который помнил дожди еще позапрошлой осени. Он поднес ее к лицу, потер виски. Голова гудела. Контузия? Или просто не спал третьи сутки? Он провел ладонью по лицу — щетина колола пальцы, под глазами мешки, как у покойника. Он видел себя в зеркало две недели назад, в медсанбате, когда меняли повязку. Тогда он подумал: «Это не я. Это мой дед в сорок первом». Но дед погиб подо Ржевом, а Белов был здесь, под этим серым небом, в этой воронке, с этой глиной в руках. Здесь, под слоем дерна, земля пахла кровью и селитрой уже лет двести. Сначала шведы оставили здесь свои ядра под Полтавой. Потом Наполеон гнал лошадей по этой дороге, и копыта вминали в грязь французские пуговицы. Потом была Гражданская, и красный командир с шашкой рубил белых прямо на этом пригорке. Белов знал историю. Он учился на истфаке, в Москве, до войны. Читал Ключевского, сдавал экзамены, спорил с преподавателями о судьбах крестьянства. А теперь сидел в воронке, где история была не в книгах — в каждом сантиметре земли, перемешанной с костями. Он достал из-за пазухи маленькую книжечку — потрепанный томик Толстого, «Севастопольские рассказы», — и сунул обратно. Не до чтения. Сверху посыпался песок. Мелкий, как сахарный. — Живой? — донеслось хриплое, с кавказской растяжкой. Голос был низким, грудным. Ахмед. Тот самый, что матерился на «студебеккере» хуже любого москвича, что жевал сухой паек без воды и при этом умудрялся улыбаться. Ахмед из Дагестана, Белов знал. Горец. Три месяца назад Ахмед тащил раненого Белова с поля боя, когда осколок застрял в лопатке. Тогда Белов думал, что умрет. Но Ахмед не дал. Сказал: «Ты еще должен мне бутылку самогона». А самогона не было. И не будет. — Живой, — ответил Белов, не поднимая головы. Голос сел, прохрипел. Он сплюнул в лужицу — слюна была с кровью. Ахмед скатился вниз, тяжело дыша, и присел на корточки напротив. Глаза у него были белые-белые в темноте, белки сияли, как у волка. На лице — полоса грязи, под носом запекшаяся кровь. Он тоже дышал химией. Ахмед снял пилотку, вытер лоб. Волосы слиплись, на висках седина — хотя ему было всего двадцать семь. — Я думал, ты умер, — сказал Ахмед без эмоций, констатируя факт. — Умереть я еще успею, — Белов пошевелил левой ногой. Она слушалась. Слава богу, слушалась. — Там, наверху, что? — Тихо. — Ахмед достал флягу, открутил крышку, подал. Вода была теплой, с привкусом резины. — Немцы залегли. Но они не ушли. Я видел их. За камнями, у колокольни. Трое. Или четверо. С пулеметом. — MG-42? — спросил Белов, возвращая флягу. — Не знаю. — Ахмед пожал плечами. — Он стреляет быстро. Я слышал. Как ленту рвет. Белов вытащил из кармана гимнастерки трофейный нож — «финку» с черной, стертой до блеска рукояткой, с желобком на лезвии, который называют «кровостоком». Поднес к глазу, проверил остроту. Острый. Он почистил ногти, потом отковырнул еще один кусок глины и бросил в воду. Круги разошлись, окурок качнулся. — Патроны есть? — спросил Ахмед. Белов кивнул на подсумок. Тот был наполовину пуст. Ахмед потянулся к нему, расстегнул клапан, вытащил обойму. Покрутил в пальцах. Затем вынул один патрон — с тусклой, позеленевшей латунной гильзой. Вместо блеска — рябь, пятна окиси, какие-то бугорки, будто гильзу жевали. Оловянная чума. Химия металла. Латунь разъедала селитра из старого пороха, смешанная с влагой. — Отлежал в болоте, — сказал Белов. Он взял патрон из рук Ахмеда, покрутил. — Когда мы отходили в апреле, я набрал их в землянке. Старые, тридцать седьмого года выпуска. Там вода стояла по колено. Гильзы проржавели, но порох внутри, может быть, сухой. — Может быть, — повторил Ахмед без улыбки. — Или нет. Белов поднес патрон к уху. Постучал ногтем по донышку. Звон был глухим, ватным. Капсюль-воспламенитель мог быть сырым. Или нет. В этом и заключалась вся война — в этом «или». Либо выстрелит, либо нет. Либо ты попадешь, либо немец. Либо доживешь до утра, либо сложишь голову в грязи, и никто не найдет твоего тела, и мать будет ждать письма до самого сорок седьмого. — Там, за камнями, — сказал Ахмед, кивая куда-то вверх и влево, в сторону разбитой колокольни. — Они ждут. У них приказ. Мы должны пройти через этот овраг. Полк ждет нас за лесом. Если мы не придем — удара не будет. Командир сказал: «Любой ценой». — Любой ценой, — усмехнулся Белов. — Я слышал это уже триста раз. Он сунул ржавый патрон обратно в обойму, зажал последним — сухим, блестящим, с заводским клеймом 1943 года. Тот щелкнул, став на место. Пружина в обойме напряглась. Белов провел большим пальцем по донышкам — все в ряд. — У них каски новые, — сказал он, глядя в небо. — Светятся в сумерках. А у нас — ржавчина. Мы старые, Ахмед. — Мы живые, — поправил Ахмед. — Это главное. Белов хмыкнул. Живые. Снаружи было тихо, только ветер шуршал битым стеклом, которого навалило сюда за три года — осколки бутылок, кирпичей, человеческих костей. Белов провел ладонью по прикладу «мосинки». Дерево было теплым — живым, настоящим, пахло лаком и потом. Он взял винтовку обеими руками, повернул, осмотрел ствол. На стволе были царапины, от немецких пуль — одна прошла вскользь, сбила краску. Белов погладил царапину, будто шрам на собственном теле. — Мы сидим здесь уже час, — сказал Ахмед, закуривая. Спичка чиркнула, осветила на секунду его лицо — скуластое, темное, с глубокими морщинами у рта. — Надо идти. Ждать нельзя. Немцы могут вызвать минометы. Или обойти нас. — Я знаю, — сказал Белов. — Я думаю. — Думай быстрее. Белов вскинул винтовку, привычно прильнул щекой к ложу, поймал в прорезь прицела край колокольни. Колокольня стояла в двухстах метрах. От нее осталась только половина — верхушка с крестом лежала на земле, как сбитая птица. За развалинами — серые камни, поросшие мхом. Там, между камнями, он заметил движение. Тень. Короткая, резкая. Немец перебегал. Один. За ним второй. Белов выдохнул, задержал дыхание, спустил курок. Щелчок. Осечка. — Твою мать, — прошептал Белов. — Опять. Он передернул затвор, гильза вылетела, упала в воду. Ржавая, как та, что он крутил в руках. Белов выругался, толкнул следующий патрон. На этот раз сухой. Ветер переменился. Сладкий запах ударил в лицо с новой силой — яблоки, ацетон, смерть. Белов закашлялся, глаза защипало. Он вытер слезы рукавом. — Они нас травят, — сказал Ахмед спокойно. — Они знают, что мы здесь. Они хотят, чтобы мы вышли. — Значит, выйдем, — ответил Белов. — Но не так, как они хотят. Он снова прильнул к прицелу. Тень качнулась снова — теперь ближе. Немец шел на сближение. Белов видел край каски, ремень автомата, сапоги. Сорок метров. Тридцать. Двадцать. — Ахмед, — сказал Белов, не отрываясь. — У тебя есть граната? — Одна. «Лимонка». — Хорошо. Когда я выстрелю — ты кидаешь. Не глядя. По звуку. Понял? — Понял. Белов вздохнул. Глубоко, до самого дна легких. Сердце колотилось — часто, гулко, отдавая в виски. Он думал о Москве, о своей комнате на Арбате, о книгах, о том, как пил чай с матерью и слушал радио, где говорили о рекордах по стали. Это было в прошлой жизни. А теперь — ржавые гильзы, глина, яблочный запах смерти и двадцать метров до немецкого автоматчика. — Прощай, Ахмед, — сказал Белов с усмешкой. — Если я промахнусь — не хорони меня. Здесь и так уже все закопано. — Не промахнешься, — ответил Ахмед. — Ты истфаковец. Ты знаешь историю. А история — это когда все стреляют друг в друга, но кто-то выживает. Сегодня — ты. Белов нажал на спуск. Выстрел грянул — сухой, хлесткий, расколовший тишину воронки. Пуля ушла в темноту. Он не смотрел, попал ли. Он перекатился вбок, закрывая голову руками. Сверху грохнула граната — Ахмед метнул, не глядя, как и договаривались. Взрыв — жирный, утробный — ударил по ушам, осыпал землей. Тишина. Снова тишина. Только вода капала — кап, кап, кап — по ржавому железу, по гильзам, по старой, как мир, войне. — Есть! — крикнул Ахмед. — Есть, Белов! Ты его снял! Я видел, как он упал! Белов открыл глаза. Он лежал на спине, глядя в серое небо. Над ним кружил ветер, неся яблочный запах, но теперь тот уже не казался таким страшным. — Ахмед, — сказал он, не вставая. — Знаешь, что я сейчас подумал? — Что? — Что книга о нас будет называться «Ржавые гильзы». И что в ней будет только одна глава. Потому что следующей может не быть. Ахмед засмеялся — громко, на всю воронку. Он подошел к Белову, протянул руку. — Вставай, истфаковец. Следующая глава — за лесом. Там нас ждет полк. А там — Берлин. И мы напишем эту главу. Белов взял его руку, поднялся. Отряхнул грязь. Подобрал винтовку. В стволе дымилось. — Пошли, — сказал он. Они полезли наверх, на край воронки. Пахло гарью, железом и жизнью. Впереди был лес. А за лесом — утро. Им оставалось только дойти.