Рыцарь великих ботинок

Синусоида археолога Кузимира. Предисловие только для умных!

Заметил такую штуку: когда пишешь про самого себя, поставить точку не получается. Потому что проходит немного времени — и твоя жизнь делает такой крюк, что ты диву даёшься, ты ли это был. А потом снова крюк. Как синусоида — это такой математический график, который всё время колеблется вокруг оси. Или даже нет, лучше сказать — спираль. Это когда ты как будто опять в ту же сторону наклонился, но на самом деле не в ту же, потому что ты уже не такой, как прежде...

Когда та история с редакцией только начала происходить, мне она казалась случайной неприятностью. Потом она стала казаться мне открытием и счастьем. А прошло полгода —и я мучительно прятал в руках лицо, вспоминая это как самый постыдный в моей жизни эпизод, и самое стыдное было то, что я его собственной рукой записал и рассказал всему свету! Теперь же я опять гляжу на мои приключения по-новому. Ведь они научили меня уму-разуму — и в тот момент, когда я радовался, и в тот, когда стыдился. Вот это и есть самое главное, чтобы человек из своей жизни извлекал опыт. Тогда даже ошибки пойдут на пользу.

Но я-то умудрился наставить клякс не просто на домашней биографии, а прямо-таки в истории — и в бумажном виде, и в звуковом, и даже в телевизионном. А значит, извлекать опыт мне тоже придётся публично. Иначе, когда я стану известным археологом — а я все-таки надеюсь не зря эту жизнь прожить, — найдется «археолог» и на мою нелицеприятную биографию. Выкопает мои кляксы и возгласит: «О люди! О дети! Посмотрите, каким был в детстве знаменитый археолог Кузимир! И БЕРИТЕ С НЕГО ПРИМЕР». Как подумаю — мурашки по спине. Нет уж, правду как глубоко ни закопаешь, рано или поздно выкопают. Лучше уж самому с повинной явиться. Чтобы если уж говорили, то так: «О люди! О дети! Посмотрите, как вляпался в детстве знаменитый археолог Кузимир. И будьте умнее своих диких неразумных предков».

Ведь хитрость в том, что в откровенную ерунду только полный глупец вляпается. А если это приятная ерунда? А если тебе двенадцать, и эта ерунда дает тебе почувствовать себя будто бы взрослым? Вот то-то и оно...

У моей истории будет две части: «тогдашняя» и «нынешняя». Только я к «тогдашней» части несколько комментариев добавил и некоторые совсем уж хулиганские словечки на синонимы заменил. У меня этих словечек, признаюсь чистосердечно, там побольше было — как у многих, кто в переходном возрасте. Знаете, если б у меня не осталось этой истории болезни, я бы, может, воображал себе, что я всегда был такой культурный и умный, как теперь. Скромно я о себе говорю, не правда ли? Но сейчас я это хоть с улыбкой пишу, а в то время я себя вполне всерьёз считал чуть ли не гением. Штука в чём: я имел основания так полагать, потому что мой интеллектуальный уровень превышал уровень того общества, в котором я находился. Я просто тогда знать не знал, что есть общества куда получше и что таких «гениев», как я, там пруд пруди.

Уверен: пройдёт ещё пару лет, я оглянусь на себя-сегодняшнего и уж опять найду, от чего покраснеть. Так и должно быть, человек должен всё время расти, каким бы он ни был, на то и живём. Но — к делу.

===================================

Часть 1 Вторник, день 1. Странная семейка Среда, день 2. Хулиганские новости Четверг, день 3. Мама мыла раму Пятница, день 4. Когда бензин в дефиците Суббота, день 5. Погоня за клетчатыми людьми Воскресенье, день 6. Вечерний поезд

Часть 2 Что было дальше, или День седьмой. 1. Время собирать черепки 2. Облом хвоста 3. Олина тайна 4. Переходный возраст ...Как оно было на самом деле (послесловие от автора)

Часть первая. Вторник, день 1. Странная семейка

Ребёнка можно назвать Сашкой, Димкой, Петькой, даже в кошачьем стиле — Васькой или, как в анекдотах, Вовочкой. Но каким надо быть изощрённым, чтоб дать своему сыну имя Кузя.

А остальные и рады! «Кузик! Поешь арбузик!», «Кузя! Ползи на пузе!», а то и вообще будут бегать и кричать вслед: «Нафаня!»

Нет, от такой жизни надо сбегать, и чем дальше, тем лучше. Например, весенние каникулы неплохо провести у тёти, живущей в другом городе.

Квартира у тёти Любы не такая, как у нас. Возле двери висит два звонка: для квартиры 235 и для квартиры 236. А после этой двери идет коридорчик, который там называют карманом.

— У нас соседи новые, Потапенко их фамилия, — сказал мне дядя Серёжа.

— На здоровье, пусть себе новые, — ответил я. Тётя назвала меня ворчуном (за что?!) и послала во двор «поиграть с ребятами». Конечно, я не пошёл.

Тёте легко рассуждать. Она с этими ребятами не общалась. А то бы знала, что в наши дни нормального двенадцатилетнего человека днём с огнём не сыскать. Ходят, занимаются только тем, что сникерсы жуют, некоторые курят и в пиве утопают. Книги если и читают, то только бульварщину всякую.

Это к ним-то идти? Гораздо приятней читать. Этим я и занялся.

Хотя в последнее время художественные книги я тоже недолюбливаю. Сочиняют в них что попало. Почему из моих знакомых никто не нашёл клад и не потерял память? И по десять непредвиденных событий в неделю тоже ни у кого не случается. Странно, да?

Сижу я, читаю эти небылицы (другого все равно не предлагают), и раздаётся звонок. Мелодия какая-то, пиликает и пиликает без умолку. Я пошёл открывать. Там парень был лет семнадцати в клетчатом костюме. Держит палец на кнопке и думает о чём-то постороннем.

— Алё! — сказал я. Он на меня уставился:

— Здрасте! Я к Юльке! — и давай мне руку трясти. — Представляешь, Корнелий надумал всем разгон устроить по поводу вчерашнего. Прямо рвёт и мечет. Только на ботинки вся надежда.

— Почему — на ботинки? — я до того опешил, что забыл конфету жевать.

— Ласковый он, — пояснил парень. — А у тебя что, флюс?

— Это «Мишка на севере», — буркнул я. — А вы вообще кто?

— Я к Юльке, — улыбнулся он, опять не представившись. — Ах, как бушует Корнелий!

— Юльки нет, — я попытался закрыть двери.

— Нет? Какая досада! Может, мне подождать? Она скоро вернётся?

— Поздно ночью, — поспешил ответить я. — И ботинки принесёт. Тогда и приходите.

— Ты передашь ей, хорошо — а я завтра заскочу, в девять, — и он убежал, оставив мне толстую синюю тетрадь.

Понемногу я пришёл в себя и доел конфету. Интересно, из-за чего бушует ласковый Корнелий и зачем ему ботинки — своих, что ли, нет? Может, об этом в тетради что-то написано? Нет, конспекты какие-то... Зато среди страниц лежала согнутая бумажка. Я развернул её.

Уважаемая Юлия! Целый день сижу на стуле я, Исстрадавшийся от ран, Дерзких этих эпиграмм. Не терзай моей души, Ты их больше не пиши! Просьба стих сей сохранить, Им Ботинки не кормить.

P.S. Целую тебя и Ботинки. Преданный вам Игорь.

Прочитав, я сделал вывод, что новые тётины соседи — беглецы из нервной клиники, поклоняющиеся Великим Ботинкам, которые, в свою очередь, питаются стихами. Входит в этот Культ и клетчатый Игорь...

Вечером я постучал к Потапенко. Открыл радостный дядька, пахнущий жареным луком.

— Здравствуйте. Можно Юлю?

— У себя, — дядька махнул рукой, впустил меня и умчался на кухню. Я осторожно заглянул в указанную комнату. Там было пусто. Приглядевшись, я заметил высовывавшуюся из-под стола ногу в зелёном носке.

— Извините... — начал я. Нога задумчиво пошевелилась, затем убралась, и на её месте появилась голова:

— Ась?

— Вам Игорь тетрадь просил передать, — растерянно проговорил я. (Чего она под столом-то сидит?)

— Игорь? — переспросила голова. — Который?

— А у вас их много? — разозлился я. — Клетчатый и навеки преданный вам и ботинкам.

Юлька засмеялась и вылезла вся. Ей было лет пятнадцать, а к зелёным носкам её как нельзя лучше подходили короткая джинсовая юбка и яркая розовая блузка с какими-то оборочками.

— Ты кто, сосед, да? Давай знакомиться. Тебя как зовут?

— Кузьма, — еле выговорил я. Нет чтоб назваться Колей или Романом! И вообще, я перед девчонками как-то робею.

— А я Юлька, ну, да ты знаешь. А это Ботинки. Ботинки! Ботинки! — закричала она. Первым моим желанием было поскорее сбежать из этого подозрительного семейства. Я стал оглядываться в поисках легендарной обуви, но вместо неё увидел белого мышонка. А-а, так это он ласковый, а не Корнелий! Он шустро вскарабкался мне на плечо и вцепился зубами в моё ухо — хорошенькая клипса! Нет, наверное, Корнелий ласковей. Я согнал нахала, и он перескочил на Потапенко.

— Чего стоишь, садись, будь как дома.

Она мгновенно скрылась в коридоре и тут же вернулась с чашками, чайником и вареньем. Я хотел было отказаться, но она так грозно на меня посмотрела, что я испугался: вдруг она и вправду какая-то сумасшедшая, — и чай быстро выпил.

Она же продолжала:

— Пойдёшь завтра с нами? У нас в городе есть юношеская редакция, ты знаешь об этом?

— Нет, не знаю, а что там делают? — спросил я, опасаясь, что если сразу откажусь, она снова осерчает или натравит на меня Ботинки.

— Выпускают газету и телепередачу, — пояснила Юля. — Вот, смотри, — и достала из кучи под столом помятенькую газетку. — Да что ты, Кузя, как-то затравленно смотришь. Сумбурно всё — так у журналистов иначе и не бывает.

Мне захотелось показать, что вовсе я никакой не затравленный (разве что если чаем), и я глубокомысленно заметил:

— Вот за это мне журнализм и не нравится.

Она как давай хохотать:

— Журнализм! Ха-ха — журнализм!

На крики появилась мама и сказала:

— Это что за красный юноша?

— Кузя, сосед, — ответила Юлька. — Мам, правда, он симпатичный, особенно когда улыбается?

Меньше всего мне хотелось улыбаться, но я сам собой заулыбался, и от этого уши у меня ещё на несколько градусов погорячели. Надо было скорее уходить.

— Так я это... пошёл. Тетрадь — вот... и это, ещё... Он завтра в девять придет, клетчатый. А мне того, пора, я спешу. Спасибо за чай и, в общем, за чай. До свидания, — и я заторопился к себе.

— Ты обиделся, что ли? — сказала она вслед. — Приходи завтра, к Корнелию пойдём. И запомни: не журнализм, а журналистика!

Я побежал в ванную и скорее стал холодной водой умываться. Вечно я краснею, где не надо. Тоже выдумала — симпатичный. Сроду обо мне так никто не говорил, даже мама. Издевается она, что ли? Была бы она помладше, я бы ей показал. Ни к какому Корнелию я, конечно, не пойду, сдался он мне. А как она мышонка обозвала! Ботинки! Уж даже Кузя, наверное, лучше. Не я один страдалец на земле, есть и несчастные мыши.

Симпатичный! Скажет тоже. А прия-атно...

Среда, день 2. Хулиганские новости

Когда я, протирая глаза, открыл дверь, Юлька возмутилась:

— Нет, посмотрите — он всё ещё в пижаме! Немедленно одевайся, через две минуты выходи! — и ушла.

Я поразмыслил: дома скучно. Так что, натянув рубашку, свитер и джинсы и кое-как умывшись, я выбежал из квартиры.

На улице стоял только Клетчатый. Он принялся меня инструктировать:

— Перед начальниками не тушуйся. Говори любую чепуху, но смело и уверенно. Только не спорь, этого ты ещё не умеешь.

Вышла Юлька, дала мне подержать мышонка и стала завязывать кроссовки. Ботинки недолго думая вырвался, побежал и спрыгнул в зарешёченную ямку возле стены. Мы попытались решетку поднять, но она держалась крепко.

Дотянуться рукой не смог даже Игорь. Глупый мышонок нашёл в уголке огрызок и преспокойно завтракал, не обращая внимания на нас.

— Вот что, — решил клетчатый, — спускайся-ка внутрь. Ты худой, через решётку пролезешь.

Никогда бы не подумал, что способен на такие странные поступки! Но Юля так переживала, да и выпустил-то мышонка я... Словом, волей-неволей я согласился на роль мышиного спасителя, и они запихнули меня в яму. Выловив и отдав Ботинки, я начал вылезать. Не тут-то было...

— Чего ты так долго? — спросили они.

— Чего, чего. Голова застряла, не видите, — нервно отозвался я.

— Да ты, видно, внизу поумнел, — сказала Юля. — Теперь, пока не поглупеешь, не выберешься.

Ей там хорошо веселиться. Я пнул стенку и всхлипнул.

— Спокойствие, только спокойствие, — ободряюще ответила она, только я от этого что-то отнюдь не ободрился. — Найди, где щель больше, там и вылезай, — и давай меня за уши вертеть и дёргать в разные стороны, проверяя моей головой ширину решётки.

Всё-таки она вытянула меня на волю. Вытянула, отряхнула и сказала:

— Не переживай. Что может быть интересней, чем попадать в дурацкие ситуации? В этом и состоит счастье в жизни.

Кому как, подумал я. В этот момент Ботинки забрался ей за шиворот, и она, надув щёки и распахнув глаза, принялась его вылавливать.

— Вот тебе и счастье, — заметил Игорь.

— Спорю хоть на что, — не сдалась Юля, — что именно нынешнее приключение Кузя станет с воодушевлением пересказывать своим друзьям, а не учебники, полные ценных умных сведений. Спрашивается — почему? И нечего хихикать, я ставлю серьёзный вопрос: почему? Да потому, что это он сам залез в эту дыру, а не пешеход, отправившийся из пункта А в пункт Бэ! Да если бы люди только ходили из пункта в пункт, не было бы никаких открытий, никакой находчивости!

— О други мои, мой подвиг спасения мыши начался так... — веселился Игорь, но Юля не дала ему себя перебить:

— У воспитанных родителей растут книжные дети. Умненькие, правильные! — она ткнула в мою сторону пальцем, как если бы я был экспонатом. — Но когда им всё же приходится столкнуться с жизнью, они пасуют. Они не умеют проявлять свои таланты в мир и всё глубже зарываются в норки своих комплексов!

Я сразу представил себя в норке моих комплексов. Интересно, как она выглядит? Думаю, там были бы книги. Много. Пока что я не понял, чем лучше этого Юлина норка с мятыми газетками и бодрыми мышами? А Юля продолжала рисовать мою судьбу:

— И потому они либо становятся неудачниками, либо, предав себя, сливаются с толпой — разве не трагедия? И всё потому, что в детстве им не хватило духу преступить младенческую мораль: ногами не ходить, руками не трогать, с незнакомыми не разговаривать...

Сливаться с толпой я не собирался. А вот слова о неудачниках звучали угрожающе. Хоть я и считал многих одноклассников малость недоразвитыми, моя популярность в классе оставляла желать лучшего. Меня не ценили. Так что же, это оттого, что я не умел правильно проявить свои таланты? И как же их проявлять?

— У тебя опасная философия, — не согласился тем временем Игорь. — Так можно и допреступаться. И вообще, что такого ужасного делает толпа, с которой нельзя сливаться? Толпа женится на симпатичных девчонках, делает карьеру, растит детей — не всем же быть нищими первооткрывателями или погибшими за дело революции. Что такого? И чем лучше лазить в грязные ямы с детства?

— Он не залазил в яму. Он спасал моего друга, невзирая на обстоятельства!

Я слушал, как они препарируют меня, и не мог понять: это веселье или философская дискуссия?

— Кузя, — потребовал Игорь. — Что ты предпочтёшь: погибнуть, спасая очередную мышь, или стать кинозвездой в обычных кассовых фильмах для толпы?

У меня не было времени подумать над его вопросом, поэтому я важно изрёк:

— Вы оба теоретизируете, а жизнь — это практика.

— Вот тебе твой книжный мальчик, — захохотал Игорь, и дискуссия на этом закончилась.

Я чувствовал, что на этот раз проявил свои таланты во всём блеске, и это меня вдохновило. Но если б я знал, что меня ждёт!

В небольшом редакционном кабинете толпилась куча народу. Когда мы вошли, почти все повернули головы и поздоровались. Один взрослый парень (потом оказалось, что он писал сценарии) подошёл, осмотрел меня с головы до ног и заявил:

— Ты будешь сниматься в хулиганской рубрике. Нам как раз нужен такой, как ты — невзрачный и потёртый.

Вот интересненько, уже комплименты пошли. Тут откуда-то возник лохматый пацан в разных кедах и завозмущался:

— Какой ещё потёртый! Тоже мне потёртого нашли! Да его, — он окинул меня презрительным взглядом, — ещё надо десять минут в пыли валять, чтоб он достаточно потёртый стал!

— Успокойся, Антон, он будет на второстепенных ролях, — смеясь, ответил сценарист.

— А-а, — заулыбался Антон. — Тогда ладно. Тогда пусть...

Теперь мне захотелось доказать, что я самый потёртый в мире, чтоб меня взяли на первостепенную роль. Что я гожусь и на открытия, и на находчивость. Актёрский талант — куда важнее, чем разные кеды, и этот талант, несомненно, прячется именно во мне. Но я не успел убедить в этом сценариста — тут ко мне подбежала девочка и ангельским голоском запела:

— Кузя, я как только тебя увидела, сразу поняла, что ты хочешь записаться в очно-заочную школу юнкоров.

— Подожди ты со своей ОЗэШэЮ! — закричал какой-то старшеклассник с самоваром в руках. — Мальчик, ты хочешь распространять газеты? Берешь по 50 рублей, продаешь за тысячу! Навару-то, навару! Миллионером будешь.

— А что, хорошо покупают? — поинтересовался я.

— С руками отрывают! — заверил он и, оставив самовар, понёс мне пачку газет, будто я уже согласился.

— Отстань от человека, — сказала Юлька. — Ему его руки ещё пригодятся. — Набросились все на одного... Кузя, не бойся их.

— Да уж как-нибудь сам разберусь, — я недовольно дёрнул плечом. Чего она меня опекает, что я, маленький, что ли?

Юлька тогда тоже пожала плечом и отошла в сторону.

Распахнулась дверь, и в кабинет залетел худощавый человек с залысинами. Он строго глянул на меня и затараторил:

— Ты кто? Ты зачем? Я здесь главный. Ничего тут не трогай! — он отнял пачку, которую всё-таки сунул мне самоварщик, тут же забыл про меня и, размахивая руками, начал всех выгонять:

— Чего столпились! Безобразие! Кыш, кыш все отсюда!

Кто-то вышел, другие не спешили. Разнокедовый хулиган залез в шкаф. А Юлька выпустила из кармана мышонка, и он, издав радостный писк, прыгнул дядьке на спину.

— Ботинки! Ты! — тот сразу подобрел и вышел вместе с мышонком. Все покидавшие кабинет тут же вернулись. Антон вылез из своего убежища, выглянул в окно и дёрнул сценариста за рукав:

— Алик! Айда! Илья с оператором притащились!

Почти весь народ отправился на улицу вслед за Аликом и Антоном, и я тоже. Игорь побежал забирать у бедного шумливого Корнелия его единственную радость.

Оператором был домашний такой дядечка с большой видеокамерой. А второй — режиссёр Илья — показался мне очень богемным телевизионщиком: тёмные очки, кепка вся из себя, куртка с английскими надписями... От него я решил пока держаться подальше и всё боялся, что он меня станет за что-нибудь ругать.

Оператор вскинул камеру на плечо, и мы всем гуртом зашагали по проспекту. Игорь атаковал микрофоном прохожих и спрашивал:

— Скажите, а как надо надевать носки?

Люди широко раскрывали глаза и отвечали:

— Медленно и аккуратно.

— Левый — на левую ногу, правый — на правую.

Или просто:

— Не знаю.

Один веселый паренёк сел на асфальт и продемонстрировал. А солидный мужчина в шляпе сощурил глаза и сказал в ответ:

— Отойдите от меня, пожалуйста. Вы мне несимпатичны.

— Вот, вот, это обязательно пойдет в эфир, — потирая руки, как-то ехидно радовался Илья.

«Хулиганские новости» снимали на захламлённом пустыре. Антон плюхнулся на кучу мусора, расставил свои разные кеды с торчащим из одного пальцами и стал вещать о том, как второклассник Петя Куканодин швырялся с балкона в прохожих разными предметами и что ему за это было. А я должен был побежать и отнять у него листок с новостями. Так я и сделал. Антон развел руками:

— Остальные новости стянули мои коллеги.

Но тут Илья вдруг крикнул:

— Стоп! Стоп! Всё снова. Ничего себе стянули! Подбежал, как балерина, бумажечку позаимствовал и удалился. Надо, чтоб было жизненно! Вы же хулиганы, вам ясно — ху-ли-га-ны! Готовы? Давайте!

Как будто у хулиганов ноги другие. Но я не спорил, а то не видать мне и второстепенных ролей. Неуклюже подскочив к Антону, я ткнул кулаком ему в плечо:

— Гони листок!

Он меня оттолкнул, я потерял равновесие и вцепился в его куртку. Мы вместе повалились и покатились по мусору. Когда я поднял голову, Илья вопил:

— Снято! Гениально! Здорово! Антон, теперь вылезай из-за кучи!

Чумазый Антон, что-то ворча, но почти не расстроившись, побежал обратно наверх. А я сидел, вынимая из волос рыбьи косточки и бумажки, и чуть не ревел.

Юля подбежала и принялась тоже вычищать меня, но потом вдруг рассердилась:

— Ну вот что, хватит ныть!

— Конечно! — сказал я. — Привыкай, Кузя, к жизни журналиста! Катайся по помойке! А мы будем советовать! А если Кузя тут тиф или дифтерию подхватит? А? Сама-то небось чистенькая.

— А-а, так это я виновата, что ты ввязался именно в хулиганскую рубрику? А драться до упаду тебя, конечно, Илья просил?

— А в какую ещё, если ты меня сюда привела? В интервью про носки меня не приглашали!

— О да, это большая потеря в твоей звёздной карьере, — едко сказала она. — Увы, я могу приглашать людей только в свою рубрику. Она называется «чудаки» — я беру интервью у ребят, которые увлекаются чем-то необычным. А братцу Мишке помогаю составить коротенькие лекции о географических открытиях, и когда он, мелкий, с очками на носу с трибуны вещает, выходит очень потешно и в то же время познавательно. Но ты-то ведь говорил, что ты сам во всём разберёшься, где уж мне к такому умнику со своими советами приставать!

Она встала и отошла. А мне стало совестно. Кажется, я слился с толпой... Но она же не выглядела как толпа! Она выглядела как солидная редакция... взрослые люди... и Юлька среди них...

Четверг, день 3. Мама мыла раму

Юлька снова заявилась ко мне на следующее утро.

— Не посидишь с моим братом, Мишкой, а? Его только надо чем-нибудь покормить и последить, чтоб он не взорвал дом, и всё. Понимаешь, так охота поприсутствовать на монтаже! Там отснятый материал комбинируют в одну передачу. Ну, Кузь, ты ведь посидишь с Мишкой, да?

После вчерашнего мне вообще не хотелось никуда выходить. Но она так просила — что тут сделаешь! С тяжёлыми предчувствиями я пошёл знакомиться с Мишкой. С воспитанием-то я справлюсь, что тут особенного, мальчик маленький и всего один. Но пункт по поводу еды меня тревожил. До повара мне было далеко.

Мишка, лопоухий парнишка в белой олимпийке и шортиках, сиротливо сидел в углу дивана с букварём и выглядел довольно смирно.

— Привет, — улыбнулся я. — Ты уже читать умеешь? Тебе сколько лет?

— Три, и читать я давно умею. А зовут меня Михаил Владимирыч, ты не спросил, а я уже ответил.

— Хвастун, — сказала Юлька. — Буквы он едва выучил, а читать не умеет.

— Нет, умею!

— Ладно, что это за книга?

Мишка нахмурил брови:

— Гы... о... о... лы... Гол! Это про футбол книга, вот!

— Сам ты футбол. Никакой это не гол, а Гоголь.

— А по-твоему, Гоголь никогда в футбол не играл? — нашёлся он.

Но Юлька ушла, оставив нас одних спорить о футболе. Закрывая за ней дверь, я уже строил планы, чему бы такому хорошему научить Мишку: посвятить его в тайны древних цивилизаций, увлечь домашними физическими опытами, блеснуть своими ранними познаниями в астрономии или просто поучить жизни? Я оставлю светлый след в его жизни, и он потом будет вспоминать меня с благодарностью...

— Ты не веришь, да, что я читать умею? Смотри! — Мишка дёргал меня за рукав и тряс раскрытый букварь. — Сейчас прочту. Мама мыла раму! У Маши каша.

— Какая ещё каша? — спросил я, сверху заглянув в книгу. — Тут у тебя совсем другое написано. И даже скорая помощь нарисована.

— Правда другое? — удивился Мишка. — А я думал, тут везде пишут, что мама мыла раму, — вдруг он заулыбался:

— Ты и сам не знаешь, что тут написано, потому что кверх ногами смотришь, — захлопнул книгу, оставил её на диване и куда-то побежал:

— Я рисовать лучше буду!

Ну что ж, рисовать — дело хорошее...

За этим занятием Мишка неимоверно вымазался.

— А это кто? Бармалей? — пытался угадать я, следя за его лохматой кисточкой.

— Это я в старости, — пыхтя, пояснил он. Потом взялся за другой рисунок: две коричневые кляксы с черными лучами — ага, это глаза, а вот этот пучок сена, наверное, волосы...

— Ах, какая красавица! — похвалил я.

— Какая ещё красавица?! — возмутился он. — Это же Юля!

Когда рисование ему надоело, он безропотно дал себя умыть и, глядя на струйку воды, заявил:

— Щас я буду фотографии проявлять.

— Фотографии? — испугался я.

Мишка быстро набрал в таз воды и покидал туда все свои рисунки. И закричал:

— Скорее выключи лампочку! А то засветим!

Проявленные рисунки, отливающие всеми цветами радуги, он прилепил на стену. По кафелю потекли пестрые ручейки.

— Долго сохнут, когда без глянцевателя, — вздохнул он с видом знатока. — Эврика! Мы их маминым феном обдуем!

Насилу я отговорил его не трогать ни фена, ни вентилятора. Он надулся и пробурчал:

— Ты меня тиранишь, а я тебя слушаться не буду. Начну тебя низводить и курощать, как будто ты Фрекен Бок... Пироги таскать. Я вообще есть хочу!

— Манную кашу будешь? — спросил я.

— Нет! Хочу пирог из яблок и шоколада.

— Но у меня нет яблок и шоколада.

— Совсем-совсем нет? Ну и жизнь пошла! Ладно уж, вари. Не умирать же мне от истощения.

Счастливый, я побежал на кухню. Манная каша — единственное, чему меня когда-то учила мама.

Каша вышла ничего, съедобная. А вот Мишке она что-то не понравилась. Он ложкой повозил и говорит:

— Ты сюда чего намешал? Отравишь меня ещё, как Ромео Дездемону.

— Ты это брось, — ответил я. — Русские люди всю жизнь кашу из топора ели. Доедай и айда спать. Я тебе сказку буду рассказывать.

Мишка доскрёб кашу, побежал, повалился на диван, натянул на себя покрывало, раскинул руки и застонал, как ворона в мульт­фильме:

— Отравили!

Потом открыл один глаз и потребовал:

— Сказку, пожалуйста.

— Так, — начал я.

— Чего ТАК? — спросил он. — Так, сяк. Сказок не слышал? Жил-был...

— Жила-была принцесса, звали её Юлия, — придумал я.

— Она и сейчас живёт, что ей сделается, — перебил Мишка. — Смотрит с Ильёй видики и ещё монтажом это называет.

— И был у неё дикий кабан Валенки, — брякнул я.

— Ага, и перегрыз всех принцев в округе, — обрадовался Потапенко.

— Почему — всех, — возразил я, чувствуя, что сказка поехала куда-то не туда. — Валенки не тронул доблестного рыцаря Корнелия. И пришёл этот рыцарь просить её руки.

— Тоже мне рыцарь, — фыркнул он. — Этого рыцаря занизводил и закурощал её паж Михей, потому что был Корнелий старый и лысый.

— И осталась принцесса в одиночестве, — подытожил я.

— Не, — это Мишке не понравилось. — Валенки не тронул принца из тридесятого королевства, которого звали Кузимиром.

— Каким ещё Кузимиром? — насторожился я.

— Откуда я знаю. Ты же сказку рассказываешь, я только слушаю, — он невинно улыбнулся.

— Ладно, — согласился я. — Но свататься к ней Кузимир не стал.

— Какое нахальство! — отбрасывая покрывало, гневно воскликнул Мишка. — Его для чего в живых-то оставили? Выделывается ещё. Что ему, принцесса не нравится, что ли?

— Нравится, нравится, — сдался я, упаковывая его снова. — Поженились они и жили долго и счастливо, и умерли в один день.

— Не сказка, а сводка новостей в семь строчек, — недовольно заявил Мишка. — Они в загробном мире встретились?

— Этого я не знаю, — я пожал плечами. — Лучше спи.

— Уснёшь тут, — ответил он. — Я теперь знаю, почему в букваре скорая была нарисована. Пока мама мыла раму, Маша съела кашу, которую ты стряпал, вот её в больницу и увезли, — он залез с головой под покрывало и захихикал. — А мама мыла, мыла раму да и вывалилась! Упала в стог сена, а в нём жила мышка. Мышка выскочила, глаза выпучила, а мама как взлетит! Её сачком поймали — и тоже в скорую помощь: летать людям не положено!

— Очень смешно, — ответил я и отправился отскребать картинки в ванной. Вскоре вернулась Юлька.

В этот день я понял, что в детском саду не стану работать ни за какие коврижки. Потому что через неделю такой работы меня понесут оттуда с песней и в белых тапочках.

Я так устал, как будто занимался тяжким трудом! И самое стыдное, что я ведь так и не сумел сделать ничего воспитательного. Даже наоборот. Взять хоть того кабана, который всех перегрыз — ничего себе шуточки. Для Мишки это была смешная игра в нелепости, которые в твоей беззаботной детской жизни не случались, а потому, кажется, их и вообще быть не может. Но я-то чувствовал, что это всё-таки плохие шутки. А как это объяснить маленькому ребёнку?! Я и сам себе толком не объясню... Я сам такой же, вот, только что пошутил про белые тапочки и не заметил. Получается, я чувствую, что хорошо и что плохо, когда вожусь с ребёнком, а сам за собой того же самого не замечаю? Да уж, попробуй воспитай кого-нибудь, когда себя самого и то не воспитал.

И тут я вспомнил взрослых журналистов, которые не остановили «Хулиганские новости». Может, у них было то же самое? Умом понимали, что это глупость, а характером ещё сами не доросли. Может быть, даже боялись выглядеть занудами и потерять среди подростков авторитет? Да только во имя чего он нужен, такой авторитет!..

Я решил себя воспитывать, но не знал, с чего начать, пошёл и купил книжку.

Пятница, день 4. Когда бензин в дефиците

День был скучный. Купленная книга о кочёвке китов по разным морям почему-то показалась мне нудноватой. Я наделал себе бутербродов и сел к окну.

Рыжая девчонка примостилась на лесенке и болтала ногами. Вокруг неё вертелось несколько мальчишек. Что в ней было особенного? Ничего. Но было видно: она королева. И как некоторые люди такими становятся? Это что-то непостижимое...

Кто-то из Потапенко постучал в дверь.

— Не заперто, — сказал я, не оборачиваясь. Прошумели шаги, и надо мной выросла Юлька. Ботинки был уже здесь и вгрызался в один из моих бутербродов. Я со вздохом отгрёб нетронутые подальше и поглядел на Потапенко.

— Что сидишь с таким унылым видом? — спросила она. — Ворон считаешь? Очки даже нацепил.

— Созерцаю мир, — ответил я. — Хочешь бутерброд?

— А по-моему, ты созерцаешь Надю, — нахально сказала Юля. Я поправил очки и пробормотал, что если Надя входит в картину того мира, который я на данный момент созерцаю, то это ровно ничего не значит. Для пущей убедительности я переместился в угол комнаты и сел там на диван.

— Тебе ведь хочется к ним, — продолжала лезть мне в душу Юля. — Почему не идёшь?

— Потому, что без очков я Надьки от Владьки не отличу, — буркнул я. — А в очках я на отличника похож.

— Надо же! А ты хочешь быть похожим на двоечника?

— Не хочу, просто надо быть как все. Это пусть ваш Антон в разных ботинках бегает.

Заслышав своё имя, мышонок радостно ринулся ко мне, и снова пришлось отцеплять его от уха.

— Наоборот, надо быть самим собой, личностью! — возразила она. — Тогда ты будешь интересен.

— А если я биолог, а хочу подружиться, скажем, с физиком?

— Тогда, — провозгласила Юлька, — подойди к нему и скажи: «Надя! Ты мне нравишься! Давай знакомиться!»

— Крайне мудрое изречение, — охарактеризовал я, краснея. — Мне сразу ответят, что цирк находится в другом квартале, а нервная лечебница — через дорогу и направо.

— Если будешь заикаться, моргать левым глазом и дёргать себя за свитер, туда тебе и дорога, — подтвердила она. — А ты скажи это уверенно! Громко! Как отличник у доски!

— Ага, и будь при галстуке и в костюме, — съязвил я.

Она окинула меня взглядом с головы до ног:

— У тебя есть костюм?.. Так он очень тебе подойдёт.

Заставив меня нарядиться, как конферансье, причесаться и непременно надеть очки, она вынесла приговор:

— Однако, интеллигентный вид! Обворожителен! Надя с лесенки упадёт. А теперь шагом марш во двор.

Я попытался воспротивиться, но Юлька презрительно обвинила меня в трусости. Обвинение было справедливое.

Была не была! Хотел же я учиться проявлять свои таланты в мир? Попробую сделать что-нибудь и посмотрю, что получится! Всё-таки чужой город, не век мне тут вековать. Вдохнув побольше воздуху, я внешне бодро отправился на улицу.

Подойдя к ребятам, я сказал, не найдя ничего лучше:

— Здравствуйте, люди!

— Здравствуй, человек, — ответили они и все с интересом уставились на меня, ожидая продолжения. Надо же было решить, куда меня направлять: в цирк или сумасшедший дом?

— А почему вы не спросите, кто я?

— И кто ты? — поинтересовалась Надя.

— Я — Кузя, — как только мог гордо оповестил я.

— Кузик! Поешь арбузик! — тут же пискнул кто-то.

— Ага, поешь, — ответил я. — Где его взять, этот арбузик? Сейчас в овощных только огурцы сморщенные валяются, как после нашествия Тохтамыша.

Они засмеялись, хотя Тохтамыш был здесь совершенно ни при чём.

— А зачем ты, Кузя, пришёл? — спросил остроносый мальчик.

— Это и есть самое главное, — назидательно заявил я. — Сидел я дома. И тянулись дни мои без божества, без вдохновенья. Вдруг смотрю в окно, а там — Надежда! Настало сердцу пробужденье, передо мной явилась ты. Конечно же, я сразу побежал сюда. И сейчас буду тебе оды петь, только, подожди, придумаю, — я встал в позу и понёс какую-то чушь:

— Когда... э... бензин в дефиците... Сейчас. Прошла любовь, завяли помидоры. Нет, опять не то, сейчас, сейчас... Вот! Как ныне сбирается милая Надя сердца прибивать на ворота. Как вдруг подбегает к ней юный Кузьма и ну шепелявить чего-то...

Они все хохотали на разные лады.

— Мило, мило, — сказала Надя.

Я развёл руками:

— Вокруг тебя столько прекрасных рыцарей! (Обрадованные рыцари заулыбались). Сказал бы я просто, что ты хороший человек, — ты б меня и не заметила. Вот и выделываюсь.

Наверное, со стороны я казался уверенным и нагловатым, но на самом деле готов был в любую секунду свалиться в обмороке.

— Выделываться небезопасно, — заявила Надя. — Вот мы сейчас проверим, как ты бегаешь, здесь все мастера спорта (мастера спорта опять заулыбались). Я сижу здесь. Ты, Кузя, становись у этой скамейки. Ты, Володя, — у той...

Распределив нас, она пояснила:

— По моему сигналу все бегут к лесенке, и победитель получит от меня поцелуй.

С этим дурным экспериментом надо кончать, в ужасе думал я, плетясь к скамейке. В окне я увидел Юльку и незаметно погрозил ей кулаком.

Надя топнула сапожком. Все ринулись к ней. Вдруг меня осенило, как мне не проиграть и не выиграть. Я срочно запнулся о какой-то корешок и с театральными стенаниями поковылял к лестнице. Остроносый Володя уже забрался наверх и требовал награды.

— Какая ещё награда, — отвечала ему Надя, — видишь — человек покалечился. Совести у тебя нет, — она начала спускаться.

Тут, слава Тохтамышу, Великим Ботинкам и всем на свете, во двор из арки вошёл Игорь. Я перед ним выразительно похромал и постонал, тогда он подхватил меня под мышки и оттранспортировал до квартиры — «на излечение».

Там Юля с заговорщическим видом подвела меня к окну, предложив сравнить наши беговые дорожки.

— Зачем? — но я все-таки посмотрел. Моя была ОЧЕВИДНО самой короткой!

Наверное, у меня было очень глупое лицо. Юлька начала хохотать, а за ней и мы с Игорем.

— А что я сделал-то? — спросил я.

— Не знаю, меня же там не было, — улыбнулась Юля. — Возможно, ты больше действовал и думал о них и меньше беспокоился о своей персоне, чем обычно.

— И в этом весь секрет, как стать лидером? — удивлялся я.

— Не знаю, не знаю, — хмыкнула она. — Да, а чего-ты вернулся-то? Иди, лидерствуй дальше. Тебя даже ещё не успели поцеловать!

— Очень надо, — ответил я. — Я вот хочу Игоря послушать, как дела в редакции...

Игорь стал говорить про коррпункты, которые я должен организовать у себя в городе, и разное другое. Слушая его, я думал, что вовсе эта Надя не интересная, а даже довольно глуповатая со своими награждательными поцелуями. И чего мне так хотелось попасть в эту компанию? То ли оттого, что я никогда не был в компании, а со стороны ведь всегда завидно: вон им как весело, а я один. А с чего они веселятся-то? С какого-то «бензина в дефиците». Вот уж радость так радость.

Уже вечером, засыпая и вспоминая события дня, я понял, что, кажется, влюбился. В Юльку, в её Ботинки и во все, что её окружает, включая даже несносного Мишку.

Снилась мне всякая ерунда. Я был Рыцарем Великих Ботинок, совершал подвиги во имя принцессы Юлии и играл с Гоголем в футбол. Выиграть мне мешали неповоротливые латы.

Суббота, день 5. Погоня за клетчатыми людьми

С кухни тянуло варениками. Вставать не хотелось, и я принялся размышлять.

Влюбиться, оказывается, дело совсем нехитрое. Но неясно, что делать дальше. Наверное, надо пойти и ей признаться. В любом случае ей это будет приятно.

Как всё это будет?.. Надо соригинальничать: упасть на одно колено и попросить её руки... Тьфу! При чем тут рука? Вдруг у меня перед глазами возникла картинка. Бежит рыцарь в латах к принцессе, запинается, с грохотом валится и вопит: «Дайте руку!» А она, вместо того, чтобы помочь ему подняться, начинает краснеть и хлопать глазками... Так вот, я упаду на колено и произнесу что-нибудь из классики. Я к вам пишу. Коня на скаку остановит. Молилась ли ты на ночь, Дездемона. Все какая-то ерунда в голову лезет.

Лучше сам придумаю. Скажу... ммм... «Юлька, я тебя люблю». А что. Краткость — сестра таланта. Жаль только, не сам талант...

Когда я дошел до её двери, вся моя решительность улетучилась. Но, поправив галстук и последний раз вздохнув, я всё же постучался. Открыл Мишка.

— Юлька в редакции, с самого утра, — сообщил он. В руках у него была энциклопедия, а на носу очки без стёкол.

— Ладно, — улыбнулся я, — просвещайся, а я побегу.

— Беги, — кивнул Мишка. — Они с Игорем сегодня в парк имени Ломоносова пойдут. День города и всякое такое. Смотри не опоздай! — прибавил он бабушечьим тоном и пригрозил пальцем.

Я в самом деле сбежал, чтобы не расхохотаться. С Мишкой не соскучишься. Опоздать можно на начало спектакля или если ты наметил сто дел сразу. А когда у тебя на весь день дело из трёх слов, и ты только о нём и думаешь, то опоздать можно, только если уж очень постараться!

В редакции, не успел я подойти к Юле, меня поймал Корнелий и начал долгий задушевный разговор. Наконец зазвонил телефон, Корнелий взял трубку, и я поскорее от него удрал. Теперь Потапенко капитально беседовала с юнкорами, и пришлось слоняться по коридору и караулить. Но вместо неё выкараулился Антон.

— На-ко, вырядился! — покачал он головой. — Нет, хулиган из тебя никудышный. Тебе надо лекции читать в университете. Есть ли жизнь на Марсе. А студенты будут тебя осыпать, только не цветами.

— Ты у меня доостришься, — пригрозил я. Он обрызгал меня из водного пистолета. Гордо и по-взрослому отряхнувшись, я зашёл в один из кабинетов, притулился в уголке и от скуки стал читать рассказы из папок. Кое-что и интересное попадалось. Когда мне надоело, я вышел обратно в коридор.

Там курил Корнелий.

— А где... Игорь? — спросил я.

— Ушёл давно, — ответил тот. — Тебя звали, а ты даже ухом не повел. Да. Они и ушли.

Я почесал затылок. Надо же! Теперь Мишкино напутствие уже не казалось мне абсурдным.

— А... где у вас парк? Имени Ломоносова?

— Недалеко. Там еще булочная рядом. В ней хрустящий картофель продают. Как в Америке. Вот когда я побывал в Америке, я понял такую штуку…

— Скорей, скорей, — вдруг схватил меня за рукав Антон. Я побежал за ним.

— Чего?

— Ничего. Развесил уши! Он тебя так до вечера будет баснями кормить. А парк — это где я живу. Пошли. Я сегодня добрый. Покажу.

Всю дорогу мы спорили: он утверждал, что я зануда и не понимаю шуток, а я — что это он слишком наглый, а со мной всё в порядке. В пылу беседы я даже не заметил, в какой мы влезли троллейбус и где вылезли.

Антон отправился к себе, а я — в парк. Заметив еще издали клетчатую фигуру, я побежал за ней. Но это был вовсе не Игорь. Я повертел головой и увидел еще одного клетчатого. На проверку он тоже оказался ложным. Бегая за посторонними людьми, я начал немножко понимать, почему для некоторых девчонок увидеть на подруге такое же платье — целая трагедия. Даже благодарность какая-то во мне проснулась к этим девчонкам. А если бы Игорь носил серый костюм? Тогда б я его вообще не смог сыскать!

Впоследствии мне говорили, что я не единственный, кто гонялся за клетчатыми, и это уже было описано каким-то писателем. А потому мои записки — плагиат. То есть бегать за клетчатыми ещё можно, а писать об этом — уже нельзя. Получается, что швейное дело должно заботить не только модниц, но даже и писателей. Никогда не думал, что всё так сурово. Неужели ради литературы я должен был приврать, что Игорь носит малиновый пиджак? А если потом окажется, что кто-то из литераторов меня опередил и уже воспользовался этим цветом? Мне тогда говорить, что Игорь был в скафандре и я путал его со всеми остальными скафандрами? В общем, вы меня извините, но в тётином городе на китайский рынок тогда выбросили именно клетчатый товар, и я за это ответственности не несу!

Постепенно я добрался до центральной лужайки. К тому времени цель поисков забылась, только одна мысль вертелась в голове: "Клетки! Где клетки?" Поэтому к неожиданно появившейся в клетчатой юбочке Наде я устремился с широкой улыбкой на лице. Она, конечно же, приняла мою машинальную радость на свой счет. В этот момент я увидел Юльку с Игорем. Сомнений не было, именно они шагали по тропинке, удаляясь в глубь лесных насаждений.

— И ты день города празднуешь? А как нога? — начала Надя.

— Не выздоровела еще? — с надеждой добавил из-за ее спины остроносый Володя.

Похоже, тем для разговора могло найтись много. Между тем Юлька скрылась за поворотом. И ведь весь день мне нужна была только она, но попадался кто угодно другой! Тут меня осенило.

— Выздоровела! — радостно сказал я. — Вот смотрите: сейчас я добегу во-он до туда и нисколько не устану!

— Далековато для тебя, — попытался задеть меня Володя.

— Что не сделаешь ради своей Дульсинеи! — ответил я и, не тратя лишних слов, помчался к указанной цели. До меня донеслись только обрывки фраз: Надя и Володя припоминали, кто такая Дульсинея, кажется, путая ее с Шахерезадой.

Как я ни нёсся, Юльки и Игоря уже не было видно. Вскоре тропинка разветвлялась. Повинуясь интуиции, я сворачивал, бежал, подавал голос и опять сворачивал, но интуиция меня подвела. Мало того, что Юлю я не нашел, так еще и заблудился. Куда-то подевались все люди.

Одинокий старичок вывел меня из парка, причем совсем не в том месте, в каком я в него заходил. Сменив трамвай и два троллейбуса, я кое-как вернулся в родной квартал.

Из Юлькиной форточки высунулась голова Игоря.

— Кузька! Ты где гуляешь? Передача только что началась!

Я подумал, что с Юлькой сейчас всё равно не поговоришь, и понёсся к телевизору.

Себя увидеть мне все-таки удалось. Повалившись на диван, я наблюдал, как мальчики на экране катятся по мусорной куче, сражаясь за клочок бумаги. Хорошо, что мама была в другом городе и не видела. Потом были другие сюжеты и, наконец, пошли титры. Я хотел пойти, рассказать о своих злоключениях, даже, как мне казалось, встал и направился к двери.

Утром тетя Люба рассказывала, как Юлька с Игорем приходили поздравить меня с первой съёмкой, но я лежал, вцепившись в пульт управления и уткнувшись носом в полуразвязанный галстук. Будить меня не стали, а может, не смогли.

Странный, странный у меня получился день. Деталей много, а смысл в них только один, что с Юлькой я не встретился. То не решался подойти, то меня отвлекал кто-то, то я сам на что-то отвлекался. Вот так и вообще в жизни бывает. Может быть всего много, много, а смысл окажется только тот, что всё это ни к чему и главное ты упустил...

Воскресенье, день 6. Вечерний поезд

Сопровождавший меня в поезде папин сослуживец досрочно отбывал обратно, а с ним и я.

Уезжать не хотелось ни чуточки. Там, дома — класс с «Нафанями», а здесь — редакция и Юлька. К тому же, я вот уже три дня её люблю и до сих пор ничего не сказал. В нерешительности можно было потерять последнее время. Я как только узнал об отъезде, сразу отправился к Потапенко. К счастью, она оказалась дома.

— А я завтракаю, — сказала она. — Проходи, — и я пошёл за ней на кухню.

Обстановка была неромантичная, но я уже был научен вчерашним днём.

— Юль, я... сегодня уезжаю. И... и я тебя люблю.

Она откусила от бутерброда и прошамкала:

— Шпашибо, и я тшебя. И што ше дальше?

— Нет, Юль, ну ты не поняла. Я очень тебя люблю.

— Да вшо я поняла, — заверила она. — Ты тоше ошень хороший шеловеш, тольшо шогда не воршишь. Ошобенно шогда в галштуке и умные вещи говориш.

Я сбегал к себе, демонстративно надел галстук, вернулся и упрямо повторил:

— Не знаю, как насчёт умных вещей, но ты всё бутерброд ешь, а я тебя люблю как парень девушку.

Она посмотрела в чашку и спросила:

— А куда я Игоря дену?

— Не знаю, — ответил я, чувствуя себя все глупее и глупее. — Ты смеёшься, а я не знаю, что мне делать. Наверное, я без тебя вообще жить не смогу.

— Давай так договоримся, — предложила Юлька. — Раз уж ты не знаешь, что делать, то возвращайся пока домой и там над всем хорошо поразмысли. И летом снова приезжай к нам, хорошо? А до тех пор мы будем переписываться. Идёт?

— Наверное, — неуверенно произнес я, поправляя очки. Щёки у меня были горячие.

— Физиономия, наверное, опять красная, да? — смущённо спросил я.

— Очень, — подтвердила она, и мы вместе расссмеялись. Это было здорово — вот так вот долго смеяться. Еще я заметил, что Юлька тоже — ну, чуть-чуть, — но всё-таки покраснела. Значит, ей было не всё равно!

Вечером меня провожала целая куча народу. Юлька, Мишка, Игорь, Надька с несколькими мальчишками, журналисты: Алик, Илья и Антон.

— Не будь занудой, — посоветовал Антон и подарил мне верещалку для воздушных шариков. Из вежливости я взял. А взамен дал ему свою книжку о жизни китов. Он тяжело вздохнул, взвесил её на руке и сказал:

— Полкило будет. Пригодится хулиганов отпугивать.

Правда, потом отошёл в сторонку и залистался.

— Присылай нам новости, — предложил Алик. — Мы их по телевизору пустим или в газете.

— А лучше сам приезжай, — добавил Илья.

— Или письма пиши, — сказала Надя. — Мы будем рады.

Остроносый Володя промолчал: он был УЖЕ рад — тому, что я уезжал.

Прогудел поезд, когда я вдруг обнаружил в кармане куртки затаившегося мышонка. Я поднял его и показал через стекло.

Юлька широко раскрыла рот и глаза. Удаляясь вместе с платформой, она возмущалась и грозила мне кулаком, а другие веселились. В это же время в купе вернулась наша соседка. Пугаться и визжать, как в фильмах, она не стала, но заставила надеть на Ботинки ошейник из ремешка от часов и шнурком привязать его к какой-то рукоятке. И стал он Ботинки-На-Шнурке. Интересно, чем его надо кормить?

Здорово будет принести его в школу и напугать Свету Мажерину. Или нет, зачем же пугать? Просто показать.

Меня больше не назовут неудачником, и Нафаней тоже. Ну, а если и назовут — подумаешь, горе... Главное — это быть уверенным в себе и думать о людях, а не о том, как они на меня смотрят. Конечно, они не сразу изменят ко мне отношение. Ничего, потерплю. А первое, что я сделаю — это скажу Лёньке, и Сане, и Свете, и другим, что все они — хорошие люди. Вот уж удивятся! Про Юльку расскажу, про редакцию... А может быть, даже записать всё это, пока не забыл?

Стучали колеса, махали лапами ели. Я раскрыл подаренную Игорем книгу приключений, но, прочитав несколько страниц, убрал её в сумку. Читать — что читать? Мне хотелось жить, действовать — самому!

За окном темнело, а в купе уютно светила лампочка. Я лежал на верхней полке, и по мне бегал Ботинки, привязанный на шнурке. Было очень хорошо. Не знаю, отчего я так люблю поезда. Тух-ту, тух-ту, тух-ту... А приёмник пел:

Я хочу увидеть Землю, Голубую, голубую, Я хочу увидеть Землю, Ты возьми меня с собой.

Что было дальше, или День седьмой. 1. Время собирать черепки

На песенке приёмника окончилась моя «тогдашняя» летопись, но не жизнь, конечно. Вот тут мы и подобрались к следующему повороту, который я вам обещал с самого начала.

Когда я вернулся, мама ещё на вокзале заявила, что меня подменили, поскольку я ничего не обворчал, встретил её с энтузиазмом, успел сделать комплименты ей, папе, соседу по парте Димке и даже Светке Мажериной, которая тоже зачем-то тоже вздумала меня встречать, вот уж чего я от неё совсем не ждал. Во всяком случае, ей-то ведь я раньше никаких помидорно-бензинных од не читал, а так и был ворчуном, очкариком и зубрилкой. Так что я заодно сделал поразивший меня вывод, что, оказывается, нравился кому-то и таким, как был раньше. Значит, не только в одах дело — а в чём же, мне оставалось гадать. Так вот, я расплескался в комплиментах, все удивились, мама сказала, что меня подменили. На что я с очень взрослым видом снисходительно пояснил ей: «Нет, это просто я влюбился, а вот плод моей любви», — и вытащил Ботинки, которого прятал, придумывая, как бы его подать.

Все посмеялись, но после этого мне пришлось объяснять, что всё это значит. Я поднабрался решительности и с самым бодрым видом наговорил им про Юльку, про съёмки, про Корнелия, и видно, у меня так убедительно это вышло, что никто мне ничего не возразил. А класс после каникул уже встретил меня не как Нафаню, а как принца Кузимира из тридесятого королевства или же как звезду экрана. Не знаю уж, кто тут больше впечатления произвел — Димка, Светка, я сам или, скорее всего, Ботинки, — но рассказы с меня требовали беспрестанно, после чего я и расписал свои шесть дней, чтоб не повторять по десять раз. Тогда я прослыл ещё и великим писателем, мои тетрадки передавали и читали под партами, пока это не заметила математичка. Математичка отняла тетрадки и долго их не отдавала, а учительницы одна за другой стали смотреть на меня весёлыми глазами. Я так понял, что они тоже читали мои тетрадки под партами на педагогических совещаниях.

В меня влюбилось сразу четыре или пять девчонок, точно я не знаю, потому что одна из них, Оля, была такая тихая и смертельно скромная, что я так и не понял, влюбилась она или мне это кажется. Она просто на три раза читала тетрадки и три раза тихо и робко объявляла мне, что ей понравилось. Я не придумал, что бы для неё сделать, кроме как три раза торжественно вручить ей за читательский талант конфету «Театральная». Как нарочно, все эти три раза именно такие конфеты были у меня в кармане. Больше она ко мне не подходила, но я про неё потом ещё скажу.

Ну вот. Я стал почти что звездой школы, мне это ужасно нравилось, я писал Юльке письма в таком же духе, я нашёл в одном из домов творчества коррпункт и подружил его с Юлькиной редакцией.

Летом мне так и не удалось съездить к Юльке, потому что у тёти Любы были какие-то проблемы и я ей совсем не был кстати. Так что я прицепился к одному маминому приятелю и почти всё лето лазил с ним по древним городищам, копал черепки. Там тоже были ребята из кружка археологов, и там я тоже всем нравился. Просто удивительно, насколько один и тот же человек может быть презираем или обожаем целой толпой народа из-за одного того, как он себя поставит.

В общем, у меня было прекрасно абсолютно всё.

А в сентябре я вернулся в класс, где не оказалось Оли. Она почему-то ушла в другую какую-то школу. Когда это событие обсуждали, открылась вот какая история. Была ли она связана с Олиным уходом или нет, мне неизвестно. Но после тех моих трёх конфет злые шутники купили кулёк «Театральных» и подложили Оле в портфель, написав: «В пользу голодающих», — вот почему она больше ко мне никогда и низачем не обращалась. А я об этом и не подозревал. Носился сам с собой как с писаной торбой и ничего вокруг не замечал.

И вообще оказалось, что в классе друзей у неё не было. И никто даже не знает, есть ли у неё телефон и в какую сторону она отправлялась домой после школы.

После уроков я ушёл в городской парк, сидел там среди жёлтых листьев с Ботинки и вдруг понял, что мне смертельно тоскливо, и что всё у меня в жизни ненормально и неправильно. Мне было так одиноко, как никогда, и казалось, что вот в этой Оле я потерял какого-то самого главного друга. То есть не то чтоб я по ней заскучал, потому что я её и не знал вовсе никогда. Но она осталась таинственной и неизвестной, и моё воображение само напридумывало про неё невесть что, и она стала символом. Символом мечты, которую я проглядел за мирской суетой. Во всяком случае, то, как её обидели и защитить её было некому, я проглядел совершенно точно.

После этого моя синусоида резко загнулась в другую сторону, и ещё полгода я провёл совсем по-другому. Я перестал общаться с народом. Нет, я уже не ворчал на них, как раньше, а просто уходил и всё. Одни решили, что я зазнался и испортился, другие — что я стал серьёзным профессором и исследователем древних глиняных черепков. А я не глиняные черепки исследовал, я черепки собственной жизни собрать пытался. Чуть ли не грехи замаливал по ночам, читал нарочно самые серьёзные книжки. По истории и археологии. Не из интереса, а наоборот, самому себе в наказание, потому что историю я не любил. Правда, книжки с пятой я начал втягиваться в интерес, так что однажды понял, что археология — моё любимое дело, а пути самонаказания надо искать другие.

А потом настала зима и Новый год, и мама, обеспокоенная моей мрачностью, отправила меня к тёте Любе. И там я опять увидел Юльку.

2. Облом хвоста

Юльке я не писал уже полгода, с самого сентября. Поэтому когда она узнала, что я появлюсь, она собрала журналистскую компанию меня встречать. Подарок это был, прямо скажем, царский. Ведь сначала они хотели ехать с Игорем на турбазу, но теперь Юлька решила на день задержаться, так что её обездоленный жених из-за меня встречал Новый год в одиночестве. Когда я это узнал, Юлькина жертва меня глубоко тронула. Но вот незадача: я совсем не разделял настроения этой братии. Они шумели, дурачились, всё как и раньше. Как будто я жил в параллельном пространстве, где время двигалось, а здесь оно остановилось на том же месте, где я его оставил. Я старался быть со всеми приветливым и даже смеяться, потому что мне не хотелось их обижать. А ещё мне вдруг расхотелось о себе рассказывать, и оттого я решил, что лучше буду эффектным мальчиком. Ведь это на самом деле значит быть никаким.

Чем они занимались? Пожалуйста: Антон кидался специальным шариком, который превращался в лепёшку при попадании в цель, и не превращался, когда попадал в чашку и сбивал её на пол. Илья был с камерой и заснял со всех сторон со спецэффектами меня, липкий шарик, а с особым удовольствием — разбившуюся Юлькину чашку. Алик больше сидел в уголке, скромно всему смеялся и занимал подросшего Мишку, который научился кое-как читать и лез всем это демонстрировать. Пришел даже Корнелий пообщаться с Ботинки. Но Ботинки его не признал, Корнелий громко кричал и возмущался по этому поводу. Девочка с ангельским голоском, только не прошлая, а какая-то другая и незнакомая, опять пыталась записать меня в очно-заочную школу юнкоров и присвоить мне идентификационный номер юнкора, сокращенно ИНЮ. У Ильи был ИНЮ номер один, и он этим очень гордился, а у Антона был ИНЮ номер тринадцать, и он этим гордился не меньше.

Потом они потянули меня на ледяные горки, и там Алику взбрело в голову, что нужно снимать меня для новостей: якобы я нарочно приехал к ним в город покататься на замечательной горке, каких не смог найти в собственном городе и не вынес этого положения. Антон без спросу оседлал меня и проехался на мне с горки, а перед нами с горки катился Илья, который держал камеру, а его держали Юлька, Алик и Корнелий, чтобы он не сильно падал. Но всё равно все упали, и Алик закричал перед камерой:

— Господин Кузя, «Хулиганские новости» предлагают вам воспользоваться случаем и послать привет всем своим близким!

Наверное, это было зря, но они так завертели меня, что я опять перестал понимать, что хорошо и что плохо. Я снял шапку и сказал в камеру лежащего на земле Ильи:

— Я передаю привет Оле Тибольченко. Если кто-то знает её, то скажите ей, что это не я над ней пошутил. И что я очень хочу, чтобы она как-нибудь нашла меня, потому что я сам не знаю, где её искать, с тех пор как она ушла из нашего класса.

— Опа-па-па-па! — обрадовался неизвестно чему Антон, а Илья сложил камеру на груди и сказал:

— Ох! Это сурьёзно. Это мы пошлем в наш очно-заочный корр­пункт твоего города.

— Зачем? — лениво спросил Алик. — Пойти к завучу, взять журнал прошлого года и списать оттуда домашний адрес.

— Это неинтересно, — сказал Антон. — Это неромантично! Какой ты скучный всегда, Алик! Разве так завоёвывают сердца дам? Вот бери пример с Кузи. Иначе твоя Валечка на тебя никогда и смотреть не ста… — он очень быстро убежал, потому что Алик очень быстро вскочил и ещё быстрее за ним погнался. И почти догнал, но Антон взлетел на голову ледяного дракона и живо перескочил к нему на хвост, и хвост обломился, и Антон упал. Илья прямо-таки закричал в досаде, потому что не успел это заснять, а Антон успел даже сделать хитроакробатический кувырок и дальше убежать от Алика. Илья поймал его за шиворот и потребовал, чтоб он как хотел, но умудрился приделать хвост, снова вскакивал на него и падал как полагается для съёмок. Антон и Алик нашли палку и стали пытаться соединить куски хвоста, вбурив в них палку.

Им всем было очень весело. Они просто хватались за животы и не знаю как хохотали. И я опять хохотал вместе со всеми, как умалишённый. И даже упал на спину на снег. Упал и увидел небо. А в небе облака. Одно тёмное, другое светлое. Тёмное было как зверь, который полз на солнце. А светлое как грустная и одинокая фигурка, такая поникшая. Меня эта картина как насквозь пронзила. Я приподнялся и посмотрел на кучку хохочущих людей. Сломали ледяную игрушку, которую делали для детей всего города. Хоть и не нарочно сломали, но чему же здесь веселиться. А они веселятся.

На меня никто особо не смотрел, и я встал на ноги и пошёл домой.

На остановке я ждал и ждал троллейбуса, и меня нагнала раскрасневшаяся Юлька.

— Ты на что-то обиделся? — спросила она. — Кузька?

И даже поцеловала меня в лоб, потому что ей казалось, что меня это обрадует, и сказала:

— Ты почему перестал мне писать?

Я посмотрел на кучу-малу возле дракончика и спросил:

— Юлька, зачем ты живёшь?

Она удивлённо вскинула брови. Потом нахмурилась, сунула руки в карманы и молча высматривала троллейбус. Наконец он пришёл, и я сел в него, а она вернулась к ребятам.

Это было 31 декабря. А 1 января она уехала вслед за Игорем, и я её в этот раз больше не видел.

Четвёртого января показывали по телевизору их передачу. Главная новость была об обломе хвоста дракона, по поводу чего Алик провел какие-то заумные философские параллели. Меня показали, как я в комнате в костюме, потом как на мне Антон с горки катится, потом как я говорю про Олю, а потом они все наперебой, отталкивая друг друга, полезли в камеру и стали кричать глупости вроде того: «Оля, простите его, он смертельно раскаивается и скорбит»... Мне стало жутко от того, что Оля могла бы это увидеть, и я снова, как и пару лет назад, порадовался, что всё-таки это происходит далеко от дома.

3. Олина тайна

Когда я вернулся домой, то меня встречали мама, папа… и Оля. Оказывается, Илья в самом деле осуществил своё обещание и этот глупый кусок передачи показали в моём городе. Я растерялся, когда увидел Олю. Точнее, я бы мог что-нибудь немедленно сообразить, вроде торжественного вручения конфеты, но не захотел. Оля сама поулыбалась и помахала мне рукой. Тогда я поторопился объявить:

— Оля, здравствуй! Как я рад, что ты нашлась. У меня к тебе есть очень секретный разговор. Можно мне напроситься к тебе в гости?

После чего мама с папой забрали мою сумку, а Оля забрала меня, и я пошёл к ней в гости. Она жила в новом месте, совсем рядом с вокзалом. Квартира была такая, знаете, со всякими вышитыми скатертями на столиках и полочках, несовременная, в общем.

— Оля, мой секретный разговор в том, что я ужасно переживал, когда узнал, что тебе подложили кулёк конфет, да ещё ты тем более исчезла, — сказал я.

— Я переехала, — улыбнулась она. — И меня перевели. А уж ты, наверное, напридумал, что я так смертельно разобиделась? И наверное, брожу по тёмным улицам в одиночестве и плачу о нанесённой мне обиде? И конечно же, обожаю тебя до слёз.

— Ага, примерно так, — мне ничего не оставалось, как согласиться.

— Ты мне раньше нравился, когда ты другим был, — отрицательно покачала головой Оля. — Только ты меня никогда не замечал. А потом ты написал свою книжку, её все читали, и я прочитала. Ты в ней написал, что все люди хорошие. После этого мне хотелось подойти к тебе и поговорить про книжку и про жизнь. Но у меня не получалось. Я подойду и вижу, что ты меня по-прежнему не слышишь. Видно, ты это только для гордости написал, и тебе неинтересно было, что я скажу, ты на меня смотрел, как звезда на поклонницу. Я и перестала пытаться. А конфеты были кстати. Я их отдала соседям. У нас были соседи очень бедные, четверо детей, и оборванные такие. Что тебе ещё рассказать?

Я чувствовал себя как из ведра облитый. И честно признался:

— Мне было одиноко, я устал от этого и искал людей, и не знал, как их найти ещё по-другому. Оля, я согласен, что в этом было много ненастоящего. Но я не знаю, а действительно ли лучше жить одиночкой, как ты?

— Обернись и открой второй ящик стола,— ответила она с насмешливой улыбкой.

Я открыл. И оторопел. Пол-ящика занимало множество конвертов. Они прямо так и стояли бочком, и между ними были какие-то указатели.

— Мне подсказал папа,— произнесла Оля, подходя ближе. — Вот знаешь, иногда в журналах «Юный натуралист» или «Юный техник», или «Юный художник», ещё каких-то печатают рисунки, письма или рассказы, которые сочинили дети, подростки. А в редакции ведь остаются все адреса. Если написать в редакцию, сотрудники могут передать письмо, и человек может ответить. Когда я встречаю интересную заметку, я так и делаю. И многие отвечают. А некоторые становятся друзьями. Больше всего писем вот здесь — это Витя. Он самый необыкновенный... Представляешь, я даже не думала, что бывают такие дети, которые чуть ли не с колыбели великими целями задаются. А он такой. Мне он почти каждый день пишет. Вот ему правда больше поговорить не с кем, семья тяжёлая. А вот эти толстые письма — этот мальчик писатель. Мне с ним даже интереснее дружить, чем с вот ещё одним, художником, потому что он как раз рисовать не умеет, а я рисую, и он мне шлёт свои рассказы, а я к ним рисую, и один раз его рассказ вместе с моим рисунком напечатали. Иногда, представляешь, может два письма в день прийти или сразу три. И тогда так хорошо становится. Вот как подумаешь: мир большой, я маленькая, а у меня друзья какие настоящие! Сразу так много сделать хочется, придумать, чтобы в человечестве осталось... Что, удивила? У тебя такое лицо... Подожди, я тебе ещё что покажу, — она вытащила одно из писем Вити. — Вот. Прочитай самое начало. Ничего, ничего, это не секретно. Это тебе для раздумья.

Я осторожно взял листок.

«Здравствуй, дружище Оля. Если бы ты знала, как муторно у меня было сегодня на душе, я тебе чуть попозже ещё расскажу, что тут произошло. Но в общем, я шёл такой убитый, что уже ни на что не надеялся. А тут из ящика прямо в руки прыгает твоё письмо. Да ещё с такими нужными словами, так вовремя... Оля, ты можешь улыбаться, но я просто на колени встал и тебе поклонился. Ты не знаешь, как ты меня сегодня спасла».

Я читал эти слова и думал, что мне такого никто не скажет и не напишет. Я ничего не сделал, чтобы заслужить такие слова. Вот из тех девчонок, которые, я уже говорил, в меня влюбились, одна мне даже письмо сочинила со всякими признаниями — я гордился, радовался чему-то, павлин пышнохвостый... А вот перед этими простыми и потрясающими словами мне стало стыдно всей своей прошлой жизни.

Оля наблюдала, как я на неё смотрю, и трогала свою щеку конвертом. Потом сказала:

— Теперь ты знаешь, где я живу. Приходи ко мне в воскресенье? И приноси в себе что-нибудь ценное. Что сможешь. А я тебя буду ждать. Придёшь?

Всю оставшуюся неделю я искал в себе что-нибудь ценное.

4. Переходный возраст

Олин ящик с письмами так меня потряс, что мне тоже очень захотелось написать кому-нибудь письмо, такое, чтобы человека спасти. С самыми нужными словами и вовремя. Но писать такое душеспасительное письмо было вроде некому, и в конце концов я написал его Антону из «Хулиганских новостей».

Я пытался расписать ему, что редакционные дурачества — не только пустая трата собственного времени и времени прохожих. Это трудозатраты оператора, монтажёра, телезрителей, это трата видеоплёнки, это трата энергии на работу телестанции... Получается не только бессмыслица, но и вред. А если такое дурачество повторяется день за днём, если так проходит вся жизнь? Это же просто катастрофа, без шуток. Понятно, что приятно, когда взрослые люди принимают тебя в свою компанию. Но настоящая взрослость не в годах! Понятно, что хочется сниматься, чтобы быть как взрослые, только гораздо оригинальнее. Но чтобы изобрести что-то стоящее, надо очень потрудиться, и это будет уже маленький подвиг. А без особого труда можно только новую глупость придумать.

Так я писал ему, и про Олю написал тоже.

Антон вот что ответил...

«Привет, Кузимир. Ты уж огорошишь так огорошишь. Мне таких нотаций даже Алик никогда не читал, а он вроде как педагог, ему по службе положено.

Ладно, читай ответ, если тебе от этого будет легче. Я не поэт, правда, но прозой не напишу тем более.

Я хотел бы найти такие края, Где царят доброта и свет. Там живет незапачканной песнь моя, Там толпы хохочущей нет.

Там полёта ясная синь звенит, Там «люблю» не требует слов. ...Но суров надир и суров зенит, Нету в небе колоколов.

И опять, надев на себя колпак, Выхожу веселить зверей... Там же путника вновь топчет толпа, Что хотел достичь золотых дверей.

Думаю, что выразился исчерпывающе. А что касается твоих архе-о-ло-гических черепков или там иной общес-твен-но-по-лезной деятельности, я вижу в них не больше смысла, чем в надевании носков перед камерой. Может быть, я для того и придуриваюсь, чтоб хоть как-то дать толпе понять, что они со своей цивилизацией родятся, умрут и в итоге только натопчут в прихожей. Но если обо всём этом слишком долго думать, то можно отчаяться. Поэтому я не думаю и тебе не советую. Не возродишь ты этот сумасшедший дом.

Если хочешь, отдай письмо своей многомудрой Оле Тибольченко. Пускай выносит обо мне вердикт, что человек я пропащий и бесполезный. Такой и есть. Но если вдруг и она меня повозрождать захочет, ты уж прости меня, не стану я рыдать, что она впустую истратит на меня кусок бумаги, а также время почтальонов и горючее для поезда, который вёз письма. Ну и моё драгоценное время на чтение, конечно же, и на доставание письма из ящика. Пока!

Антон».

Я смотрел на это письмо, которое открывало мне совершенно другого Антона, не того, которого я видел... И вот моя синусоида опять выдала изгиб, которого я не ждал. Я стал заново осмысливать: всё-таки, хорошо или плохо то, что произошло со мной в моей поездке?

Юля... Благодаря Юле я перестал бояться людей, бояться выглядеть смешным или непохожим. Пожалуй, без этого я бы мог и по сей день бродить мрачным ворчуном и «непризнанным гением». Конечно, лучше, если бы это освобождение случилось не через «хулиганские новости», но тут уж что было, то было. Главное — отделить хорошее от плохого и плохое выбросить, а хорошее развивать. Юлька мне помогла.

А вот в чём я был неправ, так это в том, что кинулся в эту свистопляску очертя голову, и всё мне лавров хотелось и оваций, и я сам позабыл про самое главное. Тогда как Юлька-то ведь предупреждала меня, что надо быть самим собой, и как раз-таки говорила, что вовсе не нужно равняться на двоечников...

Ну да, она писала мне шуточные письма, но какие она должна была писать, если, во-первых, я сам ей такие писал? А во-вторых, она попросту опасалась серьёзные темы начинать, а то кто меня знает, вдруг я ей опять начну в любви «по-настоящему» признаваться, что ей тогда прикажете отвечать!

Да и что я всё время себя по ней равнял? А может, у неё детство было трудное и глупое, и она много усилий приложила, чтобы такой стать, как она есть. А у меня вон бабушка профессор, души во мне не чает, покупала мне столько книг, как будто я не мальчик, а методический работник детской библиотеки! Юля меня учила людей не бояться, а глупеть и нос задирать она меня не учила, это уж я сам себе такую судьбу обеспечил.

Осознав всё это дело, я тут же написал Юльке. Потому что ведь я обидел её, когда спросил, зачем она живёт. Как-то это было слишком снисходительно...

Она мне очень скоро ответила.

«Слушай, ты, самородок и проповедник! Нормальное у меня было детство, не беспокойся. Книжек хватало. Жизни не хватало, так же как и тебе. Что ты думаешь — ты один изменяешься, а все остальные мёртвые, что ли? Я как и ты имею право на переходный возраст. Во сколько лет он наступает — это у всех по-разному, но главное, чтобы он не затянулся...

Кузьма, я сама мечтаю снять хорошую передачу. Которая будет и весёлой, и всё-таки умной, нужной. Конечно, это большой вопрос, как совместить то и другое. Видишь ли, дети не очень верят взрослым, когда взрослые читают им умные нотации. Может быть, это и справедливо. Потому что взрослые довольно часто подходят к детям, как ты подходил к Оле с конфетами. Свысока.

Помнишь того мужчину, который на вопрос о носках ответил презрительно: «Отойдите»? Это не стоило ему никакого труда. А ведь если бы тот мужчина позвал ребят сделать что-то интересное по-настоящему, то народ ведь и за ним бы пошёл. Но он ничего не предложил, кроме как отойти. Вот юнкоры и отошли и делали то, на что у них тогда хватало ума. А вот как сказать — «подойдите»?

Мне не нравится пустое веселье, но и пресная мораль тоже. Очень многому нужно научиться, чтобы говорить о настоящем, и не затасканными фразами, да ещё чтоб тебя услышали — подростки... Я пока толком не научилась. А ты?

Когда я иду по улице и думаю о серьёзном, а мимо бегут лохматые шалопаи помладше во всяких немыслимых одёжках и с дикими словами на языке, я смотрю на них и вижу в них себя. И оттого мне хочется надеяться, что все глупое пройдёт, как болезнь или как сухие листья, и многие из этих ребят станут интересными и достойными людьми. Да, я верю в тех, которые дурачатся и выдумывают что-то необычное, потому что всё-таки они выдумывают. И если бы все взрослые верили в шалопаев и относились к ним серьёзнее, то было бы куда лучше.

Жизнь продолжается, принц-рыцарь Кузимир. Она продолжается, пока мы готовы у неё учиться и изменяться.

Обнимаю очень.

Юлька.

П.С. Вот ты спросил, зачем я живу... зачем мы живём, я так понимаю... Илья и Алик живут затем, чтобы организовывать мальчишек, которые без этого шлялись бы по улицам. При этом и сами они мальчишатся по полной программе на третьем десятке лет. Можно сказать, что это мало и несерьёзно. Что предназначение человека на Земле в чём-то гораздо большем. Я согласна, но... Понимаешь, Кузь, если ТЕБЕ этого мало, значит, ТЫ и должен сделать что-то большее. ТЫ.

Кто пойдёт за самыми красивыми словами, если за ними пустота? Но зато, ты и сам прекрасно знаешь, многие пойдут за красивым примером. Сделай своё большее, и только тогда — может быть — Илья с Аликом об этом задумаются. А если они не задумаются, то кто-нибудь другой. Я, например.

Зачем я живу, спросил ты. Я тогда всю новогоднюю ночь то сердилась, то плакала, но не переживай, это как раз к лучшему.

Расскажу. Однажды я решила, что книжек я начиталась достаточно, пора учиться действовать. Иначе мир не изменишь. И вот я бежала, бежала, действовала, а сейчас оглядываюсь и вижу, что многое было бегом белки по кругу: много суеты и мало пользы. И в журналистике. И в науке — ты не знаешь, Кузь, а я занималась одной научной работой, мне казалось, это важно, а теперь думаю, что мелко было это всё, только студенческая игра в учёного. Не учёный я по характеру, а деятель. Но КУДА идти? Во что вложить силы?

Журналист может сделать такое настоящее дело: найти в жизни что-то достойное и наснимать про это достойное эффектные сюжеты, чтоб заинтересовать людей. А ЧТО достойное? Я сейчас снимаю ролики, всякие, и смешные, и серьёзные, но всё по мелочи. Когда доберусь до настоящего Дела? Не знаю. Думаю, надо одновременно мечтать и работать с тем, что есть. И постепенно сложится.

Напишу и кое-что личное. Наказывает меня жизнь за моё нечуткое втягивание людей в редакционную круговерть. Я-то туда как вошла, так и вышла: заранее знала и помнила, что хочу поучиться бурно действовать, а потом пойти своим путём. А Игорь совсем увлёкся. За какой-то короткий год стал эффектным никчемушным репортёром. Мне и поговорить с ним теперь не о чем. Как хорошо, что хоть тебе твоя Оля повстречалась и тебя мне «похоронить» не придётся.

Кузь, прости за всё и не теряйся, пожалуйста. Не впадай ты ни в буйство, ни в морализаторство. Ты хороший человек, не дай себе пропасть в водовороте жизни.

И от меня тоже — не теряйся.

С большой, большой симпатией. Пока.

П.П.С. Кузимир!!! Давай-ка сообразим, что мы с тобой можем вместе сделать практического и полезного! Жду предложений и сама буду думать! Большой привет и благодарность Оле».

Конечно, я после этого письма просто прыгал от радости, оттого, что вот и мне удалось кого-то поддержать. А то я уж и не надеялся, что у меня получится.

Дальше уже я не стану подробности пересказывать, жизнь в самом деле продолжается бесконечно, а в произведении должна быть точка.

Только одно отмечу. Я это сразу подумал, когда то Юлькино письмо читал. Она написала — у всех людей бывает переходный возраст, когда они шалопаи, важно только, чтоб не затянулся. Но это не совсем так.

Оля и Витя, её друг, шалопаями не были. Всех вокруг косила эпидемия переходного возраста, а их не коснулась. Оле помог стать такой её папа, он с самого детства очень любил её и много с ней общался, как со взрослой. А Вите до встречи с Олей почти никто толком не помогал, кроме книг.

Кроме книг...

Может быть, и эта книга с моими записками попадёт в руки такому, как я в двенадцать лет. И поможет прожить немножко получше, чем это получилось у меня. Мне так этого хочется!

...Как оно было на самом деле (послесловие от автора)

У этой повести необычная история, в чём-то биографичная.

Первая часть «Рыцаря великих ботинок» была написана в 17 лет, напечатана в детском журнале «Тропинка» и отмечена литературной премией городского союза писателей совместно с фирмой «Дэфа». А потом долгое время я не переиздавала повесть, занесла её в «чёрный список», даже выкинула журналы, и вообще... надолго перестала публиковаться.

Но почему?

Жизнь сложилась так, что печаталась я с детства, поэтому меня уже знали местные литераторы, и все ждали от меня новых успехов. Вот я и торопилась чем-то порадовать читателя... Это слишком раннее признание сыграло плохую службу. Ведь как певцу необходим голос, так и писателю необходимо мировоззрение. У юного певца может начать ломаться голос, так же и юный писатель подвержен мировоззренческим колебаниям.

Когда я сочиняла повесть, мне хотелось помочь «книжным детям» не бояться житейской круговерти, не отступать перед её напором, не изменять себе... Но в то время я сама настолько окунулась в эту круговерть, что и в повести её получилось слишком много. Выходило, будто я проповедую развлекательный образ жизни и «хулиганские новости», а умные книги как бы отвергаю. Я не этого хотела, но получилось это. Поняла я всё поздно, когда журналы уже разошлись по своим читателям.

Это происшествие заставило меня замолчать на несколько лет и долго переосмысливать степень ответственности писателя перед читателем. Нельзя ориентироваться на оценку старших только потому, что они старшие, даже если у них большие должности, многолетний опыт и целые наборы наград.

И теперь мне хочется шепнуть юным друзьям: не радуйтесь, получая награды, и не огорчайтесь, их не получая. Конечно, каждому дорог какой-то знак одобрения, который подтвердил бы нам, что мы не зря живём, творим, стараемся, что людям наше творчество нужно. Но вот ведь парадокс: награды таким знаком почти никогда не являются. И объясняется это очень просто. У награждающих гораздо меньше свободы, чем у пишущих: награждающие вынуждены хоть что-нибудь выбрать из того, что им попалось (и что они были способны оценить, а то иногда бывает, что награждатель и сам до конкурсанта не дорос). А пишущим, рисующим, сочиняющим музыку и творящим как-то ещё открыт весь мир, не ограниченный ничем.

Настоящую же оценку можно получить вот как. Дать человеку свои рисунки или рассказы и смотреть: что с ним происходит, когда он смотрит и читает? Стал он добрее или наоборот? Развеселился-похохотал впустую или обрадовался в своём сердце? Задумался ли о чём-то? Захочет ли стать лучше от прикосновения с твоим творчеством? И не так важно, хвалит тебя человек или критикует, как важно, что с ним происходит...

...Вернусь к истории повести. Шли годы, я снова стала понемногу печатать книжки, только теперь намного тщательнее их обдумывая, а о своей юношеской кляксе хотелось умолчать. Но однажды подумалось: а вдруг добросовестные краеведы когда-нибудь извлекут на свет писательский ляп? Нет, лучше не молчать, а попытаться «отыграть» поражение, перенаправить ситуацию в нужное русло... Так появилась вторая редакция повести.

Что ещё добавить к этой истории. Приключения Кузимира хоть и выдуманы, но детская редакция существовала на самом деле. Её участники разошлись каждый своей дорогой. Например, режиссёр «хулиганских новостей» стал режиссёром кино в Москве. Разнокедовый мальчик, который когда-то в самом деле дурачился сверх всякой меры, в последние наши встречи говорил о философско-этической книге, которую он пытался создать – может быть, однажды и напишет её. Кто знает! Что будет дальше, покажет только время. В человеческих характерах хватает и достойного, и ненужного-наносного, а жизнь окружает нас самыми разными обстоятельствами и смотрит, как мы себя поведём.

Думаю, нужно складывать жизнь так, чтобы приветствовать и утверждать достойное - как в себе, так и в других людях. Жизнь продолжается и рисует дальше свои синусоиды и спирали. Точнее, рисуем их мы сами своими каждодневными решениями. И остаются эти начертания в истории навсегда.

Мой и ваш сегодняшний день, читатель, уже вписан в историю таким, как он совершился.

Каким будет завтрашний?