Рынок.

Глава 1

На окраине шумного городского рынка, среди снующих туда-сюда людей сидел на складном табурете старик и продавал котят. Старик был худ как жердь и у него было умное доброе лицо. Одеждой ему служило очень ветхое, многократно чиненое пальто с отметинами на груди, какие остаются после всевозможных значков или чего-то подобного. Котята копошились в большой картонной коробке и пищали.

Один из них сумел выбраться из тары и принялся упорно карабкаться по рукаву старика. Дед перехватил беглеца и начал с удивлением его рассматривать, поворачивая так и эдак.

— Хм... Какая интересная у тебя отметина, малыш! И как я раньше не заметил?

Котёнок был чёрный словно уголь и лишь левое ухо выделялось белизной.

— Знаешь, а ведь был у меня когда-то кот с точно таким же окрасом. Тоже чёрный и с таким же пятном. Ей богу, даже на том же ухе... хм! Ну, не вертись, не вертись! Садись на колени, расскажу, всё одно сидеть тут с вами...

Котёнок внимал.

Лет семьдесят назад старик был девятилетним пацаном и жил в большой деревне. Другие ребята звали его «Рябой» из-за редкой кожной болезни, которую он переносил. Его пятна, впрочем, были совсем не заразны, но сверстники всё равно гнали мальчишку, картинно обходили его стороной, и так далее. «Тьфу-тьфу, не прикасайся ко мне, Рябой!», «Не стой из под ветра, ты, заморыш, на нас же всю твою заразу несёт!», «Иди отсюда вон, больной уродец!» — так чаще всего встречала пацана уличная ребятня.

Нетрудно догадаться, что друзей у мальчишки не было и никто с ним не играл. Как-то одна девятилетняя девочка, видимо из жалости, подарила ему скрученную из соломы куколку, но над ней стали за это издеваться и больше с «Рябым» она не водилась. Соломенную куколку мальчик потом ещё очень долго хранил под кроватью.

И вот одним тёплым летним вечером пацан сидел на траве, прислонившись к соседскому забору и, грустно вздыхая, наблюдал, как орава ребят дальше по улице играла в красноармейцев и «белых». Сперва это было похоже на неразбериху: все хотели быть красноармейцами и никто- «белыми». Дети никак не могли определиться с составом воюющих сторон и мальчик уже размышлял о том, чтобы решиться подойти к ним и робко попроситься в «белые». Но тут трава рядом зашуршала и раздался настойчивый писк.

Мальчик с удивлением извлёк из травы маленького котёнка. Зверёк без всякого страха смотрел на человека своими большими зелеными глазами и был явно не против того, что его держали в пятнистых ладонях. Он был чёрный словно уголь, лишь левое ухо выделялось белизной. Мальчик поднёс котёнка поближе к лицу, чтобы лучше рассмотреть и тот вдруг лизнул его шершавым язычком прямо в обезображенный пятнами нос.

Пацан робко улыбнулся и проговорил:

— А... а хочешь, я тебе молочка дома дам?

С тех пор Кеша (так был назван маленький кот) всюду ходил за мальчиком как хвостик, мурлыкал рядом, пока тот читал книжку, а ночью сопел у него на груди. А когда мальчик смастерил игрушку из обрывка бечёвки и тряпочки, они могли играть вместе столько, сколько вздумается! Пацан был, вероятно, самым счастливым ребёнком на свете, а своему коту говорил: «Ты самый лучший кот в мире!»

Так прошло полгода. Кеша вырос в ладного элегантного зверя и по прежнему водился с мальчиком. По прежнему мурлыкал рядом, пока тот читал книжку, а ночью по прежнему сопел у него на груди. Только вот однажды он вдруг не захотел играть с верёвочкой, а ушёл в дальний угол комнаты и пролежал там почти весь день. Мальчик, обидевшись на пушистого товарища, решил, что Кеша сегодня не в настроении. Но на следующий день всё повторилось. И на следующий за ним. И когда на четвёртый день кот совсем перестал есть, мальчик догадался, что его Кеша сильно заболел.

Пришедший к вечеру ветеринарный врач сказал, что уже слишком поздно и ничего нельзя сделать.

— Если бы хоть на день пораньше, то кота, возможно, удалось бы спасти, а так... извините, мне очень жаль.

Мальчик похоронил своего Кешу в саду под яблоней, но ещё очень долго рыдал по ночам и корил себя за то, что слишком поздно спохватился и вызвал доктора.

— Да... сколько я плакал... — говорил старик, — Я думал: если бы только можно было как-то вернуть моего Кешу, если бы только можно было попробовать всё опять... уж на этот раз я стал бы самым внимательным, самым заботливым, самым лучшим хозяином! Мда... С тех пор никогда зверюшек не заводил — ни кошек, ни собак — как переклинило что-то внутри, не знаю даже. И вас бы не подобрал, да псы вашу мамку разодрали прямо возле моей хибары!- сказал старик, обращаясь к пищащей коробке.

Дед поднёс чёрного котёнка с белым ушком ближе к лицу, намереваясь сказать что-то ещё, но тот лизнул его шершавым язычком прямо в нос. Старик замер.

— Кииися!

Дед поднял голову. На него из детской коляски смотрел пухлый розовощёкий карапуз, заваленный игрушками так, что была видна лишь физиономия. Пространство внутри коляски казалось настолько забитым всевозможными плюшевыми медведями, собаками и жирафами, что поражало, как сей внушительный зверинец ещё не вывалился на грязный асфальт.

— Сколько этот у вас стоит? Пятьсот?- спросила сварливого вида мама карапуза, на мгновение оторвавшись ухом от телефона и посмотрев цену на коробке.

Не успел старик опомниться, как у него в руке уже была новая хрустящая бумажка, а котёнок уезжал в коляске, стиснутый среди многочисленных плюшевых медведей, собак и жирафов.

— Подождите!- воскликнул старик и, хромая, принялся догонять коляску в людском потоке, — Подождите! Произошла ошибка...

Слабый дед торопливо пробирался сквозь людей, но не совладал с толпой и его сшибли. Когда какой-то сердобольный юноша поднял старика на ноги, приметная коляска уже была упущена из виду.

— Нет... да что же это... — бормотал старик, полоумно шаря глазами по прохожим, — Да что же это...

Он увидел и коляску и продолжавшую говорить по телефону женщину-маму возле палатки с футболками и джинсами.

— Подождите! Постойте! Произошла ошибка...

— Ну что ещё? — раздражённо процедила мама, вновь оторвав ухо от телефона. С пренебрежением она окинула взглядом старика, — Мало чтоли дала? Ладно, вот ещё пятьсот.

— Что? Да нет же...

— Тысяча?

Старик молчал.

— Эй, вы слышите меня? Деньги будете брать или нет? Вот- тысяча.

— Пять... пять тысяч.

— Пять? Старик, да ты с ума сошёл? Котёныш твой даже не породистый! За что такие деньги? Полторы.

— Нет-нет, вы не понимаете... посмотрите на ухо, видите, оно белое, а сам он весь чёрный, понимаете? Четыре пятьсот...

— Какое ещё ухо? Да что мне вообще с его ушей? Две.

— Нет-нет, послушайте! Там... вылез из коробки... и в нос... прямо языком... понимаете? Четыре тысячи... меньше нельзя... никак нельзя...

— Какая ещё коробка? Да что мне с его носа? Две триста.

— Нет-нет, нос не его, а мой... ну поймите-же... Три тысячи...

Женщина посмотрела на лепечущего старика как на сумасшедшего и сказала:

— Ладно, только из уважения к старости — две пятьсот. Берите, пока я не передумала.

Прохожие рычали и ругались, когда тощий старик в залатанном пальто протискивался сквозь них назад к своей коробке. По лицу деда градом катились слёзы, тело сотрясалось от рыданий, а поражёнными подагрой руками он бережно, словно реликвию, сжимал две тысячи пятьсот рублей.