Рунные витражи

Надежд разбитых груз

В душе моей, как в океане,

Надежд разбитых груз лежит.

Кто может, океан угрюмый,

Твои изведать тайны? Кто

Толпе мои расскажет думы?

Я — или Бог — или никто!

(М. Ю. Лермонтов. «Нет, я не Байрон, я другой...»)

Божественные звуки пятой сонаты наполняют комнату и, вырываясь в открытое окно, плывут над безбрежной темной водой. Кресло-качалка поскрипывает, внося слабый диссонанс в музыку Бетховена. Но это не страшно. Я уже привык и менять ничего не собираюсь. Ни Бетховена, ни кресло, ни холод от Бенелли двенадцатого калибра в правой руке. Охотничье ружье, заряженное патронами с картечью, удобно лежит на подлокотнике и качается вместе со мной.

Вверх-вниз.

Вверх-вниз.

Прокравшийся в комнату ветер теребит занавески, и они шевелятся в такт музыке, словно паруса. И мне кажется, что старая девятиэтажка — это корабль, плывущий по вечному морю, чьи волны поднимают и опускают крепкую палубу.

Вверх-вниз.

Вверх-вниз.

Я закрываю глаза, прислушиваясь к посторонним звукам, прорывающимся сквозь музыку. Я их не слышу — скорее, чувствую. Или представляю.

«Топ-топ-топ», — это шлёпает широкими вечно мокрыми лапами, спускаясь по лестнице, Пингвин. И как только его Бледная Пакость пропускает? Сожрёт ведь когда-нибудь.

«Шур-шур-шур», — скребётся, поднимаясь из воды по старой кирпичной кладке, длинное щупальце. Я — на седьмом. Уровень воды — между пятым и шестым этажами. Щупальцу ползти совсем недалеко, оно справляется со своей задачей и заглядывает в окно. Присоски на утолщении прислушиваются к дыханию тёплой добычи. Ко мне, то есть. Тварь, сидящая под водой на другом конце щупальца, ещё не знает, что такое патроны с картечью. Спасибо за Бенелли хозяину квартиры на девятом. Жаль, что не могу лично поблагодарить.

Давай-давай, подползай, хватит уже осторожно подкрадываться. Время поджимает.

Пингвин открывает дверь и появляется на пороге.

— И-и-и-и! — кричит он. — И-и-и-и!

Щупальце замирает в секундном замешательстве — «кто это?», «что делать?», а затем, выпустив электрический разряд куда-то вверх, как натянутая резина щёлкает обратно к окну — бежать, спасаться. Я стреляю вслед. Часть картечи уходит в изрешечённую стену, часть — в окно. Но основной заряд попадает в щупальце, разрывая студенистую плоть. Мне кажется, что где-то глубоко-глубоко под домом кричит от боли неизвестный мне водяной зверь. Утолщение с присосками падает на пол, заливая покорёженный паркет голубой кровью.

— И-и-и-и! — радуется Пингвин, в предчувствии сытного обеда хлопая себя по лоснящимся бокам руками и переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что ты наделал? — спрашиваю я, разглядывая чёрное пятно на потолке. — Чуть добычу не упустили. Ай-ай-ай.

Пристыженный Пингвин опускает голову, но я вижу по его хитрым глазам — нет, не раскаивается, в следующий раз опять без спросу притопает. Это он за меня переживает. Ему почему-то кажется, что я обязательно промахнусь и стану обедом для одного из тех. Из глубины которые.

Какой же из меня обед? Правильно — невкусный. Жилистый. Но Пингвина не разубедишь.

Я аккуратно вырезаю из остатков щупальца электрическую железу. Стоит только неосторожно её сжать, как из кольчатой трубки на конце ударит молния. Бережно опускаю железу в трёхлитровую банку с соляным раствором — пойду теперь наверх заряжать аккумуляторы. Хочется же ещё Бетховена слушать. Да и новости узнать не помешает. Вот и охочусь. На некоторых.

— Ешь, — кидаю я Пингвину всё, что осталось.

Пингвин хватает мясо прямо на лету и тут же проглатывает, громко чавкая зубастым клювом.

— Эх ты, плод моего воображения, — говорю я Пингвину, дружески хлопая его по плечу, — вкусно, небось? Да, это тебе не бычки в томате. Ладно, пошли радио слушать.

— И-и-и! — соглашается Пингвин, осматривая пол — вдруг где-то затерялся вкусный кусочек.

Я закидываю Бенелли за спину, беру под мышку старый магнитофон, сую в руки Пингвина банку, и мы выходим на лестничную площадку. Пингвин, переваливаясь с ноги на ногу, впереди. Я — сзади.

Стены покрыты потоками сырости. Плесень расползлась по штукатурке витиеватыми узорами — радостью психоаналитика. Был у нас такой тип при лаборатории. Вызовет тебя в кабинет, откроет журнал и спрашивает: «На что, Серёжа Павлович, это похоже? А это? Вот сюда посмотрите». А там — кляксы разные, которые обязательно что-то напоминать должны. Ну да, напоминали, прямо как эти разводы на стенах. Вон тот, например, на зубастую пасть похож…

— Стой, Пингвин! — кричу я. — Я ж про Бледную Пакость из-за тебя забыл!

Возвращаюсь обратно в квартиру и сердито ищу, что бы такого отдать на этот раз. Взгляд падает на подписку старых литературных журналов за две тысячи двенадцатый год. С одной стороны — жалко. А с другой — что делать?

— Посторонись, — говорю, — Сусанин ты лапчатый, а не Пингвин.

Пингвин тяжело вздыхает.

Размахиваюсь и запускаю журналы в сторону лестницы. Связывающая их тонкая бечёвка рвётся, и журналы, шелестя листами, опускаются на лестницу шестого, сползают по ступенькам, шлёпаются в воду пятого.

Туда, где обитает Бледная Пакость.

Никогда не могу заметить момента атаки — лишь в воздухе зависает водяная взвесь, да перед глазами — бледная размытая пелена. Пакость передвигается так быстро, что увидеть её никак не получается. На лестнице не остаётся ни одного журнала — всё схватила, до каждого листочка. Сидит сейчас, разбирается — съедобно или нет.

— Пошли, — говорю Пингвину, — наверх побыстрее.

Хотя знаю, что можно и не торопиться. Пока Пакость поймёт, что схватила что-то несъедобное, минут пять проходит. После чего снова подстерегать начинает. Тугодум какой-то.

Мы поднимаемся выше. Пингвин, чувствуя за собой вину, грустно шлёпает позади.

— Пойдём сегодня к Старушке? И радио сюда принесём? — спрашиваю я, кивая на потрескавшуюся деревянную дверь на восьмом.

Дверь распухла от сырости и, если на неё надавить, откроется с неприятным скребущим звуком. Квартира пропахла старыми газетами, керосином и ветошью. Все стены, начиная с короткого тёмного коридора, обклеены чёрно-белыми фотографиями. Портреты, портреты… Улыбающиеся мальчики и девочки в нарядных костюмах, взрослые, так же дарящие ослепительные улыбки. Вся история многочисленного рода перед глазами. А Старушка жила одна. Одинокая узкая кровать у стены. Пропахшая сыростью деревянная грузная мебель. Запасы крупы, сахара и соли. Керосиновая лампа на столе. Вот за запасливость — огромное Старушке спасибо. Это тебе не бычки в томате с девятого.

— Нет, — говорю я Пингвину, закрывая дверь. — К Старушке не пойдём. Пойдём к Охотнику. Там слушать будем.

Пингвин радостно кивает, приоткрывая длинный клюв.

— И-и-и-и, — шлепает он руками по лоснящимся бокам. — И-и-и-и.

В квартире Охотника Пингвину очень нравится разглядывать оленьи рога, висящие на стене.

Дверь к Охотнику бронированная, металлическая, такую не открыть топором, как дверь Старушки — пришлось пробивать стену от соседей. Сейчас замки можно не закрывать — гостей не предвидится. На весь дом — только я и Пингвин, если не считать надежно засевшую между пятым и шестым Бледную Пакость.

Прямо в прихожей скалится и глядит с пола пластиковыми глазами шкура бурого медведя. Роскошная мебель расставлена в безумном сочетании классики и хай-тека. В гостиной — шкаф со стеклянными дверцами, заполненный призами и фотографиями. Фотографии разнообразием сюжетов не отличаются. Охотник с медведем и товарищами. Медведь — дохлый. Товарищи — живые и улыбающиеся. Охотник с двумя грустными убитыми кабанами, третий слева. Охотник где-то в Африке на сафари, львов, наверное, выслеживает.

Я смотрю на простреленный потолок и вспоминаю, как едва не снёс Пингвину голову.

— Пингвин, — киваю я на следы картечи на потолке, — помнишь?

Пингвин не помнит. Пингвин, приоткрыв клюв, смотрит на рога, висящие возле шкафа. Он очень занят. Кажется, не дышит даже. Я забираю банку из рук Пингвина, ставлю на стол и опускаю в неё контакт аккумулятора. Второй кидаю на батарею отопления. Вскоре аккумулятор зарядится и можно будет услышать последние новости.

Выхожу на балкон и вдыхаю прохладную свежесть. До самого горизонта — вода, переходящая в голубое небо. Над торчащими остовами домов — тишина и огромное яркое солнце. Белые облака с розовой корочкой проплывают по небу и отражаются на водной глади. Говорят, что, оставшись один, человек может довольно быстро сойти с ума. Но я же не один — у меня есть Пингвин.

«Топ-топ-топ», — Пингвин тоже выходит на балкон. Снятые со стены рога он гордо держит в руках перед собой.

Пингвин подходит к перилам и сбрасывает рога вниз.

— Ну ты даешь! — говорю я.

— И-и-и, — соглашается Пингвин, тяжело вздыхая.

В это мгновение радио в комнате на столе кашляет и начинает вещать голосом диктора из новостей:

«Кх-х-х. Уровень воды за последнюю неделю не изменился. Пятнадцатиметровая водяная стена замерла на расстоянии ста двадцати километров от эпицентра трагедии в городе… Кх-х-х… Затоплено… Кх-х-х… Эвакуация продолжается. За последний месяц аномалия расширилась в диаметре на тридцать километров. Причины трагедии, приведшие к массовой гибели людей, до сих пор неизвестны. Ученые продолжают спорить о факторах, вызвавших необъяснимое стихийное бедствие. Почему вода замерла в огромном цунами, словно за невидимой стеной, и не разливается дальше, а передвигается скачкообразно? Откуда взялось такое количество воды посреди суши? Сегодня в студии профессор… К-х-х… Поддерживающий теорию о внеземном происхождении…»

Я схватился за голову. Больно. Очень больно. Боль набегает, словно морские волны. Пингвин испуганно смотрит и беззвучно раскрывает клюв.

— Слышишь, Пингвин внеземного происхождения, — сквозь боль улыбаюсь я, — помоги до кровати добраться.

Сильные руки Пингвина бережно подхватывают под мышки и опускают в кровать.

— Больше никогда меня не буди, — говорю я, чувствую на лбу его холодную ладонь и проваливаюсь в сон.

***

У озера с водой, отливающей на солнце изумрудами, растут дома. Именно — растут, словно мангровые заросли, окуная в прибрежную илистую воду толстые извилистые корни. В городе кипит жизнь. Маленькие шустрые обитатели напоминают древесных квакш, но только многоногих и с пучком щупалец у головы. Они бегают, открывая круглые дверки и выглядывая в окна. Среди города поднимаются огромные белые цветы, растущие из верхушек домов. Посреди лепестков сидят большие толстые жабы, важно и глупо глазея по сторонам.

— Кар-р-ра! — вдруг кричит одна, широко раскрыв рот и пузырями надувая щёки. — Кар-р-ра!

Тут же по лестнице взбираются несколько квакш, перекатывают жабу на носилки, бегут к воде и спешно бултыхают туда толстушку.

— На нерест пошла, — комментирует невидимый Пингвин.

— И в этом мире разум, — говорю я. — Вы что — сговорились все? Почему не попадается ни одного пустого мира?

— А они есть, пустые миры? — вместо ответа спрашивает Пингвин.

— Мне ещё не встречались. А ты не признаешься. Поросёнок ты, а не Пингвин. Там — «и-и-и» да «и-и-и», а как в мои сны пролезаешь, так болтаешь слишком много, только всё не по теме. Вообще — тебя кто сюда звал?

— Никто. Я сам пришёл. Тебе помогаю. И надеюсь, что ты найдёшь мой мир.

— А вот и нет никакого твоего мира, — говорю я. — И тебя нет. Ты только плод моего воображения. А я потихоньку схожу с ума от боли и одиночества.

— Думай как хочешь, — вздыхает Пингвин.

— Слушай, — говорю я, чувствуя далёкую подкрадывающуюся боль. — Ответь на вопрос наконец, это ты портал в мой мир открыл?

Но Пингвин, как обычно, не отвечает. А боль настигает меня во сне, набегает незримой огромной волной и заполняет водой так, что голова готова разорваться в любую минуту. Падаю на колени. Стоит только не противиться напору, выпустить воду наружу, как она сметёт этот мир. И я вижу…

Вода вливается сквозь открывшийся портал, разрушая мангровый город. Она ломает цветы, и белые лепестки мечутся с волны на волну. В солёных водоворотах исчезают толстые жабы. Погибают, пытаясь спастись, быстрые квакши, раздавленные напором воды.

Нет! Назад! Я не могу! Это неправда!

Я не могу погубить чей-то мир. Даже спасая собственный. Не имею права.

Нет больше сил сдерживать воду, и она уходит вместе с болью там, где-то далеко, на моей Земле. Я покидаю сон с его счастливыми, оставшимися жить мохнатыми обитателями.

***

Открываю глаза и чувствую тошноту. После снов-путешествий вечное похмелье.

— Дай чего-нибудь поесть, — говорю я Пингвину.

Его не видно, но я знаю, что плод моего воображения бродит где-то неподалеку. Ага — а вот и он, несёт банку бычков в томате.

— Нет, чтобы что-то другое предложить, — бурчу я. — Омаров, например.

Пингвин пожимает плечами, копируя мой жест, и вскрывает банку с помощью консервного ножа. По комнате распространяется ненавистный запах. За разнообразное меню тоже надо Охотнику спасибо сказать. Это в его квартире я нашёл с полсотни таких банок. К потопу он, что ли, готовился? Или просто бычки в томате обожает?

— Ну, поехали, — говорю я и втыкаю вилку в жирные рыбьи куски.

А электрических студенистых тварей пусть Пингвин жрёт. Может, они для людей ядовитые. Моя жизнь в данной ситуации очень ценна. Беречь надо Сергея Павловича и лелеять.

Радио опять оживает — это Пингвин ненароком его включил, неуклюже повернувшись.

«Кх-х-х… Экстренное сообщение. В аномальной зоне новый резкий скачок. Уровень воды поднялся на полметра, а стена переместилась на пять километров. По предварительным данным жертв нет, люди из зоны риска были заблаговременно эвакуированы. Подобный скачок наблюдался неделю назад, когда радиус зоны затопления увеличился сразу на десять километров. Что может остановить наступающую воду? Сегодня у нас в гостях известный физик… Кх-х-х… Его речь вы прослушаете сразу после обращения к народу митрополита… Кх-х-х».

— Эге, — говорю я, — слышал, как уровень поднялся? Так и Бледная Пакость скоро свою добычу получит. Уже недолго осталось, — поднимаюсь я из-за стола, отталкивая наполовину опустевшую консервную банку. — Надо воды набрать. Кажется, ночью шёл дождь?

Пингвин не отвечает. Он разглядывает место, где висели рога, и тяжело вздыхает.

Я достаю из-под стола пустую пластиковую бутылку и выхожу на лестничную площадку. Слева от квартиры Охотника новая дверь китайского производства из тонкого металла, надави пальцем и прогнётся. Здесь жили Молодожёны. Справа — старая дверь, обшитая ободранным дерматином с торчащими из-под него кусками грязного утеплителя, — за ней обиталище Скряги. Эти квартиры мне не нравятся — недостаточно пропитались жизнью. Молодожёны только въехали, а Скряга не оставил после себя следа, словно и не жил никогда.

Гремя металлическими ступенями, поднимаюсь на чердак. Оттуда — на крышу. Так я гораздо ближе к небу с белыми облаками. Чувствую, что скоро придётся сюда переселиться, если уровень воды поднимется ещё выше. На широкой крыше в тени кирпичной вытяжки стоит ванна, куда собирается питьевая вода во время дождя. Разгоняю плавающих личинок комаров — «чёртиков», наполняю бутылку и подхожу к низкому ограждению на краю крыши.

Слышу: «Бум-бум-бум». О! Пингвин топает. Соскучился.

— И-и-и, — появляется в чердачном люке его чёрная физиономия.

— Заходи, — говорю, — гостем будешь. Полюбуйся живописными видами. Хотя кругом одно и то же, как ты понимаешь. Суши не видно.

Пингвин хмурится. Вспоминает, наверное, тот день, когда сюда попал.

Страшные тогда были волны! Похлеще цунами. Вода, появившаяся из портала посреди города, неслась стремительными потоками, сметая всё на своем пути. Как я спасся? Не знаю. Плыл, хватался за плывущую мебель, выныривал, падал в воду и снова плыл. Видел ли я портал? Нет, наверное. Не до того было. Достаточно, что я его чувствовал. Я ведь сам такие открывать умею.

Но страшным был не только напор воды. Вместе с потоками сквозь портал прошли чужие существа.

Пингвина я встретил, когда до этой девятиэтажки доплыл. Как сейчас помню, открывается навстречу дверь, и появляется чёрное существо с меня ростом, улыбаясь зубастым клювом. Хорошо, что я тогда ещё Бенелли не нашёл.

— И-и, — вдруг, непривычно волнуясь, говорит Пингвин. — И-и.

В небо показывает. Смотрю — вдалеке вертолёт небольшой летает. Как я его стрекот не услышал? Задумался, наверное. Не угомонились ещё, выходит, эвакуаторы. Или… У меня возникло нехорошее предчувствие. Неужели ищут меня? Ну, кажется, манией преследования я ещё не страдал.

— Пойдём, — говорю Пингвину, — нам ведь не надо быть спасёнными.

— И-и-и, — соглашается Пингвин.

Прежде чем нырнуть в темноту чердака, оглядываюсь. Не нравится мне этот вертолет. Очень не нравится. Как бы нас не заметили.

Почему я вновь чувствую приближающуюся боль? Как быстро. Совсем же недавно в сон погружался.

— Помоги, — падаю я на скользкую пингвинью спину.

Пингвин подхватывает меня сильными руками. Я вижу, как внизу перемещаются по железным ступеням его красные гусиные ноги — шлёп-бум, шлёп-бум. Боль накатывает в такт шагам и пульсирует в висках острыми иглами. Я проваливаюсь в спасительный сон прямо на холодной пингвиньей спине.

***

Редкие снежинки медленно опускаются на пожелтевшую траву. Ветер теребит травинки и гонит по полю сухие коробочки с семенами. В вышине плывут свинцовые тучи, едва не задевая шпили башен, соединяющих землю и небо. Башни испещрены отверстиями-выходами. Крылатые создания, словно летучие мыши, носятся туда-сюда, изображая хаотичное движение.

Устало опускаюсь на промёрзшую землю.

— Не повезло, — говорю невидимому Пингвину.

— Не повезло, — соглашается Пингвин.

Летучие мыши одеты в пёстрые одёжки. Они живут, рожают детей, создают предметы искусства и, наверное, пишут книги. Во всяком случае, они разумны — с этим фактом трудно поспорить.

Стоит мне захотеть, и вода ворвётся сквозь открытый портал, повалит башни, крылатые создания будут, жалобно крича, носиться над бурными потоками, чтобы, в конце концов, свалиться от усталости в воду, смирившись с гибелью собственного мира.

Я кто — бог или дьявол? Какова цена спасения моей Земли?

— А твой мир какой? — спрашиваю я у Пингвина. — На что он похож?

— Он — красивый, — тихо отвечает Пингвин.

— Ну что ж, — говорю я, — пора просыпаться. Пойдём.

Иду по холодному полю, давя воображаемыми подошвами хрупающие твердые снежинки. С каждым шагом чувствую, как вода в моём городе продвигается всё дальше, а я не имею сил её сдержать. Но открыть портал и выпустить воду в мир высоких башен я тоже не могу.

Позади радостно пищат летуны, не подозревая, что были на краю гибели.

Откуда-то издалека, может быть, совсем из другого мира, сквозь появившуюся боль доносится стрекотание летающего механического чудовища.

***

Открываю глаза и вижу перед собой человеческое лицо в чёрных очках. Всё-таки заметили нас гости-с-вертолета. Двигателя не слышно, неужели сумели сесть на крыше?

— Здравствуйте, агент Смит, — говорю я.

— Какой я вам Смит? — удивляется мой новый гость.

Из-за его спины появляется второй человек, похожий на первого, как родной брат. Оба в строгих деловых костюмах. От плотных фигур веет непоколебимой уверенностью людей, никогда не сомневающихся в правильности своего выбора.

— Вы — Григорьев Сергей Павлович? — задаёт вопрос Второй.

— А вы — Джеймс Бонд? — спрашиваю я в ответ.

— Не совсем. Скажем так, работаем в схожем ведомстве, — с улыбкой отвечает Первый.

Он снимает очки, дышит на стекла и протирает их носовым платком. Его голубые глаза кажутся немного растерянными.

Гости выглядят довольными, как слоны после купания.

— Уважаемые довольные слоны, — говорю я, — что ж вы вырядились киношными героями? Вы же должны быть в толпе серыми и неприметными.

— По разному, — говорит Первый, пряча очки в нагрудный карман. — Да и толпы тут нет. Но вы не ответили на наш вопрос. Хотя не надо. Не считая появившейся седины, вы очень похожи на свои фотографии. Ну, здравствуйте, Сергей Павлович.

— Привет, — пожимаю его крепкую жилистую руку. — Вы Пингвина не видели?

— Кого? — удивляется Второй.

— Пингвина. Такой, знаете ли, чёрный, почти с меня ростом, с белой манишкой и клювом. — Я показываю, какой длины клюв у моего воображаемого друга.

— Нет, не видели, — пожимает плечами Первый.

— Так я и думал, — расстраиваюсь я.

— Собирайтесь, поднимаемся к вертолёту, — говорит Второй.

— Зачем? — спрашиваю я. — Мне и здесь неплохо. Спокойно, не мешает никто. Морской воздух для здоровья очень полезен. Могу бычками в томате угостить — у меня их много. А как вы вертолёт сумели на крышу посадить, лопасти антеннами не повредили, случайно?

Бенелли лежит далеко — не достать. Да и не смогу я в скорости с новоявленными суперменами из спецслужб соревноваться.

— У нас приказ, — говорит Первый, — найти Григорьева Эс Пэ и доставить в Управление. Но у меня к вам ещё и личный вопрос. — Его глаза больше не кажутся растерянными, они словно две ледышки. — Зачем вы активировали Систему?

— Систему? — удивляюсь я. — Какую Систему?

— Не корчите из себя дурачка, — говорит Второй.

— Почему обязательно корчу? — возмущаюсь я. — Я ж до лаборатории в психушке находился. Мне, так сказать, по службе положено корчить этого самого, вашего. Или по призванию.

— Урод! — приближает ко мне лицо Второй. «Сам урод, — думаю я, — хоть бы очки снял — глаз не видно. Трудно так с человеком разговаривать». — Ты активировал Систему, разработанную в Четвёртой лаборатории, и открыл портал в другой мир, откуда хлынула вода. Ты, сволочь, вызвал новый потоп! Отвечай, как отключить Систему? Где она теперь? Почему ещё работает, если лаборатория разрушена?

— Коля, перестань, — останавливает его Первый. — Ты не знаешь всей информации. Ведь наш уважаемый Сергей Павлович и есть Система.

— Разрешите представиться, — говорю я. — Система. Очень приятно.

Такое прозвище мне дали в Четвертой лаборатории, куда меня вытащили из городского психоневрологического диспансера, где я лежал с диагнозом шизофрения. У пациента Григорьева Сергея Павловича наблюдались устойчивые бредовые идеи. Ему казалось, что во снах он попадает в другие миры, и часто он, то есть я, не мог отличить сон от реальности.

Четвёртая лаборатория занималась исследованиями парапсихологических способностей человека. Меня многому там научили.

— Ладно, — быстро приходит в себя Коля, который Второй. — Мне не интересно, как ты там это делаешь — пальцами щёлкаешь или копытами стучишь, распространяя серную вонь. В Управлении разберутся. Я спрашиваю: зачем? Зачем ты решил погубить наш мир? Моя сестра, мразь, умерла во время потопа.

— Дело в том, что я не открывал портал, — говорю я, раздумывая, куда же это Пингвин подевался. Наверное, сквозь дыру в стене отправился в квартиру к Молодожёнам.

— А тогда кто?

— Не знаю. Кто-то извне. Из другого мира. Может быть, наши эксперименты ослабили связи, и этот кто-то воспользовался слабиной, чтобы слить лишнюю воду? Или же он просто искал воду для своего мира?

— Не верю! — кипятится Второй.

— Коля, подожди, — говорит Первый. — Если ты утверждаешь, — обращается он ко мне, — что портал открыт не тобой, так закрой его!

— Я многое теперь могу! — отвечаю я. — Могу открывать порталы. Могу заглядывать во сне в другие миры. Могу сдерживать воду. Вот так. — Сжимаю пальцы в кулак. — Но не могу закрыть чужой портал, точно так же, как вы не можете его разрушить. Он не материален. Это только незримый проход.

— Тогда открой новый портал, — спокойно говорит Первый. — Пускай вода уйдёт в другой мир.

— Там жизнь! Разум! Я ищу пустышку в каждом сне. Я продираюсь сквозь миры, но не могу их погубить.

Устало опускаюсь на кровать. Сквозь дыру в стене появляется голова Пингвина.

— Ну ни хр… Кто это?! — кричит Первый.

Второй выхватывает пистолет. Пингвин прячется.

— О! Вы тоже его видите? — радуюсь я. — Понятия не имею, кто это. Но откликается на Пингвина.

Второй делает два шага к пробитой стене.

— Отставить, — командует Первый. — Чёрт с ним. Тут полно подобной гадости завелось. Берем Систему и на крышу.

Он протягивает ко мне руки.

— Я не могу! — пытаюсь отползти от него подальше. — Вы не поняли. Если я отсюда уйду, то не смогу контролировать воду. Я же её держу! Вот! Вот! — Я свёл ладони вместе. — Вы меня заберёте — и всё погибнет! Поверьте! Я должен остаться здесь!

Вижу, что Первый колеблется.

— У нас приказ, — холодно говорит он. — Что я думаю — не имеет значения. Нам надо доставить тебя в Управление. Пошли. Там разберутся.

Обречённо встаю. Не спастись. Всё было напрасно.

— Дайте мне хотя бы забрать лабораторные записи. Они там — у Старушки.

— Где-где? — поднимает вверх брови Первый.

— В квартире под нами. Я мигом.

— Пошли, Николай, — указывает на дверь Первый. — Проведём Сергея Павловича.

Мы следуем друг за другом — впереди Первый, в середине — обречённый пленник, замыкает строй Второй, который так и не снял тёмные очки. Проходим мимо разводов на стенах — радости психоаналитика. Я бы ему сейчас рассказал, что вот это пятно похоже на Первого, а вот это напоминает Второго. Третье раскрывает зубастую пасть. Уровень воды поднялся. Интересно, где сейчас рубеж, за который нельзя заходить?

Пингвин появляется из квартиры Молодоженов, когда мы уже спускаемся по лестнице. Он поднимает руки, в которых зажата электрическая железа подводной твари. Солёная вода сбегает по чёрным пальцам моего друга и капает на бетонный пол.

Второй оборачивается и выхватывает пистолет. Пингвин сдавливает ладони.

— И-и-и-и!

В темноте лестничных пролетов электрическая вспышка кажется ослепительно яркой. Второй валится на ступени. Черные очки оплавленным комком летят в воду. Первый толкает меня в сторону, вытягивает руку с пистолетом и делает шаг ниже по лестнице.

Выстрел!

Но шаг сделан. Вот она — граница охотничьих угодий Бледной Пакости. Я никогда не мог увидеть момент нападения. Лишь в воздухе остаётся водяная пыль, сейчас обильно прикрашенная красным цветом. Первый не успел даже вскрикнуть.

— Пингвин! — Я бросаюсь к своему другу, лежащему на лестничной площадке.

Его остекленевшие глаза смотрят в потолок. На груди, там, где у человека должно быть сердце, рана от пистолетной пули. Противно пахнет горелой плотью. После вспышки режет глаза, и на них наворачиваются слезы.

***

Я сижу посреди пустой крыши, как мальчишка качаясь на двух ножках стула. Где-то на подступах к чердаку плещется вода. Электрические твари прут напролом, чувствуя близкую добычу. В Бенелли осталось всего четыре заряда. Корабль идёт ко дну, но его капитан все ещё твердо стоит на палубе, раскачиваясь вместе с ней.

Вверх — вниз.

Вверх — вниз.

Четыре заряда — это же ещё очень много. Продержимся. Главное, чтобы твари не подобрались во время сна, который больше некому охранять. Я положил мёртвого Пингвина в кабину вертолёта и, сумев с четвертой попытки завести двигатель, опрокинул вниз. Теперь мне больше не с кем говорить в своих снах.

Боль. Она приходит всё чаще раз за разом. Вот и сейчас она хватает виски, и я проваливаюсь в очередной мир.

***

Растрескавшаяся земля, сухая пыль под ногами. Я стою на краю пропасти и вижу перед собой дно высохшего океана, в котором нет ни капли воды. Рядом лежит на боку остов давно погибшего парусного корабля. Его мачты сломаны. По трухлявому днищу, вяло перебирая лапками, ползёт сонный краб.

Ещё дальше на древнем берегу — чёрная фигура с длинным клювом.

— Пингвин!

Я бросаюсь к Пингвину и останавливаюсь. Это не он. Просто очень похож. Пингвин смотрит сквозь меня в сухую бесконечность. Он не может меня видеть. Меня здесь нет. Я там, в кресле, раскачиваюсь и держу Бенелли с четырьмя последними патронами. А здесь я — только плод собственного воображения.

Вон сидит ещё один Пингвин. Ещё и ещё. Они смотрят и ждут, словно высохшие древние мумии. Они не знают, что их посланник больше никогда не вернётся и не приведёт с собой воду.

Я ничего не обещал тебе, Пингвин. Но я сдержу слово, которое никогда не давал.

Мне не надо щёлкать пальцами или стучать копытами. Всё происходит совсем не так. Я — Система. И я умею открывать порталы. Это моя работа. Это то, чему меня обучили в лаборатории. Я зажмуриваюсь прямо здесь, во сне, и чувствую бурлящий поток воды, проходящий меж пальцев. Вода устремляется сквозь новый проход из другого мира, в котором одинокая спящая фигура раскачивается на стуле.

Вверх-вниз.

Вверх-вниз.

И сейчас сухая земля тоже качается под ногами. Наверное, я просто устал. Я опускаюсь на колени, открываю глаза и вижу, как на землю падает первая капля. А потом слышу рёв океана, наполняющего солёной холодной водой мёртвую впадину.

— И-и-и. И-и-и, — кричат прыгающие от счастья Пингвины.

— И-и-и!

А где-то совсем в другом мире другой человек, который тоже я, уже проснулся. Он стоит на краю крыши, смотрит на стремительно понижающийся уровень воды. И нельзя понять — плачет он, или смеётся от радости.

Лучшее из времен

— Возьми меня с собой в лучшее из времен, — сказала она и опустила голову мне на плечо.

Пахнущие жасмином волосы щекотали нос и щеку. Мои руки лежали на ее талии. Сквозь легкую ткань багрового платья чувствовалось тепло ее тела. Вокруг нас кружились другие пары: дамы, разодетые в бальные наряды, кавалеры в парадных костюмах — калейдоскоп красок, драгоценностей и расфуфыренных щеголей.

«Раз-два-три. Раз-два-три».

Мне казалось, что все взоры обращены к нам. Где-то на периферии стоял покрасневший герцог.

— А как же твой муж? — спросил я.

— К чёрту герцога, — сказала она.

***

Двое мужчин вышли из зарослей вечного кустарника, преградив мне путь.

— Стой, Чернушка, — сказал первый, здоровяк в безрукавке из шерсти гриммокапуса, хватая моего Буцефала под уздцы. — Слезай.

— К-конечная остановка, — ухмыльнулся второй. Солнце блеснуло в его круглых очках, нацепленных на сломанный в нескольких местах нос.

Очкарик сжимал дезинтегратор армейского образца три тысячи пятидесятого года. Раструб оружия беспокойно вздрагивал в такт дрожи его рук. Буцефал таращился на грабителей, ожидая моего позволения откусить хотя бы кусочек от одного из них.

— Господа, — сказал я. — Какой я вам Чернушка? Вы меня с кем-то спутали.

— Да мы тебя хоть пришельцем с Центавра назовем! — рассмеялся здоровяк. — Хотя ты и есть Чернушка: черная ворона на черном коне. Ладно, давай кошелек и езжай себе дальше. Мы люди не злые.

— Д-добрые, — сказал очкарик, пошевелив кончиком носа.

С губ Буцефала на землю начала капать слюна.

— Что взять с бедного торговца временем?

Я бросил в дорожную пыль «дежурный» кошелек, в котором хранилось несколько мелких монет и дохлый таракан. Удобная вещь, оставленная на виду для защиты от карманников. Здоровяк подобрал кошель, заглянул внутрь и недовольно поцокал языком.

— Обижает, — сказал он, вытаскивая из-за пазухи кристаллический нож.

— Обманывает, — поддакнул очкарик.

Он похлопал ладонью по шее коня, немного отведя в сторону раструб дезинтегратора, и Буцефал откусил ему руку по локоть. Грабитель повалился на землю, заливая кровью пожухлую траву. Здоровяк замахнулся ножом.

Я раскрыл капсулу черного времени. Миг — и вокруг разлилось бесконечно далекое будущее. Багровое небо над головой вспыхивало молниями. Земля, прогибающаяся, словно резина, под копытами Буцефала, шевелилась черными щупальцами. Впереди холмилась темная масса.

Я сосредоточился, и хрономираж стал реальностью.

Одно щупальце, выросшее из горы плоти, обвило раненого очкарика, второе захлестнулось вокруг шеи здоровяка. Нож, превратившийся в кусок чего-то мерзкого и вздрагивающего, упал на землю. Здоровяк, чья безрукавка изменилась в накидку из листьев вечных кустов, схватился за щупальце в тщетной попытке освободиться.

— Простите, — сказал я, глядя, как грабителей тащит к живым холмам. — Лучше бы вы взяли кошелек.

Это продолжалось недолго. Я слез с Буцефала и заставил себя смотреть на процесс еды, борясь с тошнотой, пока черное время не развеялось, и не вернулись пыльная дорога и степь с выгоревшей под солнцем травой до самого горизонта. Буцефал с откушенной рукой во рту отбежал в сторону.

— Стой, — прохрипел я. — Стой, коняга. Сейчас же брось.

Буцефал скосил на меня сердитый взгляд, пожевал руку и положил на землю. Я выкопал ямку у дороги и похоронил останки неудачливого грабителя.

***

К вечеру справа от дороги показался старый космодром, представляющий собой нечто среднее между свалкой и кладбищем кораблей. Старик в изодранном скафандре и платком-банданой из кожи огненной ящерицы сидел у костра в кресле-качалке и жарил на вертеле кролика. Колени старика накрывал потрепанный, в заплатках, клетчатый плед. Я спешился и сел к огню, отпустив Буцефала в степь.

— Павел, — протянул мне руку старик.

— Алексей, — пожал я его сухую мозолистую ладонь.

— Живу здесь, — добавил Павел. — Наверное, считаюсь сторожем.

— Продавец времени, — продолжил я знакомство. — Еду в Бримир, приглашен на свадьбу герцога, товар везу, — похлопал я по сумке на поясе. — Хорошее время, старое, гостям понравится.

— Удачных торгов.

Быстро смеркалось. Из-за горизонта выглянула Первая Половина Луны. Второй осколок появится спустя полчаса. Они — словно несчастливые возлюбленные, которые вечно ходят друг за другом, но так и не могут встретиться. На небе зажглись звезды. Во тьме степи загорелись блуждающими холодными сполохами огненные ящерицы. Было слышно, как трещат в костре сучья вечных кустов, да где-то далеко стучат копыта Буцефала — мой конь-зомби охотился на кроликов. В его венах вместо крови течет бальзамирующая жидкость, пища ему не нужна, но он ловит добычу для удовольствия и для меня.

— Угощайся, — кивнул Павел на мясо, по которому стекали в огонь капли жира.

Я отрицательно покачал головой.

— Спасибо, не голоден. Я лучше тебя послушаю. Как ты живешь здесь один?

— Да живу вот, сторожу никому ненужную рухлядь. Кстати, есть и достопримечательности. Видишь тот высокий корабль? — Павел ткнул полуобглоданной косточкой куда-то позади себя. — «Гордость Земли». Говорят, что именно на нем когда-то пробралась на Землю Королева таймпиров. Выжила тварь. На любой из планет Королевы притворяются местной жизнью, пока не нажрутся временем до отвала. Интересно, как они в действительности выглядят?

Я вспомнил темную шевелящуюся массу и вновь испытал приступ тошноты.

— Тебе плохо? — забеспокоился Павел.

— Всё нормально. Так что там с Королевой?

— Будто не знаешь.

— Долго еду, — пожал я плечами. — Вдали все по-другому.

— В городах предпочитают не замечать, как гибнет наш мир. — Павел подбросил в костер пучок сухой травы, и взметнувшееся пламя отразилось в его глазах. — Люди за высокими стенами думают, что колдуны и экстрасенсы почувствуют и не пропустят врагов. Но они ошибаются. Таймпиров уже не остановить. Когда потомство Королевы перебили, то оказалось, что таймпиры были и в прошлом. К нашему времени они расплодились настолько, что бороться стало бесполезно. Может быть продавцам времени известно, как эти твари попали в прошлое?

Я пожал плечами.

— Мы же не гуляем по времени. Мы только заглядываем в него, консервируем и устраиваем представления.

— Ходят слухи о продавце, что сам может путешествовать. Того, кого лично инициировала Королева, отдав часть себя.

— Да? — сказал я. — Не слышал. Но уже ничему не удивлюсь.

— Я тоже разучился чему-либо удивляться. За последние столетия Земля сильно изменилась. Раньше, в лучшие времена, всё было по-другому. Ни инопланетных тварей, ни мутантов. Хотел бы я хоть раз увидеть то время. Может быть, ты мне его покажешь?

— Нет, старик, — сказал я. — Оно тебе не по карману. Очень старое, хорошей выдержки.

— Ну, нет, так нет.

Вдалеке завыл степной волк. Потом к нему присоединились еще несколько. Кто-то тяжело и протяжно вздохнул, порыв ветра всколыхнул траву, и вой прекратился.

— А ты разве не боишься таймпиров? — спросил я.

— Чего их бояться? — хитро посмотрел на меня Павел. — Я уже старый, всего ничего времени осталось. Да и невкусное оно. Тебя, видишь, не испугался.

Я усмехнулся, но ничего не сказал.

— Думаешь, я не знаю, что сегодня на дороге к Бримиру сгинули двое мерзавцев? — продолжил Павел. — Степь полна слухов, надо только уметь их слышать. Понимать шепот ветра и язык маленького народца. Они о многом могут рассказать… Например, о том, как кто-то открыл портал и выбросил в будущее двух грабителей.

К костру подошел Буцефал и принес трепыхающегося кролика. Я схватил зверька за загривок и начал поглощать время его жизни. Кролик старел прямо на глазах, его шерсть облетала клочьями. Наконец он дернулся и затих. Я выбросил мертвое тельце во тьму.

— Я не питаюсь людьми, — сказал я Павлу.

— Догадался. Иначе бы с тобой не сидел. — Павел откинул плед и показал лежащий на коленях дезинтегратор. — Может быть, тебя этим не убьешь, но потрепал бы изрядно.

Мы еще долго сидели у костра, разглядывая горящую огоньками степь. На горизонте она встречалась со звездным небом, и казалось, что это огненные ящерицы взбираются в небеса. Я достал из сумки собиратель времени, разложил треногу и установил пустую капсулу.

— Зачем? — спросил Павел. — Всё слишком обычно.

— Обычно сейчас. Но в другое время этот хрономираж может стать моим шедевром.

Я собрал свет звезд и мерцание огненных ящериц, степной ветер и треск костра, возвышающиеся остовы ракет и стук копыт Буцефала. Павел молча стоял радом и старался не дышать. Я закрыл капсулу и сказал:

— Спасибо.

— За что? — удивился Павел.

— За то, что не испугался таймпира.

***

— Возьми меня с собой в лучшее из времен. — Она опустила голову на мое плечо, и я утонул в мягких локонах, пахнущих жасмином.

Мы кружились в вальсе, не замечая никого вокруг. Где-то на границе зрения стоял ее муж, с которым сегодня она разделит брачное ложе. Но сейчас она была только моя, и я трепетно и властно держал ее в руках. Сквозь глубокий разрез платья на спине, стянутый завязками, пальцы чувствовали теплоту ее кожи.

— Я не краду чужих жен, — сказал я.

— А ты попробуй, — сказала она.

***

Я увидел башни Бримира издалека. Город тысячи рас и миллиона красок лежал на перекрестке торговых путей. Сюда съезжаются песчаные корабли из далекого Сабару, где люди выращивают бабочек, чтобы получать пряжу из их коконов. Сюда идут караваны вьючных драконов из Дзангибада, охраняемые мрачными чернокожими стражниками. Здесь находится Большой Университет, и лучшие умы мира считают за честь попасть на его ежегодные ученые собрания. Нет оружия острее, чем то, что куют оружейники Бримира. Говорят, что мотылек разрежет себя пополам, если сядет на лезвие такого меча. И ни один таймпир, как утверждают местные колдуны, не может переступить высоких стен этого города.

Но я прошел спокойно.

— Дворец вон там, — показал запачканной глиной рукой гончар, лепящий вазу. — Иди по главной улице и не ошибешься.

Сколько раз я уже ходил к этому дворцу? Сколько раз время возвращалось на свой цикл, словно комок глины на круге, превращающийся в произведение искусства? Гончар изображал на чаше змея Уробороса, заглатывающего собственный хвост. Мы, словно это глупое пресмыкающееся, обречены вечно повторять свои же ошибки, не в силах вырваться из порочного круга.

Дворец выглядел слишком напыщенно со своими химерами на стенах и башней-обсерваторией. Сомневаюсь, что знать пользуется ею до сих пор, скорее, она служит лишь для декоративных целей. Пережиток прошлого.

— Ты торговец временем? — спросил стражник у ворот дворца. — Чего так долго? Тебя уже давно ждут. Его сиятельство не терпит ожидания.

Герцог походил на спустившегося с небес альва. Тонкие удлиненные черты лица, густые волосы — как по мне, он был слишком похож на женщину. Или на змею — кончик его раздвоенного языка постоянно высовывался изо рта. Не думаю, что в предках герцога действительно побывали жители Сириуса, скорее, древняя генная модификация, попытка походить на звездных гостей. Сейчас, когда кости альвов давно сгнили в земле, а на месте их планеты осталось лишь туманное облако, такое подобие выглядит насмешкой.

Но я недолго разглядывал владельца замка. Мое внимание привлекла его молодая жена. В глубоком декольте ее платья висел сделанный из звездного золота кулон в виде Уробороса. На руках она держала ручного представителя маленького народца, который то и дело снимал свой шутовской колпак и корчил гримасы гостям. В глубине ее глаз клубилась чернота с багровыми вспышками, и я не в силах был отвезти от них взгляд. Я понял, что покажу ей любое время, даже самое лучшее.

После ужина, где коронным блюдом служил дракон из далекой пустыни Дзангибада, запеченный в собственном панцире, все танцевали. Хозяин замка кружил в вальсе со своей женой, а я ловил на себе ее взгляды.

«Я хочу танцевать с тобой».

«Но ты уже жена подделки под альва».

«Думаешь, это меня остановит?»

— А теперь уважаемый продавец прошлого покажет нам свое самое выдержанное время!

Я не сразу понял, что герольд сказал это обо мне. Я поднялся, глядя на обращенные к себе глаза. Маленький уродец запрыгал передо мной на столе, мерзко хихикая.

— Что хотят увидеть господа? — сказал я. — Может быть, время первых межзвездных путешествий, когда небо окрасится стартовыми шлейфами, а ваши души наполнятся гордостью за будущее Земли?

Они смотрели на меня, как на замороженный экспонат выставки мадам Рикко. Однажды я ходил мимо ее глыб вечной нетающей мерзлоты, в которых покоились мертвецы из прошлого — люди, застигнутые врасплох падением ледяной кометы. Я прогнал возникшее видение.

— Конечно же, вы достойны лучшего. Может быть, подойдет время безудержных генных модификаций, когда вы сможете разглядывать друг друга, словно в кривом зеркале, летать под потолком и нырять в глубокое море? Ваши тела будут непостоянны, и вы испытаете радость полного изменения.

Раздвоенный язык владельца замка жадно облизал губы и кончик носа. Маленький уродец подскочил к краю стола и принялся карабкаться по моей куртке. Острые коготки царапали кожу. Я поднес ладонь к его шее, карлик замер, сжался, затем завизжал и скрылся под столом.

— Нет, сейчас не время для безудержного веселья. Сейчас вечер романтики, надежд и ожиданий, а значит, подойдет лучшее из времен, капсулу которого я берег ради такого случая. Сегодня вы почувствуете себя частичкой прошлого.

Я вынул из сумки капсулу и подержал на ладони. Плененное в ней время рвалось на свободу.

«Только для тебя», — поднял я взгляд.

«Я знаю», — улыбнулась она.

Капсулы продавцов времени никто не может раскрыть, кроме самих владельцев, на чьи ДНК настроен шов. В моих пальцах она дала трещину, как куколка бабочки, разломалась на две половины, и древнее время освободилось. Дыхание перехватило от нахлынувшего хрономиража.

Зал изменился. Камень превратился в сталь и пластик. На больших экранах возникли движущиеся картинки, герои которых жили собственными жизнями. Они смеялись и пели, ссорились и дрались, демонстрировали какие-то товары, но это было неважно. За ними можно было просто наблюдать, вновь и вновь переживая их истории, словно нам всем показывали психотрансляции колдунов. Гостей окружила фантасмагория красок и чувств. Непонятно откуда доносился гомон толпы.

«Покупайте лучшие платья от Сен-Женев. Скидки до конца месяца».

«Праздничная распродажа удовольствия. Подарите вашей даме духи страсти».

«Скорый поезд Москва-Петербург отправляется с третьего пути».

«Правда, что торговца временем нельзя убить?»

«Говорят, за убийцей явится невидимый мститель, от которого не защититься никакими стенами».

Свет отражался от тысяч зеркал, освещая танцующие пары. Одежда гостей неузнаваемо изменилась. Она стала… дикой, непонятной и необычной. Невидимый оркестр играл незнакомую музыку, и ее переливы наполняли зал, кружили вместе с парами и уносились в небо сквозь цветные витражи. И с этим временем пришли спокойствие и надежда, словно не было межзвездных войн, взорванной Луны и безудержных изменений.

— Потанцуешь со мной? — сказала она, протягивая мне руку.

На ней было багровое, будто сполохи черного неба, платье. И лишь Уроборос по-прежнему висел на ее груди. Казалось, сделай хрономираж реальным — и мы сможем умчаться вместе на подъехавшем поезде.

— Я не умею танцевать, — покачал я головой.

— А ты попробуй.

Бурлящий вокруг нас хрономираж составлял я сам. Немного безумия и суеты двадцатого века, щепотка щегольства восемнадцатого, смешавшиеся надежда и тревога, красота и ожидание. В отличие от других продавцов, я умею возвращаться в прошлое и вновь и вновь проживать те же события. Но являются ли они теми же самыми, или каждый раз все происходит немного по-другому?

«Раз-два-три. Раз-два-три».

Мы кружились, как время, проглатывающее собственный хвост. Сколько раз это повторялось? Сколько раз ее пахнущие жасмином волосы касались моей щеки? Я помнил будущие и прошлые события, как легкий сон, которого никогда не было.

— Ты возьмешь меня в лучшее из времен? — спросила она.

— Я не могу, — ответил я. — Я не краду чужих жен.

— Жаль, — улыбнулась она.

Герцог облизывал губы, наблюдая за нами. Его пальцы то сжимались в кулаки, то скрючивались когтями хищной птицы.

***

— Уходи, — сказал слуга, проводивший меня на ночлег.

Мне выделили помещение в старой обсерватории. Сквозь дыры в куполе светили звезды, и в темноте неслышно носились летучие мыши.

— Беги, не стоит искушать судьбу. Это мой тебе совет.

Слуга напоминал карлика из маленького народца. Он выглядел грустным уставшим клоуном, который смыл грим и снял шутовской колпак.

— Никто не убьет торговца временем, — сказал я.

— Ты не знаешь нашего герцога, — покачал головой мой провожатый.

Он захлопнул дверь, и я остался наедине с темнотой. Кровать была жесткой, я ворочался и долго не мог уснуть. Наконец, я поднялся и подошел к окну, наблюдая, как по саду бегает вырвавшийся из конюшен Буцефал. Вместе с ним метались раздвоенные тени. Я стоял и смотрел их тревожный танец. На подоконнике примостился уродец из маленького народа и молча сидел рядом со мной.

Сейчас она в спальне вместе с герцогом, и мне казалось, я слышу их сладостные стоны.

Небо прочертила падающая звезда. Через минуту раздался далекий гул. Это где-то в степи упал очередной спутник. На рассвете его бросятся искать целые команды авантюристов. Некоторым из них улыбнется удача, и они вернутся с сокровищами, но многие найдут лишь черную смерть.

Уродец захихикал, схватил запрыгнувшего на подоконник кузнечика, открутил ему голову и принялся с хрустом жевать.

— Земля гибнет, — сказал я.

Уродец с удивлением посмотрел на меня. Из его рта торчали зеленые лапки.

— Во что превратились люди? Мы так хотели быть похожими на кого-то другого, что перестали быть самими собой. Все приходит в тлен. Все кажется бессмысленным и глупым, как жрать собственный хвост.

Уродец вынул изо рта лапу кузнечика, придирчиво ее осмотрел и выбросил за окно.

— Какой смысл повторять одно и то же? — Я заглянул в его огромные круглые глаза, со слабыми проблесками разума. — Это ведь уже происходило бессчетное число раз. Королева таймпиров нашла приют в этом городе и, к сожалению, я ее полюбил. Она придет ко мне этой ночью. Я не смогу устоять, и мы будем любить друг друга долго и страстно. А потом я возьму ее в двадцатый век. Она сделает меня таймпиром, самым сильным, способным путешествовать во времени, чтобы змей пожрал свой хвост, чтобы я в будущем забрал ее с собой в спокойное время, где она сможет растить потомство. А в далекой бездне времен, когда на Земле уже не останется людей, Королева таймпиров примет свой истинный облик. Знаешь, как выглядит планета, полностью покрытая биомассой, поглотившей все остальные формы жизни? Но я так и не понял за все эти года — Королева разумна, или ее разум лишь форма притворства, мимикрия? И второй вопрос — все это правда, или эта история мне лишь когда-то приснилась?

Уродец задумчиво пожевал кончик своего колпака и спрыгнул за окно.

— Ну и черт с тобой, — бросил я ему вслед.

Она пришла неслышно, и ее руки коснулись моей шеи, расстегнули пуговицу на горле, опустились ниже.

«Возьми меня в лучшее из времен».

— Ну и черт с тобой, — повторил я, поворачиваясь и впиваясь в ее губы.

***

— Ломайте дверь!

Сильный удар вырвал меня из сна, сбросил с кровати. Жена герцога лежала рядом, а в дверь били чем-то тяжелым.

— Открывай, сын гриммо!

— Пустите, я вырву ему кишки!

Новый удар. Лезвие топора проломило толстые доски у самой щеколды.

Я накинул на себя одежду, схватил за руку свою любовь, потащил к окну. Снаружи гарцевал рвавшийся в дорогу Буцефал.

— Прыгай! — закричал я.

Моя Королева прыгнула. Дверь с грохотом упала, и в обсерваторию ворвались вооруженные люди. Позади стоял багровый от гнева герцог.

— Не убивайте! Он нужен мне живым!

Голый по пояс бугай успел первым. Он подбежал ко мне, замахиваясь топором. Я перехватил руку с оружием и опустил ладонь на его грудь. Я был голоден. Изрядно голоден и зол. Здоровяк постарел за мгновения. Его волосы поседели, кожа покрылась морщинами, топор выпал из ослабевшей руки, и мой противник со стоном опустился на колени.

Зачем? Зачем я это делаю? Он мне не враг. Он лишь подчиняется герцогу, я не хочу его убивать. Я с усилием оторвал ладонь, разрывая временные каналы, как невидимую паутину.

Ворвавшиеся люди испуганно смотрели на меня.

— Таймпир!

Не позволяя им опомниться, я выпрыгнул в окно. Приземлился грубо, неуклюже шлепнувшись на четвереньки возле Буцефала, на спине которого уже сидела Королева. Поднялся и вскочил в седло позади нее.

Через мгновение мы мчались — навстречу ветру и осени лучшего из времен, чья последняя капсула лежала у меня в сумке. Я остановил Буцефала у старого кладбища кораблей, где никто не помешает и можно будет спокойно превратить хрономираж в реальность. Расседлал своего коня.

— Беги! — похлопал его по шее.

Буцефал недоверчиво скосил взгляд.

— Беги, давай! Свободен!

Конь отбежал на некоторое расстояние, остановился и нерешительно потоптался на месте, глядя на меня. Затем умчался в степь.

Я стоял и держал капсулу с плененным временем на ладони. В далеком прошлом я сам собрал это время — осень, когда у нас родился сын. Падали кленовые листья, и я смеялся, гуляя в сквере перед роддомом, ожидая, когда она выглянет в окно. Мне хотелось поделиться своим счастьем со всеми.

Я раскрыл капсулу, и лучшее из времен вырвалось на волю. За пределами хрономиража простиралась выгоревшая под солнцем степь и возвышались ракеты. Королева таймпиров стояла у «Гордости Земли», касаясь кончиками пальцев ее корпуса. А вокруг меня осень кружилась вихрем желтых листьев. Между усыпанных листвой скамеек гуляли влюбленные парочки. Сосредоточься, преврати хрономираж в реальность, и шагнешь в далекую и столь близкую осень. Где же Павел, вспомнил я. Он хотел увидеть лучшее из времен.

— Павел! — позвал я. Сквозь меня проходили призрачные люди. — Где ты?

Я нашел старого сторожа на краю хрономиража. Высохший скелет в скафандре лежал на земле и смотрел в небо пустыми глазницами. Голый череп обтягивала бандана. Руки вцепились в дезинтегратор. Я нагнулся. Не думаю, что это сделала моя Королева. Она все время была со мной, и просто бы не успела. Здесь побывал кто-то из других таймпиров.

…Наших потомков.

Как всегда неслышно, она подошла и остановилась у меня за спиной. Я ощутил жасминовый запах ее волос.

— Ты заберешь меня в лучшее из времен?

Она смотрела на мертвое тело, и в ее глазах не было сочувствия, лишь нетерпение и далекие багровые вспышки.

— Не помню, видел ли мертвого Павла в прошлый раз, — задумчиво сказал я.

Она обвила мою шею руками.

— Пойдем.

— Но если я его не видел, значит, история каждый раз происходит по-новому.

Она поцеловала меня в губы, сладостное тепло растеклось по телу, но мне почему-то представился раздвоенный язык герцога.

— И значит, все можно изменить.

Я мягко отстранил ее, до хруста сжимая в кулаке капсулу черного времени.

Хорономиражи наложились друг на друга. Впереди возникло бесконечно далекое будущее с багровым небом и шевелящейся горой биомассы. Я зажмурился, превращая хрономиражи в реальность, и оттолкнул Королеву от себя. Черные щупальца захлестнулись вокруг ее тела, Королеву потащило к голодной плоти.

Я открыл глаза и с криком бросился за ней. Но остановился на границе времен и заставил себя смотреть, как ее поглощает биомасса. Королева пожирала саму себя. Где-то безумно смеялся Уроборос, выплюнувший свой хвост, а по моим щекам текли слезы.

Потом я шагнул в осень, навсегда закрывая за собой становящийся иллюзорным мир.

***

Осень кружилась желтым листопадом. Осень гуляла вместе с влюбленными, не замечающими холодного ветра.

— Простите.

Рассеянный молодой человек в черном плаще случайно задел плечом парочку и, неловко извиняясь, поспешил прочь. Затем он вдруг остановился и обернулся. Девушка, слушая возмущения своего попутчика, тоже оглянулась. В ее глазах виднелись багровые сполохи, но, может быть, это было всего лишь отражение заката.

Безмолвный слуга

Мы стояли по разным сторонам темной, залитой туманом подворотни в трущобах, сжимая оружие и пристально глядя друг на друга. Дуэль? Нет, скорее поединок без секундантов и правил. В руке Адриана пароэфирный пистолет Кили — его излюбленное оружие, с которым он воевал в Цин. Я помню, как выстрелом из него он остановил российского самохода, пробив сантиметровую броню и попав механику прямо в голову. Русские тогда выступили на стороне узкоглазых, а мы дрались вместе с лягушатниками. Сражались не только за рынки сбыта опиума — Империи просто надо постоянно воевать, как и мужчинам демонстрировать свою силу. Правь Британия! Я прошел всю войну бок о бок с Адрианом, а сейчас нас разделила темная подворотня.

Я сжимал свой револьвер. Пусть пороховое оружие — это вчерашний день, но оно не раз спасало мне жизнь. У револьвера есть преимущество перед кили — нет паузы после нажатия спускового крючка. Восемь десятых секунды — это очень долго. Порой хватает, чтобы выстрелить первым.

Но мы не стреляли. Мы стояли и смотрели друг на друга — я и Адриан, соблазнивший мою Эллис. Свидетелей не было — только скорчившийся у стены нищий способный с легкостью ради горсти монет и хорошего костюма, перерезать горло одному из нас, и безмолвный слуга Адриана, который замер у входа в подворотню. Его медная маска, на которой оседали снежинки, блестела отраженным лунным светом. Прорези для глаз казались черными дырами. Безмолвный никому и ничего не скажет. Он просто заграничная кукла — таких привозят из Нового Света. Говорят, их делают их мертвых негров — сначала пропитывают тело бальзамирующей жидкостью на основе опиума, оставляя подвижными мышцы, анимируют с помощью электричества, а потом покрывают медной броней с подключенным пароэфирным двигателем. Кокни называют безмолвных слуг силлвантами. Конечно, они дорогие — недешевый материал, перевоз через океан, но быстро окупаются, ведь безмолвным не требуется ни еда, ни жилье. Они могут работать по двадцать четыре часа в сутки, и многие фабриканты заменяют людей на заграничные куклы. Недавно был подавлен бунт в Бермондси, когда выброшенные на улицу рабочие кожевенных фабрик попытались силой вернуться на работу.

Тишина. Заперхал нищий, зашелся в туберкулезном кашле. В Воскхоле тяжело вздохнула паровая машина Вычислителя, и этот вздох прокатился по улицам. На флюгере испуганно закаркал ворон. В его крике мне послышался возглас Эллис: «Эдвард! Эдвард Хант! Не трогай его! Не смей!» А потом все начало происходить в безумном, но одновременно замедленном ритме. Как в мясорубке при Дайгу.

Мы одновременно поднимаем оружие, и два выстрела сливаются воедино. Но мой звучит на доли секунды раньше. Адриан падает, без крика и лишней суеты, отброшенный пулей валится на спину. Я хватаюсь за раненую руку. Револьвер падает на землю. Со стороны нищего слышен клекот, похожий на бормотание стервятника, и не сразу понятно, что это смех. Затем время вновь возвращается к обычному ритму.

Я поднял руку — указательный палец был оторван, кисть исковеркана пулей, торчали осколки костей и из разорванной вены била струйка крови. Нищий бросился к Адриану и принялся потрошить его карманы, но пристрелить или прогнать стервятника у меня не было сил.

Я шел по заполненному туманом и снегом городу. Кровь стекала по руке и оставляла красный след на земле. В голове пульсировали болью строки баллады горцев: «Чьей кровию меч ты свой так обагрил? Эдвард, Эдвард? Чьей кровию меч ты свой так обагрил?» Казалось, что меня преследует смех нищего. Револьвер, на котором выгравирован мой девиз: «Всегда есть время дать ответ!» остался на месте убийства, я заставил себя вернуться и подобрал оружие, прижимая к груди левой рукой. Правая безжизненно свисала вдоль тела. Как я теперь буду стрелять? Безмолвный слуга все так же неподвижно стоял в конце подворотни и смотрел на мертвого хозяина.

«Чьей кровию меч ты свой так обагрил?»

Я упал, выпачкавшись в грязном снегу, поднялся и, держась рукой за стену, побрел дальше. Из-за угла здания Судейства на Семнадцатой стрит выбежала моя жена, бросилась ко мне, и я не знал — хочет она обнять или ударить. Но Эллис не сделала ни того, ни другого. Она остановилась в нескольких шагах от меня и поправила белокурый локон, спадающий ей на щеку.

— Где Адриан? — спросила у меня. Голос был поразительно спокойным, но в его глубине скрывался крик отчаянья.

— Я убил твоего любовника.

Голова закружилась, и я сел, опершись спиной о холодную кирпичную стену.

«Чьей кровию меч ты свой так обагрил?»

Эллис прошла мимо, как кукла или силлвант, по следу из красных капель, туда, где лежал Адриан. Уже через несколько минут я услышал за спиной ее суетливые шаги. Оглянулся и увидел Эллис, держащую обеими руками направленный на меня кили.

— Эллис, нет!

Она всё не стреляла, но я чувствовал, даже видел, как ее палец постепенно давит на спусковой крючок.

— Эллис, не надо!

Раздался выстрел. Эллис покачнулась и выронила пистолет. Потом схватилась за рану в груди и опустилась на снег. Я с удивлением посмотрел на дымящийся револьвер в левой руке. «Всегда есть время дать ответ!»

— Нет!!!

Я с отвращением отшвырнул оружие, бросился к Эллис, поднял ее неподвижную голову. На лицо моей жены опускались холодные снежинки.

***

Волны ударяли о старую древесину. За бортом лорчи(1), бесновался шторм, хотя в здешних широтах это считалось еще сносной погодой. Не так давно судно, заполненное пассажирами, как бочка в рыбной лавке соленой треской, миновало эстуарий и вышло из Темзы, отправившись в каботажное плаванье. «Что, сухопутные крысы, вам несказанно повезло, — не говорил, а по-обычному рычал капитан Дженсон, настолько заросший, что борода делала его похожим на черного лохматого пса. Из копны волос торчали лишь красный нос и курительная трубка, источающая смрадный дым. — Я вас довезу до Китая, двадцать морских ежей вам в кишки». Капитан хотел выглядеть матерым морским волком, но акцент выдавал в нем прожженного кокни.

«Беги, Эд. — Мой кузен служил в полиции, и успел меня предупредить об опасности. — Беги из Лондона».

Пароходы с каютами первого класса для меня теперь были закрыты — бобби и агенты Скотланд-Ярда схватят при первой возможности. Меня искали за убийство жены, и не хотелось, чтобы Калкрафт-Вешатель на сей раз получил свою добычу. Оставалось надеяться на таких проходимцев, как капитан Дженсон. Я слышал, как он отчаянно спорил на каждом шлюзе, давая взятки.

«Чертовски дорого вы мне обходитесь, надо бы содрать с вас побольше», — плевался он слюной вперемешку с табаком, когда спускался к нам в трюм.

Мы вышли из Темзы два дня назад. А сейчас в душном трюме, пропахшем грязным бельем, царила непривычная тишина, я слышал плеск волн, скрип обшивки и свое дыхание. Где-то пищали крысы. Куда подевались все пассажиры? Вот здесь, рядом с моей койкой, ютились молодая мамаша с пятилетней дочуркой. Возможно, именно такая же малышка — светловолосая с огромными наивными глазами могла бы быть у нас с Эллис, если бы на том балу она не познакомилась с Адрианом, и в последствии я бы не спустил курок. Теперь Эллис мертва, моя рука искалечена, а я бегу от правосудия, но не могу убежать от самого себя.

Несколько дней назад к мамаше приставал Наваха, вокруг которого сгрудились головорезы и ворье всех мастей. Я видел, как она молча вырывалась из его объятий, пытаясь выползти из под грузного тела. Она вообще была молчаливой, как и ее дочка. Я схватил Наваху за шиворот и оттащил в сторону. Тогда он ударил меня в живот, так, что я сложился пополам.

«Что, Клешня, жить расхотелось?»

Но жить расхотелось самому Навахе, потому что я убил его следующей ночью. Главное было дождаться своего часа. В полной темноте я воткнул нож ему под ребра, зажимая рот искалеченной рукой, пока жизнь не покинула его тело. Никто не опознал мой армейский нож. Никто не нашел на мне следы крови, и тело Навахи отправили за борт.

«Спасибо, — тихо сказала мамаша потом, когда плюющийся слюной и табаком капитан в сопровождении нескольких матросов покинул трюм. — Вы хороший человек».

Она ведь не знала, отчего я бегу. А я не знал, отчего бежит она. Сейчас ее койка пустовала. На полу валялась вырезанная из дерева детская игрушка.

Или куда пропал Поэт? Все звали его только по прозвищу. Этот худющий молодой человек — про подобных говорят «кожа да кости» — нацепив на длинный нос круглые очки, постоянно носился с томиком стихов Шекспира и путался у всех под ногами. Я поднял с пола раздавленные очки.

Куда все исчезли? Я добрел в темноте до лестницы, ведущей к закрытому люку. Лорча, имеющая громкое название «Королева Луизанна», шаталась под ногами. Я взобрался по лестнице и раскрыл люк, впуская в трюм соленые брызги и свежий ветер. Снаружи бурлили волны. Одна из мачт была сломана, на второй трепетали обрывки парусов. Спасательные шлюпки отсутствовали, и на палубе оставался я один.

У меня появилось стойкое чувство, что это уже когда-то случалось, и я нахожусь в повторяющемся кошмаре. Вспомнились паника на корабле, когда пассажиры дрались за места в двух маленьких шлюпках. Давка, крики и детским плач. Я прикоснулся к натянутому вдоль борта лееру. «Стоять, сухопутные крысы! Первыми уходим я и команда!» Дженсон был уже без своей трубки — она раздавлена о палубу десятками ног. «За борт капитана!»

Я разглядывал пустую палубу, ранее заполненную ревущей толпой, среди которой была мамаша с ребенком. Выжили ли они? Попал ли я на шлюпку? Не помню. Картины прошлого приходилось выхватывать из вязкого тумана воспоминаний. Моих, чужих, навязанных? Где я?

«Это сон», — раздался чей-то голос, и я резко обернулся.

Она шла от кормы по направлению ко мне, и капли морской воды оседали на ее светлых одеждах.

— Эллис? — сказал я. — Но этого не может быть! Ты мертва!

На ее груди расцветало красное пятно. Я отшатнулся к леерам. По другую сторону борта ревела пучина. Мертвая Эллис приближалась, я смотрел на нее, и меня охватывало чувство нереальности.

«Ты всё равно не убежишь, Эдвард Хант».

Я перегнулся через леера. Внизу бушевал океан, брызги воды, как брызги тьмы, пучина, словно бездонная пропасть. Я шагнул в нее, и вода приняла мое тело.

Я проснулся от собственного крика.

Моя правая рука была зажата в медицинском зажиме, скорее напоминавшем тиски. Рядом находился Готфрид по прозвищу Костоправ — мой спаситель и одновременно мой мучитель. Он подобрал меня на берегу почти бездыханного, и теперь я снова в пригороде Лондона, живу в его доме.

«Излечение всегда проходит через боль», — любил поговаривать Готфрид, колдуя над моей рукой. В качестве обезболивающего он окуривал меня какими-то благовониями, и их запах смешивался с запахом моей крови.

«Сам по себе опий вреден, но стоит в него добавить вытяжку из африканской лианы — о! Тогда он превращается в поистине чудодейственное снадобье, погружающее в чудесные сны», — говорил Костоправ, держа в руках окровавленные щипцы.

В мареве сквозь дым и крик мой мучитель казался монстром, съедающим мою руку — палец за пальцем, кость за костью. Пытка с небольшими перерывами длилась целый месяц. Когда я приходил в себя, то мог уйти, и уходил, но возвращался вновь за следующей порцией боли и запахом благовоний, который хотелось вдыхать вновь и вновь. Я вырывался из тисков и кричал, что убью проклятого Костоправа, но тот только смеялся и снова принимался за свое дело, заменяя мои раздробленные кости на целые. Я не знал, где он их брал. Не спрашивал. По вечерам к Готфриду приходили какие-то мрачные личности, иногда оставляли мешки и звенели монетами на выходе.

Через месяц я уже мог сгибать пальцы. Но это была не моя рука — до кисти ее покрывал слой меди с подвижными сочленениями. Внутри нее находился миниатюрный пароэфирный двигатель, и, когда я шевелил пальцами, сквозь тонкий металл раздавалось тихое звучание камертонов. Еще через неделю Готфрид вложил мне в руку кили.

— Неплохо, — сказал он, когда я прострелил центр мишени, стоящей в конце узкого переулка за его домом.

— Я не буду больше стрелять, — ответил я, глядя на пистолет. Из его дула вырывалась струйка пара. Внутри все еще дребезжал камертон, превративший энергию испарившейся воды в чистый эфир, вытолкнувший пулю.

Переулок был похож скорее на место для казни. Расстрелянная мишень с продырявленным центром сползла по стене.

— Неплохо, но недостаточно быстро для стрелка, — продолжил Костоправ, будто не замечая моего ответа. — Хотя ты заслужил поощрение.

Он бросил мне закупоренную склянку, в которой клубился туман благовоний. Я стоял и наблюдал за тем, как его потоки, словно живые, пытаются вырваться на свободу. Готфрид усмехнулся и пошел к узкой дверце черного хода, но вздрогнул, остановился и оглянулся, когда брошенная мною склянка разбилась о каменную стену. Всё так же усмехаясь, он пожал плечами и вернулся в дом, а я упал на колени, собирая трясущимися руками осколки стекла, сохранившие желанный аромат.

***

— Зачем я тебе? — спрашивал я у Готфрида.

Я жил у него в особняке. Мне больше некуда было пойти — не было ни дома, ни семьи. А здесь был Готфрид и запах опиума, смешанный с африканской лианой. Я уже узнал, чем занимается Костоправ. За скромной внешностью скрывался делец, поставляющий из Нового Света безмолвных слуг. Наверное, каждый третий силлвант в Лондоне проходил через его руки, ведь многие предпочитали покупать молчаливых слуг контрабандой, в несколько раз дешевле чем у Вест-Индской компании.

— Каждый человек для чего-то нужен, — пожал плечами Готфрид. — Главное найти для него применение.

В тот вечер ушел очередной гость, и довольный Костоправ, насвистывая себе под нос, собирал на столе скелет какого-то монстра. У него уже было несколько костяных марионеток, с помощью которых он порой разыгрывал целые сценки, дергая за тонкие нити.

— Ты станешь моей правой рукой, держащей оружие, — сказал он.

— Нет! Я не буду больше убивать!

Рука временами все еще нестерпимо болела, и я баюкал ее, словно так можно было унять боль. Тогда Готфрид хитро улыбнулся и покатал по столу склянку с плененными благовониями. Я заворожено наблюдал, как за стеклом перемешивается вязкий молочный туман. Затем сжал зубы и резко повернулся, собираясь выйти из комнаты, но меня остановил возглас Костоправа:

— Стой! Сегодня для тебя будет работа!

Я остановился, и Готфрид продолжил:

— Знаешь, некоторые силлванты оказываются порченными, не хотят работать и бегут от хозяев. Редко, но такое случается — в отличие от вестиндцев, у нас нет ни времени, ни возможности тщательно проверять товар. Мы не в праве допускать таких промахов и лишаться клиентов. В общем, вчера силлвант сбежал у одного из наших покупателей. В последний раз его видели где-то в трущобах рядом с Чансери-лейн. Найди беглеца.

— Найти?

— Да, найди и убей. Он уже ни на что не сгодится.

— Нет.

Готфрид бросил мне склянку с плененными благовониями, и я автоматически ее поймал.

— Меня узнают, — сказал я.

Костоправ протянул мне медную маску.

— Не показывай свою левую руку, надень перчатку, и тебя примут за безмолвного слугу.

Маска улыбалась замершей улыбкой.

— Тогда мне нужен револьвер, а не эта пароэфирная дрянь, — положил я на стол свое оружие, и Готфрид довольно улыбнулся.

Его улыбка чем-то напоминала искривившийся рот маски. Уже перед выходом я спросил:

— Почему ты не посылаешь за беглецами своих силлвантов?

— Они слишком тупы. — Готфрид больше не обращал на меня внимания, возясь с костяной марионеткой. — Для этого нужен человек. Такой же послушный и исполнительный, но способный на самостоятельные решения.

Я нашел сбежавшего силлванта возле одной из пустых лачуг. Невдалеке находился квартал юристов, где высились каменные дома, а здесь росли, словно грибы-поганки, грязные лачуги с заклеенными старыми газетами окнами. Из одного выглядывало изъеденное оспой лицо, и было непонятно, кому оно принадлежало — мужчине или женщине. Силлвант стоял и смотрел на черный проем двери, и даже не обернулся, когда я остановился за его спиной и взвел курок револьвера.

— Обернись, — сказал я.

Силлвант послушался. Я прицелился в его медную маску и снова оказался на войне.

«Берегись, Эд!» — кричал Адриан.

Прямо на меня выскочил узкоглазый, замахиваясь ружьем со штыком. Адриан выстрелил, и мой враг свалился на землю. Я прицелился во второго. Китайцы бежали цепью, контратакуя из крепости Дайгу, когда наше наступление захлебнулось, и мы начали отступать. Среди противников прямо на нас шел русский самоход «Харалуг» — адское изобретение, механический гигант, повторяющий действия сидящего в нем механика. Движения рук и ног передавались через хитрые системы рычагов на пароэфирные приводы, и железный голиаф, словно человек, переставлял ноги, поливая все огнем из пароэфирных пулеметов. Стволы вращались в вытянутых руках. Гиганта окутывал горячий пар.

Где-то над нами гудел паровой четырехплан системы Максима — вчерашний день, применявшийся еще до изобретения Джона Кили, но, судя по всему, бомбы у него давно закончились, так как летчик опускал летательный аппарат к самой земле и стрелял в китайцев из ружья. «Харалуг» поднял руки, и пули прошили пролетевший слишком низко четырехплан, разорвали его крылья в клочья, и паровой котел взорвался прямо в воздухе, обжигая оказавшихся под ним несчастных. Адриан выпрямился в полный рост, вскидывая руку с кили.

«Нет!» — закричал я, но Адриан был будто заговоренный — ни один из выстрелов узкоглазых не причинил ему вреда.

Пока самоход опускал свое оружие, Адриан успел выстрелить. Пуля пробила броню как раз под системой перископов, там, где находилась голова механика. «Харалуг» замер, а потом, повторяя действия человека, начал валиться на землю. Бегущие рядом узкоглазые сыпанули в стороны, спасаясь от обжигающих клубов пара. Но я видел не только их. Невдалеке на поле сражения, между нашими и китайцами, стояла женщина в белых одеждах.

«Тебе не убежать, Эдвард Хант».

Я выстрелил в одного из узкоглазых…

И медная маска силлванта брызнула осколками и каплями жидкости, заменяющей безмолвным слугам кровь. Я вновь вернулся в реальность, спасаясь от войны и Эллис.

***

С тех пор я стал цепным псом Костоправа и свыкся с медной маской на своем лице, ведь без нее я не появлялся на улице. Идущий по заданию хозяина силлвант никого не интересовал. Я уже не сопротивлялся, просто выполнял работу, получая за это плату, которая погружала меня все глубже в воображаемый мир, где прошлое смешивалось с настоящим, и я не мог отличить реальность от иллюзий.

Осенним днем, когда грязь присыпало первым колючим снегом, пришлось драться с людьми. Дело происходило в порту, где в то время стоял «Грейт-Истерн», и огромный пароход закрывал собой полнеба. Меня даже ранили в плечо, но опиумные пары притупили боль. Я убивал конкурентов Готфрида без зазрения совести — все те, кто пытался отбить его товар, были отъявленными головорезами.

Но однажды все изменилось. Готфрид приказал найти сбежавшего силлванта, который находился где-то в трущобах Бермондси. Я шел, и грязь заляпывала брюки едва ли не по колено. Зловоние кожевенных фабрик проникало под маску и щипало глаза. Через канавы были перекинуты мостики, ведущие к покосившимся лачугам. Этот силлвант, как и мой самый первый, стоял возле одной них. С удивлением я понял, что это женщина, хотя обычно с дефектом оказывались лишь силлванты, сделанные из мужчин.

Я поднял револьвер и выстрелил, с одним желанием лишь поскорее выбраться из этих трущоб. Я промахнулся, и не попал в голову. Пуля проделала дыру в груди безмолвного слуги, и силлвант опустился на колени. Моя рука дрожала. Я снял маску и вытер пот со лба. Подошел к силлванту, приставил револьвер едва ли не в плотную к его голове, но не выстрелил, потому что сквозь прорези медной маски на меня смотрели голубые глаза. До тех пор я никогда не видел негров с таким цветом глаз.

Тогда я сорвал маску с его головы. Это оказался не негр с Нового Света. Это была женщина с лорчи, та, что пыталась уплыть из Лондона вместе со своей дочуркой, и которую я спас от Навахи. Она повалилась лицом в грязь, и в моей руке осталась лишь ее маска. Перед глазами все закружилось. Вернулись воспоминания, отнятые у меня парами проклятого алхимика.

Лорча из прошлого будто наткнулась на рифы. Судно вздрогнуло, его обшивка затрещала. Затем что-то скользнуло под днищем. В трюме закричали пассажиры. Мы бросились на палубу, толкаясь, и сбивая друг друга с ног.

«Беги, Эдвард», — смеялась мне вслед мертвая Эллис.

Возле судна покачивалось на волнах всплывшее и окутанное паром механическое чудовище. Ворвавшиеся на палубу люди в медных масках хватали зазевавшихся пассажиров и отправляли их в отрытый люк подводного судна.

«Стоять, сухопутные крысы! Первыми уходим я и команда!»

«За борт капитана!»

Они пытались спустить шлюпки и выбраться из гибнущего судна, но работорговцы не пощадили никого.

«Что струсил, мой герой?» — спрашивала Эллис.

Я вырвал из рук мертвого матроса кили и выстрелил в одного из захватчиков. Проклятая пауза! Враг успел отшатнуться. Приклад ружья ударил меня в грудь, я покатился по лестнице в трюм, приложился головой и потерял сознание.

Потом была холодная вода, когда я, спасаясь с тонущей лорчи, прыгнул за борт, берег со скользкими камнями, и подобравший меня Готфрид, который лично наблюдал за нападением.

— Ты плохо справился с заданием, — сказал Костоправ, едва я вернулся обратно.

Я стоял, вспоминая женщину, которую занес в лачугу. Это был силлвант, не человек, но ее глаза смотрели поразительно ясно, будто она меня вспомнила.

Я стоял перед Костоправом, и моя медная рука сжимала револьвер. Внутри нее надсадно гудели камертоны, но пальцы не слушались.

— Ты убиваешь людей, — сказал я.

— Нет, что ты! — улыбнулся Готфрид. — Это ты у нас убийца. Ты и подобные тебе собственноручно убивали людей на войне и продолжаете это делать сейчас по моему приказу. Люди всегда умирают, мой друг, с этим ничего не поделаешь. Разве тебе жалко этих отбросов общества, что вечно копошатся в грязи и обречены работать до смерти? Количества мертвецов давно уже не хватает, спросы Британии все растут, и Вест-Индская компания не справляется с поставками. Попади в нужную нишу, и деньги текут к тебе рекой, а власть на многое закрывает глаза.

Я переложил револьвер в здоровую руку, и попытался пристрелить эту тварь, но тело не подчинялось.

— Африканская лиана дает не только чудесные грезы, — рассмеялся Готфрид. — Именно она входит в состав бальзамирующей жидкости силлвантов. Полное подчинение. Ты не сможешь поднять руку на своего хозяина. Тем более, что уже не выживешь без этого. Держи.

Он бросил мне склянку с благовониями, и я механически ее поймал.

— А теперь пошел прочь! — скомандовал Костоправ.

***

После этого Готфрид продержал меня целую неделю без опиума и отправил на задание, когда я уже от отчаянья царапал пальцами стену. Я шел, и Эллис молчаливо следовала рядом. После случая с женщиной я понял, что силлванты, сохраняя остатки памяти, часто возвращаются к домам, где жили. И сейчас, когда Костоправ послал меня в Кенсингтон, я понял, что они сделали силлванта не из бедняка.

Я сразу его узнал: военная выправка, гордая осанка — Адриан выглядел так же, как и при жизни. Мы смотрели друг на друга сквозь прорези в масках, и мертвая Эллис стояла возле нас. Я подошел к своему врагу и сказал:

— Пойдем.

Силлванты должны исполнять приказы лишь хозяев, но Адриан послушался. Он шел рядом со мной, и я больше не чувствовал к нему ненависти. Мой друг и мой враг, мы вместе прошли войну и полюбили одну женщину. Но теперь ты мертв, но послушных марионеток сделали из нас обоих.

— Держи, — сказал я, вкладывая в его руку револьвер. — Хотя знаю, что ты предпочитаешь современное оружие.

— Так быстро вернулся? — поднял брови Костоправ, когда Адриан в моих одеждах переступил порог его комнаты.

Гофрид держал на нитях костяную куклу, и та в изумлении подняла руки, повинуясь движению хозяина.

— Выполнил задание?

«Сначала ты снимешь маску».

Адриан уронил свою маску на пол.

«Потом поднимешь оружие».

Револьвер в руке силлванта поднялся на уровень груди Костоправа.

«А после стреляй. Теперь ты повинуешься только мне. Ты солдат, сохранивший часть памяти. А в случае, если командир предает, его смещают. Ты выстрелишь в Готфрида, даже если все, в том числе и я, будут убеждать тебя в обратном».

Я остановился за спиной моего друга. Рядом стояла Эллис.

— Стой! — вскрикнул Готфрид, но Адриан уже спустил курок.

Пуля попала в грудь Костоправу, и того отшвырнула на пол. Кости марионетки разлетелись по комнате. Готфрид еще пытался подняться, глядя на меня, но из раны толчками выплескивалась кровь, и жизнь покидала моего мучителя.

— Для каждого из нас смерть принимает свой облик, — тихо сказал я, нагнувшись к Готфриду. — Ко мне она приходит в облике женщины в белых одеждах. А что видишь ты?

Готфрид закричал. Вскоре его крик перешел в хрипение.

Я выпрямился и повернулся к Адриану. Тот следовал моим приказам, и дуло револьвера в его руках смотрело мне в лоб.

— Ты права, — улыбнулся я Эллис. — Мне не убежать.

(1) — Лорча — парусное судно (вид джонки) с китайским такелажем и европейским корпусом. После первой опиумной войны в основном использовались английскими торговцами в регионе Китая.

Прощай, капитан

1. Раб

В круге, когда рычаг делает полный оборот, двадцать моих шагов. До того, как пружина вибродвигателя заведется, целых сто оборотов. Начиная с половины этого пути идти всё труднее и труднее. Мышцы на прикованных к рычагу руках вздуваются буграми, пресс давно превратился в твердую сталь, а ноги отполировали металлический пол до блеска. Жар работы двигателя чувствуется даже через подошвы сандалий, и надсмотрщик время от времени включает систему охлаждения. Гигантские меха с ревом проснувшегося зверя открывают шлюз. Пенистая вода заливает пол, остужая металл и даря обманчивое ощущение свободы. Через секунду железные створки вновь захлопываются, отрезая показавшийся океан. Нас обволакивает темнота ангара.

В руках Хмара светится фонарь из рыбьего пузыря, в котором ползают светляки. Наш надсмотрщик любит отрывать им крылья не меньше, чем скармливать кракенам рабов, мертвых и умирающих, которые больше не могут вращать рычаг. С некоторых пор его улыбающаяся металлическая маска преследует меня в кошмарах.

После желанного щелчка, когда огромная пружина вибродвигателя заведена, объявляется перерыв, и нам приносят баланду. А потом всё начинается по новой. Двадцать шагов, сто оборотов, перерыв. Сто оборотов, две тысячи шагов, и холодная вода океана остужает ноги. К другому концу моей цепи прикован Мастер Ё. Он идет так же сосредоточенно, зная, что от этого зависит наша жизнь. И еще он обдумывает план побега.

Сегодня приходится тащить и Желтого — он упал после первого перерыва, и его тело скользит по полу на цепи. Лишний груз, который отцепят только после остановки. Новички приходят и уходят, а мы с Мастером Ё остаемся. «Хочешь выжить, — сказал он мне, — держись старика». Хотя он совсем не старый, просто сухой и жилистый.

Сколько я уже на «Левиафане» — месяц, два? Наше существование давно потеряло деление на день и ночь. Остались только обороты, шаги и щелчки вибродвигателя.

«Уйти отсюда лишь два способа — сквозь шлюз на пищу кракенам, или отпереть замок и скрыться в трюме. Второй вариант мне нравится больше», — говорил Мастер Ё, когда мы находились в бараке, а двигатель работал на паровом котле. Иногда, когда «Левиафану» требовалась скорость, котел растапливали, тратя горючее. Топливом служили высушенные водоросли — я помню, как они приятно пахнут под солнцем, в них копошатся маленькие рачки, бегают в поисках воды. Хорошо сейчас собирателям водорослей — они наверху и видят солнце.

Цепь — тяжелая, железная — сковывала нас и в бараке. Я свыкся с ней, словно пес со своей привязью. За полуметровой обшивкой корабля плещется океан. Там — свобода. Или смерть — тут как кому повезет. Если прислушаться, то можно услышать песни русалок. Ундина, что когда-то приплывала ко мне, не пела, она просто сидела и смотрела, как я ловил рыбу. Иногда помогала вытаскивать сети, иногда уединялась со мной в доме. А порой мы оставались на горячих от солнца досках — нам не от кого было скрываться. Над нами было лишь небо, солнце и чайки. Русалки — они как люди, только их кожа более холодная и гладкая, а глаза с вертикальными зрачками.

Я прикладывал ладонь к обшивке, звеня цепью. Мастер Ё ворочался: «Спи, давай», но я вспоминал.

Мое селение называлось «Балтика» по имени корабля, ставшего его центром. Когда-то жившие на нем люди еще искали землю, но в мое время паровой двигатель давно вышел из строя, его никто не ремонтировал, и корабль превратился в плавучий остров. Оброс домами на деревянных плотах. Стал прибежищем для многих охотников, собирателей водорослей и торговцев.

Мой дом стоял на самой окраине селения, где был виден горизонт, и по утру поднималось солнце. От бездонной пучины меня отделял лишь бревенчатый пол, и по ночам, лежа на матраце, набитом водорослями, я слушал океан. Водяное дерево привозили на парусных лодках торговцы из Саргасс. Один из них по наставлению Капитана — не знаю, сколько и чего Капитан ему обещал — никак собственную дочь в жены — тайно добыл росток, но дерево не прижилось в наших краях, а тот торговец больше не возвращался.

«Ты не боишься кракенов?» — спрашивала Сюзи, когда приходила ко мне со своим рыжим котом на руках.

Она не ступала на мостик, ведущий к дому, — приличной девушке нельзя приходить к мужчине до замужества.

«Нет, — отвечал я, — не боюсь».

Одного из них, правда, совсем молодого — не более трех метров длиной — я убил гарпуном. На груди до сих пор остались шрамы от его присосок и крючьев. Кракен обхватил меня щупальцами, когда я вытягивал сеть, и стащил в воду. А потом мы лежали на досках под солнцем — я, израненный, залитый кровью, и пронзенный гарпуном дохлый монстр. Просоленные куски его мяса долго сохли на солнце. Пищи хватило на всё время ураганов.

«Ты храбрый», — говорила Сюзи, тиская своего Рыжика.

Глаза кота напоминали глаза моей Ундины. Конечно, Сюзи тоже была красивой, но она не любила океан так сильно, как я. А с Ундиной мы любовались восходом и слушали ночные песни — она не боялась оставаться в доме одинокого мужчины.

А я не боялся кракенов. Но был еще «Лефиафан» — железный корабль, собирающий всё на своем пути. О нем с ужасом рассказывали торговцы древесиной, хотя, что в их историях было правдой, а что вымыслом, оставалось загадкой. Говорили, что «Левиафан» — это не корабль, а целое скопление судов, соединенных щупальцами Великого Кре. Все корабли, попадающиеся ему на пути — парусные шлюпки торговцев с Саргасс, несуразные плоскодонные черепахи желтолицых, стальные дредноуты воинов с запада — все, без разбора, становились его пленниками.

Однажды поздним вечером я увидел на горизонте зеленые вспышки. Они расцветали в воздухе падающими звездами, словно фейерверки желтолицых.

— Кре, — сказала сидящая рядом со мной Ундина, указывая на них пальцем.

Когда я был маленьким, случился такой же зеленый звездопад. Тогда я нашел упавшую звезду. Я смутно вспоминаю зеленый шар, качающийся на воде у моего дома, помню исходящее от него тепло. Что стало с ним? Мне кажется, что шар растворился в моих руках, слился с телом, но, возможно, это лишь плод воображения. Но говорят, что с тех пор я стал странным — предпочитал в одиночестве любоваться океаном вместо общения со сверстниками. Меня манила неизведанная даль. Я знал, что рано или поздно уйду туда, где восходит солнце, и куда уплывают русалки перед временем ураганов.

Может быть, поэтому Капитан не разрешал Сюзи приходить ко мне.

Спустя неделю после новых зеленых вспышек возле селения появились посланцы Великого Кре — несколько стальных кораблей, в которых приплыли закованные в металл люди. Об их приближении рассказывали русалки, но я не убежал, как остальные мужчины. Они пытались спастись в глубине поселка. Что стало с ними и с Сюзи — я не знаю, лишь несколько людей из моего селения оказались в одном со мной трюме в чреве «Левиафана». Меня схватили одним из первых. Наверное, я сам хотел быть рядом с Великим Кре.

«Глупо» — по-человечески пожала плечами Ундина.

Из Левиафана нельзя убежать.

— Смотри, — однажды сказал Мастер Ё.

Мы сидели в темноте барака, его жилистая рука нащупала мою и вложила в ладонь дергающийся живой кусок металла. Я почувствовал уколы острых лап.

— Это сверчок, я поймал его неделю назад, — прошептал Мастер Ё.

Подобные дикие автоматоны обитают в трюме «Левиафана». Большие и маленькие, они скрываются в темных углах корабля и собирают металл, подчиняясь вложенным в их механические программаторы командам. По одним слухам, они воспроизводят сами себя, по другим — автоматонов до сих пор создает безумный механик. Иногда до нас доносились выстрелы драгунов, зачищавших трюмы от этой нечисти. Но «Левиафан» слишком велик, в лабиринтах его трюма много неизученных областей, в которых легко укрыться, и где без следа пропадают закованные в сталь воины. Так сказал Мастер Ё. Но если хочешь сбежать — надо перебраться на крайние корабли и угнать один из них.

«Откуда ты знаешь?» — спрашивал я, но Мастер Ё лишь таинственно усмехался.

— Я изменил программатор сверчка, — одними губами произнес он. — Теперь автоматон сможет открыть замок.

— Ты умеешь программировать?! — едва не вскрикнул я, но Мастер Ё закрыл мой рот рукой.

— Дождемся удобного момента, — прошептал он. — Пойдешь со мной?

Я отчаянно, словно боясь, что Мастер Ё передумает, закивал.

Но всё произошло совсем не так, как мы планировали. Незадолго до перерыва раздался глухой удар, пол вздрогнул, тело Желтого приподнялось, словно плененный торговец с востока был всё еще жив. Обшивка под ним вспучилась, разорвалась, из дыры вырвались клубы пара и высунулась большая металлическая клешня.

Хмар подскочил, замахиваясь мечом, но дикий автоматон ударил первым, и надсмотрщик отлетел к стене. Металлическая маска Хмара с застывшей на ней вечной улыбкой зазвенела по полу. К нам под ноги покатился фонарь, в котором бились механические светляки.

Автоматон напоминал мне гигантского лобстера — такой же ощетинившийся колючими лапами и клешнями с глазами-линзами на металлических трубках. Он разорвал тело Желтого, с легкостью перекусив толстую цепь. Вокруг нас кричали пытавшиеся вырваться рабы. Застонал поднимающийся Хмар.

«Женщина! — мысленно вскрикнул я, увидев лицо нашего надсмотрщика. — Кракен его забери, это женщина!»

Автоматон взмахнул клешней, и крик одного из прикованных к рычагу рабов прервался.

— Быстрее! — вскрикнул Мастер Ё, протягивая мне механического сверчка и показывая освободившуюся от цепи руку. — Пусти в замок!

Лобстер-автоматон шагнул по направлению к нам. Хмар поднималась на ноги, держась за стену — тянулась к рычагу управления шлюзом.

Я схватил сверчка, но тот дернулся и убежал, оставив в моих пальцах оторванную ногу. Быстро перебирая лапками, он пробежал по сковывающей меня цепи и исчез в замочной скважине. Лобстер замахнулся для удара. Мастер Ё бросился ему за спину и накинул на клешню подхваченную с земли цепь. Клешня замерла в воздухе. Стало слышно, как надсадно вибрируют пружины в двигателе автоматона. Из клапанов на его шее вырывались струи горячего пара.

Автоматон развернулся, вырывая цепь из рук Мастера Ё, взмахнул клешней. Ё, пытаясь уклонился от удара, поскользнулся и упал на спину. Лобстер поднялся на дыбы, готовясь через мгновение опуститься и раздавить противника своей массой. В это время произошли два события: щелкнул замок моих оков, цепь соскользнула на землю, и Хмар дотянулась до рычага шлюза. Под весом ее тела рычаг опустился. Всхлипнули меха, забурлила ворвавшаяся в ангар вода, сбивая нас с ног, смывая кровь и унося мертвые тела в океан. Надсмотрщика потащило к шлюзу. Мастер Ё скользнул по полу среди клочьев пены к раскрытой пасти дверей, но я успел схватить его за руку.

Дикого автоматона отнесло к шлюзу, но он сумел зацепиться за створки ворот и заревел, преодолевая напор воды. В это время вокруг его тела обвились несколько толстых щупалец, из пучины показалась голова кракена. Рывок — и автоматона оторвало от ворот, потащило к раскрытому огромному клюву морского чудовища. Это был не такой малыш, которого я когда-то убил ударом гарпуна. Кракен выглядел настоящим гигантом, способным утащить на дно целый корабль. Автоматон выпустил струю горячего пара, но кракена это не остановило. Клюв сомкнулся на механическом теле, раздался хруст, и части лобстера посыпались в бурлящую воду.

— Бежим! — закричал Мастер Ё, и мы вместе с ним нырнули в пробитую лобстером дыру в полу.

2. Мятежник

— Великий Кре умер, — сказал Эй-ты. Он был занят тем, что потрошил пойманного недавно автоматона, пытаясь сделать из него живую броню, наподобие драгунских доспехов. — Я вам точно говорю. Видел однажды его щупальце. Помнишь, Ё, ты послал нас на разведку в машинное отделение? Именно тогда я и наткнулся на щупальце. Толстое как…

Он обвел взглядом наше маленькое помещение, где мы сидели вокруг «вечных» углей — я, Мастер Ё, жарящий болотных змей, Клео, и еще несколько других изгоев, называвших себя Крысами «Левиафана». «В железных трюмах свободными могут быть только крысы, — говорил Ё. — Крысы всегда свободны».

По стенам ползали механические светляки.

— В общем, толстое, — закончил фразу Эй-ты, так и не подобрав нужное сравнение.

Он вытер щеку кулаком с зажатой в ней отверткой, оставив на лице следы от сажи.

— Лежало через весь трюм, словно дохлая змея. Во — точно: толстенная дохлая морская змея. Я опустил на него ладонь, и вы знаете? Я не почувствовал в нем жизни. Оно было твердым и неживым.

— Как растение, — тихо сказал я.

— Что? — переспросил Эй-ты.

— Говорю, что щупальце было скорее похоже на побег водяного дерева, чем на тело гигантского кракена, — добавил я.

— Это ж Великий Кре. При чем тут дерево? — ухмыльнулся Эй-ты.

— Не мешай, пусть Чудак дальше читает, — сказал Мастер Ё.

— Да, пускай, — добавила Клео и опустила голову мне на плечо, словно заглядывая в старую книгу с пожелтевшими страницами, которую я держал на коленях.

Но это было обманом — слепые глаза девушки не видели ничего. В белых неподвижных зрачках отражались сполохи очага. Клео дышала мне в ухо, и вместо картин, рассказанных в книге, на ум приходила гладкая кожа Ундины. Прогнав навязчивые мысли, я продолжил чтение:

— И помедлил еще семь дней других и опять выпустил голубя из ковчега. Голубь возвратился к нему в вечернее время, и вот, свежий масличный лист во рту у него, и Ной узнал, что вода сошла с земли.

— Это хорошая сказка, — сказала Клео. — Они плавали-плавали — и нашли землю. Голубь — это птица, что живет на суше? Я знаю только чаек. И еще в детстве слышала альбатросов — это тоже такие чайки, только здоровенные. Почему у нас всё не так, как в этой книге? Нет, это грустная сказка — она навевает грустные мысли. Не хочу ее больше слушать. Давай опять дневник почитаем.

Мастер Ё расшевелил большим гаечным ключом угли и проворчал:

— Вертихвостка, лучше помолчи, не мешай Чудаку.

Сам Мастер Ё читать не умел, как и все остальные Крысы. Удивительно — человек, который мог программировать автоматонов, не знал ни одной буквы.

«Умения передал мне отец, а тому — мой дед. Для этого вовсе не надобно уметь читать. А откуда у тебя такие знания?» — спрашивал меня Мастер Ё.

И правда, откуда? Я зажмуривался, силясь вспомнить. Мой отец был охотником на кальмаров, а мать — собирательницей мидий. Стоило опустить на ночь в воду доску с приманкой, как утром можно было собрать с нее целый мешок моллюсков. Если их, конечно, не съедали охочие до нежного мяса кальмары. По ночам поднявшаяся над горизонтом луна оставляла в океане светящуюся дорожку, а отец уплывал охотиться на своей плоскодонке. Так я и запомнил его в тот последний вечер, когда возле нашего дома появился огромный кракен. Отец стоял на носу лодки, держал гарпун и махал мне рукой. Надеюсь, что кракен, которого я убил, был потомком того гиганта.

Мама рассказывала мне сказки, что помнила на память, но ни она, ни отец читать не умели. Тогда откуда научился я? Почему-то на ум приходит тающий в руках зеленый шар, похожий на семя неведомого растения. Неужели он мог передать мне знания?

— Хорошо, дневник, так дневник, — согласился я, откладывая книгу в сторону.

Журнал, чей написанный от руки текст во многих местах размыло водой, был найден Мастером Ё когда-то давно на одном из кораблей. Хотя читать Ё не умел, но предпочел тетрадь не выбрасывать и спрятал до лучших времен. Большая часть слов в дневнике была нам непонятна, но звучали они таинственно, как песни русалок, будто вот-вот — и поймешь заключенный в них смысл.

— Таянье ледников не остановить. Это вопрос уже не десятилетий, а считанных лет или даже месяцев, — принялся читать я. — Процесс происходит стремительно, и мы с Элизабет…

— Дальше, — попросила Клео. — Это мы уже слышали.

Я пожал плечами, перелистнул несколько страниц и продолжил чтение.

— Какие технологии будут доступны человечеству после катастрофы? Всё, что сложнее молотка и колеса, вскоре забудется — не останется хранителей знаний. Я предлагаю остановиться на воде. Пар — вот та энергия, что поможет пережить человечеству времена нового потопа. Пар и механика. Надо поделиться этой идеей с Элизабет, но она слишком увлечена своей генной инженерией. Хорошо, что моя жена гений — есть с кем поговорить на равных, если выпадает свободная минутка. Сейчас она изучает возможность передачи информации на генном уровне. Надо будет расспросить у нее, как идут дела.

PS. Горо что-то приболел — второй день сидит на дне аквариума и едва шевелит щупальцами. Интересно, кто-то из наших знает, как лечить кальмаров? Надо не забыть спросить у Элизы».

— Кракен! — выругался Эй-ты, схватившись за щеку.

Вылетевшая из тела автоматона гайка оцарапала ему лицо и упала прямо в угли. Эй-ты бросился за ней, вытащил, обжигаясь и дуя на пальцы.

— Что такое передача знаний на генном уровне? — спросил я.

Мастер Ё отрицательно покачал головой.

— Думаю, что-то вроде забытой магии, — сказал он. — Возможно, ответы на дне океана, куда за древними предметами спускаются лишь водолазы.

— Эх, добыть бы один такой костюм, — мечтательно произнес Эй-ты.

Их прошлый поход за водолазными костюмами окончился пленением Мастера Ё, и тот до сих пор был сердит на своих компаньонов за то, что те не смогли вытащить его из плена.

«Быть спасенным диким автоматоном — это просто оскорбление, — говорил он мне по секрету. — Хотя нам с тобой, признаться, изрядно тогда повезло».

Мастер Ё где-то раздобыл схему «Левиафана» и делился со мной своими планами.

«Слушай, Чудак, ты кажешься мне толковым малым. Нам надо придумать, как отсюда выбраться. Щупальца Великого Кре находятся здесь и здесь, — показывал он мне чертеж на старой промасленной бумаге. — Идут сквозь трюм, пробивают борта, и уходят к другим судам. Выше — несколько заброшенных отсеков, где можно натолкнуться на диких автоматонов, а после начинается машинное отделение. Рядом — шлюз для охлаждения двигателей. Дальше пробраться на палубу по лифтам или воздуховодам нереально — слишком много охраны».

«Пробовали?» — спросил я.

Мастер Ё нахмурился и кивнул.

У Крыс была одна цель — выбраться наружу и захватить один из внешних кораблей. Мастер Ё рассказывал, как жил на поверхности, прежде чем его поймали. «Судов великое множество — большие и маленькие, потрепанные штормами и почти новые. Внешние служат защитным барьером для Великого Кре. Внутренние — пристанищем для людей и автоматонов. Займи один из пустующих кораблей — и можно вырваться на свободу».

«И что ты с ней будешь делать, со свободой?» — спрашивал Эй-ты.

«Там чайки, — вместо Мастера Ё отвечала Клео. — И альбатросы. И нет Великого Кре».

Из Крыс «Лефиафана» один Эй-ты считал, что Великий Кре мертв.

«Он должен был привести «Левиафан» к земле, — говорил он. — Но до сих пор вокруг лишь открытый океан. Вы слышите, как плещется за бортом вода? А если земля близко? Что, если Великий Кре просто не хочет отпускать всех на берег? Или же он давно умер, а мы будем плавать до скончания веков, и жить, как жили наши деды и отцы, пока нас не засосет пучина. Сколько прошло лет после потопа — тысяча, больше тысячи? Но если Великий Кре жив, то мы должны его убить и освободить плененные корабли. Предавшего капитана смещают».

«Так то капитан, а то Великий Кре. Кто его заменит? Может, простой человек не сможет сделать то, что доступно Кре?» — спросил Мастер Ё.

«Может, и не сможет, — согласился я, — но попробовать стоит».

«Ты видел, сколько драгунов в верхних отсеках?» — поцокал языком Ё.

Это было неделю назад, но мне казалось, что я среди Крыс уже давно. Я понимал, что должен уйти. Неведомая сила толкала меня наверх, к солнцу, туда, где океан и соленый ветер.

— Готово, — сказал Эй-ты, неуверенно глядя на Мастера Ё.

Автоматон походил на человека, которого распяли и выпотрошили прямо на полу. Мастер Ё поднялся и придирчиво осмотрел дело рук Эй-ты.

— Неплохо, — наконец произнес он и протянул руку. — Отвертку.

Затем, не глядя, принял инструмент и начал копаться в программаторе автоматона.

— Дай мне, — попросил я, следя за его неловкими действиями.

Мастер Ё недоуменно на меня поглядел, но отвертку отдал и молча наблюдал, как я настраиваю программу. Винты подкручивались на заданную глубину, переключая триггеры. Нолики и единички чередовались у меня перед глазами, порождая в голове известные мне команды. Но откуда я их помню? Откуда я вообще умею программировать автоматоны, словно Безумный Механик?

— Есть, — я, наконец, закончил свою работу и щелкнул рубильником.

Автоматон дернулся, приподнялся — сначала неуверенно, словно боясь упасть, а потом вытянулся в полный рост и остался стоять с распростертыми руками-манипуляторами, будто собираясь в порыве благодарности меня обнять. Я забрался внутрь автоматона. Вокруг тела захлопнулись пластины брони, контакты управления обхватили руки и ноги. Я поднял руку, и автоматон, гудя приводами, повторил мой жест. Со щелчком сошлись и разошлись механические пальцы.

— Ремонтный автоматон широкого профиля класса А1, — сказал я. — Управляется как с помощью оператора, так способен и на автономные действия.

— Откуда ты знаешь? — спросил Мастер Ё.

— Хороший вопрос. — Я повертел рукой перед лицом, любуясь своей работой. — Что вы собирались с ним делать?

— Были планы, — сказал Ё. — С такой броней можно пробиться к складам, где хранятся подводные костюмы. Если «Левиафан» нельзя покинуть через палубу, мы выйдем через шлюз.

— Проникнуть через охрану драгунов? — хмыкнул я. — Нереально. Есть другая идея. Сколько водолазов обычно бывает в ремонтной бригаде?

3. Водолаз

Судя по схеме, шлюзовых камер на «Левиафане» было несколько. Когда-то они служили для состыковки подводных кораблей, но уже давным-давно их переоборудовали под охлаждение вибродвигателей. Один из шлюзов, самый маленький, находился в стороне от других и в славные добрые времена использовался подводниками — обслуживающим персоналом корабля. Сейчас шлюз был заброшен, путь к нему наглухо закрыт переборками, и жирный крест перечеркивал его на карте Мастера Ё. Ни охраны, ни диких автоматонов, лишь ощущение притаившейся опасности.

Я находился внутри автоматона-ремонтника, стоял возле Ё и рассматривал задраенную переборку. Было холодно — система подогрева давно не работала. Манипулятор автоматона, словно продолжение моей руки, лег на вентиль, открывающий проход в ведущий к шлюзу туннель.

— Готов? — спросил я у Мастера Ё.

Тот сдержано кивнул, а затем исчез в темноте. Вентиль со скрипом повернулся, открывая проход, из которого дохнуло сыростью и запахом металла. Я собирался сломать старый шлюз и затопить коридор, сумев при этом не утонуть самому. Устранять поломку явится ремонтная бригада. Драгуны под воду не полезут, водолазы пойдут сами. Если верить карте — уровень воды не поднимется выше вентиляционного распределителя. Там ремонтников уже подстерегают Крысы «Левиафана». Темнота — наш друг. Трубы — убежища и места для засады.

Но Клео никак не хотела меня отпускать.

Я шагнул в предшлюзовой туннель, и под ногой хрустнула стеклянная линза, которая когда-то служила глазом автоматону. Лежащих на полу деталей было много. Среди шестеренок и кусков металлической брони встречались человеческие кости, словно следы трапезы у логова хищного зверя. Сквозь темноту были натянуты стальные нити — я едва не задел одну из них. Будто паутина, они окутывали весь коридор, от входа до шлюза.

Я достал нож, сделанный из длинного куска металла, и пошел вперед. Под ногами хлюпала застоявшаяся вода, покрытая ржавой пленкой. Разрывались стальные нити. Казалось, что в темноте ворочался кто-то большой, просыпаясь от долгой спячки, его дыхание вздымало рябь на воде, а взгляд вызывал холодную липкую дрожь. Темнота, едва разгоняемая светом моего фонаря, давала пристанище зверю и больше не была моим другом.

Систему управления шлюзом затягивала настоящая паутина. Я разглядывал рычаги и кнопки, вспоминая их назначение. Изо рта вырывались облачка пара, заставляя дрожать высохшие тельца пауков на паутинах.

Металлические пальцы автоматона, повинуясь движению моей руки, сомкнулись вокруг рычага. Сейчас! Глубокий вдох, чтобы унять нервную дрожь, и резкий рывок вниз, открывающий двери шлюза, впускающий внутрь корабля бурлящий океан. Вода не остановится — внутренняя переборка заблокирована мною минуту назад.

Я повернулся и побежал. Автоматон увеличивал мою скорость. Преследующий по пятам океан ревел, как чудовище. Поворот, еще один. Теперь вверх по лестнице! Я ворвался в вентиляционный распределитель и привалился к стене, тяжело дыша. Успел! Вода захлестнула лестницу, волной накатилась на пол и схлынула, оставляя после себя лужи. Раздался рев, по воде прошла рябь, у поверхности промелькнула огромная тень. На мгновение показался зубчатый гребень и скрылся на глубине.

Темноту освещали несколько тусклых светильников с плененными светляками. В расходящихся во все стороны трубах завывал ветер.

— Молодец, — сказал Мастер Ё. — Давай сюда.

Он выглянул из большой, в рост человека, трубы, которая шла практически вровень с полом. Я пригнулся и скользнул в темноту. Кто-то тут же молча обхватил меня за шею, прижался к броне автоматона.

— Ну-ну, — прошептал я, освобождая из доспехов руку и вытирая слезы с лица Клео. — Всё обошлось.

— Не всё, — сказал Мастер Ё. — Ждем.

Я отстранил Клео, прислушиваясь.

Ремонтная бригада появилась спустя полчаса. Пятеро людей в подводных костюмах вошли в распределитель с противоположного нам входа. На людях поверх герметичных костюмов были надеты автоматоны, но тоньше, изящнее, сделанные в далеком прошлом еще до потопа и сохранившие свою функциональность до сих пор. Настоящие произведения искусства. Я впервые видел такое техническое совершенство.

Передний ремонтник поравнялся с нашей трубой.

— Сейчас, — прошептал Мастер Ё.

— Погоди.

Я всматривался в идущего последним. Броня его автоматона, походка, да и весь внешний вид отличался от других ремонтников. На поясе висел нож, в правой руке человек держал гарпунное ружье — о таком когда-то мечтал мой отец. Но ружей осталось мало. А боевых подводных автоматонов — еще меньше.

Из трубы у потолка вывалился Эй-ты и с криком обрушился на одного из ремонтников. Мастер Ё схватил за шею идущего впереди, и они вместе повалились на пол. Я бросился к воину в подводных доспехах, но опоздал — он взмахнул ножом и окровавленный Эй-ты отлетел к стене. А затем наши доспехи с грохотом столкнулись, выбивая искры. Рывок в сторону, устремившийся мне в лицо нож, парирование, звон клинков… Разворот, выпад — острие моего ножа должно было войти в шею врага, но тот каким-то чудом смог избежать удара. Отшатнулся и выстрелил в меня из ружья. Гарпун на цепи просвистел мимо, лязгнул о стену, и я набросился на врага. Мы дрались — яростно, как два диких зверя. Автоматоны во много раз усиливали наши удары, и в голове билась одна мысль: не повредить его ценный костюм!

Я ударил противника кулаком в живот, но он сумел поймать мою руку в захват, завернул за спину, ломая стальные пальцы автоматона. Нож шлепнулся в воду.

— Ты тоже Семя? — спросил мой враг. — Да! Я чувствую это! Ты пришел сюда так же как я с надеждой занять его место. Я тоже верил, что смогу попасть на верхнюю палубу. Но она меня не пустила. Слышишь? Проклятая Система не пустила меня!

Я лягнул и услышал, как в автоматоне врага что-то хрустнуло. Хватка ослабла. Я вырвался из захвата и снова ударил ногой, отталкивая противника к залитым водой ступеням. Из воды с шелестом выстрелили несколько стальных нитей, обвились вокруг его тела. Рывок — и воин исчез под водой, оставив на полу разряженное гарпунное ружье.

Я обвел взглядом место затихшей схватки. Над мертвым Эй-ты рыдала Клео. Еще несколько Крыс «Левиафана» были либо ранены, либо убиты. Из ремонтников выжил лишь один. Не отрывая взгляда от Мастера Ё, приставившего нож к его шее, он лихорадочно сбрасывал водолазный костюм.

Под водой мелькнула черная тень, уносящая с собой воина. Я выбрался из своего автоматона, подхватил ружье, зарядил гарпуном и подбежал к воде.

— Чудак! — вскрикнула Клео, словно почувствовав, что я собираюсь сделать.

— Всё будет хорошо, — сказал я, и, набрав побольше воздуха, нырнул следом за монстром.

Холод едва не сковал тело, но я продолжал плыть. Дальше, еще дальше. Впереди двигалась тень, оставляя за собой шлейф из воздушных пузырьков. Вместе со своей добычей она скользнула сквозь открытый шлюз в океан. В шлюзовой камере между водой и потолком оставалось немного воздуха, я вдохнул и устремился следом за монстром, который исчезал в темной глубине. Сейчас или никогда! Я выстрелил вслед чудовищу и почувствовал, как гарпун вонзился в его тело. Цепь натянулась, меня потащило в открытый океан, но я крепко сжимал оружие. Цепь металась из стороны в сторону, монстр рвался на свободу, но никак не хотел расставаться со своей добычей.

Наконец он отбросил мертвого человека и, загребая воду хвостом, исчез на глубине, утащив за собой гарпунное ружье. Я поплыл за погружающимся в пучину воином. В легких заканчивался воздух. Назад дороги уже не было. Из последних сил я подгреб к мертвецу и принялся освобождать его от доспехов. Когда это получилось, перед глазами уже плыла серая пелена.

Я забрался внутрь подводного автоматона, захлопнул гермошлем, и система принялась откачивать воду. Появился долгожданный глоток воздуха. Костюм мой! Теперь надо вернуться к «Левиафану». Я активировал двигатель, но тот не заработал. Еще раз! Ответом была лишь тишина. Я медленно погружался на глубину. В руки и ноги укололи иголки — система управления автоматоном впрыснула в кровь декомпрессионную жидкость.

Со дна поднимались тени древних гигантов. Многоэтажные дома, занесенные илом, заросшие водорослями, ставшие укрытием для миллионов подводных созданий, смотрели на меня черными провалами окон. Я плыл в прошлое. И прошлое возвращалось в памяти магией воспоминаний.

— Добро пожаловать в наш маленький сумасшедший дом, уважаемый!

Человек у входа улыбался. Глаза, искаженные стеклами очков, казались голубыми искорками.

— Мы с Элизой, как вы понимаете, дома. Элизабет… — он словно попробовал на вкус имя своей жены и довольно пощелкал языком. — Вы думаете, это нас заперли от всего мира? Нет — это мир заперли от нас. Кстати, уважаемый, забыл ваше имя… А, неважно, — махнул он рукой. — Вы не знаете, как лечить кальмаров? Горо уже второй день лежит на дне. Жаль беднягу. Элиза использовала его гены для создания своих монстров. Новые жители моря. Человек плавающий. Как по мне — та же русалка. Но вы проходите, проходите.

Мы прошли вглубь зала. Кальмар за стеклом аквариума, казалось, смотрел нам вслед грустными глазами. Навстречу вышел механизм, и зашипел, выпуская облако пара.

— Пар и шестеренки — вот, что сохранит нашу цивилизацию, — восторженно сказал мой собеседник. — А вовсе не изменение человеческого генома. Но Элиза и слышать об этом не хочет. Разрабатывает свою систему передачи информации на генном уровне.

Раздался хлопок, и под ноги покатился меленький зеленый шар — плод какого-то растения. Мой собеседник нагнулся и покрутил его в ладони.

— Почти созрел. Представляете, Элиза хочет зашифровать в своей биологической системе все знания человечества. Просила вас тоже оставить свои воспоминания. Вы не против? Спасибо, Элиза будет рада. Сейчас, я возьму вашу кровь.

Он ушел и скоро вернулся со шприцом в руке.

— Закатайте рукав, пожалуйста. Минуточку… Всё, готово. Вам нехорошо? Сядьте на стул, вот сюда.

Лежащий на дне аквариума кальмар смотрел на меня сквозь стекло мутными глазами. Показалось, что вокруг плещется вода, все стало серым, сгущался мрак, словно я находился на дне океана.

Двигатель автоматона вздрогнул, и эта дрожь передалась телу. Я открыл глаза. Плавающий перед стеклом гермошлема кальмар выпустил струю чернил и исчез из вида. Двигатель зарычал, как просыпающийся от спячки зверь, чихнул и заработал в полную силу. Я понесся к поверхности, туда, где плавала громадина «Левиафана».

4. Капитан

«Не отпущу» — читалось в невидящем взгляде Клео, когда она вцепилось в меня обеими руками. По ее лицу за стеклом гермошлема текли слезы, и она не могла их вытереть. А Уиндина никогда не плакала.

Водолазных костюмов не хватило на всех. Четверо Крыс отправятся на поиски корабля, а потом Мастер Ё вернется назад с освободившимися костюмами и заберет следующую партию людей. Но я с ними не пойду. Мой путь лежал ввысь, туда, где на верхней палубе живет Великий Кре — биологическая система управления и передачи информации, созданная Элизой в далеком прошлом.

— Прощай, — сказал я Клео и крепко прижал ее к себе.

А затем отстранил и, не оглядываясь, шагнул в воду.

Борт «Левиафана» весь оброс ракушками и полипами. Маленькие юркие рыбки сновали среди коралловых зарослей. Большая зубастая мурена поспешила скрыться в своей норе. Под днищем проплыла тень кракена. У самой поверхности я активировал магнитные захваты, прилип к борту корабля и, словно краб, пополз вверх.

После подводной тьмы солнце показалось ослепительно ярким. По небу плыли белые облака и где-то высоко-высоко кружила чайка. Может быть, это был даже альбатрос — мечта Клео. Первая палуба, вторая — я миновал все охраняемые зоны. Там, за толстыми металлическими бортами кипела жизнь: драгуны, исполняя приказы, отстреливали диких автоматонов и ловили беглецов; механики, чье умение программировать механизмы передавалось из поколения в поколение, создавали новых металлических монстров; люди жили, рожали детей и умирали, так и не достигнув земли.

Вокруг «Левиафана» сгрудились плененные суда. Большие и маленькие, металлические и из дерева, бронированные корабли воинов с севера и неуклюжие черепахи желтолицых, быстрые яхты торговцев Саргасс — всех их связывали побеги-щупальца Великого Кре. Одно из них росло на моем пути — толстое, словно ствол тысячелетнего водяного дерева, оно торчало из борта и аркой спускалось вниз. Я прикоснулся к его шершавой коре.

Уважаемый… Все знания человечества… Добро пожаловать в наш маленький сумасшедший дом...

Я отдернул руку, прогоняя чужие воспоминания, и пополз дальше. У самого верха на меня накинулась пара рассерженных чаек — наверное, рядом было их гнездо. Я перевалил через фальшборт и оказался на верхней палубе. Никогда в жизни не находился так высоко над уровнем океана. Вода и небо — до самого горизонта. И еще — свобода. Я снял шлем, вдыхая ее воздух. Затем повернулся и пошел вглубь корабля.

Стеклянные дома по обе стороны дороги смотрели на меня, как гиганты на дне океана. Там — черные провалы окон, здесь — отражающаяся в стекле пустота. Ветер разносил тлен и пожухлые листья. По палубе и стенам бежали коричневые побеги. Кое-где они еще зеленели, но общее запустение коснулось и их. Я едва не наступил на неподвижного автоматона, сделанного в виде птицы. Он лежал на спине, распластав крылья и подняв кверху лапы.

Далее на моем пути ветви Великого Кре переплетались, образовав непроходимый барьер. Казалось — попробуй его разрушить, и тебя уничтожит, раздавит ожившая древесная масса, как это случилось с множеством несчастных, чьи кости валялись перед стеной. Я посмотрел на оскаленный череп неудачника, а затем прислушался к воспоминаниям. Снял с левой руки перчатку и резанул ножом по кисти — неглубоко, так, чтобы на ветви упали несколько капель крови. И Система, проверив мою ДНК, ответила.

«Только тот, кто вместит все переданные знания, сможет управлять Системой». Так говорила Элиза из прошлого.

Зашевелились ветви — щупальца Великого Кре, освобождая проход. Я шагнул вперед, и они сомкнулись за моей спиной.

Это была всего лишь огороженная часть палубы, подобная той, по которой я только что шел. Ветви сходились, образовав что-то в виде паутины, в центре которой висел мертвый человек. Его высохшее тело давно превратилось в мумию. Я подходил, и дрожь веток от моих шагов породила цепную реакцию.

Тело рассыпалось прахом. Налетевший ветер разметал его по палубе. Пыль осела на стеклах домов, осталась серым слоем на неподвижных автоматонах, залетела в пустые клетки для птиц, что стояли прямо на полу.

Я подошел к центру Великого Кре и, раскинув руки, занял место мертвеца. Это было похоже на то, будто я подключился к волшебному источнику знаний из сказок моей мамы — я узнал, что было, что есть, и что может случиться. Я стал единым целым с «Левиафаном», с его тысячами жизней и кипящими страстями, превратился в живые побеги и холодный металл.

«Приказывай, Капитан» — прозвучали в моей голове слова Системы.

Вокруг, за столпившимися кораблями, от горизонта до горизонта разлился океан. Откуда-то с юга к «Левиафану» летел возвращающийся механический голубь.

Птица без ног

— Предлагаю выпить за Джона Помероя и майора Брока, — сказал мой друг Тадеуш.

Осторожно, чтобы не расплескать вино, он опустил зажатый в металлической руке бокал на стол и выудил из кармана летной куртки две пули — разрывную и зажигательную. Звякнув, они легли на белую скатерть возле багровых винных пятен. Рядом стояла маленькая деревянная клетка, в которой сидел желтый кенар — мой друг никогда не расставался со своим любимцем. Даже в узкой кабине биплана держал клетку у себя на коленях. Тэд улыбнулся и с вызовом осмотрел наполненный людьми зал. Он всегда был готов к драке, Тадеуш Гилевич, смахнувший уже шесть врагов и погибший в прошлом году над пыльными дорогами Линса. Врачи вернули Тэда к жизни, если так можно назвать его нынешнее существование.

— За людей, подаривших нам победу в виде этих двух маленьких смертоносных сестричек, — произнес он, вновь поднимая бокал.

У меня перед глазами возник сегодняшний рассвет с горящим цеппелином и вынырнувший из клубов дыма «Кэмел» с нарисованным на киле оскаленным черепом. Услышать торжествующий крик Тадеуша в шуме «собачьей схватки» было невозможно, но я чувствовал его победу. Она колола иголочками в пальцах. Вместе с ревом мотора рвалась на свободу, всё выше и выше за белые облака, туда, куда не поднимется ни один аэроплан. Я кричал вместе с другом, ловя в прицел преследующий его «Альбатрос» с черным крестом на боку.

Фриц, ты опоздал! Go fly a kite! Пальцы нажимают гашетку до упора. Сестрички идут одна за другой, вспарывая воздух. Точки и тире чередуются, как в телеграфе. От крыла «Альбатроса» отлетают клочья. Вражеский биплан ныряет, уходит зигзагами, прижимается к земле, но участь пилота предрешена. Ему не спастись. Через минуту я догоню его биплан и всажу последнюю короткую очередь. Говорят, что мой старый мертвый враг Иммельман однажды сбил летуна, израсходовав всего пятнадцать патронов. Пули пробьют топливный бак, загорится масло, и «Альбатрос» рухнет на землю в двухстах метрах до линии фронта. Засчитанная победа и чья-то жизнь.

— Это не по правилам! — Из-за соседнего столика поднялся командир второго звена майор Баркер, с которым мы соревнуемся по числу сбитых аэропланов, хвастаем, распушив воображаемые хвосты, как петухи на поединке. Пижонские усики, холеное лицо потомственного аристократа, такой хорошо смотрится везде — и на званом обеде и в крохотной кабине аэроплана. — Это нарушение Гаагских конвенций! Как вы не понимаете, что так нельзя воевать? Мы же летуны, в конце концов, а не убийцы!

— Рыцари неба? — ухмыльнулся я, поворачивая голову к майору. — Честь, доблесть и аэропланы? Вы, сэр Джон, не были в небесах, когда по земле ползут клубы хлора? Маленькие фигурки там, внизу, суетятся и падают, но их проблемы выглядят такими надуманными и неестественными. Мы выше этого. У нас благородные дуэли и гордость своими победами. Знаете, сколько бомб для Лондона нес сегодняшний цеппелин?

Я плеснул вино в бокал и отхлебнул, чувствуя, как кадык пытается прорвать кожу.

— Вы не были в городе, когда вокруг рвутся бомбы, и спасение выглядит чудом? Кажется, что попал в ад. Ты лежишь, оглохший, опрокинутый ударной волной, вжавшийся в землю и понимаешь, что — всё, не успел, не сделал. Не закрыл собой.

— Рой, перестань! — Тэд схватил меня за предплечье.

Что я должен перестать? Бокал дрожит в руке, отбивая дробь на столе. Стол вздрагивает, и красные пятна прыгают перед глазами, словно выплеснувшаяся кровь Аманды.

— Остановись!

Вокруг падают камни, стучат как пули по мостовой. Я боюсь открыть глаза, чтобы не увидеть неподвижную Аманду. В голове звучит последний разговор. «Я ухожу от тебя. У нас нет будущего». Мы не успели расстаться. Нет, не у нас, Аманда, — будущего нет у меня.

— Мне плевать на все ваши конвенции, — сказал я, отстранив руку Тадеуша.

Захотелось встать и выйти наружу, подальше от сослуживцев, но я подавил это желание. Не стоит доставлять удовольствие Баркеру. Тем более что приступ ярости скоро пройдет. Завтра мы снова поднимемся в небо — я, Тэд, старина Баркер и многие другие. Те, кто доживут и те, кто не доживут до конца мясорубки, которую мы называем Великой войной. Небо делает всех равными. Оно примиряет и дарит свою глубину.

Камни от взрыва из прошлого улеглись. Я больше не чувствовал под ладонью липкую кровь.

Вечер. Маленький ресторанчик в провинциальном городке. Фронт далеко — до него миль двадцать. Лишь изредка доносится эхо канонады, но оно кажется нереальным, словно это вдалеке грохочет гроза. А здесь играет музыка. Смеется, сев на колени к Баркеру, девушка с ярко накрашенными губами. Подол ее платья расчетливо поднят, чтобы присутствующие могли оценить красоту ног.

Я поднялся и вышел на свежий воздух.

Наша война близко — аэропланы ждут летунов. Я подошел к своему «Кэмелу» и провел ладонью по его гладкому боку. Притронулся к холоду пулемета, сдвинул на четверть оборота пропеллер. Пальцы скользнули по нарисованной на фюзеляже красной птице. Когда-то мне понравилась эмблема французской эскадрильи «Аисты», и я, вооружившись краской и кистью, попытался изобразить нечто подобное. Но моя птица получилась смешной — маленькой, взъерошенной, с растопыренными крыльями. Она задиристо рвалась в бой. У птицы было еще одно отличие от французских аистов — не хватало ног. Закончить рисунок помешал германский разведчик, появившийся в небе. При взлете я опрокинул банку с краской.

Беса в кабине не было. Он появляется только в небе — черное пятно на границе зрения. Здесь, на земле, мне казалось, что это лишь проблемы с глазами от перепада давления. А наши разговоры с Бесом я предпочитаю забывать, иначе следует логичный вывод о проблемах с головой. Возможно, мы все больны на этой войне.

«Зачем тебе небо, пилот? — тихий шепот Беса. Он слышен, даже когда мотор работает на пределе. — Что ты ищешь здесь?»

Он продолжит спрашивать, даже если я отвечу. Не знаю, хочет ли он меня слышать.

«Может быть, ты забыл внизу себя?»

«Возможно, Бес, — иногда отвечаю я. — А может, мне просто нравится убивать. Чувствовать свое превосходство, когда мы грыземся в небе как собаки».

«Врешь, — тихо смеется Бес. — Ты просто бежишь от прошлого».

Его не заставить замолчать. Слова так и будут звучать в голове, пока не вернешься на землю.

Я достал из кобуры револьвер и сел на ящик из-под патронов. Солнце уже наполовину зашло, окрасив крыши домов в кровавый цвет. Возле ящика рос первый весенний одуванчик. Я вытащил из револьвера пять патронов, оставив только один, прокрутил барабан и поднес оружие к груди, представляя, как самураи из далекой страны легко решали свои проблемы. Избавиться от войны. Избавиться от Беса и воспоминаний. Больше не чувствовать на ладони липкую кровь.

Подошел Тадеуш с двумя бокалами вина, клетка с канарейкой болталась на ремне через плечо. Сел рядом, поставил клетку возле себя и молча протянул мне бокал.

— Не стоит умирать, уж поверь бывшему мертвецу, — сказал он.

В его груди за металлической броней щелкали какие-то механизмы и проскакивали искры, запуская сердце. «Словно часы», — смеялся неунывающий Тадеуш.

Моему другу повезло — когда его вытащили из горящих обломков аэроплана, военному врачу-инженеру Кулишеру, прибывшему из столицы, потребовались подопытные кролики для своих экспериментов. Или не повезло — это с какой стороны посмотреть.

— Можно? — спросил Тэд, забирая револьвер у меня из рук. — Именной? Говорят, что в начале войны ты застрелил из него немецкого летуна? — поинтересовался он.

— Врут люди, — сказал я, вспоминая захлебнувшийся крик бедняги Фрица.

Когда на аэропланах стали устанавливать пулеметы, в ручном оружии пропал смысл. Но револьвер я всё равно беру с собой в небо — ведь не знаешь, когда может понадобиться пуля. Говорят, что личное оружие — это душа воина. Может, да, а может, и нет. Но револьвер пережил вместе со мной не один аэроплан.

— Что ты ищешь в небе, Рой?

Бокал в руке вздрогнул, и часть вина выплеснулась на землю.

— Знакомый вопрос? — Тадеуш поднялся, подошел к моему аэроплану и поставил пустой бокал на крыло. — Раньше, когда я был жив, тоже видел в самолете его.

Тэд вернулся обратно и тщательно прицелился в бокал из револьвера.

— Испортишь машину, и мне придется тебя застрелить, — сказал я.

— Не переживай, — ухмыльнулся мой друг.

Он нажал на спуск, и в вечерней тишине раздался щелчок курка.

— Не повезло, — произнес я.

Тэд прокрутил барабан и вновь поднял оружие. Пришлось отобрать у него револьвер.

— Кто они, Рой? — спросил Тадеуш. — Те, кого мы скрываем друг от друга. С кем мы разговариваем в небесах? Какого твой цвета?

— Ч-черного, — выдавил я.

Тадеуш сорвал одуванчик и просунул сквозь прутья клетки.

— Ешь, — улыбнулся он, — Эх ты… пичуга малая. Я пустышка, Рой, после того как умер. Моя кабина пуста. И я думаю — может быть, небеса отражают наши души, как волшебное зеркало? Вдруг я лишился своей, когда умер в первый раз? В небе меня теперь никто не ждет.

— Потому ты носишь с собой канарейку?

Тадеуш ласково посмотрел на кенаря и сказал:

— Говорят, что боши перевели на наш участок фронта свой летающий цирк Рихтгофена. Разведчик видел красные аэропланы.

— Он смог вернуться? — спросил я.

— Смог, — подтвердил мой друг.

— Тогда ему показалось. Красный Барон не отпускает добычу.

— Всякое бывает. По слухам число его побед перевалило за сотню. Боишься?

— Нет, — сказал я.

— И правильно, — кивнул Тадеуш, механизмы в его шее ответили едва слышными щелчками. — Может, он нарочно отпустил разведчика, чтобы мы узнали и боялись?

— Возможно, — пожал я плечами.

— Значит, завтра будет хлопотный день. Давай отдыхать. — Тэд ушел.

Я вспомнил о бокале в руке и поднес его ко рту. На мгновение замер, когда показалось, что в хрустальном сосуде плещется кровь. Но это было всего лишь вино. Оно разливалось все шире и шире, затягивая в свою пучину. Опять? Снова сон наяву, который случается после приступов ярости. Мозг играет со мной странные шутки. Окружающую действительность заливает размытым туманом. Я вновь оказываюсь в ресторане, но уже другом, нереальном.

Они сидят в зале, молчаливые, сосредоточенные. Не обвиняют, даже не смотрят в мою сторону. Просто сидят. Я вижу их, как Беса в моей кабине, лишь краем глаза. Посмотришь прямо — и мертвецы исчезнут. Останется только один, тот, что еще жив, как и я, — мой враг и мой товарищ в призрачных снах.

— Здравствуй, Манфред, — говорю я.

— Привет, Рой, — улыбается Красный Барон. — Мне кажется, что нашим встречам приходит конец. Завтра я могу тебя убить.

— Или я тебя. Во втором случае мне будет не хватать наших разговоров. Ты так и не выяснил, почему мы можем общаться… таким образом?

— Не знаю. У меня это началось после ранения в голову. Еще говорят о мистической связи душ. Странно, да? Мы же враги.

Манфред встал и подошел к окну. Сидящие за столами призраки проводили его взглядами.

— Подойди сюда, Рой, — позвал меня Красный Барон. Я стал рядом с ним. — Ты тоже их видишь?

— Да, — сказал я.

За окном шли солдаты. Их разорванные шинели свисали залитыми кровью клочьями.

— Нас было пятеро, — начал рассказывать Манфред, хотя я ни о чем не спрашивал. Он сложил руки на груди и не смотрел в мою сторону. — Я летел на «Фоккере». За мной шли Юст, Гуссман, Шольц и Удет. Ваши войска отступали, и нас встретила прикрывающая группа «Кэмелов».

Красный Барон замолчал и обернулся ко мне.

— Они ушли из боя. Ваши самолеты. Драпанули так, что я ухитрился сбить только одного. А потом мы расстреляли отступающих солдат. Снижались до десяти метров и били почти в упор. До сих пор эта картина у меня в голове. Брошенные пушки, лежащие люди и бьющиеся лошади. Я не могу забыть эту дорогу, Рой.

— Война не спорт и не рыцарские поединки. Если мы забудем — нам напомнят. Это мой, Манфред, — кивнул я на сидящего за ближайшим столиков летуна в обгоревшей куртке. — Смахнул сегодня у самой линии фронта.

Они все были во сне — убитые нами в воздухе, упавшие на землю и умершие от ран, обгоревшие, со сломанными руками и ногами. Они сидели тихо и почти незаметно, лишь напоминая о своем присутствии зыбкими призрачными очертаниями.

— Когда мы проснемся, мы снова начнем убивать, Рой, — сказал Рихтгофен. — Мы не сможем остановиться.

— Наверное. Прощай, Манфред.

— Прощай, Рой Браун.

— Какого цвета твой гость в кабине, там, в небе? — спросил я, и, не дожидаясь ответа, вернулся в реальность.

Выпил вино, поднялся и похлопал аэроплан по фюзеляжу.

— Пока, птичка. До завтра.

***

Поздним вечером я перебирал патроны, выстраивая их перед собой на столе. Патроны стояли ровно, не сгибаясь, словно смелые воины, не ведающие сомнений.

«Завтра мы снова начнем убивать».

Последний патрон покачнулся, задев соседа. Оба упали, вызвав цепочку столкновений, и я подставил ладони, не позволив патронам скатиться со стола. Через минуту я вновь начну их перебирать, отыскивая возможные дефекты. Плохой патрон заклинит пулемет в критический момент боя, а от этого зависит твоя жизнь. Или чужая.

«Завтра я убью тебя, Рой».

«А я тебя, Манфред».

Прошедшие сны расплывчатые, словно растаявшие, как дым, фантазии. Чувства забываются, и всё кажется несерьезным, придуманным. Материальны лишь патроны на столе, которые завтра решат исход боя. Они, а не мастерство высшего пилотажа — все эти петли и повороты ничего не стоят, когда аэроплан противника летит тебе навстречу и требуется лишь одно — выдержка. В «собачьей схватке» выживает тот, кто лучше стреляет и остается холодным. Пальцы, нажимающие на гашетку, не должны дрожать.

Я отложил в сторону бракованный патрон. Не нам с тобой, Красный Барон, остановить эту войну.

***

Туманный рассвет наступил вместе с грохотом взрывов. Комья земли стучали по металлической крыше ангара. Я снова бежал вместе с Амандой. Только в прошлом мы мчались к ближайшему подвалу, а сейчас я выбегал под взрывы, в царящий у взлетной полосы ад.

— Наблюдатели их проворонили! — крикнул Тадеуш. Казалось, что он наслаждается происходящим, на его лице играла улыбка. — Взлетаем, Рой!

Грянул взрыв, камешки застучали по железной груди Тэда.

Аманда упала на землю.

Я покачнулся, всё поплыло перед глазами, шум боя начал отдаляться, сменившись комариным звоном. Надо мной склонилось лицо Тадеуша, он что-то беззвучно говорил. Но я не слышал. Я видел Аманду, которая неподвижно лежала на мостовой — сжавшаяся, как маленький, выпавший из гнезда птенец. Я подбежал к ней, перевернул на спину… Руки запачкались в крови.

— Вставай!

Звуки нахлынули как лавина. Я вскочил на ноги. В небе кружили красные «Фоккеры» — трипланы германской одиннадцатой эскадрильи, которой командовал мой враг Рихтгофен. Уходил, надсадно гудя, тяжелый бомбардировщик.

Такой же, как и убийца моей Аманды.

Мы провели последние сутки вместе. Ее тело стройное и желанное. Маленькие твердые груди под белой блузкой.

«Я должна уйти. Насовсем. Тебе нужно небо, а не я».

«Глупая, я ведь не могу тебя отпустить».

Касаюсь губами мочки уха и опускаюсь ниже, расстегиваю блузку, освобождаю плечо с россыпью родинок.

«Мы не можем быть вместе. Я не хочу остаться вдовой».

Я отвожу в сторону подаренный мною медальон и целую в ложбинку между двух холмиков.

«Ты всё придумала, — говорю я. — Меня не убьют. Я вернусь к тебе, обещаю».

Я соврал, Аманда, мне не к кому теперь возвращаться. Для меня существует лишь небо. Но мне всё кажется, что ты не умерла, что я придумал твою смерть, как оправдание своего ухода.

Как только я оказался в кабине, нервное напряжение схлынуло, сменившись холодной яростью.

«Завтра я убью тебя, Рой».

Это мы еще посмотрим, Красный Барон. Я принимаю твой вызов.

Мы взлетели — моя пятерка аэропланов. Смелая красная птичка рвалась в бой. Моторы гудели, и впереди ждало небо. Нас не сбили на взлете, и уже через минуту «собачья схватка» разделилась на индивидуальные бои.

«Что ты ищешь в небе, летун?» — Бес появился справа от меня темным пятном на краю зрения.

— Не сейчас. Видишь, я занят.

На хвосте два «Фоккера». Это не Рихтгофен — я избегаю его, он избегает меня, вступив в схватку с «Кэмелом» Тадеуша. Но те, которые сзади, тоже реальная угроза. Пули свистят в воздухе. В фюзеляже появляются дырки. Рядам падает горящий биплан майора Баркера.

«Что ты оставил на земле?»

Рывок вправо. Вывожу «Кэмел» с линии огня. Я забыл на земле себя, Бес, свою жизнь, свою судьбу. Меня нет. Я умер, как и Тадеуш. Мы все здесь мертвы. Если бы это было возможным, я бы всё отдал, чтобы не было этой проклятой войны. Я не знаю, кто ты и чего добиваешься. Я не умею молиться, я не знаю нужных слов, но если меня услышат, помоги.

И вдруг наступила тишина. Надо мной светило яркое солнце. Я плыл вместе с белыми облаками по небу, наполненному тишиной, светом, и спокойствием. Где-то внизу сражались маленькие игрушечные аэропланы, словно дети играли в войну понарошку. Беззвучно вспыхивали разрывы от выстрелов зениток. «Кэмел» с черепом на фюзеляже задымил и вышел из боя, но триплан Манфреда устремился следом за ним — Красный Барон не отпускает добычу. Тадеуш уводил биплан рывками. Рихтгофен не стрелял, поджидая момент, когда сможет наверняка поразить цель.

Я устремился на помощь к Тэду, бросив аэроплан в пике. Взгляд залила серая пелена. Черное пятно Беса металось перед глазами. Птица без ног летела убивать.

Мысленно я сократил расстояние между мной и красным «Фоккером». Сознание разделилось — я продолжал сидеть в кабине «Кэмела» и одновременно меня засасывала воронка сна наяву. Второй «я» теперь находился в триплане Красного Барона.

— Здравствуй, Рой, — сказал Рихтгофен. — Впереди твой друг?

В «Кэмеле» Тадеуша загорелось масло. Языки пламени выбивались из фюзеляжа, аэроплан летел, оставляя позади черные клубы едкого дыма.

— Я ведь убью его, если ты меня не остановишь.

Тот Манфред, который говорил со мной, казалось, не зависел от Красного Барона, чьи пальцы нажимали на гашетку пулемета. Прищуренный взгляд, стиснутые губы — Манфред, управляющий «Фоккером», выглядел как хищник, преследующий жертву. Для него существовала только очередная победа.

— Убей меня, Рой, — сказал другой Манфред. — Я ведь предупреждал, что не остановлюсь.

Первый «я» стрелял. Длинные очереди разрывали воздух, но расстояние между моим «Кэмелом» и «Фоккером» Рихтгофена было слишком велико. Поздно! Не успеть… Аэроплан Тадеуша будто споткнулся о невидимую преграду, клюнул носом и стремительно полетел к земле. Из клубов дыма вырвался желтый комочек — выпущенная канарейка устремилась в вышину, словно вылетевшая душа моего друга.

Еще секунда, и Красный Барон уйдет с линии огня, а я потеряю шанс убить своего врага. Сознание больше не находилось в его «Фоккере». Оно слилось с другим «я» в кабине «Кэмела». Красная птичка готова была растерзать противника. Но мои непослушные пальцы отказывались давить на гашетку, потому что в кабине «Фоккера» я видел себя.

Я, а не Красный Барон убивал моих друзей. Я, а не Красный Барон вел счет своих побед, словно на спортивном соревновании. Я вспомнил свой беззвучный крик, когда держал на руках тело Аманды.

Кто-то должен остановиться первым. Манфред фон Рихтгофен летел впереди, подставляя «Фоккер» под выстрелы, которых не прозвучало. Мои пальцы соскользнули с гашетки. Мы продолжали лететь друг за другом, не сворачивая.

С земли стреляли пулеметы.

Возможно, это был действительно удачный выстрел. Возможно, кому-то просто повезло. Потом мне рассказывали, что пуля пробила грудь Рихтгофена у самого сердца, но умер он не в воздухе, а на земле. Его красный аэроплан рухнул у окопов, и множество фигурок-муравьев устремились к павшему хищнику.

Я повернул «Кэмел». Чувств не было — только пустота. Пройдет несколько дней, и победу над Красным Бароном присвоят мне — войне всегда нужны новые герои. Но это будет в будущем. А сейчас я возвращался на аэродром.

Что-то светлое, словно маленькое невесомое облачко, бывшее ранее Бесом, оторвалось от моего биплана, развернуло крылья и устремилось к солнцу за белые пушистые облака.

Месяц ветров

Если стоять на бархане к востоку от Города, то пустыня просматривается далеко-далеко, до самого горизонта. Каждый раз, когда вглядываешься в переливы песка, то можно увидеть горные цепи, поднимающие вершины из желтого сыпучего моря. А вон там, возле багрового восходящего солнца, русло полноводной реки с песчаными волнами. Всё точно как в книге с картинками, которую читает нам Староста. Только это — ненастоящее, плод воображения, марево над пустыней.

Но заманчивые дали всё равно будут притягивать мой взор. Изо дня в день. В перерывах между тяжелой работой и занятиями у Старосты.

— Лесс! Бегом к колодцу! Сколько тебя можно ждать?!

Я понял, что меня зовут, только когда крики стали совсем нестерпимыми. Я должен идти к колодцу в центре Города и крутить ручку, медленно поднимая ведро из подземного источника. Да и опускать тоже осторожно, боясь его разбить, уронив с такой высоты. Пятьдесят оборотов вниз и пятьдесят вверх. Вверх — гораздо труднее, до дрожи в уставших руках, потому что ведро идет полное до краев холодной густой водой. Если тихо-тихо замереть, то можно услышать, как в глубинах земли шумит источник. Он манит и зовет, поэтому надо поскорее передать очередь следующему работнику, чтобы случайно не сделать шаг.

Мне уже шестнадцать, и я давно тружусь наравне со взрослыми мужчинами.

— Иду, иду-у-у!

Меня особо не ругают за задержки, так как я являюсь еще и добровольным наблюдателем. Настоящие наблюдатели (вон они — на двух вышках сидят) не замечают красот пустыни. Они высматривают предметы, которые выносят на поверхность песчаные течения. Тогда горожане спешат, чтобы успеть схватить предмет, а если он большой — опутать прочными сетями и притащить в Город, пока песок не поглотил обратно то, что принадлежит пустыне. Порой появляются очень хорошие вещи, добыча которых — праздник для всего Города.

Я люблю рассматривать древние предметы, наверное, так же сильно, как и пустыню. Мне нравится держать их в руках, изучать старинные надписи, пытаться разгадать скрытые значение и смысл.

В этом Анрика очень мне помогает. Что нас и сблизило. В моем доме, где я живу один после смерти родителей, есть древняя часть стены, в которой покоится табличка с едва различимой надписью: «ул. …ова, 14». Я не понимаю, что она означает, но каждое утро, когда ухожу, протискиваясь сквозь крохотную дверь, то прикасаюсь к табличке, словно к тайнам далекого прошлого. Анрика, если успевает забежать ко мне в гости, тоже до нее дотрагивается, и тогда наши пальцы иногда встречаются.

Анрика работает на молочной ферме. Свободного времени у нее еще меньше, чем у меня. Но зато у нас есть занятия у Старосты, где мы все встречаемся — я, Анрика, Стас, Крошка.

Я начал спускаться с бархана, когда увидел…

Что это?!

Вдали на юге, куда никогда не ходят наши охотники, среди утреннего марева пустыни передвигалась темная фигура, отбрасывающая длинную тень.

— Путник! — закричал я, не веря собственным словам. — Путник!

«Бом-м-м, бом-м-м», — гулко и протяжно ударил колокол на вышке наблюдателей.

На протяжении всей моей жизни в Город ни разу не приходили чужаки.

***

Когда папа был жив, то он иногда брал меня к ближайшему оазису. Учил натягивать пружину самострела, вкладывать стрелу. Рассказывал, как надо целиться, чтобы поразить паука точно в голову, в нервный центр.

— Вот видишь, — говорил отец, показывая на ближайший скрюченный ствол. — Представь, что это пустынный паук. Бей точно между глаз, сынок. Так… Задержи дыхание, плавно нажимай спуск. Плавно…

Щелк! Самострел дергался в руках. Стрела улетала куда-то поверх воображаемого паука и исчезала среди высохших колючих деревьев.

— Да что такое! — сердился отец и отправлялся на ее поиски.

До оазиса было несколько часов пути, но я любил приходить сюда вместе с папой. Мне нравилось наблюдать за коричневыми ползущими деревьями. Их голые ветки с длинными колючками иногда смешно шевелились, словно пытались поймать проходящего мимо человека. Среди деревьев гулял ветер. Казалось, что он живой и с любопытством прислушивается к нашим разговорам. Иногда я даже боялся его ранить, когда чувствовал, что ветер разглядывает мои робкие попытки попасть по мишени.

Здесь можно было легко разжечь костер. Хвороста вокруг хватало. Тогда мы сидели с отцом друг возле друга, смотрели на потрескивающие в пламени ветки и молчали. Наверное, отец в эти минуты вспоминал маму. А еще он рассказывал разные истории из своей охотничьей жизни.

Папа хотел, чтобы я стал охотником, как и он, но я так и не научился тогда попадать воображаемому пауку в голову. Настоящему охотнику это может стоить жизни.

— Кто оставляет такой след? — спрашивал папа, рисуя на песке ряд прерывистых точек с зигзагообразным следом посередине.

Языки костра бросали багровые отблески на рисунок. Чтобы порадовать отца, я напрягал память и отвечал:

— Это пустынная крыса. Вот это ее длинные задние лапки, а вот это — след от хвоста.

— Правильно! — радовался папа. — Что ты в таком случае должен делать?

— Я должен пойти по следу и найти ее нору.

— А зачем?

— Раскопаю и убью крысу. У нее прочная пушистая шкурка. А еще — у крыс большие кладовые, куда они стаскивают разные предметы. Можно найти хорошую вещь.

— Молодец! Но про что ты не должен забывать?

— Я всё время должен смотреть, не появился ли где фонтан песка.

Если фонтан замечаешь далеко на горизонте, то еще можешь убежать. А если ближе… Если зазевался и вовремя не заметил, то можно не успеть до ближайшей каменной гряды, как бы быстро ты не бегал. Мой отец не успел. Это было давно. Но я до сих пор помню наш отдых и разговоры за костром, хотя время смывает яркость воспоминаний.

Один вечер врезался в память до мелочей. До потрескивания веточек под ногами. До крика летучей мыши, стрелой взмывшей в небо у меня из-под ног. Помню, как изменилось лицо у отца, когда он увидел следы.

Цепочка отпечатков человеческих ног уходила от потухшего костра в пустыню, в противоположную от нашего Города сторону. Поднявшийся ветер заметал их песком, засыпал следы присутствия кого-то чужого.

— Здесь был путник, — прошептал отец.

***

— Путник! — прокричал я, вбегая на ферму.

Анрика тащила ведро со свежим молоком.

— Я слышала, что звонил колокол. Это действительно пришелец? — недоверчиво спросила она, вытирая руки от слизи о передник. — Чужак?

Никто из жителей Города не уходил дальше расстояния дневного перехода. Человеку не выжить в бескрайней пустыне.

Тогда, возле костра, папа иногда вспоминал свое детство. Про то, как приходили путники — скитальцы пустыни. Они приносили новости и предметы на обмен. Но главное — новости. Информацию о событиях в других городах, далеких и доступных лишь одному воображению. Существуют ли сейчас эти города? Мне кажется, что мы одни посреди великой пустыни. Маленькая песчинка, затерянная в бесконечных просторах.

Но путник — вот он, в доме у Старосты. Несколько минут назад я видел его запыленную одежду. Разглядывал самострел, висящий на поясе. Смотрел на незнакомое бородатое лицо, когда чужак отстегнул защитную маску. На большие серые уставшие глаза. Он прошел к центру Города, сопровождаемый встретившими его охотниками. Протяни руку — и дотронешься. Обычный человек. Но еще — путник. Чужак.

— Откуда он пришел? — шепотом спросила Анрика. — Выходит, что мы не одиноки в пустыне, и где-то еще кроме Города существует жизнь? Другие люди?

Ответа я не знал.

— Пойдем скорее, все уже там.

Все — это Стас с Крошкой.

Я взял Анрику за руку. Ее ярко-желтые, словно полуденный песок, волосы пахли теплым молоком. Анрика сирота, как и я. Мою маму и ее родителей забрал год черного ветра.

Возле дома Старосты было полно народу, люди толпились на площадке около колодца. А вон Стас и Крошка. Они старше и вот-вот должны пожениться. Я украдкой бросил взгляд на Анрику.

— Он в доме со Старостой закрылся. Там охотники собрались. Все, кто сейчас в Городе, — пробурчал Стас. — А нас не пускают.

Возле двери в большой дом Старосты стояли двое охотников. Одного здоровяка с противным красным лицом звали Корк. Имя второго я никак не мог запомнить. Всегданазывал его про себя Крысой за плохую привычку тащить всё, что попадает под руку. Особенно у подростков. А ты потом докажи, что это твое. Не любил я эту неразлучную парочку. Именно с ними ходил на охоту отец, когда…

«Сынок, где бы ты ни был в пустыне, чтобы ни делал, ты должен постоянно смотреть, не появился ли фонтан песка».

Над песчаными китами никто не властен. Хорошо, что они не могут добираться до Города — слишком мал уровень сыпучего песка. Слишком высоки здесь скалы под пустыней.

Сейчас Корк и его товарищ мешали любопытствующим пройти к Старосте.

— Идите, идите, чего стали! Успеете еще наглядеться. Староста про всё расскажет. Дайте путнику отдохнуть с дороги, — кричал Корк.

— Эй, мелюзга! — зло бросил Крыса. — Почему колодец простаивает? Чего мы должны для всех охотиться, жизнями рисковать, когда в Городе одни лентяи?

В этом он прав. Надо работать — не поспоришь. Ладони обхватывают плотную рукоять. Противно скрипит ось ворота. Пятьдесят оборотов вниз, пятьдесят оборотов вверх. Вода выливается в желоб, по которому отправляется в водохранилище.

Пятьдесят вниз и пятьдесят вверх. До боли во всем теле. До отвращения к Городу и пустыне. До одного желания — добраться до дома и рухнуть на кровать.

Но я не вижу ни колодца, ни своих рук. Перед глазами великая пустыня и цепочка следов, тянущихся к горизонту. Какие города видел путник? Откуда пришел? О чем может рассказать нам, просидевшим всю жизнь в одном Городе? Возможно, за горизонтом всё совсем иначе, всё по-другому? Может быть, пустыня заканчивается и начинается… Что начинается? Вдруг там есть зеленые деревья и трава? Земля, по которой текут настоящие реки?

Воображение уносит меня вдаль. Я вижу города, сказочные и прекрасные. В них живут люди. Другие, не такие как мы. Они веселы и беззаботны. Они не умирают от черного ветра. Может быть, люди даже сделали вещи, помогающие им летать, словно птицы.

Куда и зачем летят птицы в месяц ветров? Огромные, свободные и прекрасные, они парят над Городом на недосягаемой для стрелы высоте. Никто не знает, откуда и куда ведет их путь. Курлыкающие призывные крики во время их полетов разносятся над всей пустыней.

Зовут за собой.

***

В этом году месяц ветров уже закончился. Он не соответствовал своему названию — было тихо и спокойно. По небу, догоняя стаи птиц, летели белые пушистые облака. В то утро мы вчетвером сидели на крыше высокого дома. Долговязый Стас придерживал Крошку, которая примостилась у самого края и весело болтала ногами. Анрика неотрывно смотрела на стаю, пролетающую над Городом большим клином.

— Посмотрите, — сказала Анрика, — их ведет вожак. Неужели он один знает, куда надо лететь?

— Не думаю, — ответил я. — Может быть, он просто самый смелый.

— Как Стас, — рассмеялась Крошка.

— Да, наверное.

— Ну почему у нас нет крыльев? — встрепенулась Крошка. — Вотпрямо сейчас взяли бы и улетели.

— Эй, поосторожнее, птичка, не упади, — забеспокоился Стас. — Разлеталась…

— Я маленькая и легкая, что мне сделается? Тут и падать-то некуда.

— А я бы и вправду улетела из Города, — тихо проговорила Анрика. — А ты, Лесс? Ты бы смог уйти?

Я хотел сказать, что вместе с ней готов бежать хоть на край света, но поймал ее серьезный взгляд…

— Да, — ответил я. — Смог бы. С тобой.

— А давайте все уйдем из Города? — сказала Крошка. — Что нас тут держит?

В это время крылатый вожак закричал, и птицы еще долго-долго перекликались друг с другом, пока не скрылись за горизонтом. Мы с Анрикой больше не возвращались к тому разговору, но я знал, о чем она думает, порой встречая ее пристальный взгляд.

***

— Очнись. Очнись, Лесс! Что с тобой? Совсем замечтался. — Анрика теребила меня за плечо. — Ветер! Не видишь — буря начинается!

— Анрика…

Я с удивлением посмотрел на свои ладони с натертыми мозолями и следы крови на ручке ворота.

Буря налетела на Город неожиданно. Ветер долго подкрадывался, стелясь над песком, стараясь не выдать себя неосторожными порывами. Уже перед Городом он встал на дыбы и в полную силу обрушился на прижавшиеся друг к дружке дома. Улицы оказались в его власти. Ветер выл и хлестал песчаной крупой по крепким стенам. В ярости он пытался поймать хоть кого-то из людей, не спрятавшихся от буйства стихии.

— Я зашла к тебе, а тебя нет! — старалась перекричать ветер Анрика. — К Стасу — у него только Крошка сидит! Ты с ума сошел! Зачем столько работать? Тебя давно должны были сменить. Ой! — схватилась она за щеку от укола острого камня.

Возле дома Старосты никого. Охотники укрылись внутри. Площадка у колодца опустела. Лишь ветер, поднимающий потоки колючего песка, и мы.

— Домой не пойдем! — задыхаясь, закричал я. — К Старосте, быстрее!

Мы вцепились, вжались в холодную стену, прильнули к ней, как к лучшей защитнице. Одной рукой я держал Анрику (потом на ее руке останутся синяки), прикрывал от летящих камней. И мы шли. Вопреки ветру, бьющему в лицо.

Провал двери очень близко.

Три шага.

Два.

Может быть, от голода он совсем потерял осторожность. Может быть, поджидал добычу невдалеке, и буря застала его врасплох. Но сейчас ветер и летящие камни гнали его по улице Города. Восемь лап скользили по бегущему песку и тщетно искали опору.

Пустынные пауки — наши враги. И добыча, если уметь правильно приготовить мясо. При встрече в пустыне победителем оказывается только кто-то один. Либо ты, либо паук. Других вариантов быть не может. Сейчас паук боролся за жизнь, стараясь скрыться от убийственного ветра. Но он увидел двух прижавшихся к стене людей, и инстинкт хищника победил. Передними лапами паук успел схватиться за стену, зацепился, и вот уже пустынный хищник ползет позади нас. И гораздо быстрее — обязательно догонит.

А до двери целых два шага. Не успеть.

«Сынок, тебе уже шесть лет. Совсем взрослым стал сын охотника. А знаешь, без чего не обходится ни один настоящий мужчина? Держи подарок. Я сам выковал пружину».

«Ой, папа, самострел! Спасибо!»

Он всегда висит у меня под курткой. Маленький, по сравнению с другими самострелами. Но такой же смертоносный.

— Держись! — крикнул я Анрике, отпустил ее руку, прижал собой к стене, укрыл от кинжальных камней. Ветер унес прочь мои слова.

Почему я спокоен, и свободная рука, достающая самострел, не дрожит?

Паук замер, словно почувствовал опасность. Зашипел. Красные глаза буравили меня взглядом. Большим пальцем я сбросил предохранитель. Хорошо, что ветер дует в спину и не мешает выстрелу.

Мысль — вспышка, мысль — стрела.

«Бей точно в голову, сынок. Задержи дыхание. Плавно спуск… Эх, опять промазал!»

Мгновение — и мысль ушла. Как и не было.

После того, как маму забрал черный ветер, после того, как пески поглотили отца… Я просыпался раньше всех в Городе. Выходил к одинокой мишени позади дома. Натягивал пружину и, глотая слезы, стрелял. Затем подбирал улетевшую мимо мишени стрелу, натягивал пружину и снова стрелял. Снова и снова… Пока, наконец, не стал выдергивать стрелу из черного нарисованного центра.

Я никогда не стану охотником. Но отец всегда хотел, чтобы я попадал в цель.

Щелк! Стрела вошла в голову паука точно между глаз. В нервный центр. Длинные лапы ослабли, разжались, и ветер погнал мертвого паука, ударяя о стены домов, как мешок, наполненный требухой.

Анрика что-то пыталась сказать, но я не понимал ее слов. Губы девушки беззвучно шевелились. На мгновение наши уста встретились, и мы ввалились в дом Старосты.

За дверью бесновался ветер, так и не получивший желанной добычи.

***

Дом Старосты — самый большой в Городе. Здесь мы собираемся на учебу, здесь в старых шкафах хранятся знания. Длинный коридор ведет вглубь под землю к нескольким залам.

Сейчас темный проход был пуст. Из-под приоткрытых дверей большой комнаты пробивалась узкая колеблющаяся полоса света, и слышался тихий разговор. Я прокрался к двери, заглянул в щелку, поманил к себе Анрику.

Многие охотники укрылись в доме от бури. Одни сидели полукругом на скамейках, другие разлеглись прямо на полу. Корк устало стоял, опершись о стену. Возле Старосты сидел путник. В его глазах плясали отблески горящей на столе свечи, но, казалось, что взгляд чужака устремлен куда-то далеко, мимо толстых стен каменного дома. Он пронизывал бурю и терялся там, за горизонтом, в неведомых далях.

Путник рассказывал.

— Жители того города разжигают костры на рассвете, и огненные ящерицы приходят на свет пламени. Они садятся вокруг костров, смотрят на огонь, и тогда местные охотники с легкостью их убивают. Тот город не знает бедности. Из него отправляются караваны кораблей, везущих прочные шкуры и вяленое мясо. На каждом корабле установлен штырь, погруженный в песок. Человек постоянно бьет по штырю, и тогда по пустыне уходят волны звуков: «у-у-ум, у-у-ум», отпугивая китов.

Путник помолчал, все заворожено слушали.

— Караваны едут далеко, человек должен идти целый месяц, чтобы пройти такой путь пешком. В условленном месте корабли встречают жители Небесного города, ради этого опускающегося на землю. В том парящем над пустыней городе растут настоящие зеленые деревья и благоухают цветы. Там постоянно звучит музыка, так как местный правитель содержит целый оркестр музыкантов. Правда, в Небесный город не пускают чужаков, и я там не был.

— Но зато я бывал восточнее летающего города, в землях песковиков, — продолжил путник. Его речь плавно текла и завораживала. — Добрался туда по карте. Песковики похожи на людей, но людьми не являются. Они свободно проходят сквозь песок, а живут в глубине под пустыней, в подземных каменных пещерах. Во мраке у песковиков светятся глаза,солнце им не нужно, так как они прекрасно видят в темноте. Во тьме пещер они живут, растят детей и умирают, поколение за поколением, как и мы на поверхности.

Жаль, что карту путника в дверную щель разглядеть было нельзя. Но, по-моему, он ее ни разу и не разворачивал, и карта лежала в его руках простым свитком.

— Чем дальше на восток, тем выше поднимаются подземные камни. И, в конце концов, есть такое место, где горные пики торчат над песком. Казалось бы — вот он камень, можно брать столько, сколько потребуется. Но горы те так крепки, что отколоть кусок не под силу ни одному человеку. В тех местах свирепствуют страшные бури, и песчаные приливы разбиваются о выступающие пики, поэтому люди там не живут. Если выбрать время между порывами ветра и забраться на гору... Море! Оно лежит с той стороны горной гряды, защищенное от ветров и песка. Но не от солнца. Море почти высохло, превратившись в болото, которое за мгновение засасывает любой упавший предмет. Лишь грязевые драконы — крайне опасные создания, живут в том болоте. Синяя полоска воды видна на горизонте. Она блестит в лучах солнца, манит своей недоступностью, так как ничто живое, не обладающее крыльями, не может до нее добраться. А вы знаете, куда летят стаи птиц, проносящиеся над вашим Городом?

В этот момент обзор мне закрыл поднявшийся с пола Крыса.

— Мне кажется, что за нами кое-кто наблюдает, — сказал он и резко распахнул дверь.

Но меня и Анрики около нее уже не было. Громыхая, мы выбежали из дома Старосты, окунулись в порывы ветра и песка. На наше счастье буря уже истощила силы в безрезультатных попытках разрушить Город и была не опасна. Мы бежали по улицам, и наши сердца бешено колотились в созвучии друг с другом.

***

— Уйдем, сегодня же и уйдем, — в запале сказала Крошка.

Мы сидели в доме у Стаса, и Анрика в который раз пересказывала друзьям нашу историю.

— Уговорим путника взять нас с собой, — добавила Крошка, — и уйдем!

— Я тоже не хочу здесь жить, — сказала Анрика. — Как мы можем существовать в тесных стенах Города, когда на карте путника нарисовано столько чудесных мест? Как мы вообще могли прожить здесь всю свою жизнь до сегодняшнего дня?

— Старосте это не понравится, — тихо произнес Стас.

— А если путник не возьмет нас с собой? — спросил я. — Вдруг навсегда захочет остаться в Городе?

— Тогда уйдем сами! — сказала Крошка.

— Ага — до первого песчаного кита, который нас съест, — развеял я мечты. — Без карты путника, на которой указаны поднявшиеся к поверхности каменные гряды, в пустыне не выжить.

— Надо идти и просить его взять нас с собой прямо сейчас! Либо достать карту и скопировать.

— Ночью?

— Да! Спрячемся и будем дежурить, чтобы путник без нас не ушел.

— Решено, — подытожил Стас. — Идем.

Ночной Город пуст и безмолвен, лишь качается, скрипит на ветру возле колодца одинокий фонарь с горящей внутри свечой. Над Городом — огромная, на половину неба, луна. Кажется, что весь песок в пустыне шевелится в ее холодном свечении, рвется в небо.

Мы сидим тихо-тихо, спрятавшись за стеной пустого дома. Ждем.

Раздался едва слышный стук. Ночная бабочка бьется о фонарь? Нет. Рука Анрики крепко сжала мою ладонь — это слышны шаги и тихие голоса в доме у Старосты. На пороге появился путник, а следом за ним седой старик — наш Староста. Последним вышел Корк.

Путник некоторое время любовался небом.

— Красивая сегодня луна, — сказал он.

— Такая, как и каждый день, — буркнул Староста. — Собираешься уходить?

— Пока нет, — ответил путник, — хочу немного у вас пожить.

Они помолчали.

— Зачем ты это всё рассказывал? — спросил Староста, глядя в глаза путнику. — Эти свои небылицы.

— Небылицы?

— Дурак! — воскликнул старик. — И ты, и я прекрасно знаем, что это всё ложь! Пустыня мертва! А ты прячешься за своими красивыми сказочками, живешь глупой мечтой.

Путник не отвел взгляда от колючих глаз старика.

— Живу! И что с этого?! Каждый человек имеет право на мечту, в том числе и жители вашего Города. Думаешь сидеть в этом умирающем месте лучше, чем жить с мечтой в душе?

— Чтобы умереть с мечтой в душе! Если кто-то решит уйти с тобой в пустыню, наслушавшись твоего бреда, то его там ожидает только смерть. А дети? Считаешь, что они не побегут в пасти к китам после твоих сказочек? Тебе не приходит это в голову, когда ты рассказываешь свои небылицы? Убирайся! Уходи прямо сейчас!

Путник покачал головой.

— Нет, я не могу уйти сам, — тихо сказал он. — Я такой же упрямый, как и ты. Мне нужны спутники, чтобы продолжить поход к краю пустыни.

— Эх! — Староста махнул рукой. — Дурак! Корк, ты знаешь, что делать.

Старик вошел в дом и хлопнул дверью, Корк с путником замерли друг против друга. Их руки застыли возле висящих на поясах самострелов.

Как? Как нам быть? Казалось, что грохот наших сердец разносится по всей площади. Ногти Анрики впились в мою ладонь.

Мгновение — и всё произошло. Корк выхватил самострел, но путник успел первым. Щелкнула пружина. Корка отбросило в сторону. Одновременно раздался второй щелчок, и стрела пробила тело путника. Со спины. Зазубренное острие вышло из груди, темная в свете луны кровь брызнула на песок.

Я зажал Анрике рот.

— А-а-а, дьявол, он мне руку прострелил, — извивался Корк, пытаясь вытащить стрелу.

— Ну-ну, всё могло быть и хуже, — сказал Крыса, выходящий из темноты брошенного дома.

Мы вжались в песок. Крыса прятался буквально в десяти метрах от нас.

— Зачем вы поспешили? Я бы всё равно пристрелил эту падаль, как и собирались. — Крыса наступил ногой на мертвое тело и выдернул стрелу.

— Больно, д-дьявол! — стиснув зубы, простонал Корк. — Займись вещами, а тело — в пустыню.

— Не впервой, не учи ученого, — ухмыльнулся Крыса.

Корк поднялся и, шатаясь, вошел в дом. Крыса перевернул тело путника и принялся рыться в залитой кровью одежде. Довольно хмыкнул, видимо, нашел что-то ценное. Достал из кармана маленькую окровавленную книжку, покрутил в руках и бросил в груду веток. Туда же последовала и опустошенная сумка вместе с картой. Чиркнуло огниво, загорелось пламя. Крыса схватил тело путника за ноги и потащил в нашу сторону.

Я снял самострел с предохранителя. Показалось, что лязг металлической скобы эхом прокатился по площади. Крыса замер и насторожился. Он всматривался в темноту и, словно даже принюхивался к запахам. Наконец, охотник быстро-быстро поволок мертвого путника, взяв несколько правее, и исчез во мраке между домами. Я выскочил из укрытия, бросился к костру, выхватил из него сумку и книжку, затоптал трещавшее пламя.

Вперед! Надо быстрее бежать с этой площади, пропахшей кровью.

***

— Они придут за нами, — плакала Крошка.

Стас ее обнял, плечи девушки вздрагивали в такт тихим всхлипываниям.

— Не придут. Нас никто не видел, — шептал Стас, прижав к себе Крошку и гладя ее по русым волосам.

Я встретился взглядом с Анрикой, достал из обгоревшей сумки карту, развернул. Руки дрожали. В глазах рябило от значков и линий. Вот нарисован город, но не наш — чужой. Город перечеркнут черными линиями — крест накрест. Вот еще город — и снова крест. Еще и еще…

Кресты, соединенные пунктирными линиями невидимых дорог, покрывали всю карту. Они сидели, словно пустынные пауки, вцепившись в бумагу скрюченными лапами.

Перечеркивали надежду.

Я схватил книгу-дневник убитого путника. Обгоревшие страницы скрывали написанную историю. Можно было прочитать лишь несколько строчек в начале и в конце дневника.

«Уровень песка поднялся, кит сумел добраться до города. Города больше нет. Все погибли. Я выжил. Ухожу в пустыню».

И еще…

«Весь мир мертв. Города мертвы. Болезнь, чудовища и песок поглотили их всех. Везде только смерть. Я один во всей пустыне».

Кресты, уничтожившие города на карте, плясали перед глазами.

Путник так и не успел сделать следующую запись в дневнике про наш Город.

Нет больше пустынных кораблей и летающих городов. Нет песчаного народа и высыхающего моря. Больше ничего этого нет.

И не было.

— Он всё это выдумал, да? — тихо спросила Анрика. — Он соврал?

— Путник подарил нам свою мечту, — ответил я. — Рассказал про то, во что хотел верить сам. Он жил надеждой.

Я обвел взглядом Анрику, своих друзей — Крошку и Стаса.

— А карта… Это ведь всего лишь карта. На ней всегда можно нарисовать свой собственный путь.

— Мы всё равно уйдем, да? — посмотрел на меня Стас.

— Да, — сказал я.

А утром они передумали, Стас и Крошка. Они остались в Городе. А я и Анрика ушли.

Собравшись, ушли на рассвете туда, куда летят огромные свободные птицы в месяц ветров.

Цветы богини Макоши

Мы уходим. Мы оставляемсвои дома,потому что у наснет другого выхода.Нет большесил драться.

Дхау-волки... Те, ктоживутиумираютне так, какмы. Те,ктопрячутся инападаютиз темноты.Они охотятсяна нас, как надикихживотных.Без сожаления.Безпощады. Без сомнений и колебаний. И поэтому мыпокидаемсвое селениев горах. Утроммыспускаемсявдолину, туда, гденасне достанутпроклятыедхау. Где неттаких тихих густыхлесов. Где неподнимаютсявнебоживописные горы, и луна ночьюне освещаетдалекиевершины.

Племя дхау пришло в горы полгоданазад. Словнолавинасерыхкрысони заполонилилеса. И сейчасмы скрываемся толькоза высокойтолстойстеной-частоколом, защищающей наш поселок. Мысильны,нодхауковарны.Нашимечиострыисделаныиз настоящегожелеза, новоиныдхаунападают и сражаются, как хищные звери.

Окружают добычу целой стаей. Словно волки.

Онитаки называютсебя—дхау-волки. Нелюди, что живут иумирают нетак, какмы. Дхау не поклоняются солнцуилуне,не выбираютсвоеготайногозверя-покровителя, аобожествляютмать-волчицу. Когда-тов древностив глубокойтемнойпещере онавскормилаихпредка. Выродка, основавшего вместе со своейсестройплемядхау. Племя людей-волков. Согласно ихверени одинмолодойчеловек-дхау не станетвоином, поканепроживетвлесукак волк. Не отведаетчеловеческого мяса.Не станетнастоящимхищником.

И поэтомуониохотятсяна нас, дхау-волки.

И поэтому мы убегаем. Как трусы.

Нет —мы нетрусы. Мы сражались! Иу меня большенет ниотца, нистаршегобрата. У меняосталась толькоОгняна. Но снеймы неможем пожениться, какженилисьнашипредки. Какиспокон веков поступали все измоегоплемени.

Потому чтоутроммы покидаем горы.

Ноу меняестьещедолгая ночьвпереди.

«Я принесутебесеребрянуюзорицу, Огняна. Принесусегодняночью»,—шепталя,глядянажелтую луну.

Летняяночь... Когдавлунном светеподнимаетсябелойдымкойПримара, а связьмеждунашиммиромимиромдуховстановитсятонкойи едвазаметной.Тогдагорныеведьмыпропускают людей в свои владения.Там, высоков горах, расцветаютсеребряныезорицы—цветыбогиниМакоши. Толькототизнародакарповимеет право выбрать себежену, кто принесетневестевподарокгорныйцветок. Подаритмаленькуюземнуюзвездочку.

Воротачастоколажалобноскрипнули.

— Спасибо, —тихо произнес яв темноту.

—Иди, — проворчал Асен, стоящий настражеу ворот. — Иди, а то передумаю.

Горелифакелы, закрепленные на частоколе. Возлечерныхдеревьевшевелилисьтени. Явоткнулкопьев землюиподошелкидолубогини-Матери. Большой стволс вырезаннымизображениемМакошистоялусамых ворот.Все, кто раньше приходилив селение, сразувиделинашупокровительницу. НосейчасуизображенияМатерилежалилишьнесколько сломанныхстрел.

Осторожнояопустилкногамидолаклочокшерсти. Холодныйночнойветерразвевалдлинныешерстинки.

«Матерь Макошь, даруйудачутвоемусынуДемиру. Не перережьи продолжинитьпряжимоей жизни.Позвольисполнить то,что язадумал. Позвольсорватьсеребрянуюзорицу! ДляОгняны».

Ветерподхватиллегкийпушистыйклочокипонесеговысоко в темноенебо.

«Макошь, тебеизвестно, какя еелюблю!»

Огнянане пришламеняпровожать.Потому что этоплохаяпримета. Мы расстались,когдаещесветило солнце.

***

— Яникудатебя неотпущу, — говорилаОгняна.

Яприжималее кгрудии чувствовалбиениедевичьегосердца. Я целовал еекрасные волосы. Нет —огненные,горящиеволосы. Игорящиегубы. Апощекамдевушкитеклихолодныеслезы.

—Лиса...рыжая, — сказаля.— Ну, перестань.Явернусь. Обещаютебе. Ну, не плачь, чеготы?

Яотвелвсторонунепослушныйрыжий локон и поцеловалв маленькуюжилочку, дрожащуюнатонкойшее.

—Явернусь...

Хотелбыя самсебеверить.

—Ты неумеешьобманывать,—грустноулыбнуласьОгнянаи посмотреламневглаза.

Я выдержалее взгляд иотвелглазаужепотом. Когдадевушка что-томнепротянула.

— Возьми,—кусокчерногодереваукололладонь. —Этогромовица. Мойоберег. Его далмнемольфар(*). Онсказал, что этоиз дерева, вкотороепопала молния.Ичтогромовицаменязащитит. Я хочу, чтобытеперьоберегпомогтебе.

— Спасибо, —сказаля. —Значит—поможет. СтарыйКрумне сталбыврать.

Яспряталчернуюгромовицув сумунапоясе.

«Спасибо итебе, мольфар».

Я видел, какпогибстарыйКрум. Онвышелна бой сшаманомдхау. Один на один.Магияпротивмагии. И невернулся.А что случилосьсшаманом, остался ли он жив —я не знаю.

Мне нехватаеттебя, старый добрыймольфар. Мольфарыне должныбыть добрыми.Ноты—был.Ктотеперьрасскажетмоимбудущимдетямтакие веселые истории, которыерассказывалмне ты, когдаяещебылмаленьким?

Ясноваприжал Огняну к себе.

— Мне надо идти, — нерешительносказал я.

—Подожди, — тихо проговорила Огняна. Горячее дыханиедевушкищекоталомое ухо. —Мойзверь-покровитель — куница.

Язамер. Поведать своего зверя-покровителя это...Этовысшее доверие. Рассказатьо самом главномв своей жизни.Выдатьимятого,кто проведеттебявиноймирпосле смерти.Называют своеготайногозверятольколюбимымпосле свадьбы.

Да ито не всегда.

Куница! Ну, конечно! Ктожееще может бытьу такойвертлявой, непоседливой, носострымизубками, рыжейдевчонки? Грозабелок—Огнянабезпромахастрелялаиз лука.

Я наклонилсяишепотомназвалдевушкесвоегозверя. На мгновениеглазаОгняныполыхнуливечернейзарей.

***

«Тебе известно, какяеелюблю», — повторил я Макоше.

Ночнаядорогаскрываласьсредидеревьев-великанов. Над головой нависалискрюченныетемныеветви, между которыми в лунномсиянии танцевалисветлячки. Я оглянулся ив последнийраз посмотрел наидола. Вдругмне показалось, чтоустволастоитчерная, словногромовица, кошка. Она пристальносмотреламневследбольшими зеленымиглазами. Яморгнул—икошкаисчезла.

Каки небыло.

Втемнотеещеи нетакоеможет почудиться. И нетолькозверьбогиниМакоши. Чернаякошка— это жеглазаиушиМатерисреди людей.КогдаМакошьоткладывает пряжуихочетпосмотреть,какживутеедетиназемле, то посылает своегозверя. Мнеэтопоказалось.Ночная чудь...Морок.

Хотяещедолгосредидеревьев явиделдвезеленыеточки,которые появлялисьтослева,тосправапозади меня. Может быть,это былилишь светлячки.

Мойпутьлежалтуда, гдевлунном светевозвышалисьвершиныдвухгор, похожих, каксестры. Перваягора—Горячкамень, на чьих склонах расцветаютсеребряныезорицы. Вторая—Примара, частьпотустороннего мира,которуюможно видеть толькотогда,когда горит полная луна. СквозьПримару светил небесныйковшсяркойзвездой, указывающей мне дорогу.

Ябыстрошел,чтобыуспетьсорватьцветоки вернутьсяв селение до утра. Мойтайныйзнакзверя-покровителя — большойбелыйклыкхолодилруку. Клыкбыл привязанпододеждойкправойруке.Я чувствовалостротузнака,иэто придавалосил. Интересно, какой знак у Огняны,неужелихвосткуницы? Илиушко? Я улыбнулся.Еслихозяинне захочет,тоеготайныйзнакникто не увидит.

Мойзнакявыбралсам.

Явсегдалюбил,когдаотецвозвращалсяс охоты. Он обязательноприносил что-нибудь интересноесвоему маленькомуДемиру. То раковину большойулитки, которую можно было приложитьк ухуиуслышать шумнебесныхводопадов, набирающих силупередтем,какпролиться дождемназемлю. Токрошку подземника, который долго ползалпо столу, вездесовалдлинный нос—искал, где можнозарыться. Япотомотнесэтогослепого зверька надвор, ионмгновенноскрылсяпод землей.Мыспапойсмеялись,амама ругалась: «Злыдня в огородпринесли!

Нооднажды...

—Папа, папа, что ты мнесегодняпринес? — подскочиляк великану, переступившему порог.

Когдавеликаннаклонился,тоу негооказалосьбородатоеулыбающееся лицомоего отца.

— А это, сынок, секрет. Ятебетольконаединерасскажу.

Матьпрыснула: "Секреты у них, видите ли», ивышлаизхаты.

Тогдаотецосторожнодостализсумыбольшойидлинный, как целыймеч, клыкнеизвестного мнеживотного.Когдаясхватилклыкобеимируками,то мурашки пробежали поспине, и что-тобольнокольнулов груди. Немногозакружиласьголова.

— Папа, —словновосне произнес я, —тыубилэтогозверя?

— Нет,—засмеялсяотец. — Янашелтолькоегозуб.

Япровелрукойпо неровномуизломуклыка.

— Папа, —сказаля,— я хочу, чтобыэтотзверьбылмоим покровителем.

***

Погонюя почувствовал внезапно.

Темныефигурыпередвигались вночи,словноклочьячерноймглы. Онидогонялименя, окружали с боков. Яслышалтяжелоедыханиехищников.Виделкрасныеогненныеглаза. Инеистовобежал.

Оставаласьтолькомысль— жить!

«Матерь Макошь...МатерьМакошь...Защити! Житьхочу! Жить».

Словамолитвывылеталивместеспеной изо рта: «За-щи-ти!»

Краемглазаяувидел, какпозадивыбежалодинизпреследователей.Я обернулсяи со всей силышвырнулкопье: «Х-ха!»

Промахнулся! Копьесхрустомпробилотонкоедерево. Где-то наверхузаоралаиспуганнаяночная птица. Преследователь уклонился от копьяисрычаниемпрыгнулвмою сторону.Полыхнулолезвиеегооружия. Я выхватилмеч,полоснулснизу, целясьвживотпротивника.Враготбилудар, нашимечислязгомстолкнулись.

И туткто-тоударил меня поголове. Передглазамисталосеро, и яуслышалголос—неприятный, грубый, словноэтоговорилне человек,астарыйворон: «Осторожно, волки, не убивайте.Добычадолжнадожитьдо утра».

Голосвсе отдалялсяи отдалялся, словно ушизаливалагустая древеснаясмола.

Яочнулсяисразупочувствовал,чторукикрепкостянутыверевкойпозадидерева. Коравпиваласьв спину. Болелаголова. Передомнойнаполяне горел костер. Багровоепламяосвещалотемныедеревьявокруг. Укострасиделипятеромолодыхвоиновдхау. Обнаженныедопояса, вымазанные какой-тогрязью, онибыли больше похожинадикихживотных, чемналюдей. Шестойдхаувышелизтемнотыинаправилсяко мне. Это былстарик. Вседыхгрязных космах торчаливороньиперья. Поразрисованномулицустарикаото лбак подбородкумолниейпробегалглубокийуродливыйшрам.

— Что, ожил? — криво усмехнулсярассеченнымигубамидхау. Втемнотеблеснулибелые заостренные зубы.

Дхауукостра обернулись. Ближайшийко мневскочилнаноги ивыхватилмеч.

—Сядь, Бевк! — воскликнулстарик. —Сядьна место! Добычадоживетдо утра. Икогдавзойдетсолнце, вывсестанете настоящимиволками.

Бевкподскочилко мне.

— Ноя хочупролитькровьсейчас! —пролаялон.

Черезегоплечо,накоторомиграли бугрымышц,протянуласьдлиннаяцарапина.Значит, онне такужиловкоуклонилсяотмоегокопья.

—Аятвоюужепролилсегодняночью,—разлепиля ссохшиеся губыиплюнулво врага.

Жаль,что непопал.

Дхаузарычал. Егомечоказался умоегогорла.

—Бевк! —старикбросилнавоинагрозныйвзгляд.

Бевксразусъежился,и, словно побитый щенок, вернулсяк костру.

—Хорошо, шаман, — сказалмолодойвоин, — мыподождем доутра.

Шаман... Вотгдея еговиделраньше! Именноэтотстариквыходилнапоединок смольфаромКрумом. Выжил, старый пасюк!

— А ты, добыча,—шаманподошелко мневплотную, и я ощутил егогнилоедыхание, — если будешь многоболтать, то я вырву твой язык прямосейчас,не дожидаясьпервых лучей.

Шамандосталкривойнож, поднеск моей щекеинадавил. Я почувствовал, какпобежаластруйкагорячейкрови.

— Неволнуйся —летниеночикоротки.Ты небудешьдолго ждать.

Старикмедленно,разрезаяодежду, ицарапаякожу, опустилножк моему сердцу.

—Бевк, как самый храбрый, получитмолодоеисильноесердце. Носначаламоиволкиподеляттвоивнутренности,итыбудешьчувствовать,кактело становитсявсе легче илегче, —шаманоставилножомдлинныйнеглубокийразрезнамоемживоте.

Яморгнул. Почему-топоспиненачалискатыватьсякапли пота.Вдругшаманмгновенноподнялножкмоей голове.Остриезамерло возле глаза.

— Нотыэтогоужене увидишь,потомучтоУрдур, самый меткий,выколетисъесттвои глаза.И, клянусь, ты всебудешьчувствоватьдолго, очень долго—яумеюподдерживать жизньвдобыче.

Тьфу! Этотстарик простопытается менязапугать!

—Шаман, — сказал я, —наш мольфар убьеттебя.

Старикотшатнулся и невольно схватился зашрамна лице.

—Ваш мольфар мертв! —заоралон. — Я! Яегоубил! А еслитыдумаешь, что тебязащититэтамагическаявещь,—шамандосталмою громовицу, — то, вот!

Старикшвырнулкусокчерногодеревав костер. Огонь вспыхнул, воины-дхау отпрянулив стороны.

—Живидо утра, добыча.

Шаманповернулся ко мнеспинойиисчез втемноте.

Единственное,о чем недогадалисьнишаман, нивоины, виселоу менянарукепод одеждой.Дхауне увиделибольшойклык, потому что они ничегоне зналиозверях-покровителях. Потому чтолюдей-волков никто непровожаетв призрачныймир.

Потому чтодхауживутиумираютсовсемпо-другому.

***

Времяистекало. Дхауспали. Лишь один изнихсиделна страже,но, казалось, тожедремал. Ясмотрелна огонь, которыйходилпередглазами — то отдалялся, то вновьприближался,обдаваятеложаромиискрами. Видимо, у меняначинался бред, потому что иногда впламенимерещилосьлицостарогомертвого мольфара.

Все это время яперетиралверевку, которой были связанымои руки, ошершавуюкорудерева. Рукидавноужеутратили способностьчто-либо чувствовать.Онибылипочтимертвы, но упрямо делалисвое дело.

Вверх-вниз —перетеретьоднуниточкуиз целойсвязки. Я чувствовал,какнитьнеслышноразрывалась, иэтот воображаемыйзвук—всего лишь одинмаленький шагк свободе.Вверх-вниз...Изчегодхауплетуттакиепрочныеверевки? Рвутсянити, приближают времямоего освобождения.Бесконечное движениевверх, стираяруки, идолгое-долгое движение вниз, оставляя на деревекровавыепятна. Боль дляменя давно уже закончилась.Онаперерослатольков мысль:успетьразорватьверевку. Успетьдо утра.

Вверх-вниз...

Словноэто рвется нитьмоей жизниврукахбогини-Матери. Спускаетсяснебаоборванная луннаяпряжа. Светит мертвымхолодом Примара. Имнекажется, что натемномдеревесидитчернаякошка. Вон ее глаза—двазеленыхсветлячка, отражаются вних блики костра.

«Богиня Макошь, не оставляй своего сына,даруйемуспасение,или быструю смерть».

Мгновение —и нетужекошки. А, может,ине было еевовсе. Это толькочерныетенигуляютпо дереву.

Вверх-вниз...

Кажется,чтокоравместоверевкиужегрызетмои руки. Вкрасном дыхании огняулыбаетсялицо старогоКрума: «Разрывайверевку, Демир, не обращайниначто внимания!»

Мольфар, неужелискоропридетко мнетайныйзверьиотведетв призрачныймир? Неужелия больше никогда неувижу Огняну?

«Поднимай руки, Демир, не сдавайся!Давай-давай, поднимай, кому говорю. Атеперь медленноопускай. Ты обязательносправишься.Только несдавайся...»

Ияне сдаюсь. Я поднимаюиопускаюруки, перетираюкрепкуюверевку.

Асамсмотрюна огоньивижу, каквозленегосидит маленькиймальчишка...Истарый мольфар.

—Смотривнимательно,Демир, — сказал мольфар, приближаясь ко мневплотную.— Чтотывидишь?

Крумположилмненараскрытые ладониклык, с нанесенныминанегозолойтаинственнымирунами.

— Чтотычувствуешь?

Мольфар моментальнопревратился издоброгодедушки взлогоколдуна. Еголицосталоужасным, казалось, чтотемныеглазавспыхиваютмолниями.Ясъежилсяиохватилколенируками. Клыкскатилсяв огонь.

Прослушать

—Подними! —рявкнулКрум.

Мысмольфаром одни наэтойтемнойполянепосредидикого леса.Никто непридетна помощь.Никто незащитит.

«Папа, мама, гдевы?!"

Я выхватилклыкиз пламени.На удивлениеонбылпрохладным.Номнепоказалось,чтовесьжарза мгновение перетек вмоетело. Сталигорячимикончикипальцев. Огненнаяволнапробежалапо позвоночнику,аволосызашевелилисьна голове.

Ияувидел…

Какдымнадкостромпринял удивительный вид большойкошки. Онапередвигалабелымиполупрозрачнымилапами, беззвучнопрыгала, преследуядобычу. Изо ртаукошкиторчалидлинныеклыки.

И я почувствовал...

Каккто-то невидимыйподошелсзади. Ни однаветочкане треснулаподмягкимишагами. Горячее дыханиерастрепаломои волосына затылке.Яскореепредставил,чем на самом делеуслышалгрозноерычание. Ине могоглянуться.

«Молчи», — говорили глаза старого мольфара.

Я незнаю, сколькоятакпросиделу костра. Наверно, япотерял сознание.Когда яоткрылглаза, Крумвновьбылсмешнымдедулей, костер погас, и толькотраваза спинойосталасьсмятой, словно понейходилтяжелыйкрупный зверь.

—У тебятеперь есть свой покровитель,—сказал мольфар. — Икогдапридетпоратебепокинуть этотмир, тыбудешь неодин ине заблудишьсяна своемпути.

***

— Вотисолнце!

Я очнулсяотсловшамана-дхау.

«Богиня-Мать, защити!"

—Волки, можетеубитьсвоюдобычу!

Костередватеплился. Внемещечернела громовица. Какая стойкая— несгорела.

«Конечно, —подумал я,— онажеродиласьв огне».

Вокругкостравожиданиистояливоины. Я всматривалсявихнемногоиспуганные глаза,вкоторыхгореложелание поскореестать взрослыми.Дхаудолжныбылисъесть первуюдобычуибытьпринятыми вплемяволков. Я увидел, чтовсеони, дажеБевк, моложе меня,ещепочтидети.

—Бевк! — скомандовалшаман, — тыза главного.Я недолжен присутствовать наритуале.

Шаманисчезвсумеркахмежду деревьями.

Бевкподошелко мнеидосталнож. Губывоина-дхау что-тотихопрошептали, но я неслышалэтих слов. Слухзаполонилзвукпоследнейниточки,разорвавшейсяс оглушительным звоном.

Я не чувствовалсвоих рук,но знал, что они свободны.Большой клык сам скользнул в ладонь...

Бевкумерсразу, ещедотого, какупал. Я выдернулклык, моментально ставшийкрасным, из егошеи,ибездыханноетелоопустилось наземлю. Онизамерлина мгновение, воины-дхау. А потомихрты раскрылись внеслышномкрике. Дхаупопятились.На шаг. На два...

А я почувствовалгорячее дыханиекрупного зверяназатылке. В утреннейтишине прозвучалоглушительный рев. Онвсколыхнулкостер, зеленаятравапошлаволнами.

Яупална колени.Ачерезменярыжеймолниейперескочилогромныйзверь. Оночутился возлеперепуганныхдхауи повернул ко мне голову. Изпасти зверяторчалтолько одинклык. Второй былпочти полностьюсломан.

А вглазахпещерногосаблезубоготиграгорелвопрос.

Якивнул...

Ониумерли. Все.Полянабыла заполненамертвымиокровавленнымителами. Одиниздхау, может,это былУрдур, сейчас лежащийс разорваннымгорлом, успелвыпуститьстрелу,ионаторчала изправого бокатигра.

—Бевк! Мойсын!..Проклятыйкарп, тыегоубил! —темноталесавыплюнула обезумевшего шамана.

Онвыбежали остановилсяу костра. Саблезубыйтигрзамерпередпрыжком...Нопрыгнутьне успел — шаманподнял руку,и что-то невидимоеприжалозверяк мокрой траве. Почему-тозапахлопаленойшерстью. Кроваваяслюнапотеклаизпаститигра.

И тутяуслышалсмех. Этобылвеселыйжизнерадостныйсмех мольфара. До боли знакомыйи одновременноневозможный.Костервспыхнулчернотой громовицы, разлетевшейся на мелкиеосколки. Шаманзаорал и схватился рукамиза обожженное лицо. Саблезубыйтигрвскочил...

Поляну заполнила тишина. Костерпогас.

Бокатигравздрагиваливтяжеломдыхании. Колыхаласьсломаннаястрела.

«Потерпи», — сказал я ипровелрукойпопушистомубоку.

Пальцынащупалидревко. Якрепкоухватил, напрягся и выдернулстрелуизмогучеготела. Зверьзаревел, пытаясь подняться на лапы.

«Тише, тише. Лежи. Ранунужнозалепить, иначе тыможешьумереть. Атебеещенужноотвестименятуда, куда толькотызнаешьдорогу».

Я насобиралсухогомхаи приложилк ране.

«Тыжене отведешьменяименносегодня, правда?"

Большиечерныеглазатиграмолчаливоследилиза мной.

«Ядолженеще принестицветок. Меняждут, понимаешь?»

Тигртяжело поднялся, опершись на передниелапы. Едваустоял, но сделалосторожный шаги положил своюбольшуюголовумненаплечо.

***

Я понял, чтостоюпосредиполяны. Вокруглежалимертвыедхау. Яприжималмохк раненому боку, в котором еще чувствовалсяхолодстрелы. Кровьпросачиваласьсквозьмохи смешиваласьскровьювраговиутренней росойнамокройтраве.

Мойтайныйзнак— большойклыкхищникаторчализгрудишамана. Явырвалклыкиз мертвогодхау. Вытерсухиммхом. Вернулнасвое место —привязалк руке. Потомсделалнесколько шагов.

Рана вправомбокуотдавалабольюприкаждом движении.

Солнечныелучизаполнилилестеплотой испокойствием.ОкрасилисклоныдалекойгорыГорячкаменьв ярко-зеленые цвета. Имнепоказалось,что там, средизеленого пространства, я увиделмаленькие белыеточкицветущихсеребряныхзориц.

Ядолжендойти.И дойду.Потому чтокарпывообщеоченьупрямые.

Аупрямыевсегдавозвращаются.

***

Правдиваяисториясо временем становитсяседойлегендой, передающейся из поколенияв поколение, и уже никтоне знает, было ли это или не было. Племена карповидхау, которых сталиназыватьдаками, воевали иобъединялись, а затембезжалостное времяисториипоглотилои их. Саблезубыхтигровбольшениктоне видел—они осталисьтам,вдревности.Но,говорят, что и сегоднянагорныхдорогахможновстретитьчернуюкошку,котораябудетдолгосмотреть вамвслед.

Асамигорынавсегда запомнилисвободолюбивыхлюдей, некогда живших здесь,на живописныхзеленыхсклонах.

Людидо сих порназывают этигорыКарпатами.

(*) мольфар (западн. укр.) — колдун.

Шиди-риди

Месяц вересень

Погода в горах переменчива, как настроение бабы на сносях. Только что над раскинувшимся по склону Сивули смерековым лесом выглядывало солнце. Маленькие зеленые попрыгунцы радовались теплому осеннему дню, перескакивали с дерева на дерево, сопровождая свои короткие полеты визгами «и-и-и! и-и-и!». Но едва Радко успел разложить на котомке обед, как из-за плешивой макушки горы выползла, распугав стайку облаков, грозовая туча. В один миг мир наполнился ветром, грохотом и потоками холодной воды. Испуганно блеяли сбившиеся за оградой овцы. Тяжелые дождевые капли секли густой лес и траву на лугу. Панцирь горгана — грузного, неповоротливого завруса, гремел, как бубен во время свадьбы.

Горган за один присест заглотнул оставленный ему сыр и теперь вытягивал голову, прося добавки. Глядел на Радко налившимися кровью глазками, размахивал хвостом — того и гляди залепит костяной булавой, уложит своего благодетеля.

— Давай, иди отсюда! Прочь! — махал руками Радко, прогоняя закованного в броню увальня. — Нет больше еды, всё съел, видишь?

Третий день парубок делил с горганом свой обед. Третий день горган с аппетитом сжирал свежий сыр, а после, сытый и довольный, долго лежал на мягкой траве, наблюдая за пасущимися овцами, слушал незамысловатые мелодии сопилки. Радко играл плохо, но горгану было всё равно. Так же безропотно он внимал историям, что рассказывал ему парубок.

О дальних землях, в которых Радко никогда не был, а попадал лишь в мечтах. О том, как хорошо было бы отправиться вниз по Черемошу на лодке сквозь буруны порогов, окунаясь в дни и ночи путешествий. Жить в пещерах, словно Безумный Олекса. Но пастух должен смотреть за овцами. Вуйко Петро, егерь панский, — тот часто пропадает в своих лесных владениях — дичь для пана стережет. А Радко на месте сидит. Не только потому, что пастух. У него есть Гандзя, дочь старого Милоша.

При мыслях о Гандзе рот Радко невольно растягивался в улыбке — глупо, наверное, со стороны смотрится: стоит парубок и смеется сам к себе.

«Если бы ты был человеком, то понял бы, как моя Гандзя хороша! — говорил он горгану. — Какие губы! Вишни, а не губы! Косы — золото в руки течет. А талия?! Эх… Всё равно не поймешь, баранья башка. От одной мысли, что скоро Гандзю сосватаю, хочется танцевать».

Радко вскакивал и пускался в пляс вокруг горгана.

Гоп, шиди-риди!

«Есть ли в мире молодица,

Краше Гандзи белолицей?»

Пел Радко так же плохо, как и играл на сопилке. Гандзя всегда морщилась и говорила, что он не поет, а выкрикивает слова.

«Ой скажите, добрые люди,

Что со мною теперь будет?»

Горган смотрел за прыгающим, как конь, хлопцем, и всё норовил засунуть голову в котомку — вдруг еще остались крохи вкусного сыра? Смирный горган. Послушный горган. Глупый, как старый вуйко Децебал, что раскуривает люльку, а потом бегает, кряхтя и хватаясь за спину, ловит выпущенные кольца дыма. Но, в отличие от Децебала, заврусу можно поведать все свои тайны — всё равно никому не расскажет.

Гоп, шиди-риди!

Эх, молодецкий танец!

«Гандзя — душка, Гандзя — любка,

Гандзя — милая голубка.

Гандзя — рыбка, Гандзя — киця,

Гандзя — цяця молодица!»

Радко представлял что танцует с Гандзей, чувствовал ее разгоряченное тело под ладонью. Лицо девушки то приближалось, то отдалялось. Мягкие волосы с заплетенными лентами касались щеки, полные губы звали к себе. Радко уже целовал их в праздник осеннего равноденствия и теперь мысленно повторял раз за разом, заходя в мечтах всё дальше. Падал на траву широкий разноцветный пояс, несколько раз обмотанный вокруг девичьего стана. Гандзя крутилась, и жемчужные ожерелья-герданы серебрились на ее шее, спускались на обнаженную грудь, когда платье соскальзывало следом за поясом.

Эх, шиди-риди!

Буря прервала сладкие мечты. С первыми ударами грома горган будто сошел с ума, вцепившись в жесткую ткань котомки зубами. В глазах завруса отражались вспышки молний.

— Отдай! Ты и так уже всё сожрал! — Радко тащил котомку к себе.

Мысли метались в голове, как попрыгунцы. Плохо, что он оставил топорик у загона с овцами — теперь не достать. Славный у него топорик! Однажды, когда с парубками силой мерялись, Радко, в котором бурлило молодое вино, одним взмахом снес растущую на подворье у Гандзи смереку. Три года было дереву, посадили, когда у Милошей младший хлопец родился. Плохая примета — срубить дерево жизни. Старый Милош после гонялся за Радко, убить грозился, но когда догнал, то лишь хорошенько хлыстом по спине прошелся, глядя, как парубок стоит, опустив голову, а потом спросил: «Любишь мою Гандзю?»

«Люблю!» — пылко ответил Радко.

«К зиме присылай сватов!» — сказал, как отрезал, Милош.

Ливень заливал волосы, по лицу текли холодные потоки. Заврус жевал котомку. Радко тащил ее к себе.

— Отдай, бесовский сын! Убью!

Казалось, что парубок танцует с горганом несуразный танец.

Молния ударила неожиданно. Растущая на краю леса смерека вспыхнула осыпающимися колючками, высокий ствол мгновенно обуглился от вершины до самой земли. Дерево осталось стоять, растопырив в стороны черные голые сучья. Горган заревел, попятился, поскользнулся на грязи, и его понесло вниз по склону. Радко не понял, как оказался лежащим на спине. Весь мир перед глазами превратился в водяную круговерть, в центре которой была опаленная молнией смерека. Бывает, что такого случая надо ждать много лет. Но сегодня — его удача.

«Гандзя — рыбка, — прошептал он. — Гандзя — киця».

И закрыл глаза, чувствуя на лице удары дождя.

Когда погода вновь улыбнется солнцем, Радко срубит дерево, очистит высушенный ствол от обугленной коры и ветвей, аккуратно разделит вдоль на две части и вырежет сердцевину. Затем сложит половинки вместе и обмотает березовой корой. Виток за витком она стянет смереку, и трембита будет почти готова. Радко всегда мечтал о такой. С самого детства.

Радко было шесть лет, когда отец впервые взял его на празднование ритуала перехода в осень. Сложенная в стога трава пахла летом. Палки-подпорки торчали из стогов, как лапы пауков-сенокосцев. Радко с отцом пили козье молоко, ели праздничный сыр и смотрели за танцующими вокруг костра людьми. Свежий копченый сыр таял во рту. Осенние листья подлеска раскрасились праздничными ожерельями. Скрипач Йванко играл на своем инструменте, и по склонам струились звуки, яркие, стремительные, они сливались с воздухом и уносили мысли вдаль.

Танец кружился пестрым хороводом.

Гоп, шиди-риди!

Вуйко Децебал — отец Йванко прыгал вместе с молодыми, залихватски ударяя в бубен. Тогда еще он еще умом не тронулся. Бывало, подзовет Радко и подарит то вырезанного из яблони длинношея — стоит заврус на четырех лапах-веточках, тянет вверх змеиную голову, то свистульку в виде попрыгунца — точно настоящая ящерка в кольцо скрутилась, вот сейчас подпрыгнет, развернет крылья и отправится в полет — не догнать. Подуешь в нее — ящерка свистит, как живая. Это потом Децебал лишился рассудка, когда Йванко длинношей раздавил. Вместе с парубками отправился скрипач ночью к Черемошу — храбрость свою показать, в ночной воде искупаться. Не вернулся. С тех пор Децебал, которого, то ли в шутку, то ли по старой памяти всё также называют вуйком, постоянно смеется, напевает что-то себе под нос. А порой замрет и на воображаемой скрипке смычком водит, а глаза грустные.

Но это случится гораздо позже, когда Радко вырастет. А тогда шестилетняя Гандзя, его одногодка, стояла рядом со старым Милошем. Радко запомнил ее большие глаза и желтые косы. Смотрел, не отрываясь. Кто-то из старших со смехом потянул Гандзю в общий хоровод, и Радко с первой ревностью, детской, еще не понятной для него самого, искал взглядом ее в толпе.

«Моя!» — твердо решил он уже тогда.

Скрипка воспоминаний остановилась.

Вместо нее запели трембиты. Дудари подняли к небу огромные трубы, рокочущие звуки разорвали воздух. Рев всё усиливался, сменяясь протяжным воем, и внезапно оборвался тишиной. В тот момент Радко казалось, что он дышит слишком громко. Ответный рев длинношеев прокатился по лесу, и головы заврусов медленно поднялись над деревьями.

Радко так и не научился ни играть, ни петь. Слушать его напевы мог лишь горган — глупый травоядный заврус.

Спустя несколько дней горы изменились. Казалось, что буря сдула летнюю теплоту, расчистив место для осени. Землю под кустами укрывали желтые листья. Заросли самшита стояли зелеными, но погрустнели, потеряли свой цвет. Тенета пауков между их пахучих листьев утопали в росе.

Радко вышел на центр луга, вставил в трембиту — в свою, изготовленную собственными руками трембиту! — дульце из бараньего рога и, волнуясь, заиграл. Радко оказался плохим мастером — ствол был разрезан неровно, и трембита получилась слишком короткой. Вырвавшиеся из нее звуки напомнили бульканье длинношея, опустившего голову в воду. Радко улыбнулся — хорошо, что его никто не слышит. Стыдно. Наверное, так учатся петь молодые петухи, у которых вместо кукареканья получается скрип ножа по металлу.

Со второй попытки вышло лучше. Пусть нескладно, тихо, но мелодия трембиты напомнила парубку песню из детства. Радко дул снова и снова. Где-то вдалеке, неожиданно для парубка, послышался ответный рев. Радко прислушался: показалось или нет? Рев раздался гораздо ближе. Не такой высокий, как у длинношеев, он скорее был утробным урчанием, стелящимся над самой землей. Но от этих звуков волосы зашевелились на голове у Радко, словно он почувствовал приближение страха.

Месяц грудень

— Рождество скоро, — сказал вуйко Петро.

Он подошел, скрипя морозным снегом, и сел на бревно около Радко, поставил возле себя топорик, на который опирался во время ходьбы, как на палку. К рукояти топорика был привязан оберег — нанизанные на нить зубы длинношеев, среди которых торчал длинный, как нож, зуб хищного завруса.

«Ты же в Христа веруешь, — говаривал с Петром пан Вацлав, что приезжал на охоту каждую зиму. — Что ж ты побрякушки разные носишь?»

«Одно другому не мешает», — кланяясь, отвечал старый егерь.

Кланялся он не так низко, как другие селяне, лишь чуть-чуть нагибал голову.

Сидя около Радко, вуйко не спеша раскурил люльку. Его длинные усы свешивались белыми змеями и шевелились отдельно друг от друга, когда Петро затягивался табачком. В детстве Радко это смешило, а вуйко Петро, часто бывавший в их хате, сердился, не понимая, отчего хлопец заливается звонким смехом.

Вуйко всегда так разговаривал — скажет что-то обычное и ждет ответной реакции, будто истину какую открыл.

— Рождество, говорю, скоро, — повторил Петро. — На свадьбу позовешь?

— Что? — переспросил Радко. — Конечно! Всем селом гулять будем.

— Молодость — хорошее дело. Помнится, мы с твоим отцом гуляли, царство ему небесное, — перекрестился вуйко Петро. — Эх, как гуляли…

Он выпустил облачко дыма, и оно пролетело сквозь искрящиеся снежинки. Зима в этом году выдалась суровая. Горы давно укрылись снегом, и звуки терялись в этом белом покрывале, отчего казалось, что уши заполнены вязкой, морозной тишиной.

— Повезло тебе с Гандзей, ладная девка! Ладная… И у Милошей хозяйство зажиточное, — продолжил вуйко Петро, затем резко сменил тему разговора: — Пан Вацлав скоро на охоту приедет. Говорят, не один, а с самим Потоцким, что к королю вхож. Прознали про нашего Хыжака.

Радко вспомнил о стелющимся над землей рычании, и дрожь пробежала по его телу. Он помнил, как непослушными руками открывал овечий загон, а вот как взобрался на смереку в памяти не сохранилось. Обнаружил себя Радко уже сидящим высоко среди ветвей, рубаха была разорвана, руки исцарапаны. Хыжак долго ходил кругами под деревом, раскрывал зубастую пасть и рычал, заставляя Радко зажмуриваться от страха и читать молитвы. Порой заврус скреб по стволу короткими передними лапками, раскачивая смереку, отчего Радко вцеплялся в ветки еще сильнее, так, что потом было трудно разжать побелевшие пальцы.

Когда Хыжак убрался прочь, парубок еще долго сидел на дереве, затем слез и подобрал свою трембиту. Она сохранилась чудом — заврус лишь оставил на ней след своего когтя. Луг был забрызган красно-белыми пятнами растерзанных овечек.

— Мало их осталось, — продолжил вуйко. — Хищных заврусов. Да и длинношеев немного. Говорят, на равнинах совсем нет.

«К лучшему», — подумал Радко.

— Наш тоже откуда-то пришел, — вздохнул Петро. — Не застрелить — сожрет по весне всех длинношеев. Так что убьют его паны. То еще развлеченье будет.

Радко вспомнил охоту, что он видел позапрошлой зимой. Ходили слухи, что один из длинношеев стал шатуном, а поднятые во время зимней спячки заврусы, даже травоядные, и мясом не побрезгуют. Крик о шатуне подняла бабка Орыся, которая увидела завруса на краю села, когда стирала в проруби белье. Ради такого дела пан Вацлав приехал. В засаде с егерями сидел, а Радко и другие загонщики по лесу шли, шумели — выгоняли завруса на стрелков.

То ли привиделось старой Орысе, хотя следы в лесу говорили об обратном, то ли убежал куда длинношей, только не нашли шатуна. Тоже к лучшему. Встречаться с голодным заврусом себе дороже выходит! На них по-другому охотятся. С наступлением холодов заврусы зарываются в землю, набрасывают на себя целые холмы из грязи, ветвей и листьев и спят до весны. Поднимают их из берлог, сонных, и стреляют, пока не пришли в себя. Что пан Вацлав тогда и сделал — не возвращаться же без добычи!

Нашел вуйко Павло берлогу длинношея поближе, аккурат на берегу Черомоша. Вид — красота! Хоть сейчас картину рисуй, красивее, чем вуйко Децебал малевал, когда еще при уме был. Правда, он больше иконы для церквей изображал. А тут — река, замерзшая едва ли не до половины. Лес, укрытый льдом после оттепели, серебрится на солнце сосульками. И огромный холм, в котором спит заврус.

«Колите его! Колите!»

Длинные заостренные шесты в руках загонщиков протыкали снег. Шест в руке Радко был шершавым, занозистым, и парубок думал лишь о том, чтобы поскорее всё закончилось. После одного тычка почувствовал, как острие царапнуло по чему-то твердому, но податливому — надави сильнее, и шест вернется выпачканный в крови.

Радко представил, будто не заврус, а он сам спит под снегом, и его колют палками, заставляя проснуться, выползти на верную гибель. А потом вспомнил раздавленного Йванко и вуйка Дацебала, играющего на невидимой скрипке, и навалился на шест сильнее, глубже вгоняя острие в тело спящего длинношея. Заврус заворочался, шумно задышал под слоем из снега и грязи.

«Что вы так медленно, олухи!»

«Так он уже встает, господин! О — поднимается!»

Вершина берлоги лопнула, из образовавшейся дыры показалась голова длинношея. Маленькая, по сравнению с остальным телом. Казалось, что из-под земли выползает огромная змея. Глазки завруса смотрели на людей, будто не понимая, что происходит. Во взгляде читался немой вопрос: «Хлопцы, что вы все от меня хотите?» Дай заврусу время — и он придет в себя, поднимется во весь рост, ударом хвоста раскидает людей, растопчет в кровавые лепешки, как беднягу Йванко.

Радко попятился, сжимая шест, словно он мог его защитить. А потом раздался выстрел, и от головы длинношея отлетел целый кусок, забрызгал снег кровью. Заврус заревел. Его рев слился с грохотом рушниц егерей. Через несколько мгновений от головы не осталось и следа, вместо длинной шеи шевелился лишь обрубок. Тело наполовину вылезшего из берлоги завруса начало валиться на землю, как огромное, срубленное дерево.

«Берегись! — оттолкнул Радко налетевший вуйко Петро, утащил парубка в сторону. — Умереть захотел, дурень?!»

— Ты мне как сын, — сказал Петро, возвращая парубка в реальность. — Знал тебя еще, когда ты мамку сосал. Славно мы с твоим батькой дружили. Вот, что я хочу тебе сказать… — Уходи! — резко сказал вуйко Петро, оборачиваясь. — Иди домой! Вечно за кем-нибудь увяжется, чтоб его заврусы сожрали!

Радко вздрогнул. Не сразу понял, что слова Петра предназначались не ему, а вуйку Децебалу, что тихо подошел и стоял за спиной, посмеиваясь и играя на невидимой скрипке. Юродивый громко рассмеялся и ушел, пританцовывая и что-то напевая себе под нос.

— Знаешь, что такое у пана право первой брачной ночи? — спросил вуйко Петро у Радко, будто решившись наконец сказать то, ради чего пришел.

У Радко всё похолодело внутри. Он знал. Слышал рассказы о том, что пан может прямо со свадьбы затащить к себе в постель любую невесту.

— Наше село маленькое, — сказал Петро, не глядя парубку в глаза. — Давно у нас свадеб не было. Да и таких красавиц, как Гандзя, тоже не припомню.

— Он… Пан Вацлав… Знает?

— Знает. Добрые люди завсегда скажут. Да и не скроешь от пана.

— И он приедет…

— Охота аккурат перед вашей свадьбой, — вздохнул Вуйко Петро. — Сядь! — Схватил он за шиворот вскочившего на ноги парубка и силой удержал на бревне.

Вуйко Петро был крепким, как медведь. Однажды на спор пятерых мужиков на веревке за собой от хаты Орыси до колодца протащил. Из его хватки не вырвешься.

— Убью! — кричал Радко.

Глаза застилали предательские слезы, которые уж никак не должны были у парубка появляться. Не мальчишка же.

— Кого убьешь — меня или пана?

— Пана убью!

— И что, в опрышки пойдешь? Разбойником станешь, как раньше Безумный Олекса? Поймают тебя и колесуют — ты этого хочешь?

— Убью! — Слезы текли у Радко по щекам, пальцы сжимались в кулаки.

— Нет, не убьешь. А вот тебя поймают. Я сам… Нет, я, пожалуй, тебя ловить не стану, говорил же, что ты мне как сын, но и защитить не смогу. Перестань реветь! — погладил Петро парубка по голове. — Так надо, понимаешь? Не убудет от Гандзи. Баба — она и есть баба, потом всю жизнь с ней будешь, надоесть успеет. Не стоит из-за девки свою жизнь терять.

Радко спрятал лицо в ладонях. Потом поднял, посмотрел на своего собеседника и сказал:

— Ведь это вы, вуйко Петро, сказали пану про Гандзю.

Петро выбил табак, аккуратно спрятал люльку в чехол, встал, отряхнулся, и, прежде чем уйти, бросил вполголоса:

— Не мог не сказать — мне жить тоже хочется. Не я, так от других узнал бы, а с меня у пана спрос.

Месяц сичень

Кто-то садит дерево жизни прямо на подворье. Кто-то, как когда-то отец Радко, считает, что это должно оставаться тайной, и прячет дерево в лесу, вдали от мест вырубки, там, где его найдет только хозяин.

Радко в детстве часто наведывался к своему буку. Дерево, как и парубок, росло с каждым годом. На высоте человеческого роста его ствол разделился на две ветви, напоминающие распростертые руки. Радко казалось, что его дерево хочет обнять весь мир. Там, где из ствола вырастали ветви-руки, дерево треснуло, образовав щель-дупло, в которой гнездились синицы. Из года в год они таскали в дупло пух и сухую траву, растили пищащих птенцов, пока этим летом кто-то не разорил их гнездо. Дерево осиротело, утратило жизнь, но расщелину, идущую вглубь ствола, Радко использовал, как тайник.

Однажды в детстве он спрятал в дупле деревянного длинношея, а потом привел к дереву Гандзю, чтобы она нашла для себя игрушку. Когда они вместе бывали возле бука, Гандзя заплетала на ветвь голубую ленточку. Потом они ее снимали, чтобы никто не узнал о тайне.

Давно они не ходили к буку вместе. И сейчас Радко вздрогнул, издали увидев на дереве голубую ленту. Лес стоял засыпанный снегом — царство зимы, объятое холодом. Едва заметный ветерок колыхал ленту, словно принес из прошлого кусочек детства.

Гандзя стояла за буком. Едва Радко приблизился к дереву, девушка вышла ему навстречу и бросилась на шею.

— Я тебя ждала. Знала, что придешь.

— Откуда знала?

Ее губы были мягкими и горячими. Радко не сразу позволил девушке ответить.

— Ты всегда приходишь сюда, когда тебе плохо, — наконец смогла сказать Гандзя. — Не ко мне — к дереву. После того, как умер твой отец, ты только со своим деревом и общаешься. И еще с заврусами. Дома мне сидеть не хотелось, и я пришла сюда. Они приезжают завтра.

Радко помрачнел. «Они» — это паны с охотничьей свитой. Картина, на которой Гандзя лежала в панской постели преследовала Радко с самого разговора с вуйком Петром. Отчаянье сменялось безразличием. Радко мог неподвижно сидеть под снегом так, что покрывался белым одеялом. Может быть, ему стоило замерзнуть? Глупо и грех. Нет, он мужчина. Он не сделает глупости.

Однажды Радко пошел к Черемошу. Река, непривычно глубокая возле их деревни, в эту зиму замерзла. Парубок прошел не по мосту, а спустился к каменистому обрывистому берегу, ступил на тонкий лед. Ледяная корка трещала под ногами, но Радко упрямо шел на другой берег, будто проверял, заберет его Бог к себе на небо, или ему суждено жить? Лед выдержал. Радко взобрался на берег, там, где возвышались нескольких берлог длинношеев.

Парубок ходил среди белых курганов, прислушиваясь к дыханию спящих в них гигантов. Порой ему казалось, что он слышит, как стучат сердца заврусов. Чудовищ из древности осталось мало, но они упорно цеплялись за жизнь.

Радко вспомнил охоту, вспышки ружей и отлетающие от головы длинношея кровавые ошметки. Заврусы одни на свете, как и он, Радко. Может быть, Гандзя права, что с заврусами ему разговаривать легче, чем с людьми?

— Радко, очнись, что с тобой? — донесся будто издали голос Гандзи.

Вместо ответа Радко снова поцеловал Гандзю в губы. Сегодня он был неожиданно решителен.

— Я не хочу, чтобы это был пан, — сказала Гандзя и принялась распоясывать полушубок.

Ее движения казались медленными, словно во сне. Радко видел, как изо рта девушки вырываются облачка пара. Как медленно опускается полушубок, и Гандзя развязывает на груди сорочку. Ее кожа от холода посинела и покрылась пупырышками.

— Нет! — сказал Радко. — Так нельзя. Не по божески.

Он привлек девушку к себе прижал к груди, согревая. Гандзя расплакалась.

— Я должен сейчас остаться один. — Радко отстранил девушку и помог завязать рубаху. — Прости, так надо.

Гандзя хотела что-то спросить, но посмотрела в глаза Радко и лишь молча кивнула. Радко полегчало, словно камень свалился с его души, когда он принял решение. Мир вновь обрел краски. Но стоило Гандзе уйти, как сердце учащенно забилось. Хотелось рвануться следом за ней, удержать, сделать то, о чем так долго мечтал, но парубок лишь плотнее сжал губы.

Когда Гандзя обернулась, прежде чем скрыться за деревьями, волна уверенности схлынула, вновь охватило отчаянье. Нет! Он не сдастся и не отступит! Мужчины должны поступать, как решили.

Радко запустил руку в трещину в стволе и достал спрятанную там трембиту. Уходя, парубок снял с ветви голубую ленту и спрятал за пазуху.

Берлога Хыжака находилась гораздо дальше места спячки длинношеев. Радко пришел к ней на рассвете, едва солнце выглянуло из-за соседней горы. Присел, опустив руку в рыхлый снег. Там, под толщей льда, снега, ветвей и камней спал хищник. Тот, кто пришел на зов трембиты Радко.

Сегодня его убьют. Паны уже приехали. Вскоре вместе с егерями они соберутся возле берлоги. Загонщики будут тыкать шестами, пока заврус не проснется, и не начнет выбраться из зимнего лежбища. Тогда его застрелят. Чтобы убить такого гиганта нужно много пуль, но участь завруса предрешена — его голова будет красоваться в замке у пана. Только Радко успеет раньше.

— Вставай! — закричал он, протыкая стену берлоги срубленным деревцем. — Вставай, бесовский сын! Поднимайся!

Новый удар. Дрожь в ногах прекратилась. Радко захлестнула ярость.

— Гандзю мою захотел, сволочь?! На! Получай! Чтоб тебя заврусы сожрали!

Радко прокричал стандартное проклятие и рассмеялся во весь голос, с мыслью о том, как оно соответствует действительности.

— Просыпайся, тварь!

Вершина берлоги взорвалась неожиданно для Радко, и парубок сел в снег. Из провалившейся дыры показалась голова Хыжака. Налитые кровью глаза осматривали окружающее в поисках обидчика. Передние лапки скребли по ледяной корке.

Радко, не поднимаясь на ноги, попятился на четвереньках. Дальше, еще дальше. Взгляд завруса и торчащие зубы притягивали взор, заставляли забыть обо всем. Радко овладел страх, до дрожи в ногах, до слабости, когда тело отказывает тебе повиноваться. Парубок замер, ощущая, как штаны стали предательски мокрыми. Заврус открыл пасть и попытался зареветь. Но осипший после спячки голос подвел хищника, и из его рта вырвалось лишь сипение. Радко неожиданно засмеялся. Поднялся во весь рост, подбежал к лежащей на камнях трембите, поднял ее и задул изо всех сил.

Рев прокатился по зимнему лесу. Заврус остановился и посмотрел в сторону парубка подслеповатыми глазами. Хыжак не мог понять, кто бросает ему вызов.

— Я здесь! — закричал Радко, размахивая руками. — Сюда! Ко мне!

И снова заиграл на трембите.

Повторный рев завруса вышел на славу — оглушающий, каким должен быть зов настоящего хищника. Хыжак выбирался из берлоги, ломая снежные стены. Радко побежал, выскочил на мост через Черемош. Остановился лишь на том берегу и оглянулся, услышав, как трещат бревна моста под весом Хыжака. Заврус упал в реку, ломая лед. Опрокинулся и забился, словно обезглавленная курица, разбрызгивая месиво из ледяной крошки и воды. Радко снова заиграл на трембите.

— Сюда! — закричал он и побежал.

Заврус выбрался на берег. Засыпанный падающим с ветвей снегом, он бежал позади, натыкаясь на деревья, ломая молодую поросль. Радко бежал к селу, где у начала леса должны были собраться охотники. Главное успеть! Заврус, уже пришедший в себя и не беспомощный после зимней спячки, шел на зов трембиты. Расстояние между ним и Радко уменьшалось. Всё естество парубка приказывало ему взобраться на дерево, укрыться от хищника, но он продолжал бежать. Дважды заврус останавливался, потеряв врага в зимнем холодном лесу. Дважды Радко подзывал его трембитой.

Наконец парубок увидел первого загонщика. Это был Остап-музыка, что одно время пытался заигрывать с Гандзей.

— Беги! — закричал Радко, махая рукой.

Остап отшатнулся. Где-то закричали, раздался выстрел, заревел Хыжак. Радко споткнулся и упал лицом в снег. Выстрелы слились в барабанную дробь. Возле Радко опустилась огромная лапа, парубок почувствовал, как содрогнулась земля, и заврус пробежал дальше, туда, откуда летели жалящие осы.

Радко беззвучно плакал, сцепив зубы.

Наконец выстрелы затихли, перестали кричать люди. Радко медленно поднялся, сначала на колени, а потом в полный рост. Ему казалось, что по лесу всё еще гуляет эхо криков, сливающихся в далекий смех. Снег был забрызган кровью.

Хыжак лежал возле опрокинутой панской телеги среди растерзанных тел. Он приподнимал голову, и его целый глаз смотрел на Радко. Парубок сделал шаг на непослушных ногах, затем еще один, приближаясь к умирающему хищнику. Заврус зарычал, из его рта вытекла струйка крови — своей, чужой? — и его голова упала в снег. Радко нагнулся и поднял лежащий в красном снегу оберег из зубов заврусов.

В это время эхо засмеялось совсем близко. Радко вздрогнул. Из-за деревьев появился вуйко Децебал, играя на невидимой скрипке. Остановился, окинув взором окровавленный лес, затем снова засмеялся и пустился в пляс. Юродивый шел, пританцовывая, к Радко и напевал: «Гоп, шиди-риди!»

Радко попятился, обернулся и побежал через лес к своему дереву. Обнаружил, что сжимает в руке окровавленный оберег, лишь когда укололся о зуб длинношея. Тогда парубок отбросил оберег в сторону и достал из-за пазухи голубую ленту.

Его руки оставили на ней пятна крови.

Смех летучей мыши

Все мы в руках ненадёжной фортуны, Тень, моя тень на холодной стене, Лютни уж нет, но звучат её струны, Дождик осенний, поплачь обо мне.

(Булат Окуджава «Дождик осенний»)

Орбитальный спутник Пришельцев упал на рассвете. Земля вздрогнула, по стене зала пробежала извилистая трещина, а звон люстры из горного хрусталя напомнил популярную мелодию: «Король послал нас на войну за дальние моря».

Я выскочил на балкон.

Над лесом кружили орущие птицы. В воздухе указующим перстом остался дымный след.

— Корн! — закричал я. — Бегом! Сюда!

— Да, ваш’милость. — Корни в боевом облачении возник в дверях, пригнув голову, чтобы не стукнуться макушкой.

— Ты что, под дверью ждал? — удивился я.

Корни пожал плечами.

— Ну-ну… Возьми Ольгерда, Борова и Одноглазого… Можешь прихватить еще пятерых на свое усмотрение. И бегом, бегом, пока люди графа не опередили. Да! Стой! Я с вами отправлюсь.

Правая бровь Корни поползла вверх. Мой начальник стражи и друг в одном лице хмыкнул, но ничего не сказал в ответ. Через секунду он уже спускался по каменной лестнице, и в глубинах замка послышался его рев, созывающий людей.

Я постучал пальцами по перилам и пропел:

— А мы послали короля в ответ, тра-ля-ля-ля.

Надо сказать, паршиво получилось. Хорошо, что никто, кроме Дайпожрать не слышал. Да и тот слишком хотел есть, чтобы обращать внимание на мои бардовские потуги. Дайпожрать тяжело вздыхал, шевелил лапами и хлюпал зеленой водой во рву под балконом.

***

— Зря вы это, того, вместе с нами, ваш’милость. Здесь разбойники могут быть, — сказал Корн, когда мы ехали через лес.

Дорога, которую скорее можно назвать тропинкой, то пропадала, то вновь появлялась среди деревьев. Надоедливые комары назойливо звенели, а черника нескромно демонстрировала налитые соком ягоды. Эх, плюнуть на всё и набрать целое лукошко…

— Понимаешь, — обернулся я к Корни, — разбойники — это неизменная часть установления новых экономических отношений в мире. Когда старые устои рушатся, а новые только набирают силу… Эй, ты меня слушаешь?

— Да, ваш’милость! — встрепенулся Корн.

— А впрочем, — махнул я рукой, — они всегда были. При любой экономике. Как грибы после дождя. Потом не забудь напомнить, чтобы я организовал облаву. Всё-таки это мой лес. Надо бы парочку деревьев к празднику украсить. Какой там ближайший?

— День Сенокоса! — радостно ответил Корн. — Когда крестьяне перед заготовкой зерна сжигают чучело Рогатого и взрывают хлопушки.

— Да ну, — ехидно заметил я. Как будто отец никогда меня малым не брал на этот бедлам, заканчивающийся дружной попойкой и… и… Я вспомнил сельских пышнотелых девиц и постарался не покраснеть. Меня-то отсылали обратно домой, но фантазия рисовала соответствующие картины.

«Смотри, — говорил тогда отец, — как люди бесцельно прожигают свои жизни. А на самом деле они все вот у меня где, — сжимал он сухие длинные пальцы в кулак. — Вон, видишь сына трактирщика? Жирный такой, что танцует с не менее жирной девкой. Стоит мне моргнуть, и барон узнает о контрабандном гашише, который продает папаша-трактирщик некоторым личностям, переправляющим зелье в столицу. Это если его милость захочет купить такую информацию. Ведь информация стоит денег».

«Информация стоит денег», — повторял я.

«А кто владеет информацией — тот владеет миром», — наставлял отец.

«Кто владеет информаций — тот владеет миром», — говорил я, задерживая взгляд на бойкой девчонке — дочке свинаря Олафа (лишилась невинности с заезжим музыкантом, а ее папаша думал, куда бы пристроить дитятко за соответствующую плату), выплясывающей с кузнецом Вавитой (продавал оружие разбойникам). За что я, конечно, получал подзатыльник.

— Ай!

— Что там?! — встрепенулся я.

— Гляньте, какая тварюка! — подъехал Боров, показывая зажатого в пальцах большого слепня.

— Ужалил? — ехидно поинтересовался Корни.

— Не-а, — расплылся широкой улыбкой на изъеденном оспой лице Боров. — Не успел. Я его — итить! — взмахнул он рукой, демонстрируя ловкий прием.

Наемники, Рогатый их побери! Моя личная гвардия. Стоящие ребята. Я видел, как Боров сражался против десяти людей графа Войца, держа всех на расстоянии двуручного меча. Причем к тому времени, как подоспел я с парнями, один из противников валялся на земле, пытаясь запихнуть обратно вывалившиеся кишки. Жуть, одним словом.

Некоторое время мы ехали молча.

— Здесь могут быть кобольды, — вновь сообщил Корн.

— А как же, — кивнул я. — В период, когда новая экологическая ситуация приходит на смену старым природным связям. Когда черная пыль разносится ветром из зон заражения… Да до хрена тут этих му-тан-тов! — Непривычное новомодное слово далось с трудом, но я старался идти в ногу со временем.

Пришлось нахвататься умных выражений у Пришельца, который почти месяц гостил у меня в замке. Называл себя «этнографом», изучал, как он выразился, «сходные пути развития человеческих миров», и задавал глупые вопросы, вплетая в нашу речь незнакомые слова. Мой словарный запас тогда обогатился такими выражениями, как «орбитальный спутник» вместо «летающей крепости», «энергогенератор» вместо «гудящей бочки», и «мутант» взамен гм-м… «урода».

А сейчас у меня живет Старуха Нэн.

— Что ты заботишься обо мне, как о ребенке! Лучше держи наготове меч и избавь меня от своего занудства.

Я пришпорил коня и погнал сквозь лес. Корн и ребята невозмутимо последовали за мной.

А того трактирщика я судил сам, бесплатно. Уже потом, когда стал бароном. Ненавижу наркоторговцев. В назидание другим, трактирщик провисел неделю, и стаи ворон вились над раскачивающимся телом. Его сына я пощадил. Всё-таки, у него трое детей — пышненьких бутузов, всех в папу и маму. Счастливая семья.

Ворон после того тоже ненавижу.

Спутник — бывшая орбитальная боевая станция лежал на опушке. Ударной волной деревья разметало в стороны. Вокруг чернела обугленная трава. Воздух еще пылал жаром, но сплав, из которого сделана обшивка сооружения Пришельцев, быстро остывал.

Я достал счетчик и проверил фон. Что ж — черная пыль в пределах нормы. Конечно, надолго задерживаться не стоило, но покопаться с надеждой найти кое-чего ценное очень даже хотелось. Это «кое-чего» бывалонескольких типов.

«А» — оружие. Огнеметы, подключенные к переносным накопителям (ох уж эти слова Пришельцев — язык сломаешь), примененные бароном Торвином против наступающей армии графа Войца Либирского, остановили хваленую наемную конницу «Железный кулак», зажарив всадников в собственных доспехах. В ответ боевой лазер с башни графского замка взорвал эти самые накопители, прошелся по складу пушечных боеприпасов и полностью деморализовал войско Торвина. Правда, захватить Кштальк у графа войск уже не осталось.

«Бэ» — энергогенераторы. Один такой, здоровенный, гудит в подвале моего замка. После установки эта махина буравит землю, опуская трубу в горячие слои, и черпает оттуда энергию. Один знакомый алхимик с окончательно поехавший крышей из-за невозможности воспринять новую эру, доказывал мне, что генераторы отлавливают огненных саламандр, жрут их и потому дают энергию. «Нечистая сила!» — кричал он, тряся головой, отчего очки с потрескавшимися стеклами сползали на кончик длинного носа.

Может, и нечистая. Может, мой генератор и отлавливает под землей слуг Рогатого. Но зато славно поддерживает вокруг замка защитное поле — не пробьешь. А подключенные к генератору светильники разгоняют темноту лучше, чем вонючие факелы.

«Вэ» — это прочие артефакты.

Чаще всего они, после тщательного исследования, относились к одному из двух первых пунктов моего интереса.

Искореженный шлюз был открыт, и я, нагнув голову, нырнул в горячие внутренности боевой станции. Спутник оказался почти надвое разорванным оружием Врага и выпотрошенным, как дикая утка на вертеле повара. Только невезучую утю начиняют яблоками, черносливом и прочей кулинарией, а здесь, кроме обрывков проводов и остатков обшивки, ничего не было. Удивительно, как половинки станции не разлетелись при падении. Обшивка с рваными краями вогнулась внутрь. Всё, что могло вылететь и сгореть во время атаки Врага и падения на землю, ухитрилось это сделать.

Поездка оказалась безрезультатной. Ладно. Я собрался выходить, как вдруг краем глаза уловил движение — словно зеленая тень мелькнула в темном углу.

Я обернулся. Пусто. Показалось?

Но что это?

«Прочий артефакт» был присыпан осколками обшивки и представлял собой небольшой куб. Я провел счетчиком по его гладким граням. Та-а-ак… Черной пыли нет. Замечательно! Потом исследую. Я положил куб в сумку и вышел наружу.

Забери меня Рогатый! Мои храбрые воины держали за руки женщину. При этом Корни, как всегда, был мрачен, а на конопатой физиономии Борова застыло дурацкое выражение — он явно пытался выразить целую гамму чувств. В принципе, я его понимаю.

Женщина, или, скорее, девушка была хороша собой. Даже очень. Особенно для нашей глуши. Особенно для человека, который не общался с женщинами уже раз, два, три месяца… Или четыре? Давно, в общем, было дело. И то просто поговорили.

Каштановые волосы, ранее собранные в прическу, теперь растрепались, придавая девушке вид пойманной дикой кошки. Яростным взглядом серых глаз она пыталась разорвать Борова на мелкие кусочки. Затем девушка посмотрела на меня.

Очень метко посмотрела. Прицельно. Четыре месяца — это все-таки не шутка.

— Прекрасная сударыня, — сказал я. — Чем мы обязаны столь чудесным вашим присутствием?

Что это я за ерунду несу?

— За нами следила, ваш’милость! — буркнул Корн.

— Явно шпионка графа, — отвел глаза от незнакомки Боров и похабно усмехнулся: — Хе-хе.

— Я не шпионка! — воскликнула Дикая Кошка и пнула Корна острым носиком сапога.

И одета она не в платье, а, скорее, в охотничьи одежды. Бриджи облегали стройные ноги.

— Ке-хм, — прокашлялся я. — Да отпустите вы, наконец, сударыню…

— Кралину. Кралина Гарселота, ваша милость. — Дикая Кошка попыталась пригладить всколоченные волосы.

— И здесь вы оказались совершенно случайно? — улыбнулся я.

— Конечно, не случайно! — воскликнула Кралина. — Я к станции шла, ваша милость! Я Пришельцев изучаю. Мой отец — известный Аггдарский ученый.

— А приплыли вы на «Звезде Аггдарии» позавчера утром? — мимоходом поинтересовался я.

— Да.

— Плыли вторым классом. Уже перед самым портом произошла досадная ситуация — вашу шляпу сдуло порывом ветра в море, и своим возгласом вы несколько смутили окружающих дам.

— Да, — неожиданно покраснела Кралина. — Но… Откуда вы знаете?

— И что она сказала? — поинтересовался Боров.

— После порта вы направились прямиком к замку графа Войца Либирского, где и поселились.

— Да.

— Шпионка, — процедил Корн.

— Я не шпионка! Я жила у графа в гостях, воспользовавшись его любезным предложением, которое он дал папе.

Кралина говорила с легким восточным акцентом.

— Благородный козел пять лет назад посещал Аггдарию, — пояснил я Корну.— Извините, — поспешил я успокоить Кошку, — я имел в виду графа, а не уважаемого маэстро Гарселота. Как его лавочка научных вещей, процветает?

— Не особо. Отец долго болел и немного забросил свой бизнес. Откуда вы знаете?

Я усмехнулся.

— Земля слухами полнится. Хотя я и не догадывался, что у маэстро Гарселота есть дочь. А сюда вы пришли к спутнику?

— Да, — махнула кудрями Кралина.

— Вообще-то это земля его милости, а не графа, — пробурчал Корн.

— Корн, конечно же, прав, — сказал я. — Но ведь граф же не приперся сам или с армией, что привело бы к неизбежному кровопролитию. Пришла его чудесная гостья, а против ее присутствия я ничего не имею. Но откуда вы узнали, что станция должна была упасть здесь?

— Я вычислила! Вот! — Дикая Кошка полезла в сумку, переброшенную через плечо, и достала пачку листов. — Ну, вернее, не совсем я… Мы вместе с отцом это рассчитали. Но станция действительно упала! Посмотрите, ваша милость! — протянула она мне записи.

— Сударыня! — взмахнул я руками. — Я всё равно ничего не пойму в этих научных закорючках. Но я буду весьма признателен, если вы посетите мой замок и попытаетесь объяснить мне их за обедом. Старуха Нэн испечет для нас изумительную утку с яблоками.

Мне определенно хотелось есть.

— А там… — кивнула Кралина в сторону станции. — Что?

— Почти ничего не осталось. А то, что нашлось — в моей сумке. Но покажу только в замке. — Я заговорщицки подмигнул.

Всё — Дикая Кошка попалась на крючок. Хотя, скорее всего, попался я на ее серые глаза.

— Ваша милость! Берегись! — воскликнул Корн, отталкивая меня в сторону.

Рот Кралины в испуге открылся.

На то место, где я стоял, приземлилась серая тень — кобольды часто нападают неожиданно.

***

Силовое поле накрывало замок голубоватым куполом. Я приложил руку с перстнем-ключом, и мы проехали в образовавшийся проход. Корн вел под уздцы своего коня, на котором неумело восседала Кралина.

Навстречу вышла Старуха Нэн.

— Кх-х, — сказала она, протягивая одну из правых рук к моему лицу, — Кх-х-х-а.

— А! Не моя кровь, — с раздражением вытер я щеку, спрыгнул на землю и помог спешиться даме. — Это Корн голову кобольду снес. Напали на нас в лесу. Всё в порядке, не волнуйся. Только Одноглазого слегка оцарапали. Нэн, познакомься — наша гостья, госпожа Кралина Гарселота, — указал я на Дикую Кошку. — Ты свою утку фирменную приготовишь?

— Кх-х-а, — сказала Нэн, повернулась, продемонстрировав хитиновый панцирь на спине, и вразвалочку прошествовала на кухню.

Кралина закрыла рот через секунду.

— Моя экономка, механик и повариха, — ответил я на ее немой вопрос.

— Э-э-э?..

— Да-да, Пришельцы кого только с собой не притащили. После войны я подобрал ее на развалинах летающей крепости. Думаю, что Нэн была прислугой… Или рабыней.

— А почему «старуха»?

— Потому что кряхтит всё время, будто на судьбу жалуется, да и панцирь растрескавшийся, как у столетней черепахи. По-нашему Нэн понимает, только ответить нормально не может. Иду, Корн!

Корн, взобравшийся раньше нас на второй этаж, теперь стоял в дверях гостиной (по совместительству моего кабинета) и заговорщицки подмигивал.

— Прошу простить, — обратился я к Кралине, — меня ждет срочная работа. Если вы позволите, то я не против вашего присутствия. Нэн сейчас принесет вино.

— Я не буду мешать, — улыбнулась Дикая Кошка. — Если бы вы знали, как сердится мой отец, когда думает, что я его отвлекаю…

Я кашлянул и, не пропустив даму вперед, первым вбежал в гостиную. Есть! Вот она, долгожданная гостья с берегов Вешта. Летучая мышь с голубой ленточкой на лапе висела вниз головой, уцепившись коготками за деревянную балку. Рядом с ней висели еще с десяток, но именно эта принесла те новости, которые я ждал больше всего.

Я схватил прислоненную к стене длинную палку с раструбом на конце (подобным приспособлением крестьяне срывают с деревьев поспевшие яблоки, ласково называя его тычкой) и аккуратно подцепил летучую мышь. Опустив тычку ниже, я взял зверька и снял прикрепленную к его лапе записку.

Так.

«Карбские пираты высадились в устье Вешта на закате двенадцатого».

— Что это? — посмотрела через мое плечо Кралина.

Ее теплое дыхание защекотало ухо.

— Деньги, — сказал я.

— Как это? — удивилась Дикая Кошка.

Она держала бокал с красным вином. Распечатанная бутылка и второй наполненный бокал стояли на столе. Красное одборгское шестьсот второго года — у Старухи Нэн, как всегда, хороший выбор.

— Это продолжение цепочки событий, — сказал я. — Для непосвященного они являются случайностями, но для того, кто умеет сопоставлять факты и делать выводы, одна фраза может принести тысячи дохода.

— Например? — Кралина пригубила вино и вновь посмотрела на меня Своим Взглядом.

Вот, забери меня Рогатый!

— Две недели назад я получил информацию от одного из своих агентов о том, что флотилия северян-карбов вышла на промысел. Я честно проинформировал Первого среди Равных о возможном вооруженном конфликте на границе, на что он, естественно, не обратил внимания. Что ж, мой гражданский долг был выполнен. Остальное уже не в моей компетенции. Оставалось только ждать. Неделю назад на берегу Карбского моря западнее устья Вешта найден дохлый кракен. Твари совершают миграции, и этому не повезло попасть под лопасти гребного винта. Винтовыми двигателями оснащены корабли королевского флота и судна пиратов. Но фрегаты наших бравых военных сосредоточены у восточных границ, где обстановка, в связи с загадочной гибелью герцога Макиншофа, накалена до предела. Каков из этого логичный вывод? Карбы в этот раз не отправились грабить западные поселения, а приближаются к нашим берегам! Но цепочка событий имела процент погрешности, поэтому я дожидался точного сообщения.

— Но что вам это даст? Там же будет война! Погибнут люди!

— Я предупредил Первого, — холодно сказал я. — Что я, по-вашему, мог еще сделать? Выбежать на улицу с плакатом в руках «Пираты приближаются!» На меня бы смотрели, как на тех сумасшедших, которые орут: «Близится конец света!»

Я сунул в пасть мыши дольку яблока и поднял животное обратно на балку.

— Так какая вам польза? — вновь повторила вопрос Кралина.

Я улыбнулся.

— Мой покойный безродный отец любил говорить: «Кто владеет информацией, тот владеет миром». Деньги, дорогая Кралина. Они текут отовсюду. Надо только уметь вовремя подставить ладони под золотоносный поток. Но для меня важны не только деньги.

Я поднял свой бокал вина и посмотрел на солнце сквозь тонкое стекло.

— Город, расположенный на правом берегу Вешта невдалеке от моря, называется Фаброт. Вам это название ни о чем не говорит?

— Семьи ювелиров Фаброта! — воскликнула Кралина.

— Чьи запасы драгоценностей будут разграблены, прежде чем королевские фрегаты разгонят пиратов. Цены на драгоценные побрякушки в Столице возрастут. Тот, кто скупит основную их часть, вскоре на порядок увеличит состояние — столичные красавицы любят опустошать кошельки своих кавалеров.

— Этот кто-то — вы? — несмело произнесла Дикая Кошка.

— Не-е-ет! — рассмеялся я. — Ваш покорный слуга лишь торгует информацией. Это моя стезя. Зато он знает кое-кого, кто выложит кругленькую сумму за эту новость, пока она не стала всеобщим достоянием.

— Но почему вы не предупредили самих ювелиров?!

Мне расхотелось улыбаться.

— В прошлый раз они не заплатили обещанное. А обманывать меня можно лишь единожды.

Я подошел к столу. Написал записку, поймал одну из летучих мышей и прицепил послание к ее лапке. Затем вышел на балкон и выпустил зверька. Мыши, родом из жаркой страны Самаркаша, летают и днем.

Мой посланник быстро уменьшался в размерах. Кралина вышла следом за мной и протянула бокал с вином.

— А тот, кому предназначено письмо… Он заплатит?

— Надеюсь, что так.

— Но почему вы сами, ваша милость, не пользуетесь благами добытой информации?

— Зачем? — я взял предложенный бокал. — Деньги для меня только средство. Как говорил мой отец, для того, чтобы играть на равных с сильными мира сего, надо иметь неприступное гнездо. Я купил себе баронский титул и замок — этого достаточно. Мог бы стать и графом. Но зачем? Быть ближе к Первому? Мне и здесь нравится дергать за ниточки, манипулируя цепочками случайностей. Все эти графы и бароны у меня вот где. — Я сжал пальцы в кулак. — Стоит потянуть за нитку, и марионетки, которые сами не знают, что они всего лишь куклы, породят новую лавину случайностей. Вы видели, сколько у меня летучих мышей на потолке?

— Следы на полу от их пребывания тоже заметны, — улыбнулась Кралина, сверкнув белыми зубками.

— Они приносят вести из Столицы и северной Карбии, они летят из южного Самаркаша и восточной Аггдарии, проскальзывая сквозь оставленные для них лазейки в силовом поле. Но, кроме крылатых зверьков есть и другие шпионы, о которых вы не догадываетесь.

— И в центре этого вы. Как паук.

— Скорее, просто ловец, плывущий в море информации и вылавливающий нужные новости. Знаете, как летучие мыши ориентируются в пространстве? Они испускают почти неслышимые тонкие звуки, эхо от которых улавливают большими ушами. Звуковые волны, несущие информацию, строят для мышей картину реальности. В этом мире просто надо уметь слушать, сударыня.

— Именно по этому вы выбрали это животное гербовым зверем?

Я поднял голову и посмотрел на герб, висящий над балконом.

— Да. Я заменил пошлого единорога Кштальтов.

— Я чего у нее такой оскал? — поинтересовалась Кралина. — У мыши на гербе.

— У кого это оскал? — удивился я. — Разве не понятно — она улыбается. Это улыбка такая.

— Художник явно перестарался.

— Я сам рисовал, — обиделся я.

— А судьбу бывших баронов Кштальских вы тоже сами нарисовали? — спросила Дикая Кошка.

***

Когда прилетели Пришельцы, всё изменилось. Они высадились на своих летающих крепостях и сожгли тех, кто пытался воспротивиться нашествию. Рыцари в полных доспехах (из глупцов, которые не разбежались), размахивая мечами, погибали от ярких вспышек. Пушечный огонь не мог пробить броню захватчиков, даже если артиллеристы и успевали дать залп.

Мы были покорены.

Но мир, изменившись, остался прежним. Пришельцы не свергали королей, не захватывали власть, не меняли устоев. Им нужно было только одно — человеческие ресурсы. Наспех обученные солдаты — пушечное мясо, бросаемое в мясорубку войны с теми, кого Пришельцы называли Врагами. Пришельцы спускались с небес и забирали подготовленные людские толпы. Обратно не возвращался никто.

А потом прилетели Враги, и стало совсем плохо. Огромные крепости взрывались, падая вниз огненным дождем. По ночам было светло, как днем, от горевшего неба. И черная невидимая смерть ползла по земле, покрывая ее сморщенными трупами.

Но война закончилась. Пришельцы больше не спускались с неба. Мир, хотя остался прежним, изменился для меня навсегда. Потому что есть те, кто знает, как приспособиться к изменениям действительности. Потому что, если хочешь выжить, надо войти в их число.

И стать лучшим.

***

Мы стояли на балконе, осматривая мои владения. Силовое поле слегка искажало пейзаж и добавляло легкую синеву в солнечный свет.

— Красиво, — сказала Кралина. — Ваша милость.

Она пригубила вино, которое выпила за время разговора едва ли на четверть.

— Для вас, сударыня, просто Матеуш. Матеуш Кштальский, — поклонился я, случайно выплескивая вино из своего бокала.

Красные брызги полетели вниз.

— Ой! — вскрикнула Дикая Кошка.

— Ничего страшного, — улыбнулся я. — У меня его еще много в подвалах. Кстати, видите кусты возле летней беседки? Это розы. Я сам их развожу. Вы обязательно должны на них посмотреть.

— А что вон там? — указала Кралина во двор замка.

— О, это бывшая рыцарская арена. Здесь благородные мужи в славные добрые времена скрещивали копья, выбивали друг друга из седел и вообще вели себя крайне безобразно.

— Вам не жаль того времени, Матеуш?

— Нет, — сказал я и по старой памяти прикоснулся к перебитой переносице.

***

— Его светлость граф Войц Либирский бросает вызов его милости барону Торвину Кштальскому! — Герольд надрывался торжественным криком — того и гляди, лопнет от важности.

В народе барона называли Свиньей за привычку хрюкать во время разговора.

Противники, сверкая доспехами и кивая плюмажами, разъехались по разные стороны арены. Кони рыли копытами землю. Турнирные копья высматривали жертву. Зрители ждали, затаив дыхание. Среди благородных на трибуне находился Пришелец, запечатлевая варварские традиции аборигенов.

То есть, нас.

А в центре зрительской трибуны сидела Она. Я смотрел на нее издали, из толпы простолюдинов с боку арены. Я поглощал ее глазами, не имея сил отвести взгляд.

Протрубили трубы, дав сигнал к началу поединка. Всадники столкнулись. Копье графа разлетелось на щепки. Копье барона скользнуло по неудачно подставленному щиту и смяло забрало графского шлема. Его светлость вылетел из седла и приложился о землю. Из решетки забрала потекла кровь. Граф оттолкнул подоспевших оруженосцев и поднялся сам, тщетно пытаясь снять шлем.

Но я смотрел только на Нее.

Торвин Кштальский победителем объезжал ристалище. Он остановил коня перед Ней и…

— Победитель турнира выбрал Прекрасную Даму! — закричал герольд.

Она обвязала голубую ленточку вокруг руки барона.

После турнира, когда я возвращался домой узкими улочками… Их было трое. Двое зашли спереди, третий перекрыл дорогу к бегству.

— Чем обязан? Что потребовалось от меня людям барона?

Один из передних был оруженосцем. На его груди сверкал нашитый на куртку герб — ублюдочный белый единорог.

— Да так, — рассмеялся оруженосец, демонстрируя увесистую дубинку. — Его милости не понравилось, как ты смотрел на его невесту. Жадный, говорит, взгляд. Оскорбляющий достоинство дамы. Так что, ничего личного.

Ударил я первым. Сейчас с удовольствием вспоминаю хруст переносицы гаденыша. Правда, это единственное, что осталось в памяти. Дальше были боль и мрак. Но урок я запомнил. Очень хорошо запомнил.

И когда пришел мой черед, напомнил барону Торвину Кштальскому его место в новом мире.

***

— Вы ее любили? — спросила Кралина.

— Я даже не помню ее имени.

— Не хмурьтесь, пожалуйста, Матеуш. — Она приблизилась и положила ладонь на мою руку. — У вас прекрасный замок, верные люди. Вы нашли себя. Вы сами создали свой мир. Кажется, в нем не хватает только хозяйки?

Кралина пользовалась тонкими духами, чьего названия я никак не мог вспомнить.

— Вы верите в пророчества, Ди… Кралина?

— Нет, конечно, — удивилась она.

— А я верю.

— Как же так? Матеуш. — Она произносила мое имя шепеляво на конце. — Вы же сами говорили, что случайностей не бывает.

— И всё, что происходит, кем-то подстроено и кому-то нужно. Но пророчества — дело другое…

Мы некоторое время помолчали. Где-то внизу заорал тонким звуком Дайпожрать. Он всегда кричит, когда хочет есть — зовет добычу. Моя гостья недовольно поморщилась, не понимая, откуда возникло неприятное ощущение.

— Идемте в зал, Кралина, — пропустил я даму вперед.

Я наполнил свой бокал и долил вина Дикой Кошке.

— Моему деду нагадала бродячая рума, что, если он полюбит женщину, то она принесет ему несчастье, и он умрет молодым. Да что я говорю, она не нагадала — она его прокляла. Его и весь наш род.

Я наполнил бокал вновь и залпом опустошил до дна.

— Дед умер, не дожив одного года до сорока. Перед этим его молодая жена сбежала с каменщиком. Мой отец скончался сорокаоднолетним от эпидемии черного ветра, после того, как полюбил ту, что оказалась шлюхой в дешевом борделе. Отец забрал меня — ему нужен был наследник.

— А вы…

— Мне уже двадцать семь, — бросил я. — Барон Кштальский, сын простолюдина и шлюхи.

— И вы никого не любили?!

Я вспомнил развевающуюся на ветру голубую ленточку и вновь ощутил боль от ударов.

— Нет.

— Может быть, вы просто боитесь женщин? — улыбнулась Дикая Кошка, скользнув ладонью по моим пальцам. — Боитесь, что они сделают вас несчастным из-за предсказания?

Я не ответил.

— Зачем вы вылили вино из бокала? — спросила Кралина, ища моего взгляда. — Вы думаете, что я вас отравлю?

Надо же — догадалась!

— Вы принимаете меня за наемную убийцу, подосланную графом Войцем? Но если я вас отравлю, то не уйду живой из замка.

— Убийцы из Аггдара часто используют яды замедленной смерти. Отравленный человек может жить еще неделю, не подозревая, что он уже мертвец, — сказал я.

— Как я могу доказать, что я не убийца?

Я подошел к Дикой Кошке вплотную и провел ладонью по ее тонкой шее. Под пальцами неистово билась жилочка.

— Аггдарские убийцы часто носят татуировку в виде кобры на правом плече. Вот тут. — Я ослабил завязки на ее груди и обнажил плечо.

— Ну что, убедились? — рассмеялась Кошка.

— Женщины-убийцы имеют татуировки не только на плече.

— Где же еще? — хитро поинтересовалась она.

— Вот здесь на внешней стороне правого бедра.

— Вам будет спокойнее, если мы проверим?

Дверь тихо открылась, и на пороге появилась Старуха Нэн с запеченной уткой на подносе.

— Кх-х-ха. — Нэн прошла мимо нас, опустила поднос на стол и невозмутимо вернулась в коридор.

— Вот видите, здесь тоже ничего нет, — сказала Кралина.

— Вижу.

— Но, если вы забрались так высоко, может, не стоит останавливаться? Только не вздумайте краснеть!

Я подхватил Дикую Кошку на руки и отнес в спальню.

Я не обманул ее — просто не сказал всей информации.Гвенн Чернобородый, атаман карбских пиратов, изменил планы не случайно. О том, что королевский флот уплыл к далеким берегам, он узнал из записки, которую принесла быстрая летучая мышь.

В отличие от ювелиров Фаброта, Чернобородый исправно платит обещанное.

***

— Берегись! — Меч Корна сверкнул в воздухе.

Я упал на землю, покрытую пеплом. Чужая кровь залила лоб. Рядом свалилась отрубленная голова кобольда и обвиняюще уставилась застывшими белыми глазами. Клыки хищно торчали из верхней челюсти.

Я вскочил на ноги и выхватил Рубаку. Знатные люди часто дают имена оружию, и я подумал, почему бы не назвать свой меч именно так. Кобольд проскочил под ударом Корна, уклонился от выпада Одноглазого и устремился к Ней. Я всадил Рубаку ему в спину, выдернул и встретил вторую тварь рубящим ударом, раскроившим уродливую голову.

Слева приближались еще трое мутантов. Дикая Кошка попятилась. Я достал излучатель и разрядил в кобольдов. Воздух наполнился визгом и вонью паленой шкуры.

«Зачем?» — спросил Ее взгляд.

«Я не хотел раньше. Не мог, — мысленно ответил я. — Это не наше оружие. Чужое. Оно погубило наш мир. Ты должен убивать врага сам, сталью, чувствуя смерть и свою победу».

«Ты же сам часть нового мира».

«Я выжил здесь. Просто выжил. А Пришельцы изуродовали его. Всего, что было раньше, уже не вернуть. Рыцарская честь, достоинство — всё это ушло безвозвратно. Пускай оно и существовало лишь в песнях бардов. А сейчас продается всё, даже титулы».

***

— Что с тобой? — спросила Дикая Кошка.

Ночь. За окном на фоне двух больших лун билась о стекло ночная бабочка. Рука Кралины лежала на моем лбу.

— Ты кричал во сне. Тебе приснился кошмар?

— Да так. Ерунда. — Сна больше не было. Я поднялся и прошел в кабинет.

«Надо было ее поцеловать, — пришла запоздалая мысль. — Она этого ждала».

Я сел за стол, достал из ящика найденный куб и принялся вертеть в руках. На одной грани была выемка, на которую я надавил пальцем. Часть куба отползла в сторону, открыв пульт управления. Конструкция мне не знакома. Хотя многие изделия Пришельцев похожи по технологии друг на друга, и у меня уже была обширная практика.

Я зажег свечу. Достал блюдце и поставил рядом на стол. Вынул нож и прокалил лезвие над дрожащим огоньком — не хватало еще занести какаю-то заразу. Потом помахал ножом в воздухе, остужая, и полоснул по большому пальцу левой руки. Несколько капель крови упали на пол и потертые доски стола. Красная струйка потекла в подставленное блюдце.

Главное знать, как позвать их по имени и иметь плату. Они придут. Не ко всем, но придут.

Я не заметил момент его появления. Моргнул, и вот уже он сидит на стуле с противоположного конца стола.

— Звал, Матеуш? — забарабанил гоблин по столу тонкими пальцами с когтями.

Усмешка у него противная, с левой стороны на всю половину широкой чешуйчатой щеки. Глаза желтые, большие. Зеленая кожа на лысой башке сморщилась складками-волнами между двух маленьких рожек.

— Звал, Рогатый, — сказал я.

Гоблин скривился.

— Сколько раз тебе говорили, что к вашей варварской мифологии мы не имеем никакого отношения. Или тебе просто нравится нас доставать? — Гоблин подергал длинным носом и подслеповато прищурил глаза. — Плата?

— Да, плата, плата. Но сначала вопрос.

— Один! Но не про то, как мы проникаем сквозь защитное поле.

— Знаю. На тот ты не ответишь. Другой вопрос. Что это? — показал я на куб.

— Взрывное устройство, класса «Мега два». На таймере выставляется время до детонации. Жмешь кнопку активации, вводишь код. И всё —считай, что уже на ваших варварских небесах.

— Настолько мощное? — удивился я.

— Как тебе сказать. При планетарных военных действиях классом выше является только взрывчатка «Мега один». А она способна уничтожить целый континент.

Я недоверчиво посмотрел на куб.

— А эта?

— На месте твоего замка останется глубокая воронка с оплавленными краями. Но силовое поле снаружи не пробьет. Можно получить плату?

Я кивнул. Гоблин схватил блюдце и слизал кровь раздвоенным языком.

Они — гости извне, те, кто остались после того, как ушли Пришельцы. Но это не Враги, о которых нам прожужжали уши. Враги воевали, сжигая космические станции и корабли. А эти зеленые твари не делают ничего сами. Они исподтишка играют с нашими жизнями и судьбами, используя свои подлые методы.

Гоблин с недовольной миной на лице поставил блюдце и с надеждой посмотрел на пятна крови на полу.

— Нет, — сказал я. — Только, если ответишь еще на один вопрос.

— Нет полноценной платы — нет ответа, — ухмыльнулся гоблин. — Но для второго вопроса подряд нужна большая плата.

— Душу я тебе не отдам.

— Опять ваши дикие понятия! На кой мне твоя воображаемая душа, которая у вас будто бы есть?!

Гоблин обнаружил на указательном пальце красное пятнышко и с наслаждением засунул палец в рот.

— Нам нуфна вафа энефгия жифни.

— Жизни?

Гоблин вынул палец и рассмотрел со всех сторон прищуренными глазами.

— Да, энергия жизни, которая выделяется во время насильственной смерти. Ну, я пошел. Кстати, если ты хотел спросить, как взрывчатка попадала под силовые поля, то отвечу — с рабами-смертниками. Такими же тупыми и ни на что не пригодными, как ты.

Миг — и гоблина нет. И серой не воняет.

— Хрен собачий ты от меня получишь, а не душу, — пробормотал я и захлопнул куб класса «Мега два».

Замок графа Либирского, как и мой, окружает силовое поле. Граф тоже пытается угнаться за временем.

— Нэн! — позвал я в ящичек, который назывался «переговорным устройством». — Иди сюда! С инструментами!

Нэн появилась бесшумно, словно призрак, вывалила на стол груду приспособлений и вопросительно посмотрела на меня.

— Кх-х-ха?

— Да, разбирай! Стой! Осторожнее — это взрывчатка! Мы не будем сегодня разрушать мой замок. Я хочу, чтобы ты кое-что сделала.

Спрашивать у Нэн что-либо было бесполезно, а вот любую работу с устройствами Пришельцев она выполняла с той же легкостью, с которой Корн рубил головы врагам. Нэн невозмутимо покрутила куб в руках, а затем достала инструмент, который имел смешное название «пассатижи»…

Ушла она лишь под утро.

— Что это? — спросила заглянувшая в зал Кралина. — Это то, что ты нашел на станции? Ты всю ночь здесь просидел?

На Кралине была надета лишь моя рубашка.

— Да. Не беспокойся — это всего лишь взрывчатка класса «Мега два», способная испепелить нас вместе с замком. — Я спрятал куб в сейф. — И вообще, я вспомнил, что ночью забыл кое-что сделать.

— Знаю, поцеловать меня, — серьезно ответила Дикая Кошка.

Что я и поспешил выполнить.

***

Мы вместе подстригали розы. Мы кормили мясом болотника, живущего во рву с зеленой водой, закрывая уши, чтобы не слышать его криков тонким звуком.

— Зачем ты держишь эту животину? — спрашивала она.

— Он такая же часть этого замка. Дайпожрать жил здесь всегда. Убери его — и замок лишится части своей истории.

Я не хотел задумываться, кого из своих врагов скармливал болотнику покойный Торвин Кштальский.

Кралина ловила моих летучих мышей, и они, испуганно пища, носились по всему замку, теряя записки с секретными посланиями.

Кралина училась стряпать вместе со Старухой Нэн, и я даже один раз, заставив себя улыбнуться, проглотил пережаренную яичницу, которую Дикая Кошка упорно именовала омлетом по-аггдарски.

Иногда мы фехтовали. Кралина держала рапиру наигранно неправильно и пыталась отражать выпады, демонстрируя превосходство аггдарской техники фехтования. Иногда у нее это получалось. Тогда она переходила в нападение и, чаще всего, оказывалась в моих объятиях.

По вечерам я принуждал себя работать. Я составлял графики товарооборота в соседних странах и придумывал новые планы купеческих перевозок. Я следил за передвижением войск. Я узнал, что вдова трактирщика родила двойню, и послал ей денежную помощь. До меня дошли вести, что граф Либирский в ярости обвиняет меня в похищении его гости и требует у короля вооруженного вмешательства. На что Первый среди Равных ответил отказом, аргументируя, что не собирается вмешиваться в кровную вражду.

— Оказывается, я тебе украл, — сообщил я тогда вечером Дикой Кошке.

— Конечно, — подтвердила она. — А ты что думал, ваша милость? Самым наглым образом украл и всё с рук сойдет? Ай, что ты делаешь?! Отпусти сейчас же!

Я был счастлив.

Да, Рогатый меня забери, я был счастлив, вопреки всем глупым пророчествам, предсказаниям и прочей ерунде.

***

Как давно это было.

Вновь и вновь я видел врага, бьющегося о силовое поле.

— Пропусти! Хр-р-р. Открой, безродный ублюдок, и я тебе покажу, что такое рыцарская честь!

Барон Торвин Кштальский, вернее, бывший барон, стоял перед замком с той стороны силового поля. Барон был пьян. На его подбородке торчала щетина. Некогда белая рубашка сейчас выпачкана винными пятнами, на правом боку прилипли сосновые иголки. Торвин размахивал фамильным клинком — той единственной собственностью, что у него осталась.

— Все… Хр-р-р. Весь мой род жил здесь! Десять поколений! Сволочь! Мерзавец! Ты всё у меня украл! Если у тебя есть остатки чести — дерись! Хр-р-р. Хотя ты же безродная мразь.

— Уходите, — сказал я. — Вы пьяны.

— Да, я пьян! Хр-р-р, — вновь хрюкнул он. — Вы всё у меня отобрали — титул, замок, жизнь! Ты и этот ублюдочный король, продающий титулы.

— Вы сами виноваты. Вы не дали тысячу мечников по зову Первого, когда у него потребовали войско Пришельцы. Вы теперь вне закона. Вы сами себя прокляли.

— Хр-р-р! Я не мог дать, ты же знаешь! Я тогда дрался с проклятым Войцем! Я почти победил! Я остановил «Железный кулак». Ты мне сам продал информацию, как воспользоваться огнеметами Пришельцев.

— Когда зовет король — кровная вражда прекращается. Таков закон.

— Закон. Хр-р-р. — Торвин воткнул клинок в землю. — Я не хотел той войны. Рогатый бы побрал этого Войца, нашедшего карту пяти вековой давности, указывающей, что маленький вонючий хутор Кронцы с его угольной шахтой должен принадлежать Либерцам. Я не мог отступить, понимаешь? Хр-р-р. Меня бы перестали уважать. — По щеке бывшего барона пробежала пьяная слеза.

— Войны начинаются и из-за меньшего повода. Например, из-за избитого простолюдина, из-за его сломанной руки и перебитой переносицы. — Я прикоснулся к горбинке на носу.

Торвин, казалось, вмиг протрезвел.

— Так это ты?! Ты подбросил карту Войцу?!

— А ты не интересовался, какими путями у графа появился боевой лазер?

— Безродный ублюдок!

— Ты забыл добавить «сын шлюхи». — Я медленно вынул из ножен Рубаку.

— Сын последней продажной шлюхи, — процедил бывший барон.

— Мне уже это не раз сообщали. Боров, крикни Нэн, пускай откроет проход в силовом поле, — спокойно сказал я.

— Но, ваша милость, Торвин отличный фехтовальщик. Был отличным фехтовальщиком.

— Разве к тем, кто владеет мечом, применимо слово «был»? Открывай!!

В силовом поле образовался проход, Торвин бросился в бой, сжимая меч обеими руками.

— Никому не мешать!

Бывший барон рухнул на землю от первого же моего выпада — Рубака проткнул его толстую шею. Кровь залила рубаху темными пятнами, словно одборгское шестьсот второго года. Торвин забился в агонии. Из страшной раны на шее толчками выплескивалась кровь, и лопались пузыри.

Я подобрал его фамильный меч и сломал о колено. Затем обернулся к своим притихшим людям.

— Похороните барона в фамильном склепе. Пусть последний из рода настоящих Кштальских покоится вместе с предками.

Я вытер Рубаку о заляпанную грязью траву и, не оглядываясь, вернулся в замок.

***

Опять этот сон. Сколько раз я еще буду убивать своего врага?

Сердце колотилось, не давая уснуть. Луны за окном выстроились в парад и светили одним большим ярким диском. Кровать рядом со мной была пуста. Я выглянул в окно. На залитом холодным светом дворе Старуха Нэн ворчливо молилась своим богам, подняв все четыре руки к небесам.

Вновь я проснулся поздним утром.

— Корни, — позвал я, выходя в главный зал, — ты не видел Кралину?

— Нет, ваша милость. — Корн, как обычно, возник непонятно откуда.

— Так ищите! Найди ее!

Я вышел на балкон. На небе сгущались свинцовые тучи. По защитному полю потекли первые дождевые капли. Я поежился и вернулся в зал. Взгляд упал на сейф, рука нащупала в кармане ключ. Стальные дверцы сейфа со скрипом отворились.

Как я и думал, сейф оказался пустым.

— Сударыни Кралины нигде нет, — сообщил вернувшийся Корн. — Ночью кто-то, воспользовавшись отсутствием Нэн возле генератора, открыл проход в силовом поле. Э-э-э… Тут новая летучая мышь прилетела. Не наша.

— И? — Я обернулся к Корну.

— Вот, — протянул он сообщение. — Я позволил себе прочитать. Это от графа Либирского.

Я пробежал глазами по строкам письма.

«Твоя Кралина у меня. Если хочешь увидеть ее живой — приходи сегодня один к моему замку. Решим дело поединком».

— Собирать людей? — вопросительно посмотрел на меня Корн.

Я скомкал послание и бросил на пол.

— Она ушла сама. Кое-что у меня забрала и ушла. Войц решил поиграть со мной, ускорить пророчество, — усмехнулся я. — Сломить морально, так сказать. Вместо поединка на месте дуэли будет ждать отряд убийц. Ты же лучше меня это должен знать, Корн. Что ж, я наигрался и в любовь, и в дружбу.

— Не понял. — Бровь Корна поползла вверх.

— Я знал с самого начала, что Кралина подослана графом, так как у маэстро Гарселота никогда не было дочери. Она человек Войца, как и ты, Корн. Думаешь, мне не известно, что ты отправляешь графу летучих мышей с информацией, а его светлость пытается угнаться за мной и вести свои игры? Наивные. Я скармливал тебе ровно те новости, что считал нужным.

Корн схватился за меч.

— Ты дурак, Корн, — сказал я и нажал на кнопку пульта, спрятанного в кармане.

Выскочившие из рукояти меча иглы пронзили ладонь Корна. Он вскрикнул от неожиданности.

— Почему? — прохрипел он.

Меч со звоном упал на пол.

— Что со мной?

— Это мой меч, Корн. Здесь всё мое и у меня под контролем. Иглы смазаны ядом болотника. Знаешь, как он охотится? Тварь большая, но трусливая. Прислушайся, как он кричит.

Корн на шатающихся ногах сделал шаг ко мне. Он всячески пытался этому помешать, но тело ему не подчинялось.

— Дайпожрать подкрадывается к добыче, царапает ядовитыми колючками и убегает. А потом подзывает тонким звуком. И воспротивиться его зову нельзя.

Корн сделал еще несколько шагов, прошел мимо меня к балкону и навалился на поручни, тщетно пытаясь удержаться.

— Ты был мне другом, Корн, но ты пытался меня убить, — сказал я. — Это непростительная ошибка.

Корн перевалился через поручни и без крика полетел вниз. Писк Дайпожрать прекратился, сменившись другими звуками.

— Что случилась, ваша милость? — В зал вбежал Боров.

— У нас теперь новый начальник стражи, — сказал я. — Корн по неосторожности выпал с балкона. Принимай командование.

— Да, ваша милость. Будет сделано, ваша милость. — Боров поклонился и, пятясь, вышел из зала.

— Эй! — крикнул я ему вслед. — Прикажи Нэн, чтобы сняла защитное поле.

— Совсем, ваша милость?

— Совсем. Я хочу, чтобы замок умыло дождем.

Позади мелькнула зеленая тень.

— С каких это пор вы приходите незваными? — спросил я у гоблина.

Рогатый развалился за моим столом и довольно улыбался, причмокивая губами.

— Как говорят в одном из миров, — сказал он, — на безрыбье и рак рыба. Энергия жизни была плохонькой, но со специфическим вкусом.

— У меня есть вопрос, просто так, ради удовлетворения любопытства, — произнес я. — Кто выиграл в той войне — Пришельцы или Враги?

— А какая разница? — прищурив глаза и улыбаясь, посмотрел на меня гоблин.

— Да, ты прав, для вас — никакой. Еда в любом случае получилась вкусной. Что Враги, что Пришельцы — нет разницы. Вы такие же чужаки, как и они. Это вы спровоцировали войну между ними? Давно играете с судьбами миров, а, Рогатый?

— А ты? Ты же сам стравил между собой два древних рода. И не только их. Ты ценный для нас человек. И предсказуемый. Хочешь знать, кто выигрывает войны? Не те, кто рвут друг другу глотки с оружием в руках, а те, кто стоит в стороне и получает свою выгоду. В войне победили мы, Матеуш, а ваша планета — маленькое приятное к этому дополнение.

— Когда вы подбросили куб со взрывчаткой на упавшей станции, вы уже знали, что я его взведу, подозревая, что Дикая Кошка унесет смерть в замок графа?

Улыбка Рогатого стала совсем слащавой.

— Много жизней, — сказал он. — Славная еда.

И исчез в зеленой дымке.

Через мгновение пропала и она.

Я вышел на балкон. Вода стекала по гербу с улыбающейся летучей мышью, сбегала по старым стенам, разбавляла зеленую муть во рву. Я смотрел вдаль, туда, где за стеной дождя были владения графа Либирского, но видел лишь самого себя, того мальчишку, кто когда-то стоял у края рыцарской арены.

Ты относишься ко всем, как к фигурам на игровой доске.

Ты не имеешь ни друзей, ни любимой женщины, потому что не можешь никому доверять. Потому что знаешь, как продажен этот мир.

Ты лишь играешь в свою жизнь.

Так чем же ты отличаешься от зеленокожих чужаков, появившихся вместе с Пришельцами?

— А не пошел бы ты, Рогатый, — прошептал я и побарабанил пальцами по перилам.

***

— Молодец, Кралина, — сказал граф Войц Либирский. — Ты уверена?

— Да, ваша светлость. — Дождь застал Кралину в пути, и по ее волосам сбегали струйки воды. — Он влюблен, как мальчишка. Он придет.

Взгляд Кралины был совсем не веселым.

— Он обязательно придет.

— Что ты принесла?

— Это взрывчатка, ваша светлость. То, что вы просили.

Кралина достала из сумки куб и положила на стол.

— Матеуш не хватится пропажи. Ему будет не до этого.

Войц повертел куб в руках и нажал на углубление. Открывшийся пульт управления показал бегущее время.

— Рогатый! — заверещал граф. — Он взведен! Дура! Идиотка! Он же взведен! Секунды! Как отключить?! Какой пароль?!

— Откуда я могу знать!

— Он обхитрил тебя! Бежать… Поздно! Рогатый забери! Сейчас рванет. О, Создатель!

— Обхитрил, — произнесла стремительно бледнеющая Кралина и нашла в себе силы улыбнуться.

Граф подскочил к ней, схватил за воротник и принялся трясти, как тряпичную куклу.

— Ты! Из-за тебя! Дура! Мы все сдохнем!

Куб щелкнул и раскрылся еще, как распечатанный конверт. Затем что-то вновь щелкнуло, и вверх ударила струя праздничного салюта.

Бах! Бах! Бах! Хлопушки, используемые на празднике Сенокоса, взрывались одна за другой, наполняя зал едким дымом, разноцветными лентами и конфетти.

— Он заменил заряд, — прошептала Кралина.

Граф отпустил ее, и девушка упала на пол. Войц на шатающихся ногах подошел к затихшему кубу.

— Тут записка, — сказал он, поднял клочок бумаги и принялся читать: — «Ты стремишься быть первым, Войц, но ты всегда будешь только вторым. Передай Дикой Кошке, что я запомнил ее имя».

— Это он тебе? — поднял граф растерянный взгляд на Кралину.

Девушка лишь слабо улыбнулась в ответ.

***

А где-то далеко, совсем в другом замке на балконе стоял человек с начинающими седеть черными волосами и смеялся. Ветер бросал ему в лицо холодные брызги дождя, они текли по щекам, попадали в рот и оставляли на губах вкус соли.

Дети луны и тумана

«В день летнего солнцестояния почетные члены клуба Механиков сэр Джон Редмонд и сэр Эван Броуди совершат повторное испытание сконструированной ими машины пространства. Первое, как помнят наши читатели, в прошлом году завершилось катастрофой — взорвался паровой котел. Тела смелых механиков были восстановлены за счет клуба.

«Сочетание механики и алхимии творит чудеса, — заявляют изобретатели. — Сегодня мы сможем проложить путь в иные миры и расширим границы Британской империи! Слава королеве!»

«Таймс», Лондон, 1895 г.

***

Ночь превращает Город в загадку. Пронизанная туманом мгла расползается по подворотням, вспыхивают газовые фонари, подмигивают огнями закрывающиеся окна. Улицы, столь оживленные днем, пустеют, отдавая власть в Городе шуршащим дубовым листьям. Листья сыплются безостановочно, будто их целыми охапками сбрасывают с зависшего над Городом дирижабля. Гонимые ветром, они разлетаются по каменным мостовым, цепляются за железные паутины оград, укрывают коричневыми лоскутами паровые дилижансы. Плывут игрушечными корабликами по темной воде Грейт-Уз.

Я люблю стоять на старом мосту, ведущем загород. Восточная часть Города, уже давно ставшая моей тюрьмой, светится россыпью звезд. На западе возвышаются черные остовы горелых кварталов. Впереди, за мостом, туманная неизвестность. В ночной тишине ветер шелестит среди дубовой рощи, до которой мне никогда не добраться.

Но кроме рощи я вижу залитую лунным светом туманную дорогу. Я знаю, что в действительности ее нет, что это лишь мираж иного мира, едва заметный, но таинственно-прекрасный, который, не переставая, зовет меня к себе.

— Тебе тоже нравится это место.

Добрый Малый Робин подошел как всегда неслышно. Только что мост был пуст, и вот уже закутанная в старомодный зеленый плащ фигура с шутовским колпаком на голове стоит у меня за спиной.

— Словно мир разделен надвое: добро и зло, ночь и день, — продолжил Робин, подойдя ближе и перегнувшись через каменные перила. — Нарушь хрупкое равновесие — и всё изменится, никогда не будет прежним. Так же, как вы изменили свой старый мир. Так же, как ты хотел изменить этот.

— В том мире я бы спас Элизабет.

— Спас? Или запер бы за шестеренками и электрическими проводами? — Робин смахнул с перил дубовый лист и тот, кружась, опустился в воду. — Я видел, как она уходила по лунной дороге, но, к своему удивлению, снова встретил ее этим вечером среди сгоревших домов.

— Не может быть, — сказал я и повторил: — Не может быть. Бетти умерла. Похоронена в фамильном склепе. Ее больше нет.

— Ты не веришь мне, человек? Тогда защищайся!

Робин выхватил из-под плаща шпагу. Гарду блеснувшего холодным лунным светом клинка обвивала вечнозеленая ветвь. Каждый раз, когда мы фехтовали с Робином, мне казалось, что ветвь выглядит по-другому, отображая настроение владельца шпаги. В этот раз она ощетинилась шипами терновника.

Я увернулся от выпада, выхватил клинок из своей трости, парировал следующий удар. В правой руке — шпага, в левой — ножны, в которые превратилась часть трости. При определенной сноровке они могут послужить дубинкой. Робин сражался, намотав длинный плащ на левую руку. Его школа фехтования была странной. Он подпрыгивал, словно кузнечик, казалось, даже зависал в воздухе, нападал неожиданно, не так, как фехтуют люди, рисковал и открывался, чтобы провести красивый прием. Но в то же время был неуязвим. Мы фехтовали, а мысли о Бетти не давали мне сосредоточиться. Плащ Робина дрожал перед глазами, превращал противника в зеленое размытое пятно.

Я не мог верить шуту Оберона, славившемуся своими выходками. Не должен был верить. Народу луны и тумана, шутникам и моим тюремщикам, вообще нельзя доверять. Но игнорировать слова Доброго Малого я не мог.

Мы не были с ним друзьями — ведь нельзя дружить с рекой или деревом, силы природы живут сами по себе. Но с недавних пор ему нравилось гулять вместе со мной. Он являлся незваным и пропадал, не прощаясь. Может быть, Робину просто не хватало собеседников среди людей, и он не хотел упускать возможность поболтать с человеком, который мог его видеть.

Выпад, парирование! Звон клинков! Робин фехтовал с нечеловеческой быстротой. Мне казалось, что он может легко проткнуть меня шпагой, но пока ни один из его выпадов не достиг цели. Зато я нанес меткий удар. Разрезанный плащ Робина затрепетал на его руке двумя зелеными лоскутами. Робин отпрянул.

— Ты славно фехтуешь, Джон! — Он опустил шпагу. — Твои механизмы дают тебе хорошую быстроту и реакцию.

Я тоже опустил оружие и шагнул к Робину.

— Но не добавляют тебе хитрости! — Робин резко взмахнул шпагой, метя мне в лицо.

Увернуться или парировать выпад я не успел, клинок оставил на лбу царапину и разрезал ремешок монокуляра. Прибор слетел с головы, звякнул о камни.

— Никогда не доверяй противнику, — засмеялся Робин.

Теперь я его не видел, и смех, казалось, доносился отовсюду. Я взмахнул шпагой, стараясь задеть невидимку, но это было бесполезно. Шут Оберона наслаждался положением.

— Никогда не верь детям луны и тумана. Верь только себе!

Острие его шпаги укололо меня в правую руку, я выронил оружие. Наотмашь взмахнул ножнами, отгоняя противника, пригнулся, надеясь поднять монокуляр, но Робин отбросил его в сторону.

— Ты слаб, сэр Джон. Твои механизмы тебе не помогут!

Я вскинул руку на голос, на смех своего тюремщика. Громко щелкнула пружина спрятанного в рукаве самострела, и тяжелая железная стрела просвистела в воздухе. Послышался вскрик. Будто наткнувшись на что-то, стрела остановилась, а затем медленно опустилась к мосту.

— Дурак! — прошипел Робин.

Я подобрал монокуляр, по стеклу которого теперь пробежала трещина, и прижал к глазу.

— Глупец! — Шут Оберона бился на камнях, как раненый пестрый зимородок.

Из его груди торчала стрела. Я бросился к Робину, склонился, приложил к ране носовой платок, вмиг окрасившийся кровью. Казалось, что за нами наблюдают тысячи лиц. Они скрывались в ветре и воде, прятались среди темноты. Над далеким лесом поднимались черные великаны.

— Сейчас, потерпи, — бормотал я.

Рана, пробившая сердце, смертельна. Там, в своем мире, я мог бы заменить сердце на механический насос, кровь вновь побежала бы по сосудам Робина, но что я могу здесь? Только создавать заводные карусели и игрушки на потеху публике, поднимать желающих на дирижабль — пародию на огромные воздушные корабли моего мира, и конструировать паровые дилижансы, которые развалятся, едва пересекут черту Города.

— Славно я тебя напугал, человек, — вдруг улыбнулся Робин.

Он сел, выдернул стрелу из груди, отбросил в сторону. Она покатилась по камням и с всплеском упала в воду.

— Хорошая шутка, — сказал Робин, но его лицо было неестественно бледным.

Он протянул мне руку. Я отвернулся, поднял шпагу, выпрямился и спрятал оружие в трость.

— Да ладно тебе, Джон, — улыбнулся Робин. — Подумаешь, эка невидаль, в который раз меня уже убивают. Шута Оберона не подстрелить, словно куропатку. И вообще нам с тобой не привыкать к смерти.

Я отряхнул пальто.

— Ты шутил насчет Бетти?

— Нет, сэр Джон, я был совершенно серьезен. Я видел Элизабет сегодня на рассвете. Она шла в то время, когда утреннее солнце встретилось на небе с луной, и еще сверкали последние звезды, но Элизабет не замечала этой красоты. Ее глаза были пусты, а шаги, как у куклы-марионетки, которую дергают за ниточки.

— Она шла вглубь горелых кварталов?

— Возможно, — пожал плечами Робин. — Я не следил — мне было не до этого — меня ждала прекрасная Оливия, чьи крылья тонки, как ветер, а тело обольстительно, как июльская роза. И — да, Элизабет ни капельки не изменилась, будто не прошло шести лет, во время которых ты в одиночестве блуждаешь ночными улицами, хотя вокруг столько красивых женщин.

— Я должен ее найти.

— Как хочешь, — пожал плечами Робин и спрыгнул с моста во тьму.

Всплеска воды я так и не услышал.

***

Особняк достался мне после свадьбы с Бетти. Это был ее фамильный дом: большой, могучий, словно вросший корнями в Город, он непоколебимо стоял с момента своего основания сэром Ольмером — пра-пра-прадедушкой Элизабет и, казалось, простоит здесь еще не одну тысячу лет. С множеством комнат и просторными мастерскими в подвалах — владениями Маккензи. Именно во дворе этой усадьбы мы оказались, когда сломалась наша машина пространства. Элизабет увидела нас первой.

Помню испуг в ее глазах и белое платье, залитое чаем, — от неожиданности Бетти выплеснула на себя содержимое чашки.

— Хотите чаю, джентльмены? — спросила она, когда мы выбрались из машины, которая ухала и плевалась паром, как металлический зверь. У колес извивался оторванный хвост с костяными шипами. Он медленно таял в воздухе, оставляя после себя росу на траве.

Восстановить нашу машину мы так и не смогли. Она упорно отказывалась работать. Эфир не хотел охлаждаться в змеевике. Когда решалась эта проблема, отказывал паровой котел, и Маккензи, ругаясь на древнеирландском, нырял в его недра. Наконец, когда котел начинал кашлять и выпускать клубы пара, обнаруживалось, что сбились настройки вычислительной машины, и нужно вновь проводить калибровку. После опять не работала система подачи эфира.

Маккензи, мой слуга и мой друг, третий член нашей команды, пытается починить машину до сих пор.

Город покинуть мы не смогли. Стоит пересечь невидимую черту, как паровые котлы перестают работать, механические дилижансы останавливаются, а дирижабли падают. Наши механизированные тела распадаются на отдельные детали.

Раз за разом я восстанавливал Эвана после каждой его неудачной попытки бежать из Города. Эван — лучший механик, которого я знаю. Вместе с ним мы сконструировали машину пространства. Но порой он бывает таким упрямым!

«Сегодня обязательно получится», — говорил он с сумасшедшим блеском в глазах.

«В этот раз я точно пойму, что нас не пускает».

Заброшенная мастерская, где Эван делал часы, что заводились сами по себе и выпускали летать по комнатам механических кукушек. Боль и отчаянье. Груда окровавленной плоти и механизмов, которые носят порядковые номера Эвана Броуди. Снова боль и отчаянье, и новые попытки уйти, ставшие навязчивой идеей.

В поисках виновных наших неудач, мой компаньон ополчился на весь Город, теперь его называют Безумным Часовщиком. Редко кто отважится зайти в горелые кварталы, в которых он обосновался. Говорят, что скоро должны прислать военный отряд, чтобы выкурить его оттуда.

Я смирился. Тихая жизнь семьянина в провинциальном городке, механические игрушки и паровые экипажи, передвигающиеся в пределах Города, карусели по праздникам — маленькая индустриальная революция в замкнутом пространстве.

Через три года супружеской жизни Элизабет умерла от туберкулеза, а я не смог ее спасти.

— Доброй ночи, сэр! — вышел мне навстречу Маккензи с перевязанной рукой, на его плече сидел Гарольд. — Или уже утро? Вам нужно брать меня с собой, не ровен час, ваши ночные прогулки могут плачевно закончиться. У вас лоб поцарапан.

— Гар-р-рольд! — прокаркал механический ворон и растрепал клювом рыжие кудри Маккензи. — Гар-р-рольд! Др-р-раконы справа!

— Не беспокойся, Маккензи, — сказал я, стирая со лба кровь. — Что у тебя с рукой?

— Снова змеевик соскочил, забери его баньши! — ухмыльнулся Маккензи. — Удивлен, как мы с нашей старушкой еще не доконали друг друга.

— Падаем! — заорал Гарольд. — Пр-р-риборы! Пр-р-риборы! Др-р-раконы справа!

В голову птицы прочно въелся момент катастрофы.

— Собирайся, — сказал я Маккензи. — Возьми с собой тот маленький домкрат, удобный для переноски.

— Прямо сейчас? — спросил Маккензи.

— Да.

— Хорошо.

Маккензи подхватил свой ящичек с инструментами. Я заметил, как он спрятал под куртку револьвер.

— На всякий случай, — пояснил он, заметив мой взгляд. — По ночам нынче опасно ходить, забери его баньши. Поедем на дилижансе, сэр?

— Нет, не стоит привлекать лишнее внимание.

Мы вышли в ночь. До кладбища было идти несколько кварталов. На брусчатой мостовой колыхались круги света от газовых фонарей. Сухие листья падали под ноги и вновь взмывали к светильникам стаями мертвых бабочек. По хорошо знакомой улице можно идти с закрытыми глазами, в любой момент зная, где ты сейчас находишься, и что скрывается за каждой дверью.

Возле наклоненного фонаря прочные дубовые двери алхимической лавки старика Ллойда. По сравнению с моим прошлым миром, здешняя алхимия — детские потуги сотворить что-то нужное. Здесь не происходит реакция кристаллизации света, здесь с помощью алхимических рун нельзя привязать человеческую сущность к механизмам.

Дальше — резные двери булочной мадам Баттерфляй. Бетти очень любила ее сдобу, но переживала из-за того, что может излишне поправиться. На углу двенадцатой и десятой стрит, как обычно, дежурит Джеймс Тенн, втягивает голову в плечи, словно нахохлившийся воробей.

— Ветрено сегодня, сэр! — поприветствовал меня полисмен, отдавая честь. — Куда вы ночью?

— По делам, Джеймс.

— Следите за пауками, вечером одного видели в табачном переулке.

— Мы будем очень осторожны. Счастливого дежурства.

Когда показалась кладбищенская ограда, на луну наползло вуалью полупрозрачное облако. Часы на ратуше — творение Эвана пробили три раза.

— Др-р-раконы! — оглушительно закричал Гарольд, за что получил от Маккензи по клюву.

— Сэр, — обратился Маккензи ко мне, приглаживая рыжие кудри, — не нравится мне всё это. Может, скажете, куда и зачем мы идем? От этого места бросает в дрожь, забери его баньши! Говорят, что именно в таких местах можно встретить лунный народец.

Я, не останавливаясь, шел дальше.

— Сэр, вы верите в лунный народец? — догнал меня Маккензи.

Я неопределенно пожал плечами, открывая скрипнувшие ворота.

— Я не верю, но говорят… Сэр, вы только не смейтесь, но говорят, что это они не выпускают нас из Города. Не хотят, чтобы мы меняли этот мир. И еще говорят, что лунный народ обитает на границе между мирами живых и мертвых. Через их земли ведет лунная дорога, по которой уходят души умерших. Вы верите в эти сказки, сэр? Нет? А вот Часовщик, то есть, простите, сэр Броуди, верит. Все эти его пауки… Ваш друг объявил войну лунному народцу. Его механизмы ползают по Городу и ищут, ищут…

— Помолчи, — бросил я.

— Но, сэр, — продолжил шепотом Маккензи, — вы говорили, что драконы, напавшие на нас во время путешествия, это только игры нашего сознания. Что лунная дорога, которая чудится умирающим, — это лишь галлюцинации. Но мне всё больше вспоминается, что наша машина двигалась по ней… По лунной дороге на границе миров. И нас не пустили. Нас оставили в живых, но теперь не выпускают из Города.

— Мы давно умерли, Маккензи, или ты забыл? Мы существуем благодаря науке, и ей должны верить.

— Помню. — Маккензи поднял левую руку и посмотрел на вытатуированный ниже запястья номер, который присваивался восстановленным.

Все наши детали именные.

На ветке раскидистого дуба возле фамильного склепа Элизабет сидел Добрый Малый Робин и покачивал ногой.

— Вот и вы! — поприветствовал он нас, спрыгивая на землю. — Я уже устал ждать.

— Сэр, еще говорят, что лунный народец видят только мертвые, — не унимался Маккензи. Когда ему было не по себе, он начинал излишне болтать. — А Часовщик считает, что их можно увидеть с помощью оптических приборов… Если правильно настроить, забери его баньши. Как думаете, сэр, это всё сказки?

Я посмотрел на улыбающееся лицо Робина и сказал:

— Наверное. Иди за мной.

Мы вошли в склеп. Возле саркофага Элизабет стоял букет засохших осенних хризантем, который я принес на прошлой неделе.

— Открой крышку, — приказал я Маккензи.

— Сэр, вы точно уверены, что это необходимо? Не надо, сэр, пожалуйста.

Казалось, что Маккензи готов расплакаться.

Я сам установил домкрат и с помощью Маккензи отодвинул тяжелую каменную плиту. Саркофаг был пуст. Тело Элизабет исчезло.

— Опускай, — приказал я и вышел на свежий воздух.

Сквозь ветви дуба светила луна, среди надгробий блуждали лунные зайчики.

— Убедился? — спросил Робин. — Что теперь будешь делать?

— Маккензи! — прокричал я.

Голос сорвался, я прокашлялся и уже спокойно сказал вышедшему следом за мной слуге:

— Мы идем в горелые кварталы. Искать Бетти.

***

— Сэр, вы думаете, что Бетти, простите, миссис Элизабет, восстановил Часовщик? — спросил Маккензи, когда мы подходили к горелым кварталам. — То есть, пытался восстановить. Наверное, он не хотел верить, что здесь это не получится. Просто чудо, сэр, что мы продолжаем с вами жить.

— Замолчи, — сказал я.

— Он должен был давно похитить ее тело. С самых похорон, забери его баньши!

— Ты можешь заткнуться! — Я остановился и закрыл глаза.

Ночь, завладевшая Городом, успокаивала. Я чувствовал ее ритм, ее дыхание, словно всё окружающее было единым механизмом. Где-то цокали невидимые шестеренки, будто накручивая пружину ночи. Позади, на грани сна и яви, виднелась фигура Робина.

— Простите, сэр, — прошептал Маккензи.

— Это ты меня извини, — сказал я, открывая глаза и глубоко вдыхая холодный ночной воздух. — Идем, время не ждет. Как ты думаешь, зачем он это сделал?

— Кто?

— Эван.

— Не знаю, сэр. Наверное, хотел обрадовать вас. Или доказать самому себе, что способен… Что и здесь можно, если очень захотеть. А скорее всего…

— Что?

— Думаю, что он был влюблен в миссис Элизабет, но она выбрала вас.

Я остановился.

— Это правда?

Маккензи опустил взгляд.

— Только слепой этого мог не заметить. Простите, сэр. В миссис Элизабет трудно было не влюбиться.

Он обогнал меня и пошел в темноту. Последний фонарь дрожал слабым огоньком посреди улицы. Дальше начинались горелые кварталы. Невидимая пружина ночи продолжала закручиваться, щелкали ее механизмы.

— Берегитесь, сэр! — Маккензи оттолкнул меня и выхватил револьвер.

Гарольд, громко хлопая крыльями, сорвался с его плеча и скрылся в темноте.

Выстрел прозвучал едва слышно, от глушителя на стволе револьвера Маккензи отлетело облачко пепла, и разрывная пуля попала в выползшего из темноты паука. Бэмц! — металлический панцирь лопнул, его словно вскрыло изнутри, во все стороны брызнули осколки. Меня чиркнуло по щеке. Зазвенело и посыпалось фонарное стекло. Паука приподняло над землей и швырнуло обратно. Оторванная клешня полетела мне под ноги.

— Вы ранены? — вскрикнул Маккензи.

— Ерунда.

Лапы паука шевелились. Механизм Безумного Часовщика пытался подняться, из дыры в его раскуроченном панцире с шипением выходил пар.

— Осторожнее, сэр, он может взорваться!

Творения Эвана можно было встретить повсюду. Они ползали по улицам, забирались в дома, пугая народ. По слухам, убивали тех, кто пытался им мешать, хотя людская молва любит всё приукрасить. Не думаю, что это правда. Вычислители пауков были настроены лишь на одну задачу. Говорят, что в глубине горелых кварталов Безумный Часовщик создает всё новые и новые механизмы. Разные: большие и маленькие, высокие, шагающие над домами на длинных ходулях, и приземистые, ползущие металлическими гусеницами. Все они ищут лунный народец.

Где-то среди давно сгоревших во время Большого пожара домов, бродит моя Бетти. Вернее, лишь ее отраженнее, несущее маленькую частицу души, которую смог удержать сумасшедший механик.

Добрый Малый Робин подошел вплотную к механизму и наклонился, разглядывая его внутренности.

— Зачем? — спросил я у Маккензи. — Он не причинил бы нам вреда.

— Кто его знает, сэр? — пожал тот плечами. — Лучше не рисковать.

В это время на плечо Маккензи вернулся ворон.

— Бетти, — прокаркал он. — Бет-т-ти.

— Он ее видел! — вскрикнул Маккензи. — Идемте, быстрее!

И первый побежал дальше по улице.

— Сюда, сэр! — закричал он из темноты.

Пружина ночи стремительно распрямилась.

Они шли среди остовов домов — Бетти и Безумный Часовщик. Бездушная кукла и чудовище, не похожее на моего друга. Эван стоял на трех конечностях, словно обезьяна, состоящая из переплетения металлических пластин и механизмов. Своей единственной человеческой рукой он сжимал ладонь Элизабет. Вторая маленькая рука-клешня держала фонарь.

— Отпусти ее! — вскрикнул Маккензи, поднимая револьвер.

Сквозь повязку на его правой руке проступило пятно крови.

— Нет! — закричал я, бросаясь к Маккензи.

Не добежать, не успеть — слишком далеко.

— Остановись!

Выстрел! Глушитель разорвался облаком пыли и дыма. Безумного Часовщика швырнуло на землю. Мне казалось, что он падал медленно, роняя части своих доспехов. Под ними почти не осталось человеческого тела. Кровью истекал сам металл.

— Нет!

Я подбежал к упавшему Эвану.

— Бетти, — сказал он.

Голос доносился словно из металлической коробки — глухой и далекий.

— У нее… в руке... Маккензи…

Что-то щелкнуло, и Эван затих.

Бетти медленно подняла руку. Я подставил ладонь, и она опустила в нее шестеренку. Я поднес деталь к глазам и, нахмурившись, посмотрел на Маккензи.

— На шестеренке твой номер, — медленно сказал я.

Маккензи, не опуская револьвер, шагнул назад.

— Она из твоей руки. Где ты поранил руку? — Я шел на него, и Маккензи пятился.

— Не подходите, сэр!

— Бетти поранила тебе руку, вырвала из нее шестеренку. Это значит, что ты врал мне с самого начала. Это ты пытался восстановить мою жену. Ты держал ее в плену. В моем доме. Может быть ты даже… Она сбежала и искала спасения. Искала меня или Эвана.

— Не подходите! Назад!

Я вскинул руку с заряженным самострелом. Сидящий на плече Макензи Гарольд бросился вперед, и стрела, предназначавшаяся моему слуге, пробила его тело. Маккензи спустил курок. Глушителя уже не было, и выстрел прозвучал очень громко вместе с болью в моей разрывающейся груди. Кажется, закричала Бетти.

Я лежал на дороге, чувствовал щекой шершавые камни, среди которых кровь смешивалась с машинным маслом. На землю опускался черный пепел. Я повернул голову.

— Простите, сэр.

Маккензи стоял надо мной, направленный мне в лицо револьвер дрожал в его руках.

— Простите.

За спиной Маккензи возник Добрый Малый Робин и перерезал ему горло шпагой.

— Вставай, сэр Джон, — сказал он мне, протягивая руку.

На этот раз я подал ему свою. Поднялся, стараясь не смотреть на дыру в своей груди, из которой торчали ошметки деталей. Где-то в глубине билось живое сердце.

Я взял Бетти за руку. Она безропотно позволила это сделать и немигающе смотрела на меня. Или сквозь меня.

— Джон, — сказала она, почти не шевеля губами.

Робин подошел к мертвому Эвану. Гибкая ветвь на его шпаге расцвела красной розой. Робин сорвал ее и уронил на тело Безумного Часовщика. Затем обернулся ко мне.

— Ты проведешь нас? — спросил я.

Робин кивнул.

Мы пошли к мосту через Грейт-Уз. Я держал Бетти за руку, и она послушно шла за мной. Как заводная кукла. Небо над Городом посветлело, но это был ложный рассвет, и вскоре снова наступила темнота.

Под мостом шевелился туман. В Городе один за другим гасли огоньки фонарей. Предрассветная луна освещала призрачную дорогу, которую я увидел очень ясно. Будто проецируемая камерой-обскурой, она выглядела миражем, сотканным из тумана и лунного света. Выходила из иных миров и вела в неведомые пространства.

— Что там, Робин? — спросил я.

— Это может узнать лишь каждый для себя, — пожал он плечами.

— Спасибо, — сказал я.

— За что? — спросил шут Оберона.

Мне показалось, что далеко-далеко на лунной дороге стоит женщина в белом платье и машет мне рукой.

— Прощай, — сказал я и, держа Бетти за руку, шагнул за черту Города.

Мы уходили по лунной дороге, и наши тела остались на мосту через Грейт-Уз грудами неподвижного металла.

Гномы и их звери

В трактире остро пахло водорослями. В вечерней мгле по оконному стеклу наперегонки сбегали струйки воды, и казалось, что это не дождь вовсе, а шутник-ветер зачерпнул часть моря и понемногу проливает на городок Сен-Мар. Того и гляди, с неба начнут падать рыбы, спруты и прочие морские твари, которых так любит зарисовывать в журнале мой друг Вирфир, когда ему удается добраться до побережья. Тогда он может долго и неподвижно сидеть на камнях у самой воды и думать о чем-то своем. Море бушует, волны докатываются до его потертых ботфорт, взбивая пену, подобную той, что сейчас пузырится в моей кружке. Пожалуй, даже здешнее пиво пахнет не хмелем, а морской свежестью.

На жестяной отлив что-то шлепнулось и скатилось вниз. Рыба, улыбнулся я. Стук повторился снова и снова, и вот уже целая стая воображаемых рыб застучала с той стороны окна. Дверь трактира распахнулась, и на пороге появился закутанный в плащ мужчина.

— Ну и погодка! — сообщил он, смахивая с треуголки стайку градин.

Льдинки забарабанили по полу, покатились под ноги посетителям. Незнакомец окинул цепким взглядом полутень трактира и направился прямо ко мне.

— Разрешите, шевалье? — обратился он, отодвигая свободный стул.

Не дожидаясь ответа, незнакомец как бы невзначай отвернул воротник, демонстрируя значок «Сюрте насьональ».

— Чем я не угодил службе безопасности? — спросил я.

— О! — поднял ладони мой собеседник. — Ровным счетом ничем. Или, наоборот, всем, раз живете в этой забытой Богом земле. Но лично мне всё равно, якобинец вы, или монархист, жирондист, или термидорианец: все эти люди придут и уйдут, пополняя корзины гильотин своими головами, а государство останется, и мы проследим, чтобы в нем было поменьше убийц и ворья. Но я пришел не для того, чтобы рассказывать вам пафосные слова. Шевалье Жак де Лапьер, нам нужна ваша помощь.

— Э-э-э… сударь, «нам» — это государству, о котором вы говорили с таким подъемом? Или «Сюрте» хочет сделать меня внештатным агентом? — поинтересовался я. — В последнем случае разрешите отказаться.

— Эй, Мари! — подозвал мой собеседник официантку. — Бутылку шато и куриную ножку. Да, скажи повару, чтобы запек ее хорошенько, с корочкой!

Я никогда его раньше здесь не видел, но вел он себя так, будто знал всех и каждого. Он улыбнулся, достал из кармана и положил передо мной на стол зуб какого-то животного.

— Это клык жеводанского зверя, убитого почти полвека назад.

— Возможно убитого, — сказал я. — Людская молва склонна придумывать невиданных чудовищ, которые будто бы водятся в лесах Франции.

— Вчера вечером погиб мальчишка, сын крестьянина, — невозмутимо продолжил мой собеседник. — Его зарезали как овцу на бойне. И вот это нашли на теле. — Он достал еще один зуб и положил на стол рядом с первым. — Как вы можете заметить, шевалье де Лапьер, между этими клыками практически нет разницы. Представляете, что начнется, когда это станет известно королю? Слухи о возвращении Зверя уже поползли по округе.

— Спустя полвека? Вы верите в чудеса?

— В чудеса? Нет, мой дорогой шевалье де Лапьер, в чудеса я не верю. В факты — да. С фактами нельзя не считаться. Что, если Зверь был не один, и таких, как он, множество? Представьте целую стаю подобных отродий. — Он щелкнул по клыку на столе. — И хаос по всей стране обеспечен. А может, кто-то нарочно этого добивается?

— В любом случае, вы обратились не по адресу. — Я отвернулся и посмотрел в окно.

Мои зрачки расширились, подстраиваясь под вечерний сумрак. Град прекратился, вновь сменившись дождем, хлеставшим, как из ведра. Недалеко от трактира, под старой ивой стояла невысокая фигура в темном плаще с капюшоном.

— Я не охотник, — добавил я, вновь переводя взгляд на собеседника.

— Но вы посредник. А я думаю, что это след «оттуда», — указал он пальцем на пол. — Что-то иное вырвалось из-под земли.

— Вы шутник, сударь… э-э-э…

— Альбер Этье к вашим услугам, — слегка наклонил голову мой собеседник. — Но мне не до шуток. В моей организации вообще не умеют шутить — на это нужны время и силы. Вы единственный, кто выжил из де Лапьеров во время революции. Сколько лет было мальчишке, когда разъяренная толпа вела его вместе с родителями и тетей к гильотине? Восемь? Тетушку, которая воспитывала вас с самого рождения, казнили первой. Затем последовали отец и мать. А вот дальше рассказы выживших очевидцев становятся путанными, показания разнятся, будто существует множество историй, из которых трудно выбрать правдивую. Говорят, что земля разверзлась под ногами грешников, забрав вместе с собой гильотину, окружающие дома и обезумевшую от крови толпу. И что это сделали гномы.

— Вы не шутник, сударь, — сказал я, — вы сказочник. Это был, как говорят географы, тектонический сдвиг, а вовсе не проделки мифических карликов.

— Два пропавшие под землей полка гвардейцев тоже сказки? Кто-то посчитал, что гибель сотни людей и исчезновение половины города — это начало войны и направил солдат под землю. Из них назад вернулись лишь десять человек — израненных, поседевших, рассказывающих о таких ужасах, о которых лучше не говорить вообще, чтобы вас не упекли в заведение, где содержатся буйнопомешанные. Так вот, шевалье де Лапьер, я — один из вернувшихся. Мне повезло, я не в лечебнице — мсье Видок взял меня под свое крылышко, но кошмары снятся мне до сих пор. Так что не рассказывайте мне, что такое сказки, шевалье. Для меня они закончились давно, когда я увидел настоящих подземных карликов.

— Цвергов, — сказал я. — Они предпочитают называть себя цвергами.

В ветреной и дождливой темноте за окном ива шевелила ветвями, словно пучком щупалец, как вытащенное на берег морское чудовище. Фигуры в темном плаще под деревом больше не было.

Мари принесла бутылку вина и горячее мясо в тарелке, поставила перед Этье. Я почувствовал аромат блюда и тонкий букет вина. Вино было чудесным, но в куриной ножке, на мой вкус, присутствовало слишком много соли — ее едкий запах преобладал над остальными. И еще не хватало щепотки куркумы и шафрана. Но, в общем, приготовлено было сносно — Мишель Орди — хозяин этого заведения, заботился о том, чтобы у него работали хорошие повара. Узнав, что в Париже становятся популярными рестораны, он пытается переделать свой убогий трактир в нечто столичное. Даже нанял певичку, мадам Жанетт, похоже, выкупил ее из захудалого борделя. Как раз сейчас она вышла на сколоченную из досок и покрытую зеленым сукном сцену, собираясь запеть одну из популярных в городе песенок. Певичка прокашлялась, вздохнула так, что, казалось, шнуровка на платье не выдержит давления скрывающихся достоинств, и запела.

В ее песне была тоска и надежда. Тоска о прошедшей жизни, и грусть о том, как плохо одной в незнакомом краю. Но надежда когда-нибудь вернуться домой вела героиню песни всё дальше и дальше по жизни сквозь невзгоды и опасности, подстерегающие ее на каждом шагу.

— Под землей трудно сражаться, — сказал Этье. — Люди не совы, чтобы видеть в темноте. И не гномы, которые во мраке, как у себя дома. Мне повезло — я выжил. Вам тоже повезло. Как это, шевалье де Лапьер, жить под землей? Говорят, что мальчика, считавшийся мертвым, появился на поверхности спустя пятнадцать лет вместе с небольшим состоянием в золотых слитках. Пятнадцать лет — долгий срок, не скучали по людям?

Этье налил вино в кружку и разом опрокинул в рот, только кадык заходил на небритой шее.

— Нет, — ответил я. — Не скучал.

В памяти вновь появилась толпа, в глазах у людей отражались горящие факелы.

«На гильотину сосунка, пусть его папаша увидит смерть маленького ублюдка!»

«Нет, женщин вперед! Сюда, сударыня».

«Мой Жак, не смотри!»

Тетушку Анжелику больше волновала не собственная смерть, а то, что ее воспитанник увидит кровь. С каким бы удовольствием я убыл бы всех стоящих на площади. Растерзал бы, как они моих родных. Но кровь влечет за собой кровь. Это трудно остановить. Да и все виновные давно мертвы. Я почувствовал острую боль в кончиках пальцев. Нет! Надо успокоиться. Надо оставаться самим собой.

Грохот обвала, земля, ускользающая из-под ног. Приземистые фигуры в черных плащах с капюшонами, из-под которых горят белые совиные глаза с маленькими зрачками.

«Мы поможем».

«Не бойся, человек».

И крики умирающих. Я помахал головой, прогоняя воспоминания. Боль в пальцах прекратилась.

— Мы с вами похожи, сударь Жак, — сказал Этье. — Там, под землей, я видел такие же раны у людей, оставленные Зверями. Этим тварям место в подземелье. Мой шеф считает, что гномы собираются объявить нам войну, и это первая проба… Вторая — первая была полвека назад. Попытка прощупать, на что мы способны. Но я думаю, что гномы не хотят воевать. Им это незачем, как рубить денежное дерево. Согласно тайному отчету гвардейцы перебили их всех. Для людей гномов не существует и не существовало никогда, как и угрозы от них. Тем более, что взаимовыгодная торговля полезна для обеих сторон. Но, говорят, что цверги работают лишь с людьми-посредниками. Воспитывают их с младенчества, а потом берегут, как зеницу ока. Помогите мне найти Зверя, шевалье де Лапьер. Думаю, что он вырвался на свободу без ведома ваших хозяев, и вы тоже заинтересованы в его скорейшей поимке.

Мадам Жанетт спустилась со сцены и теперь ходила по проходу между столами. Запах ее духов — тонких, щекочущих чувства, витал в воздухе. Рука с тонкими пальцами прикоснулась к шее Этье, и тот попытался поймать ее в свою ладонь, но певичка ускользнула, как грациозная бабочка.

— Мне тоскливо одной в незнакомом краю. И нельзя мне вернуться домой. — Ее голос нарастал, как шум прибоя, отчего по спине пробегали мурашки, нарастал до апогея, чтобы потом оборваться звенящей тишиной.

— Хороша, чертовка! — ухмыльнулся Этье, провожая взглядом мадам Жанетт.

— Если я найду для вас Зверя, что будете делать? — спросил я.

— Я его убью. — Этье расстегнул плащ, продемонстрировав висящий в петле на боку кавалерийский пистоль с длинным стволом. Но это оружие былотрехзарядным, работы гномов — я узнал клеймо мастера Фрега.

— Обошлось в целое состояние. Пули отлиты из серебра, на всякий случай, — сообщил Этье, застегивая плащ.

— У вас на шее шрам от ножевого ранения, а на руке выше локтя татуировка, — сказал я, — череп, кинжал и роза. Это ведь знак одной из парижских шаек?

— Вы наблюдательны. Да, следы бурной молодости.

— Выходит, правда, что в «Сюрте» берут бывших преступников. Нет, сударь, я не могу вам помочь. Как вы правильно сказали, я всего лишь посредник: найти покупателей и продавцов, получить проценты от сделки. Разрешите откланяться. — Я поднялся, собираясь уйти.

— Верно говорили, что вы никому не доверяете, — улыбнулся Этье, пряча в карман зубы Зверей. — Но если передумаете, я буду ждать вас здесь, снимаю комнату на втором этаже. Удачи, шевалье де Лапьер.

Когда я проходил мимо Жанетт, она заигрывающе мне подмигнула.

***

На втором этаже было слышно, как по крыше барабанит дождь. Свечи в светильниках на стенах не горели, и в коридоре царил полумрак, в котором беззвучно летала летучая мышь. Она проникла сквозь распахнутую дверь, ведущую на балкон в конце коридора, и теперь носилась взад-вперед, от балкона к лестнице. Мышь шарахнулась от меня и вылетела наружу. Я плотно закрыл за ней дверь и вошел в свой номер.

В темноте вспыхнул огонек — это сидящий в кресле Вирфир зажег курительную трубку. Она была сделана из длинного изогнутого корня красного дерева и оснащена кремневым огнивом, гном не расставался с ней никогда на протяжении всех лет, что я его знал.

— Вирфир неосторожен, — сказал я. — Его несложно было заметить во дворе возле ивы. И он не закрыл дверь на балкон, когда поднялся по наружной лестнице.

Гном промолчал.

— Кошачьи шаги, — наконец произнес он. Его голос был скрипучим, словно звук вращающихся в механизме шестеренок, — женская борода, корни гор и медвежьи жилы, рыбье дыхание и птичья слюна, они истерлись. Цепь тонкая и мягкая, как шёлк, порвалась. Зверь на свободе. Мы пришли к посреднику, чтобы он помог найти Зверя.

В языке цвергов нет слова «я», поэтому они говорят лишь «мы». Всё общее, даже чувства и помыслы.

— Жак де Лапьер не охотник, — пожал я плечами. — Он не умеет выслеживать добычу.

— Мы поможем, — сказал Вирфир. — Посредник поможет нам, мы поможем посреднику. Посредник должен вернуть долг. Деловые отношения.

— И никакой дружбы, — пробормотал я.

— Посредник что-то сказал?

— Нет, ничего. — Я подошел к окну и раздвинул темные шторы.

Среди туч светила луна, большая и круглая, как блюдце. Она отразилась в глазах Вирфира. Точно так же сверкали глаза гномов в темноте, в первое время, пока мое зрение еще не преобразилось, и мне нужен был факел, чтобы ориентироваться в подземных туннелях.

«Мы поможем».

«Не бойся, человек».

Боль, дикая, нестерпимая от капель в глаза, когда я, привязанный к столу, метался, стараясь порвать путы. В уши были засунуты клочки ваты, смоченной в каком-то снадобье, и мне казалось, что у меня в голове ползали мокрицы, перебирали множеством колючих лапок.

«Маленькие ублюдки! Ненавижу!».

Так говорил про меня убийца среди толпы, или я сам кричал это гномам в горячечном бреду? Память играет со мной странные шутки. Прошли недели, или месяцы — ведь у меня не было временных ориентиров — и огонь, чтобы видеть в темноте, мне больше был не нужен. Слух и обоняние тоже обострились — теперь я слышал шаги Вирфира задолго до его появления, мог определить состав любого блюда до мельчайших компонентов лишь по запаху, и даже опытный дегустатор позавидовал бы моему мастерству. Но я был изменен для другого.

«Маленький де Лапьер — будущий посредник. Он должен слышать ложь, ощущать ароматы страха и обмана, — говорил Вирфир. — Так же как он теперь чувствует тонкий букет пряностей, которые мы закупаем у людей».

Вирфир знал человеческий язык. Хотя говорил он странно и путано, часто лишь озвучивая свои мысли, ни к кому конкретно не обращаясь, но он смог обучить меня языку гномов. Я привязался к этому цвергу, мне даже начало казаться, что тоска о погибших родных немного затихает, когда Вирфир рядом. Мы вместе гуляли по подземному лабиринту, и я поражался размерами царства гномов. Туннели переплетались, как ходы в муравейнике, внезапно выводили в огромные залы, заставленные светящимися тусклым светом камнями, или в маленькие кузни, где жар от печей обжигал лицо, а от грохота кузнечных молотов можно было оглохнуть. Иногда мы спускались в выработанные шахты, и Вирфир учил меня ориентироваться в полной темноте, доверяя лишь своим чувствам.

Я шел во мраке и сражался во мраке, когда Вирфир заставлял меня драться на ритуальных топорах и стрелять из пистолей на звук опасности. Гном сам сражался против меня, и я, покрытый порезами, которые вечером смазывал лечебной мазью, смог задеть его лишь однажды. Мой топор оставил на груди Вирфира глубокий порез.

«Маленький де Лапьер станет хорошим посредником», — сказал тогда Вирфир, поднимая с камней отрубленный клочок своей бороды.

Цверги не любят сражаться сами. Зачем, если за тебя может драться Зверь? Я только раз видел, как дрались гномы, когда Вирфир сошелся в поединке со Скафинном. Это произошло спустя несколько лет после моего появления у гномов, тогда, когда я увидел Зверей. Я пробрался в туннель с их клетками сам, потому что Вирфир не показывал их мне и не говорил, что стало с людьми, которые провалились под землю во время казни.

Я шел мимо клеток и смотрел на их лица. В глазах людей не было узнавания. В них не было вообще ничего. Потом Вирфир мне сказал, что лучшие Звери получаются именно из людей.

«Мы пробовали волков, — пояснил он, — медведей, и еще подземных многоногов, о которых посредник даже не слышал, но ни один из экспериментов не дал таких результатов как с людьми.

Я шел и смотрел, как за стальными прутьями находились те, кто убил моих близких, и во мне не было сострадания. Не было также ни радости, ни возмущения. Я всего лишь посредник. Ни мне решать, что правильно, а что нет.

А потом я угодил в ловушку, и меня утащил Скафинн. Он был лучшим мастером Зверей. Если Вирфир являлся скорее экспериментатором, предпочитавшим пробовать разные варианты, то Скафинн творил настоящие машины для убийства.

«Попался, маленький человек, — говорил он, вытаскивая меня из захлопнувшейся клетки. — Слабый Вирфир больше не защитит маленького глупого человека. Запретная область для чужаков. Таков закон».

«Я не чужак! Я посредник!»

Скафинн, хотя был ниже ростом, легко нес меня, связанного ремнями, в свое логово.

«Маленький человек больше не посредник. Теперь он станет Зверем, как и остальное отродье его проклятой породы, убившей мою жену».

Память, она подводит меня, заставляя помнить лишь обрывки того, что случилось. Я помню крик, но странный, будто это кричал не я, привязанный к столу вивисектора, а кто-то другой. Помню запах своего страха. Помню боль, когда Скафинн на протяжении нескольких суток вскрывал меня своими инструментами, вживляя холодный металл и чужие кости. В дверь стучали, я слышал, как Скафинн уходил, с кем-то разговаривал, но потом он всегда возвращался к своей работе.

Его прервал крик Вирфира. Я не помню, что кричал мой воспитатель, помню лишь ответ Скафинна: «Он больше не посредник. Он теперь Зверь. Его место в клетке».

«Тогда Скафинн завтра умрет», — плюнул в лицо моего мучителя Вирфир.

Они дрались на площади, я не видел их поединок, лишь слышал звуки боя и кидался на прутья клетки, грыз их зубами, рвал когтями, в бессильной ярости пытаясь вырваться на свободу. Топоры сталкивались со щитами, доносился звон железа и хруст дерева, а потом раздался звук, с которым топор входит в тело. Нет, Вирфир не убил Скафинна — гномы не убивают своих, он лишь искалечил старого вивисектора, разрубил ему плечо.

«Посредник пойдет со мной», — сказал Вирфир, бесстрашно входя в мою клетку.

«Молодой де Лапьер теперь Зверь», — тихо произнес я.

«Ерунда, — улыбнулся Вирфир, — трансформация не завершена. Тот, в которого мы вложили столько усилий, будет хорошим посредником. Долг де Лапьера теперь увеличен».

Гном повернулся ко мне спиной, и я едва смог унять боль в своих пальцах —Зверь рвался на свободу, и у меня было единственные желание — вцепиться когтями в спину Вирфира, который был для меня всем, а я для него — лишь удачным вложением усилий.

***

— Неподалеку в лесу мы видели последнюю жертву Зверя, — сказал Вирфир. — Об убитом еще никто не знает. Мы должны взять след. Но это трудно без части Зверя.

— Подойдет? — спросил я, показывая на ладони клык.

В костяной ткани были заметны вкрапления металла — такой зуб легче вырвать, чем сломать.

— Где посредник его взял?

— Стащил у бывшего вора, — улыбнулся я. — Поспешим, пока он не хватился пропажи.

Мы покинули трактир, спустившись по наружной лестнице.

— Почему искать Зверя пошел Вирфир, разве это не работа мастера Зверей? — спросил я, в тайне надеясь, что Вирфир пришел, потому что хотел увидеться со мной.

Со времен последней сделки, которую я заключил полгода назад с королевским двором на поставку восточных пряностей в обмен на оружие, с Вирфиром мы больше не виделись.

— Это Зверь Вирфира, — сказал цверг.

Я замолчал. Не знаю, был ли я удивлен. Скорее, нет. Я догадывался, что Вирфир иногда творил своих Зверей, но предпочитал не засорять свой разум лишней информацией, которая может вывести из состояния равновесия. Знаю также, что приговоренные к смерти преступники иногда служили товаром между людьми и цвергами. Но я лишь посредник. Мне не дано судить.

— Вирфир добавил хитрость осьминога и ярость акулы. Вирфир сотворил хорошего Зверя, — сказал гном. — Мы пришли.

— Вирфир всегда любил море, — проговорил я, глядя на тело бедняги, у которого было разорвано горло. — Разве Вирфир не помнит, как выглядит Зверь?

— Лицо не важно. Зверь легко их меняет.

Я представил себе Зверя без облика и ужаснулся. Любой, встреченный нами на пути, может оказаться безжалостным убийцей.

Цверг нарисовал вокруг мертвеца алхимический круг, изобразив в северной его части знак Нордри, в южной — Судри, в восточной — Аустри, а в западной — Вестри — согласно легенды эти цверги поддерживают небо по четырем углам земли. В центре, на тело несчастного Вирфир положил клык Зверя. Затем гном забормотал заклинания на древнем языке. Слова были певучие и странные, я, хотя хорошо владел языком гномов, понимал лишь меньшую часть из них. Остальные звучали порождениями далеких времен, они пробуждали странные чувства, от которых я вновь испытывал боль в пальцах.

Как тогда, когда я, будучи подростком, обнаружил себя лежащим в своей постели с выпачканными чужой кровью руками.

«Посредник выходил во сне на поверхность?» — спросил я у Вирфира в тот день, с ужасом разглядывая пальцы, на которых затягивались ранки от вырвавшихся наружу, но теперь уже спрятавшихся когтей.

Прошлые приступы заканчивались исцарапанной дверью, но сейчас ее забыли запереть снаружи.

«Да, но пусть посредник не переживает — приступы скоро пройдут, исчезнут, как страшный сон. Маленький де Лапьер убил всего лишь курицу. Он видит разбросанные по полу перья?»

Мне было уже шестнадцать, но Вирфир назвал меня маленьким, чтобы отвлечь — ведь посреднику, в которого вложено столько сил, нельзя волноваться. И еще Вирфир пошел на обман. Это у него почти получилось — я даже не услышал запаха его лжи. Но зато я почувствовал, что перья пахли самим Вирфиром — он, а не я принес их сюда. Кровь на моих руках пахла человеком.

Я сделал вид, что купился на обман, а Вирфир — что не догадался о моем понимании. Больше Зверь внутри меня не вырывался на свободу.

— Вирфир, — отвлек я гнома.

Тот прервал свое заклинание.

— Что?

— Вирфир точно уверен, что это сделал не посредник?

— Да. Посредник хорошо выполняет свою работу. А теперь мы не хотим, чтобы нам мешали.

Он снова забормотал слова заклинания, от которых, казалось, зашевелились прелые листья на земле. Или это ветер превратился в вихрь вокруг нас? Закружились не только листья — в воздухе пролетали капли влаги и насекомые.

— Пора, — сказал гном и высыпал в центр круга пригоршню металлической пыли, которую достал из мешочка.

Пыль не упала на землю, не закружилась вместе с вихрем — она зависла в воздухе указывающей линией, словно стрелка объемного компаса.

— Зверь пошел туда, — махнул рукой Вирфир в сторону, откуда мы пришли. — Он в городе. Через некоторое время надо повторить поиск.

Пыль осыпалась вниз, припорошив тело бедняги.

— Нет, — медленно сказал я. — Я знаю, где Зверь. Ты говорил, что использовал для его создания части акулы и осьминога? В трактире я слышал запах моря. Мы находились возле Зверя.

Не дожидаясь команды цверга, я бросился бежать обратно. Но я всё равно опоздал.

***

В трактире пахло кровью. Ею были забрызганы стены и мебель, на полу она собирались в целые лужи, свежая, еще не успевшая засохнуть. Посетители, которым не повезло оказаться в одном помещении со Зверем, были мертвы.

Я прошел через тела к лежащему возле опрокинутого стола Альберу Этье. Посредник всегда должен оставаться спокойным, но запах крови будоражил меня, заставляя вновь чувствовать боль в пальцах. На мгновение показалось, что это я их всех убил.

«Приступы скоро пройдут, исчезнут, как страшный сон».

Удар рукой с острыми изогнутыми когтями, вспарывающий живот добычи от паха до ребер… Нет, этого не было.

«Маленький де Лапьер убил всего лишь курицу».

Я перевернул Этье на спину. Зверь ударил его неожиданно, и агент «Сюрте» даже не успел вытащить свое оружие.

— Он еще жив! — вскрикнул я. Запыхавшийся Вирфир в это время показался в дверях трактира. — Спаси его!

Цверг подбежал, нагнулся.

— Пусть посредник поможет отнести его наверх.

Вместе с гномом мы затащили Этье в мой номер, положили на стол. Вирфир раскрыл свой саквояж и, как по волшебству начал доставать оттуда всевозможные склянки и снадобья, инструменты и приспособления. Последним он раскрутил кожаный чехол-сверток, в пазах которого находились разного размера скальпели, крючки и зажимы.

— Пусть посредник подаст третий номер.

Я протянул большой скальпель, по форме напоминающий мясницкий тесак. В это время Вирфир ощупывал раны Этье. У агента была располосована грудь так, что виднелись ребра, и из страшной раны под ключицей толчками выплескивалась кровь.

— Среди мертвецов нет ее, — сказал я. — Певички Жанетт. Зверь скрывался под ее обличьем.

— Теперь второй зажим, — бросил на меня недовольный взгляд Вирфир. — И вытяжку из крови каракатицы.

Я смотрел за действиями цверга, тем, как он ловко сшивал края ран, забирался внутрь и что-то менял в организме человека. Этье застонал. Затем закричал в полный голос. Я видел не его — себя, видел, как я метался, привязанный к столу вивисектора. Боль в пальцах стала нестерпимой. Запах крови щекотал нос.

— Пусть посредник подаст эфир из эхинацеи и мандрагоры.

Я подал пузырек, в котором клубился белый туман. Вирфир поднес его к носу пациента. Этье вдохнул и затих, на его лице вдруг появилась улыбка.

— А теперь зажим номер пять и десятый скальпель.

Вирфир воткнул инструмент прямо в рану под ключицей, и Этье снова закричал.

— Пусть теперь посредник держит человека.

Я держал. Операция закончилась, когда первые лучи утреннего солнца заглянули сквозь щель в задернутых шторах.

— Пить, — сказал Этье, не открывая глаз. — Дайте вина.

Я вопросительно посмотрел на Вирфира, тот махнул рукой. Тогда я протянул Этье бутылку — меня передернуло от красного цвета шато — и смотрел, как тот пьет большими глотками. Было слышно, как на первом этаже жужжат мухи, вылетевшие на утреннее пиршество.

— Надо уходить, — сказал Вирфир.

Он закутался в черный плащ, накинул на голову капюшон, полностью скрыв лицо в тени. Вопреки молве, цверги не превращаются в камень с рассветом, но солнечные лучи оставляют на их коже глубокие ожоги.

— Ты теперь выследишь Зверя? — спросил у меня цверг.

— Я знаю, куда он пошел. Мне даже не понадобится его запах.

— Убейте его, — сказал Этье, поднимаясь на ноги.

Он застонал, пошатнулся и схватился за стол, чтобы не упасть.

До моря было около ста миль, и мы преследовали Зверя несколько дней, все еще надеясь перехватить его по пути. Но находили лишь трупы. Зверь убивал просто так, только потому, что был взращен для этого, как я для работы посредника. Без друзей, привязанности и чувств, лишь возвращая свой долг создателям, так, как он сам его понимал.

Утро пятого дня погони мы встретили в прибрежной гостинице, где горничная оплакивала мертвого конюха.

Вирфир с самого утра проверил свой однозарядный кремневый пистоль с широким дулом, куда он набил картечи. Оружие было старым, гном показывал его мне, когда я был еще ребенком. Ритуальный топор висел под плащом на спине цверга.

— Посредник вернул свой долг, — сказал Вирфир, глядя из окна на море.

Сегодня штормило. Большие волны с грохотом разбивались о скалистый берег. Кругам пахло морем, и я не чувствовал, куда направился Зверь.

— Посредник может больше не беспокоиться, даже если Вирфира не станет.

— Откуда такой настрой? — спросил я. — Мы убьем Зверя и вернемся назад вместе. Я всегда хотел спросить у Вирфира — почему он выбрал именно меня для работы посредника? Пожалел? Или были еще какие-то чувства? Тогда под землю попало много людей.

— Молодой Лапьер хорошо подходил для работы. Хороший, гибкий материал. Пойдем.

Гном, не оглядываясь, пошел к выходу. Он вышел из гостиницы и направился к самому берегу, где остановился, глядя на волны.

— Зверь где-то здесь, прячется среди скал. Как должно чувствовать себя создание, стоящее на пороге дома, но не имеющее возможности вернуться? Посредник пойдет направо, Вирфир — налево.

— Нет!

— Пусть посредник зовет, если увидит врага.

Вирфир пошел по берегу, сжимая пистоль, и брызги пены долетали до его ботфорт. Я пожал плечами и зашагал в другую сторону. Спустя несколько минут я услышал выстрел.

Когда я оглянулся, то увидел две фигуры — человека и гнома. Человек пошатнулся, но устоял на ногах и взмахнул рукой c длинными когтями. Пистоль выпал из руки цверга, и сам гном повалился следом за оружием на землю. Я побежал к ним. Кончики пальцев взорвались болью, когти вырвались на свободу. Зубы удлинялись, превращаясь в клыки. Я бежал, и утро вокруг меня становилось темнотой подземелья. Я слышал забытые слова, долетавшие до моего слуха из прошлого.

«Преступник стоил дорого. Зачем Вирфир заплатил такую сумму?»

«Посредник созревает. Зверь должен вырваться на свободу, испить крови, иначе он не позволит жить мальчишке».

Удар снизу вверх, располосовывающий живот человека от паха до ребер. Ужас в глазах моей жертвы.

— Остановись, Зверь! — сказала Жанетт.

Она улыбалась оскаленной пастью. С когтей на ее руках стекала кровь и капала на тело Вирфира.

— Зачем ты хочешь меня убить?

Ее зубы втягивались, превращая звериный оскал в обычную человеческую улыбку.

— Ты убиваешь людей. Ты убил Вирфира, — сказал я.

— Все мы делаем лишь то, для чего обучены. Мы с тобой Звери, и мы не можем изменить свою судьбу. Кто для тебя Вирфир? Лишь хозяин, а мы — его инструменты.

— Он мой друг!

— Гномы не способны дружить. У них нет чувств, — улыбнулся Зверь. — Мне тоскливо одному в незнакомом краю. И нельзя мне вернуться домой. — Он обернулся и посмотрел на море. — Ты помнишь себя, когда еще был человеком?

— Я и сейчас человек!

— Я помню совсем немного, — продолжил Зверь, словно не слыша моих слов. — Дом. Огонь в очаге.

Издали раздался выстрел, и плечо Зверя взорвалось кровавыми осколками. Зверь пошатнулся, схватился за рану, повернулся ко мне, и я ударил его снизу вверх, вспарывая живот и разрывая внутренности, убивая наверняка, чтобы тварь уже не поднялась никогда. Зверь упал в море, окрасив прибрежную пену своей кровью.

Я стоял над мертвым Вирфиром. Гном знал, где скрывался Зверь. Знал, но отослал меня и пошел на бой сам. Зачем? Пожалел своего посредника? Я просто стоял и смотрел, ведь посредники не показывают своих чувств. Во всяком случае, на виду у других.

Спустя минуту подошел Этье. Поднял свой пистоль и еще дважды выстрелил в плавающее у берега тело Зверя.

— Он уже мертв, — сказал я.

Мои клыки медленно втягивались обратно, когти исчезали в пальцах, оставляя после себя кровоточащие ранки.

— На всякий случай, — улыбнулся Этье, но его глаза оставались серьезными. — Как говорится, не повредит.

— Ты ведь нарочно подбросил мне клык, чтобы мы вывели тебя на Зверя?

Этье не ответил.

— Хороший выстрел, — сказал я. — Спасибо, что не обознался.

— Не за что, — поморщился Этье, схватившись за старую рану. — Твой гном хорошо меня обкорнал. Он спас и тебя, посредник. Зверь поджидал в засаде и убил первого, кто подошел.

— Я знаю. Вирфир был моим другом.

Я поднял тело цверга, и мы вместе с Альбером Этье пошли в гостиницу.

Маски красной Луны

Вот уже целый месяц в городе жил охотник на привидений Виктор Валентайн, и это было вдвойне неприятно. Во-первых, охотился он на меня, а во-вторых, расположился в доме бургомистра, мешая мне выиграть спор с Капитаном. Мы с покойным воякой побились об заклад, что до восхода кровавой луны я смогунапугать дочку бургомистра, несравненную фройлен Анну, и надо же такому случиться, что на следующий день прикатил этот самый Валентайн — притча во языцех.

Ночью во время охоты он всегда носит красную полумаску, отчего получил прозвище Дзанни(1). Из-за его странной привычки скрывать лицо долго ходили слухи, что Валентайн сам является призраком. Говорят, он развоплотил столько нашего брата, что получившейся астральной пылью можно замостить извилистую горную дорогу от Фрайлассинга до Мюнхена. Использует Дзанни эту пыль, как приправу для обацды, пьет только святую воду (кроме пива, конечно) и под подушкой держит духовой пистолет, заряженный пулями против призраков. Правда это или нет, сказать затруднительно, но Белая дама — гроза всех окрестных привидений — с самого его появления сидит в своем подвале и старается лишний раз не шевелиться, чтобы не греметь цепями и не привлекать внимания.

«Герр Доктор — сказала она, когда я побывал у нее в гостях после спора с Капитаном. — Вы, конечно, хороший человек, чтоб вы сдохли во второй раз, но вам с Валентайном не справиться. Спрячьтесь и сделайте вид, что вас нет. Мой кузен Джейкоб, да будет он есть небесную манну в окружении ангелов, вот он когда-то решил, что сможет его напугать. И чтобы вы думали? Где теперь мой бедный Джейкоб? Так что сидите тихо и не щелкайте своим длинным клювом».

«Сколько раз вам повторять, фрау, это не клюв. Во-первых, в моей маске находились травы, которые защищали от миазмов, а во-вторых, своим видом я мог напугать болезнь».

«Ну и дураком были, герр Доктор. Вы комара — и того не испугаете».

Смех у Белой дамы такой, что любой сдрейфит. Особенно, когда фрау поднимает руки и гремит обрывками цепей. При этом ее обычно черные прорези мертвенно-бледной маски светятся красным огнем. Поговаривают, что Белая дама умерла от голода, прикованная неверным мужем в подвале своего дома. С тех пор мужчин она недолюбливает, а ее аппетит развился настолько, что на охоту она выходит едва ли не каждую ночь. Мне же достаточно энергии одного напуганного раз в несколько дней — я же не обжора. Еще и смотря, какая энергия. Если как у несравненной фройлен Анны, то ее хватает на целую неделю. Одно представление о громком девичьем визге заставляет в предвкушении трепетать любого местного призрака. Мы ведь питаемся страхом людей, впитываем его астральный след.

Но Белая дама давно предупредила, чтобы никто не смел пугать «милое дитя», чьему роду она оказывает покровительство.

«Птичка не твоего полета, — сказал Капитан. — Сколько ты там людей при жизни не отравил, но этого воробышка пугать не тебе».

«Спорим?»

«Спорим».

Поспорили.

Как назло фройлен Анна заболела и уже неделю не выходит из дому, вокруг которого Валентайн поставил защиту из порошка del morte. А сил, чтобы ее преодолеть, у меня практически не осталось, ведь в последний раз мне удалось напугать торговку яблоками целых три дня назад. Ее занесло к моим развалинам не иначе как после кружки-другой крепкого пива. С некоторых пор люди стараются миновать остатки дома, где когда-то жил «этот проклятый чумной доктор».

Кровавая луна восходит сегодня ночью, а я сижу в своих развалинах и клюв за порог не высовываю. То есть не клюв, конечно, а маску. Уже и не помню, какое лицо у меня было при жизни. Вообще мало, что могу вспомнить. Лежащая в подвале вывеска «Доктор медицины, герр Шварценгофф» говорит мне о том, что когда-то в славные добрые времена я был врачом, и фамилия моя звучная и запоминающаяся. Остальное подернуто смутной дымкой и затеряно в веках. Даже имя. Остался лишь страждущий дух в черной одежде и страшной маске.

Постепенно мы все забываем себя — кем были, как жили и ради чего остались на земле. Последнее — самое скверное. Я не помню, какую цель преследовал, не отправившись в загробный мир. Может, это существование с обрывками воспоминаний и есть мой персональный ад? Возможно, стоит со всем покончить? Призрак, которого коснулась святая вода, развоплощается, оставляя после себя лишь горстку астральной пыли. Ни ад, ни рай — небытие.

Говорят, если избавишься от своей маски, скрывающей твое «я», то сможешь уйти, но это лишь красивая легенда.

Мой друг Капитан, при жизни — итальянский наемник-кондотьер, — тот не унывает, хотя даже не помнит своего имени. Знает лишь, что бежал от преследования врагов и погиб на дуэли далеко от родины. Потом, когда за ним явилась адская карета, поубивал охрану, а самого Кучера долго гонял по берегу вокруг Кёнигсзее, хотя верится в его рассказы с трудом.

Мы с Капитаном из здешних старожилов, если к призракам подходит такое слово. Мы — и еще Белая дама. Ну, она-то точно стала призраком, чтобы отомстить своему муженьку, но, наверное, не вышло, раз до сих пор по земле бродит в цепях и тревоге. Остальные — молодежь, которая и свое астральное тело от распада толком поддержать не может, не то, что обрести видимую плоть или передвигать предметы. Слабаки.

Я вышел из развалин на дорогу. Мой дом располагался на самой окраине Фрайлассинга, где заканчивался пригород и начинались горы. Над черными пиками выглядывала красная, словно наполненная кровью, луна. Багровый свет заливал выложенную камнем мостовую, струился между зарослей чертополоха по неряшливой сельской дороге и терялся в колючей разлапистой лесной мгле. Говорят, что в лесу находится проход в ад. Возможно, так оно и есть, ведь прислужники преисподней всегда въезжают в город по этой дороге.

Сегодня ночь кровавой луны, когда зло беспрепятственно может властвовать на земле. Призраки проклятых помечают души людей, за которыми вскоре является адский Кучер. Грешник ты или праведник — в ночь кровавой луны ты бессилен против зла.

Среди колючих кустов бродил Капитан. Шел, размахивая рапирой, словно сражаясь с невидимыми врагами.

Теперь же появляйся грозно,

О шпага верная моя! — выкрикивал он.

Мои движенья ловки, пылки,

Рука сильна и верен глаз.

Предупреждаю честно вас,

Что попаду в конце посылки.(2)

— Ты что здесь забыл? — спросил я.

Капитан повернул ко мне голову. Его маска меняла цвет, словно заморская ящерица, подстраиваясь под настроение своего хозяина. Только что багряно-красная, сейчас она становилась неприметно-серой.

— Ты видел черных призраков, мой друг? Приспешники дьявола! — погрозил Капитан своим оружием. — Проклятые прошли в город, а я не успел их остановить. Лишь призрачные тени мелькнули по дороге, — начал декламировать он, запнулся и стал подыскивать рифму: — По дороге… остроге… — посмотрел он на кончик рапиры и пожал плечами. — Да и вечер сегодня чудесный. Захотелось навестить старого приятеля, полюбоваться восходом луны, написать стихи. Как там у старины-Шекспира?

Я сохраню в душе игру воображенья,

Лишь только тенью ты предстанешь предо мной;

И будет образ твой прекрасным украшеньем

Для жуткой черноты бессонной ночи той.(3)

— В общем, испугался Валентайна, и не захотел охотиться в городе, — перебил я его.

Капитан сел на землю и принялся чертить рапирой узоры в пыли, делая вид, что не услышал моего вопроса.

— Тут не так людно, чтобы делиться даже с другом, — продолжил я. — Кажется, мы договаривались? Тебе — центр, мне — окраина.

— Ты его не видел, — сказал Капитан, взмахивая рапирой. Призрачный клинок потерял плотность и беспрепятственно скользнул сквозь ветви чертополоха. — Дзанни. Он прошел мимо меня. Совсем близко. Я знал, что стоит шевельнуться, как он без раздумий всадит в меня пулю. Это страшно. Очень.

Некоторое время мы сидели в молчании. Багрово-черные тени от кустов всё удлинялись. Разговаривать не хотелось.

— Ты проиграл спор, — наконец сказал Капитан, кивая на красную луну, которая выглянула из-за гор. — Белиссимо!

Но в его словах не было особой радости. Я не ответил, прислушиваясь, как где-то кричит разгневанная женщина.

«Чтоб ты развалился по дороге, старый хрыч! Чтобы твои кости скрутило ревматизмом, и ты не смог слезть со своей кареты!»

— Кажется, фрау не на шутку разошлась, — нахмурился Капитан.

Белая дама шла по дороге, размахивая руками с обрывками цепей, и кого-то костерила на чем свет стоит.

— Чтоб ты сдох во второй раз, — прокричала она свое коронное проклятие, села на дорогу и заплакала.

Слезы потекли по ее белой маске.

— Представляете, — всхлипнула фрау, глядя на нас, — их не остановили даже знаки Валентайна.

— Кого?!

— Черных призраков. Они оставили метку на фройлен Анне.

— Не может быть! — воскликнули мы одновременно с Капитаном. — Она же только простудилась! Она не должна…

Глаза Белой дамы сверкнули огнями.

— Кучер забирает даже тех, кому не пришел срок. Мы его остановим, — в ярости прошептала она. — Мы же не пропустим Карету к фройлен Анне, правда? Мы будем драться!

Я бросился к развалинам своего дома, скользнул сквозь дубовую дверь в подвал. За прошедшие века никто не нашел мой тайник. Мыши — и те не селятся здесь из-за пропитавших воздух миазмов. Всё осталось целым. Даже мертвое тело в черном плаще. Высохшее, оно лежало на полу, широко раскинув руки. Маска с птичьим клювом валялась рядом с головой мертвеца. Костлявая рука сжимала разбитый пузырек с ядом, который давно высох, оставив после себя лишь темное пятно.

Но меня сейчас интересовали не мое мертвое тело, а полки с множеством алхимических снадобий. Здесь, за портретом девушки в деревянной рамке, лежали высушенный корень мандрагоры и фолиант, между страниц которого хранились цветы черноцвета, стояла бутыль с залитой уксусом двухголовой змеей, пустые колбы и реторты. Но мне нужна была склянка из дальнего угла, упакованная в темную бумагу, самая опасная, ведь пыль del morte, смешанная со святой водой и маслом купины, взрывается от малейшего лучика света. Призраку не стоит приближаться к этому снадобью.

Я сосредоточился, становясь материальным. Тело сгустилось и обрело плотность, достаточную, чтобы можно было схватить склянку.

— Я думал, что ты сбежал, — глухо сказал Капитан, когда я вернулся, открыв дверь из подвала.

Его маска по бледности могла соревноваться с саваном Белой дамы.

— Здесь del morte, смешанное со святой водой, — сообщил я, опуская склянку на землю. — Сделал когда-то еще при жизни. Мы взорвем Кучера вместе с его каретой.

— Но…

Договорить Капитан не успел. Послышался стук копыт. Призрачная карета, запряженная шестеркой черных коней, въезжала в город. Восседающий на козлах Кучер казался пятном мрака. Свет луны блестел на его похожей на череп белой маске. Из-под черной треуголки свисали космы длинных седых волос.

— Стой! — закричал я.

Карета не остановилась. Кучер никогда не остановится, пока не приедет к своей жертве. Гад! Герр думкопф! Размахнувшись, я метнут зелье в карету. Но сил не хватило — склянка не попала в Кучера. Она разлетелась на осколки под копытами призрачных лошадей. Вспышка! Взрыв! Ржание! Когда дым рассеялся, карета лежала на боку и ее переднее колесо всё еще безостановочно вращалось. Кони, те, которые не рассыпались астральной пылью, разбежались по округе. Кучер поднимался на ноги. Он вставал медленно, словно над землей вырастал черный гриб.

— Уходи! — сказал я. — Убирайся! У меня еще много взрывчатого снадобья!

Голос показался мне тихим, словно моя душа давно находилась где-то далеко-далеко от этого места.

— Ты за это ответиш-ш-шь, — прошипел Кучер.

Движение черной руки — и призрачная карета растеклась мглой. Кучер поковылял к лесу. Я без сил опустился на землю.

— Он вернется, — сказала Белая дама. — Вернется к исходу ночи, и придет не один.

— Где Капитан? — прошептал я.

— Здесь. — Кондотьер появился из зарослей чертополоха. Его маска была бледной, как белая роза в предрассветный холод — Ждал, что он подойдет ближе.

Капитан посмотрел на рапиру в своей руке и спрятал обратно в ножны.

— Нам нечем сражаться, — сказал я. — У меня больше не осталось взрывчатого снадобья.

— Но мы ведь не отступим? — с надеждой спросила Белая дама.

Трое против адской когорты, при чем одна из нас женщина. Что мы можем сделать?

— Вы, фрау, соберите, кого сможете. Зовите Рыбака и Висельника, в общем, всех, кто откликнется. А мы с Капитаном идем на старое кладбище за del morte.

Итальянец отрицательно покачал головой. При этом его маска покрылась красными пятнами.

— Я не пойду, у меня не осталось сил, Док.

— Ладно, — кивнул я. — Тогда иду сам. Встречаемся здесь через час. Надеюсь, мы успеем.

***

Собранной пыли хватало на десяток снадобий. Из последних сил я дотащил ее до дома.

— Помогите, фрау, — прокричал Белой даме, которая ждала меня на месте сбора.

Ее саван дрожал, как паутина на ветру, цепи безвольно повисли и волочились по земле.

— Больше никто не пришел, — грустно сказала она. — Я звала, но они не откликнулись. Они не хотят сражаться. Теперь каждый сам за себя.

— Я всегда говорил, что на молодежь нельзя рассчитывать, — как можно бодрее произнес я. — Идемте, фрау.

Она последовала за мной в подвал и вскрикнула, увидев мое мертвое тело.

— Не обращайте внимания, фрау, — сказал я. — Держите склянки, и будем готовить смесь. У нас мало времени. Где Капитан?

Белая дама пожала плечами.

— Но без него мы не справимся! С ним что-то случилось! Видите, что я делаю? Продолжайте размалывать, потом затолкайте в банки и залейте раствором со святой водой. Осторожнее! Спасибо, фрау, я сейчас вернусь.

Я выскочил наружу и поспешил к центру Фрайлассинга, где в подвале ратуши обитал Капитан. В голове билась одна мысль: Валентайн! Он нашел моего друга! Часы на ратуше пробили дважды, из открывшихся створок под циферблатом вышел Скарамуш, сменив Арлекина, и мне показалось, что я слышу шаги Валентайна. Его фигура скрывалась в темноте подворотни, подкладка черного плаща сверкала разноцветными треугольниками, стоило ветру отклонить длинные полы. На красной маске оседали блестки кровавой луны. Но охотник был лишь иллюзией, которую рисовала моя разыгравшаяся фантазия.

Я нырнул в подвал ратуши. Капитан был цел. Он сидел на полу, забившись в угол своей берлоги.

— Я думал, что ты попался Валентайну, — сказал я, проходя сквозь запыленную паутину, на которой висело высохшее паучье тельце.

Ветошь и запустение. Серая маска Капитана словно подстроилась под окружающий мир.

— Нет, — покачал головой мой друг. — Дзанни не так давно прошел мимо, как ни в чем не бывало. Я не могу, герр Доктор! — вдруг воскликнул он. — Какой мне резон лезть в драку? Белая дама покровительствует ее роду, ты в нее влюблен… Не спорь! Я не дурак и не слепец. Но мне-то зачем? И вообще, кто такая эта фройлен Анна? Очередной смертный. У нас нет шансов на победу.

Его маска меняла цвета так быстро, что трудно было уследить за ее переливами. Белая, красная, черная… Словно праздничные огни. Всплеск эмоций.

— Не знал, что ты трус, — тихо сказал я.

— Ну и что?! Да — я трус и врун. — Алая вспышка. — Я не дрался с Кучером, я спрятался так, что меня не нашли. Забился в щель, словно крыса. Я всю жизнь только и делал, что боялся и бежал. Это ты у нас храбрец-отравитель и герой-любовник в одном лице, а не я! Но зато я живой, а тебя там убьют!

— Мы уже мертвы, Капитан, если ты забыл, — сказал я. — А единственный, кого я когда-то отравил — это самого себя.

Затем повернулся и вышел на улицу. Остановился посреди городской площади поднял голову и улыбнулся кровавой луне.

— Сволочь! — сказал я — Сволочь и последняя шлампэ(4).

***

Когда я вернулся, Белая дама уже закончила работу и рассматривала портрет на полке.

— Капитан не придет, — тихо сказал я.

— Жаль, — проговорила фрау. — Как она похожа. Девушка на картине. Копия фройлен Анны. Это ваша невеста, герр Доктор?

— Не помню, — буркнул я.

— Вы не умеете врать, герр Доктор, — сказала дама. — Вы не забыли, нет. Вы ведь до сих пор ее любите и вините себя, что не смогли спасти.

— Хватит! — воскликнул я. — Скоро рассвет и надо спешить. Подождите, фрау, одну минутку…

Я рассыпал на полу пыль del morte по кругу так, что Белая дама оказалась в его центре.

— Что вы делаете, герр Доктор? — с тревогой спросила она.

— Пыль потеряет свойства через два часа. Выйдете из круга раньше — погибните. Я хочу, чтобы вы остались, фрау.

И чуть не добавил: «Жить».

Она кричала мне вслед, повторяла проклятья каждый раз, когда я возвращался за следующей склянкой. Снова и снова. Было тяжело — мои руки не хотели слушаться и теряли плотность. Когда я вернулся в восьмой раз, Белая дама заплакала. Наконец, я вынес наружу все склянки, расставил в линию у обочины и стал ждать.

Через час я услышал стук копыт. Карета снова ехала в город, но на этот раз Кучер был не один. Черные расплывчатые фигуры с белыми масками выглядывали из окон, сидели на крыше. Едва карета остановилась, проклятые спрыгнули на землю.

Я сжал склянку с del morte. Слишком далеко — не добросить.

Десяток противников — много для скромного чумного доктора. Я замахнулся для броска. Кучер вскинул призрачный арбалет, и короткий болт пробил мое плечо. Давно я не испытывал боль. Она прошла по телу, парализуя руку и заставляя опуститься на колено. Склянка со смертоносным снадобьем выскользнула из пальцев.

Я успел ее поймать левой рукой у самой земли. Бросил — коротко, зло, почти не замахиваясь, и кожу обожгло близким взрывом. Белая маска проклятого покатилась мне под ноги. Несколько противников напали со всех сторон. Блеск призрачного меча — я уклонился. Еще один выпад — и клинок врага оставил прореху в моем плаще. Я ударил кулаком в смеющуюся маску, сбивая одного из противников с ног. Схватил склянку с del morte. Стоит ее уронить — и я исчезну в яркой вспышке вместе с врагами. Но тогда Кучер получит свою добычу.

Клинок врага полоснул по груди, я отшатнулся, оставляя на земле астральную пыль. Сейчас. Надо. Отпустить. Но пальцы не хотели разжиматься. Противник замахнулся для нового удара, и чей-то клинок вошел в его спину, острие высунулось из груди. Проклятый рассыпался, оставляя после себя лишь горстку астральной пыли и улыбающуюся маску цвета слоновой кости.

— Я пришел, герр Доктор! — закричал Капитан, парируя удары и разя противников рапирой.

Чей-то клинок разорвал его плащ, ответный выпад Капитана проткнул маску врага. Рывок — и освободившееся от острия тело противника рассыпалось багровыми блестками, продырявленная маска свалилась под ноги дерущихся. Противники будто танцевали в безумном карнавале красной луны. Нет, это скорее походило на пляску смерти. Я выдернул болт из плеча, и он тут же рассыпался астральной пылью.

— Я ведь теперь не трус, правда, герр Доктор?! — выкрикнул Капитан и запел:

Мне жаль вас! Где вам воевать?

Зачем вы приняли мой вызов?

Куда же вас пошпиговать,

Прелестнейший из всех маркизов?

Маска Капитана сияла ослепительно ярким светом. Выпад — и рапира проткнула третьего врага. Я слышал, как в подвале кричит Белая дама. К месту схватки приближался Кучер, поднимая арбалет.

Бедро? Иль крылышка кусок? — не унимался Капитан.

Что подцепить на кончик вилки?

Так решено — сюда вот — в бок

Я попаду в конце посылки!(2)

— Берегись! — закричал я.

Но призрачный болт уже впился в грудь Капитана. Мой друг пошатнулся, выпуская рапиру из рук, и несколько ударов противников свалили его на землю.

Я уползал в заросли чертополоха. Быстрее, еще быстрее. Зачем? Ради чего бегу? Я посмотрел на снадобье, которое всё еще держал в левой руке, и оставил его на земле.

Меня не преследовали — не стали терять время. Через минуту послышался щелчок кнута, и карета вновь продолжила свой путь.

Землю освещала кровавая луна, ее багровый свет выглядел, словно разлитые по дороге потоки крови.

***

— Кто здесь? — спросил Виктор Валентайн.

Часы пробили четырежды. Это был час Изабеллы, и ее фигурка одиноко ходила под циферблатом, ожидая своего кавалера.

— Я тебя слышу, призрак, — произнес охотник.

Зря говорили, что Дзанни привидение. Нет — его глаза в прорезях красной полумаски выглядели вполне человеческими. Пистолет в его руке блестел холодным лунным светом.

Я стоял под часами, зажимая рану на груди ладонью. Вытекающая струйка астральной пыли становилась видимой, и ветер кружил ее над землей.

— Не стреляй, Дзанни, — сказал я.

Рывок — и дуло пистолета уставилось в мою сторону. Я чувствовал, что Валентайн как-то меня видит и сейчас выстрелит.

— Убьешь меня — и потеряешь Анну.

Пистолет дрогнул.

— Не верь призракам, — прошептал Валентайн.

Шаг ко мне. Может быть, его маска позволяет нас лучше замечать? Я облегчил задачу, становясь материальным.

— Она помечена адским Кучером, — произнес я. — Он явился за ее душой, но мы можем еще успеть остановить карету, когда они будут возвращаться.

— Сколько их? — быстро спросил Валентайн.

— С Кучером было около одиннадцати. Я убил одного, Капитан — еще троих. Значит, осталось семеро.

— Ты врешь!

Я пожал плечами.

— Мои силы на исходе. Ты всё равно убьешь меня — вру я или нет. Ты ведь никогда не отпускаешь добычу.

Шаг навстречу охотнику, оставляя за собой дорожку из астральной пыли.

— Ее можно спасти? Она вернется в тело? — Пистолет в руках Валентайна опустился вниз.

— Да. Ведь ее час еще не пришел — Кучер пытается забрать ее раньше строка. С минуты на минуту они будут здесь.

— Иди сюда, Ворон, — кивнул Дзанни.

Мы стали плечом к плечу. Изабелла, будь она живой, наверное, удивилась бы, увидев стоящих рядом призрака и охотника на привидений.

— Если обманешь… умрешь, — сказал Валентайн.

— Я и так уже мертв.

— Значит, развоплотишься. Длинное слово, не люблю. Слышишь, кажется, подковы стучат.

— Да. Ты видишь призраков?

— Контуры, очертания, легкое колебание дымки, слышу отголоски ваших слов. Будто сон наяву.

— Будто бродяга-ветер собирает пыль в форме человеческого тела, — добавил я. — Если ты не видишь, куда стрелять, я могу помочь.

Моя рука легла на его руку, держащую пистолет. Охотник вздрогнул.

— Шесть зарядов, — сказал он. — Главное, не задеть фройлен Анну.

Я усмехнулся.

— Что здесь смешного? — спросил Валентайн.

— Мы словно персонажи комедии дель арте — Арлекин и Чумной доктор. Вот только всегда выигрывает первый, потому что комедиант. Стреляй!

На площадь ворвалась черная карета. Валентайн нажал на спуск.

Нам повезло — пуля попала Кучеру в лоб и разлетелась при столкновении с его маской. Адский посланник упал под ноги призрачным лошадям. Белая маска-череп покатилась по мостовой. Лошади бросились в разные стороны, карету занесло и опрокинуло.

— Левее! Стреляй!

Из последних сил я пытался оставаться материальным, чтобы Валентайн чувствовал, куда я направляю его руку. Но стрелял он сам, по мелькнувшей тени, на звук, на ощущение присутствия.

— Справа!

Выстрел! Бегущий к нам с мечом в руке проклятый рассыпался пылью. Идущий рядом с ним попятился и скрылся за каретой.

Валентайн ни разу не промахнулся. Последняя пуля прошла навылет сквозь подбежавшего вплотную проклятого и попала в фигурку Изабеллы. Спрятавшийся за каретой проклятый исчез в подворотне. Валентайн выстрелил ему вслед, но пистолет издал лишь щелчок — заряды кончились.

— Враги еще есть? — глухо спросил охотник.

— Нет. Вернее, есть. Дай пистолет.

Валентайн вставил в пистолет новый набор зарядов.

— Против людей он бесполезен, Ворон, — сказал он. — Это если ты собрался выстрелить в меня.

Я молча взял оружие и пошел к карете. Кучер был еще жив — маска послужила броней. Он пытался уползти, но я быстро его догнал. Поднял пистолет и выстрелил ему в голову.

— Вот теперь всё.

Моя рука стала бесплотной, и пистолет выскользнул из нее, глухо ударившись о камни.

— Анна цела? — крикнул Валентайн.

Для стороннего наблюдателя он сейчас находился один на пустой площади. Лишь ветер кружил вихри из астральной пыли вокруг него и упавшей Изабеллы.

— Да, — ответил я.

Фройлен Анна выходила из кареты. Я поклонился, протягивая ей руку и помогая выбраться.

— Я буду жить? — спросила она.

— Конечно, — ответил я. — Вернетесь в свое тело и забудете всё, как кошмар.

— И вас?

— И меня. У вас останется Арлекин, а не страшный Чумной доктор, — улыбнулся я.

Но под черной маской моей улыбки, конечно, видно не было.

— Вы не страшный, — улыбнулась фройлен Анна. — Я видела вас. Каждый вечер, когда выходила на прогулку, вы стояли невдалеке и смотрели мне вслед. Спасибо, что спасли. Черный, взъерошенный ворон. Виктор нас сейчас не видит?

— Нет, — покачал я головой.

Она неожиданно сняла мою маску и поцеловала в губы.

***

Ночь закончилась. Вместе с Белой дамой мы сидели у дороги возле моего дома. Ветер разносил по обочинам астральную пыль, сметая следы недавнего боя.

— И он вас отпустил, герр Доктор?

— Да, — кивнул я.

— Чудеса, — покачала головой фрау.

Я поднял с земли маску Капитана. Она больше не меняла свой цвет, оставаясь черно-белой, словно разделенной пополам. От первого выглянувшего луча солнца она рассыпалась пылью.

— Мне пора, фрау, — сказал я, поднимаясь.

— Удачи, герр Доктор, — сказала дама в ответ. — Никогда не думала, что вы были таким молодым. Хорошо смотритесь без вашего клюва, — улыбнулась она. — Надеюсь, еще свидимся.

— Возможно.

Я повернулся и пошел туда, где туман серебрился короной предрассветного солнца.

(1) Дзанни — персонаж комедии дель арте.

(2) Эдмон Ростан. «Сирано де Бержерак». Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник

(3) Сонет Вильяма Шекспира. Перевод Юрия Изотова

(4) Шлампэ — (нем.) шлюха.