Рубёжный курган

Глава 1

Зелёный кузнечик, покачавшись на травинке, прыгнул в сторону. Тут же на это место ничком упал Митька. Мальчик аккуратно разжал ладони, но проворной козявки там не оказалось. Митька засопел и завертел головой в поисках новой цели.

Дед Степан сидел у подножия кургана в тени кустарника и, чему-то улыбаясь, наблюдал, как резвиться внук, гоняя кузнечиков, да ящериц. Небольшое стадо овец сбилось в кучу, будто о чём-то разговаривая между собой. Дед уже плохо видел, и пасти стадо ему помогал восьмилетний Митька.

Митька выпрямился в высокой траве, поправил висящую на поясе кривую палку, заменяющую шашку и, щурясь на солнце, помахал деду. Тот махнул в ответ. Мальчик поднял глаза на вершину кургана - исполина. Дед Степан рассказывал, что это могила могучего воина, который жил очень давно. Ещё до прихода казаков и кочевников. Митька вздохнул. Наверное, хороший был воин. Вон какую силищу земли навалили – издалека видно. Теперь-то курган порос деревьями, да кустами, но службу свою нёс. Называли этот курган Рубёжный. Бывало, как появятся вдали степняки - кочевники, так дозорный на кургане запалит костёр или дымарь и предупредит казачий стан, что враг идёт. Вот тогда сеча начинается! Митька взмахнул деревянной шашкой и срубил сухой репейник. Хоть раз бы на сражение посмотреть – мечтал мальчик. Но теперь-то кочевые сюда редко наведываются. Всё больше на том берегу Дона. А если и приходят, то Митькин батя враз с казачками их обратно гонят.

Вот и в этот раз Митька подслушал что, говорят, видели степняков у дальней переправы. А поутру батя оседлал коня, попрощался, и с другими казаками двинулись на разведку.

- Теперь ты, Митька, за главного в доме, – сказал напоследок отец. – Береги мамку и сестёр в обиду не давай.

Митька шмыгнул носом. А от кого беречь-то? От собаки злючей, что у колоколенки живёт. Нет, скучно быть маленьким. Мамка с другими бабами стирку у ручья затеяли. Сеструхи в кукол своих соломенных играют, а казачата, что повзрослей, Митьку к себе играть не берут. Мал ещё, говорят. Ну их. Ему и тут хорошо.

Любил Митька степь. Любил дышать горячим ветром с запахом трав. Не было края у степи. Неспешно нес свои волны седой океан - ковыль. Плескались в нём стада носатых сайгаков и дудаков, ныряли в недра суслики - свистуны. Великая степь, иссечённая оврагами, заросшими боярышников и дубами. Дремучими оврагами, в которых, наверное, живут сказки.

Нет, всё же есть край степи. Там, за зелёной полосой леса, что протянулась по берегам широкого Дона, ещё немного - и видно край неба. Митьке казалось, что если быстро на коне скакать и успеть до заката, то можно у самого края на облако перескочить. Вот дома-то удивились бы, когда Митька на батькином коне по облакам над станицей пронёсся бы. Поглядели бы тогда казачата, кто тут мал.

Митька раскинул руки и побежал, рассекая высокие травы и распугивая кузнечиков и мелких птах. Вдруг его накрыла тень и понеслась дальше. Степной орёл парил над своими владениями. Мальчик замер глядя вслед большой, красивой птице. И тут он увидел в жарком мареве мелькающие точки. Митька присмотрелся. Ну, точно. Конники. Неужто, батька возвращается?

- Дед! – закричал Митька. – Батя домой едет.

- Где? – дед Степан привстал и, приложив ладонь над глазами, посмотрел в другую сторону.

- Да не, дед, – засмеялся Митька. – Не туда смотришь. Вон у лысого холма.

Дед развернулся и посмотрел в сторону, куда указывал внук.

- Ты, Митька, приглядись. Не попутал ли? Наши-то в другую сторону поехали.

Сердце у Митьки застучало. Он всмотрелся. Огибая холм, на вершине которого почему-то не росла трава, рысью, не поднимая пыли, ехал отряд.

- Сколько их там? – дернул внука за плечо дед Степан.

- Где- то сотня.

- Откуда ты знаешь? Считать-то не умеешь, – неуверенно сказал дед.

- Не умею, – согласился Митька. – Но наших полсотни, а этих в два раза больше.

- Ой, беда, – ойкнул дед. - Уж не степняки ли?

Митька растерялся. Как же так? Ведь казаки их в другой стороне ищут. Мальчик присмотрелся, и на мгновение ему показалось, что видит шапки, обшитые лисьим мехом.

- Дед, – дрожащим голосом сказал мальчик. – Не казачки это. И кони низкие. Степняки это.

- Ой, беда, – снова ойкнул дед.

- Чего делать-то,- испугался мальчик.

- Ты вот что, Митька, – дед заводил головой, будто выход искал. – Ты это… в станицу не поспеть. Ты, Митька, дуй в гору. Там на вершине кургана под камнем ветки сухие и кремень. Ну, я тебе показывал. Запали дымарь. Станицу надо предупредить. Понимаешь, Митька. Чтобы бабы попрятались. Слышь, внучок.

Митька кивал, а у самого сердце колотилось, как медный бубенец.

- Давай, Митька, беги, – подтолкнул дед. – Запалишь - и вниз, в овраг прячься. Там тебя и собаками не сыщут. Давай.

И Митька побежал. Да так бежал, будто пчелиный рой за ним гнался. Словно не в гору лез, а с горы нёсся. Бежал, а в голове ухало – успеть, успеть…. Страшно-то как.

Взобравшись наверх, мальчик сквозь кусты снова взглянул на приближающийся отряд. Ну точно – степняки. Уже можно было разглядеть, какой масти кони. Митька быстро отвалил в сторону плоский камень и достал кремневые чиркаши и старую мешковину, пропитанную овечьим жиром. Старое костровище уже поросло травой. Давно здесь не жгли сигнальные костры. Мальчик щипанул сухой травы и чиркнул камень о камень. Ну-же! Дома-то с первого раза получается. Только с шестой попытки трава затлела, и Митька осторожно раздул огонёк. Затрещали сухие веточки. Митька бросил ещё не жалея. Рядом для такого случая всегда лежала заготовленная куча сухостоя. Костёр разгорелся быстро и мальчик, развернув мешковину, бросил её в огонь. Пламя притухло, не распробовав чуть отсыревшую материю, и выдохнуло клуб белого дыма. Митька заликовал. Получилось! Но, видимо, рано. Огонь лизнув мешковину, загорелся ещё сильнее, и от дыма не осталось и следа. Мальчик чуть не расплакался. Чего не так-то. Но закусив губу, взял себя в руки. Тушить надо. Митька быстро наломал веток с зелёными листьями и набросал их в костёр. Огонь нехотя отступал. Митька разозлился и давай хлестать его своей шашкой. Пламя, огрызнувшись, пыхнуло несколько раз и зашлось густым белым дымом. Вышло. Всё вышло!

- Беги, Митька! – раздался издалека голос деда.

Мальчик оглянулся на степняков. Они-то дым точно заметили и уже не скрываясь, пустили коней в галоп. Митька забеспокоился. Что же колоколенка в станице молчит? Неужто не видит никто? Чего делать-то?

- Мамку береги… сестёр береги…, - зазвучал в голове голос отца.

- Беги, – хрипел дед.

Куда бежать-то? А как бате потом в глаза глядеть? А в станице как же? Ведь не успеют спрятаться. И тут, будто тетива на луке тренькнуло в душе у Митьки. Шмыгнул он носом, смахнул слезу, немного подумав, нарисовал испачканным в саже пальцем усы под носом и, нахмурив брови и стиснув зубы, шагнул вниз по склону кургана. Не к оврагу шёл Митька, а навстречу скачущим степнякам. Смело шёл, будто не на врага, а гусей соседских от сеструх отгонять.

- Один против тысячи устоит казак! – повторял, как завет, про себя мальчик слова отца. – Не дрогнет, не отступит. Не числом казак берёт, а смелостью. Стеной за друга станет, как и друг за него. И разобьются об эту стену любые враги.

Всё ближе и ближе сотня степняков. Уж видно сквозь клубы пыли их широкие иссечённые степными ветрами лица и будто прищуренные глаза.

А Митька шёл. И с каждым шагом не страхом, а словно силой наливался. Будто не он топает, а слышится грозная поступь Святогора. И в руке не хворостина, а меч богатырский. И уже не колокольчиком сердце бьётся, а гремит набатом. И вторит ему звон колоколенки с казачьей станицы. Увидали дым-то!

Разом осадили коней кочевники у самого подножия кургана и окатили пылью стоящего Митьку. И натянул один степняк лук, но смело смотрел мальчишка на него. Но другой степняк, видимо главный, придержал тетиву и кивнул Митьке. Не со злобой, а, вроде как, с уважением. А потом скомандовал что-то гортанно, и кочевники, развернув коней, понеслись в другую сторону.

Сам не свой стоял Митька. Выдюжил! Не дрогнул! И, уж повернувшись, увидал, что со стороны станицы, воя и опустив пики, несутся казачки на своих резвых скакунах. Вот кто степняков отпугнул! Смеялся Митька, и ревел одновременно, крепко сжимая свою деревянную саблю.

Минут годы. Всё изменится. Но, покуда крепко лежит в руке шашка, а под седлом бьётся добрый конь и пылает сердце доблестью, будут тверды наши границы, будут молчать сигнальные костры на рубёжных курганах.