Розовое поле

Закладка:

Philip Pullman

The Rose Field

Ch. 1-18

Перевод на русский: nonpar

1. Существа иного рода

–Но кто? – спросила Лира. –Кто ждёт?

–Я, – сказала Нур Худа. –И мой деймон, Джамал, но только они не…

–Он тут? Твой деймон, он тут?

–Да, но они не дают ему… не дают мне…

Лира остановилась. Луна освещала лицо Нур Худы, поблескивая на слезах, стоявших в её глазах, и мокрой прикушенной губе. Кругом высились статуи забытых богов и цариц, которые время частично пощадило; виднелись обрушенные мраморные колонны, стены, арки, колоннады, сиявшие ослепительной белизной там, где их достигал лунный свет—на фоне бездонно-чёрных зубчатых теней там, куда он не попадал.

–Они—это кто?—спросила Лира.

–Голоса. Не знаю, чьи. Здесь, вроде бы, война, и они сражаются, но я не знаю, с кем, не знаю, кто они: я вообще их не вижу. Мне так страшно! Голоса, а чьи—не видно.

–А они тебе не дают чего? Забрать своего деймона, да? Он у них в плену?

Нур Худа кивнула. От кивка по её щеке скатилась слеза, и она вытерла её ладонью.

–Откуда ты знаешь, как меня зовут?

–Твой деймон сказал мне. Пан. Сказал, что ты придёшь.

–Пан? Ты что, видела Пана? Где он? Здесь?

Охваченная внезапным страстным порывом, Лира непроизвольно схватила девочку за руку. Нур Худа испуганно отшатнулась, широко раскрыв от страха глаза.

Лира отпустила руку.

–Ой… Прости, я не хотела тебя пугать… Просто я прошла весь этот путь сюда ради него. Пыталась его найти, но если его здесь нет…

Лира произнесла это нетерпеливо и чересчур быстро. Девочка была голодной, уставшей, ужасно одинокой и в ответ только расплакалась.

Лира обняла её и сказала:

–Давай присядем. Мне страшно, как и тебе. Мы обе с тобой измотаны. Просто расскажи, что с тобой случилось. Обещаю, что не буду перебивать.

Они сели на обвалившийся край чаши, где был когда-то фонтан. С изъеденной временем маски сатира стекала струйкой вода. Видимо, по мысли строителей она должна была литься из его рта; однако питавший фонтан источник до сих пор не иссяк. Нур Худа повернулась, набрала в ладошки воды и попила. Лира последовала её примеру. Вода была чистой и холодной, и она стала пить ещё—хотя до этого даже не вспоминала о жажде.

–Откуда ты?

–Моя семья из Багдада, но мы были в лодке, и она стала тонуть. А когда я приплыла на берег, то увидела, что Джамала нет. Сперва я подумала, что он умер, и я вместе с ним, и очень испугалась. Какое-то время я была одна и не знала, что делать. Но потом, когда я заснула на склоне холма, меня увидел Пан. Он стал меня стал охранять, а когда я проснулась, рассказал о тебе. Мы подумали, что Джамал мог отправиться в это место, поэтому пришли сюда. Пан был со мной всё это время, чтобы не показывать, что… ну ты поняла.

–Джамал—это твой деймон?

–Да.

–А что тебе рассказал Пан?

–Сказал, что он ищет что-то, что ты потеряла.

–Он говорил, что это?

Нур Худа отрицательно покачала головой.

–Он сказал, что пойдёт впереди тебя, чтобы найти это и сберечь. На восток, откуда родом розы—так он сказал. Но он пообещал, что ты скоро сюда придёшь, и я тебя узнаю, потому что ты без деймона, как и я…

Её голос дрогнул.

–А… Джамал сейчас здесь?

–Нет. Вряд ли. С тех пор кое-что случилось. Из пустыни пришел человек. Он прятался от огромной птицы, но потом заметил поблизости Джамала и схватил его прежде, чем я подоспела.

–Человек? Один из тех, чьи голоса?

–Нет. Просто мужчина. Похож на скифа или, не знаю, на хорезмийца…

Лира удивлённо раскрыла глаза. Нур Худа заметила это и продолжила:

–Даже не знаю… Может, он вообще призрак. У него только один глаз… Птица преследовала его. Она была такая большая… Когда пролетала над головой, закрывала всё небо. Я думаю—может, тот человек забрал Джамала, чтобы отдать его птице как… ну, знаешь, когда бросают что-то волку, чтобы его отвлечь…

–Как приманку?

–Не знаю этого слова. Да, наверное. Не знаю, прости! Мне так страшно…

–Ты говорила, что здесь, вроде, идёт война. Что ты имела в виду? Что одни деймоны вроде как воюют с другими?

–Трудно сказать. Но иногда слышно гневные крики, стон, плач. Вряд ли это деймоны. Их здесь, вообще-то, немного. Просто голоса…

–А что они говорят? И на каком языке?

–На разных языках. Шепчут. Сначала кажется, что это насекомые: сверчки, цикады… а потом ты начинаешь слышать слова…

–Когда их слышно?

–Ты можешь услышать их и сейчас.

Лира прислушалась. Тишина казалась безбрежной. Это была одна из тех ночей, когда слышно, как планеты движутся вокруг звёзд по своим орбитам. Она поймала себя на сравнении этой тишины с тишиной мира мёртвых: но то была тишина замкнутого места, где нет ничего живого. Несмотря на всю свою необъятность, тот мир был затхлым и душным. Здесь, в Аль-Хан Аль-Азраке, тишина была открытой. Она даже не была тишиной в полном смысле: в ней слышались слабые шорохи, щелчки, скрипы и скрежеты, ни один не громче щепотки песка, брошенной на войсковой барабан; но смысла в них было… ноль.

Ей вспомнилась та ночь в Оксфорде, много лет назад, когда она решила, что всё в мире имеет смысл, и верила в свою возможность его постичь. Но это было ещё до того, как она прочла книги Тэлбота и Бранде, во времена, когда Пан был счастлив рядом с ней.

–Ты их не слышишь?—спросила Нур Худа неуверенно, боясь, что Лира ей не поверит—и та поняла, насколько юна эта девочка, сколько ей пришлось выстрадать, и заново ощутила, как крепко Нур Худа всё ещё сжимает её ладонь.

–Слышу немного, но не понимаю, о чём они говорят. Их лучше всего слышно здесь?

–Лучше всего на рынке. Пойдём.

Чтобы миновать разрушенную базилику, им пришлось карабкаться по камням её обвалившихся стен, прежде чем они вышли на открытую площадку, действительно напоминавшую рынок или место для народных собраний: форум.

Песок под ногами был так мелок и бел, что скорее выглядел свежесмолотой мукой. В центре форума стоял пустой постамент. Статуя, которую, видимо, сбросило землетрясение, лежала рядом, разбитая на три части: бородатый бог, незрячие глаза которого взирали на Луну. Лира с Нур Худой сели на его мускулистый торс. На форуме не

Закладка:

Со временем Лира стала более уверенно различать тихий скрипучий шёпот, царапанье лап насекомых, шорохи и щелчки, напоминавшие звук сухих листьев, колышимых лёгким ветром. Рука девочки, сжимавшая её собственную, тепло её тела среди ночной прохлады позволили Лире отчасти понять, что должны были ощущать деймоны вдали от надёжного прибежища в виде человеческого тела; то, насколько они без него ранимы и уязвимы.

Она вдохнула, чтобы что-то сказать, но Нур Худа прошептала: «Тссс…»

Лира не слышала никаких оттенков в этих едва различимых скрипах и шорохах. Сперва она напрягла слух, пытаясь полностью сосредоточиться на том, что улавливает, но потом вспомнила, как Джорджио Брабант рассказывал ей о способе начать видеть Тайную страну: нужно смотреть на неё боковым зрением, говорил он. Краешком глаза. Так что и думать о ней нужно краем сознания. Словно бы она есть, и в то же время её нет.

Ну конечно. Не надо сосредотачиваться. Она должна слушать так, как в былые дни читала алетиометр: словно в этом и есть некий смысл, и нет никакого одновременно. Она освободила ум, слух и зрение и дала ночи свободно течь через своё тело. Вокруг неё стал шириться ореол восприятия, как если бы сами органы её чувств медленно и постепенно сливались с Городом Луны.

И вскоре щелчки, царапанье и скрежет стали складываться в слова:

…тебе одной…хотим, чтобы услышала ты…не для девочки…отошли её к фонтану…это твоё дело, не её…

Нур Худа тоже их слышала. Она сжала Лирину руку ещё сильнее и стала что-то говорить, но Лира её успокоила, и она замолчала.

Голоса тихо скрипели в тишине:

…девочка…Нур Худа…ты должна нас оставить…иди к фонтану…жди там…ты узнаешь когда мы закончим…

–Мне уйти?—шепнула Нур Худа.

–Да,—прошептала Лира в ответ. –Иди туда и жди. Я скоро приду и найду тебя.

Девочка неуверенно поднялась и пошла прочь, через каждые несколько шагов оглядываясь, словно хотела убедиться, что Лира никуда денется. Когда она прошла через форум, его мучнистый песок туманом поднялся вслед, затем бесконечно медленно осел.

Лира дождалась, пока всё стихнет, и произнесла в темноту:

–Кто вы? Ангелы?

…мы существа иного рода…

–Вы—часть Тайной страны?

…намного глубже её… мы приходим из зазоров между правильными числами…

–Из зазоров между… Я верно расслышала?

Молчание.

–Тогда скажите мне ещё кое-что. Скажите, что внутри красного задания в пустыне Карамакан? Того, откуда приходят розы?

…проход в другой мир…

Звезды над головой Лиры пошли кругом, и она на секунду умолкла.

–Проход? Вы имеете в виду то, что Уилл называл окнами?

…дверь в другой мир…поэтому его так ревностно охраняют…

–В мир, откуда приходят розы?

…больше им неоткуда приходить…

Все так вот всё просто, а она даже не подумала о такой возможности! Наверняка в незапамятные времена какой-то Носитель ножа из Читтагацце, странствуя через миры, прорезал это окно и оставил его открытым. Её контроль над происходящим стал слабеть, а голова пошла кругом, словно органы чувств перестали различать верх и низ, «сейчас» и «потом», «здесь» и «везде».

Голоса твердили ей о чем-то ещё, но о чём, она не понимала.

…алкагест…

–Ал… алфавит? Вы это хотели сказать?

…алкагест…

–Алкагест? Что это?

…разрушитель связей…

Она ясно это расслышала, но понять это было невозможно.

–Что вы имели в виду? Насчёт этого алкагеста? Что это такое?

…разрушает всё…

Лира была в замешательстве. Это зашло слишком далеко. И она заставила себя вернуться к текущей задаче.

–Где деймон Нур Худы? Где Джамал?

…в сокровищнице…

–А где она находится?

…позади тебя…

Лора обернулась. Стоявшее там когда-то здание было теперь бесформенной грудой камней с несколькими пробившимися сквозь них сухими кустами.

–Кто держит его в плену?—спросила она.

…мужчина который спит…

Её глаза уже привыкли к лунному свету, который был почти таким же ясным, как дневной. И она с лёгкостью шагнула к камням, чтобы поближе рассмотреть то, что называлось сокровищницей. В подобных местах запросто могут таиться змеи, скорпионы, ядовитые пауки… О, здесь есть множество вещей, которых надо бояться.

Она глубоко вдохнула и прижала руку к груди, чтобы умерить сердцебиение. Это, конечно, не помогло, а чтобы перебраться через обломки каменных блоков, ей требовались обе руки. Поэтому она позволила сердцу делать, что ему вздумается, и двинулась дальше, осторожно переставляя руки и ноги. Внутри себя, словно драгоценный сосуд, до краёв наполненный редким маслом, она несла новое знание о красном здании в пустыне Карамакан. Ни задрожать, ни споткнуться…

Пройдя немного через завалы, она увидела впереди пролом и поняла, что это шахта с длинной лестницей, ведущей глубоко под землю. Куда вы положите самое ценное в сокровищнице? Конечно, в подземные хранилища. Там внизу должна быть какая-то кладовая… И как она намерена её вскрыть? В темноте, без всяких инструментов?

Она пожала плечами. Возможно, туда даже невозможно пробраться. Но ведущие вниз ступени оказались не слишком завалены камнями, а лунный свет падал как раз под нужным углом, чтобы освещать ей путь, так что у неё не было оправданий. Опираясь правой рукой о стену, вытянув левую в сторону для равновесия, она стала осторожно спускаться, всё время имея в виду опасность поскользнуться, подвернуть ногу или того хуже.

Вниз, вниз, и дальше вниз—а луна по-прежнему освещала ей путь. У подножия лестницы ей пришлось остановиться: проход, ведший дальше, во тьму, был перекрыт.

Но там, сбоку, в стороне от столба из лунного света, лежал на спине мужчина. Он спал, и был так неподвижен, что Лира сперва подумала, что он мёртв, и кровь в её жилах похолодела; но он тихо похрапывал, и у него был деймон, маленькое пустынное млекопитающее какого-то неприметного вида, спавшее, уцепившись за его плечо. Лицо мужчины было сильно покалечено, видимо, после чьего-то жестокого нападения, а на месте левого глаза зияла пустая глазница, заполненная спёкшейся кровью.

Его правая рука покоилась на каком-то стоявшем рядом предмете, и когда Лира присмотрелась получше, то поняла, что это грубо сколоченная из бросовых досок клетка размером с коробку из-под обуви, закрытая спереди прочной стальной сеткой. В клетке сидел деймон, маленький, похожий на мышь зверёк с огромными ушами и очень длинными задними ногами, как у кенгуру. Он съежился в самом темном углу и дрожал.

–Ты Джамал?—шепнула ему Лира.

–Да. А где Нур Худа?—последовал ответ, такой тихий, что она едва его расслышала.

–Она ждёт нас. Я собираюсь вернуть тебя ей. Кто этот человек?

–Он поймал меня и заколотил в клетке,

Закладка:

–Тссс… Меня зовут Лира. Сиди тихо и помалкивай. Я не хочу его разбудить.

Лира перегнулась через туловище мужчины, пытаясь дотянуться до клетки, но тут он пошевелился и громко застонал, заставив её вздрогнуть. Она замерла, дожидаясь, пока он снова не захрапит, и вновь потянулась к клетке, чтобы прикинуть, сможет ли высвободить её из-под руки. Но это было возможно, только если Лира встанет коленями мужчине на грудь. Больше тут опереться не на что, а если удерживать равновесие по-другому, в какой-то момент его всё равно потеряешь, и он проснётся. А ведь после драки с солдатами в поезде прошло всего два дня, и её левая рука по-прежнему болит.

Она тщательно ощупала клетку, насколько смогла. Дерево было сухим и занозистым, а стальная сетка, тщательно прибитая по всему периметру—слишком прочной, чтобы её согнуть.

Она распрямилась и сделала шаг назад, чтобы это обдумать.

–Пожалуйста, открой её!—зашептал Джамал.

–Тссс…

Лира помнила, что Луна не стоит на месте: полоса её света сдвинулась, и если она не вызволит деймона в ближайшее время, ей придется заниматься этим в темноте. Если бы Уилл… если бы его Тонкий нож… он разрезал бы эту сетку в одну секунду!

Её отвлекали сотни вещей. Исходящий от спящего мужчины запах: не только грязной одежды и немытого тела, но и чего-то хуже, вроде гангрены. Она видела, что, кроме глаза, у него повреждена нога; возможно, он скоро умрёт. Доносившийся снизу, с ещё больших глубин, странный звук, напоминающий едва слышный гул трущихся друг о друга камней. Теснота и липкая сырость этого подземелья, его спёртый воздух.

И тут её, словно стрела, пронзила мысль.

Алетиометр. Металл, из которого сделана его стрелка-игла!

Горняки из Уэльса на пароме в Северном Море это подметили. И Уилл, задолго до этого. Она была того же странного цвета, что и его Тонкий нож, и из того же металла.

Она отошла ещё чуть дальше, вернувшись в полосу лунного света, и нащупала в рюкзаке алетиометр. Его привычная тяжесть легла в её ладонь так естественно… Лира поднесла его к щеке и несколько секунд подержала, любуясь.

Она никогда его не открывала, тем более не пыталась разбирать, но должен же быть способ это сделать. Его механизм вначале кто-то собрал, затем вставил в золотой корпус, и только потом закрепил поверх стекло. Лире даже почудилось, что она услыхала щелчок, когда об этом подумала. Или же они его прикрутили… В общем, раз он был однажды кем-то закрыт, его можно открыть.

Малкольм, искусный в механике, знал бы, как с этим справиться. Что бы он сейчас сделал? Придерживая корпус прибора левой, больной рукой, она попробовала отвинтить стекло, как если бы откручивала крышку банки. Ей приходилось наблюдать, как часовщик на крытом рынке в Оксфорде отвинчивал часовые стекла: уверенно, но с осторожностью. Она попробовала, но безуспешно. Стекло либо накрепко прикипело за прошедшие века, либо вообще не откручивалось.

Тут её память снова пронзило, и именно мысль о Малкольме стала тому причиной. Когда он нашёл фальшивый жёлудь, в котором было письмо, он не мог его открыть, пока не начал крутить в обратную сторону: по часовой стрелке.

Она попробовала, и это сработало!

Стекло мягко стронулось, словно прибор был сделан вчера, и после трёх оборотов осталось в её руке. Шкала алетиометра, с нанесёнными на неё тридцатью шестью крошечными картинками, лежала под лунным светом ничем не защищённая. Три больших чёрных стрелки указывали на верблюда, ангела и закрытый сад; но сейчас были важны не эти символы: важна была серебристо-серая стрелка—тонкая плоская игла с бесконечно острыми гранями, дрожавшая сейчас там, где воздух Праги смешивался с воздухом Мадинат-Аль-Камара.

«Прости»,—прошептала она тяжелому золотому прибору, который был так красив; товарищу десяти с лишним лет её жизни; верному спутнику, безопасно проведшему её в другие миры и в мир мёртвых, а затем обратно домой.

И со всей осторожностью, которую только могли обеспечить её пронзённые болью кости и усталые мышцы, Лира потянула иглу на себя.

Она легко сошла с оси, и оказалась такой неприметной и невесомой—наверное, лишь чуть тяжелее волоса—что Лира пришла в ужас от мысли, что может ей уронить. Если такое произойдет, её уже никогда не найти. Она сжимала иглу между большим и указательным пальцами правой руки. Они были липкими от пота и страха, поэтому Лира осторожно положила её в раскрытую ладонь левой, а правую вытерла о ткань блузки. Впрочем, блузка тоже была влажной, так что взамен она потёрла пальцы о пыльный пол. Это помогло, и она снова взяла ими иглу.

–Отойди назад и не двигайся,—скомандовала она Джамалу шепотом.

Маленький деймон, наблюдавший за ней сквозь сетку, мгновенно исчез в тени у задней стенки клетки.

Лира подумала: «Сработает это или нет, ещё неизвестно. Но это всё, что у нас есть».

Сможет или нет сама Лира, зависело от того, не подведёт ли её левая кисть. Ей пришлось слегка на неё опереться—иначе до клетки было вообще не дотянуться—но это оказалось так больно…

Тогда она наклонилась над спящим, положила на клетку предплечье левой руки и, очень медленно перенеся на него свой вес, правой рукой потянулась к сетке.

Сжав изо всех сил иглу пальцами, она прижала её острую боковую грань к стальной сетке с краю. Проволока была толстой и прочной: чтобы оставить на ней хоть какой-то след, потребовались бы мощные кусачки и сильная рука; но она разошлась, как паутина.

Лире хотелось торжествовать. Но ведь она едва начала… По очереди, одну за одной, сохраняя концентрацию на всех аспектах своей задачи, она перерезала проволоки сетки, пока вся передняя стенка клетки не отвалилась.

«Постой!»,—отреагировала она шёпотом, заметив, что Джамал переместился в переднюю части клетки и, кажется, собирается выпрыгнуть. И тут спавший мужчина зашевелился. Видимо, он ощутил движение клетки под своей рукой, когда её передняя стенка отвалилась. Он застонал, поднял руку—коснувшись при этом Лириной—и тут же проснулся.

Он вскрикнул от неожиданности и схватил её за запястье. Его широко раскрытый единственный глаз сверкал.

«Джамал! Беги!»—крикнула Лира, и маленький деймон, перепрыгнув через них обоих, метнулся по лестнице вверх, словно искра по фитилю.

Мужчина пытался сесть, но не мог, поскольку Лира упала на него поперёк и теперь, превозмогая жуткую боль, старалась освободить запястье от

Закладка:

Он отшвырнул её, издав гневный вопль. Лиру накрыла тошнотворная вонь гангрены (если это была она), но её пальцы крепко держали иглу, вырванную ещё до того, как мужчина перевернулся на живот и с трудом встал на ноги. Увидев, что клетка пуста, он вскрикнул, пнул Лиру в рёбра, от чего сам пошатнулся и чуть не упал—но потом заметил золотой алетиометр, мерцавший в последнем лунном луче, схватил его и побежал вверх по ступеням так резво, что Лире было за ним не угнаться. Задыхаясь от удара в рёбра, она лежала в полуобмороке с туманной от боли и усталости головой—но её пальцы продолжали сжимать иглу.

Выпуклое стекло, вынутое Лирой из алетиометра, отбрасывало на неё крошечное изображение луны. Она подхватила рюкзак, стекло и стала карабкаться по ступенькам: с затуманенной головой, дрожа всеми частями тела, скользя ногами по нанесённому сверху песку, стараясь не зареветь от боли и страха—пока не выбралась на залитый лунным светом безмолвный форум.

Деймона Нур Худы уже и след простыл. Но тот человек—скиф, хорезмиец или кто он там—был ещё здесь; прижав алетиометр к груди, он ковылял прочь…

И тут, в полной тишине, безо всякого предупреждения, по форуму пронеслась огромная тень, погрузившая мужчину во тьму. Лира прижалась к стене, не веря своим глазам, а существо, отбрасывавшее тень, набросилось на него, схватило гигантскими когтями и, взметая огромными крыльями клубы пыли, унесло в небо. Всё это заняло не больше пары секунд.

Это был наполовину орёл, наполовину лев, громадный и свирепый; и пока его силуэт проплывал на фоне полной Луны, Лира видела, как человек бьётся в его когтях, издавая отдаляющиеся вопли. Алетиометр остался у него.

Но у Лиры были игла и стекло, хотя её пальцы едва их удерживали. С величайшей осторожностью она спрятала иглу в нагрудный карман, а стекло—в рюкзак.

* * *

Нур Худа сидела с Джамалом на руках, что-то скороговоркой ему шептала, подносила к губам, щекам, ушам, прижимала к груди, гладила и целовала.

Едва заметив Лиру, она вскочила с места. Её лицо сияло счастьем.

–Это Джамал! С ним всё в порядке!—объявила она.

Лире захотелось её обнять и впитать часть этой радости; и тогда Нур Худа, не выпуская деймона, сама обняла свободной рукой Лиру за шею и поцеловала, прижав при этом Лирину больную кисть к себе. Лира невольно вздрогнула, и Нур-Худа отпрянула в тревоге.

–Ты ранена? Что случилось?

–Я… я не знаю. Не могу вспомнить. Как ты теперь найдёшь дорогу домой?

–Джамал найдёт дорогу. Не беспокойся об этом! С Джамалом я всегда в безопасности. Мой дом там, где моя семья. Мы пойдём их искать, и так найдём дом. И вы с Паном тоже!

–Да…

–Когда ты его встретишь, вы пойдёте домой?

–Не знаю. Похоже, у меня нет дома. Может, начнём искать.

–Да! Отличная мысль! Ищите дом! Но главное—когда вы встретитесь, ты должна его целовать, целовать и целовать!

–Встречу ли я его?

–Непременно!

–А он… он найдёт то, что пошёл искать?

–Конечно. Он отлично умеет всё искать. Он найдёт это, и всё будет в порядке. А потом ты найдёшь дом и удачно выйдешь замуж! Спасибо тебе, Лира! Спасибо!

И Нур Худа, повернувшись, пустилась в долгий путь домой, а её маленький деймон, высоко подпрыгивая, скакал рядом. Даже после того, как они скрылись за залитой лунным светом колоннадой, Лира некоторое время слышала, как они болтают и смеются.

* * *

Когда Лира вернулась в их лагерь на окраине города, Абдель Ионидес, её проводник по этой пустыне, спал. Но, как ни тихо она ступала, он услышал её и поднялся.

–Мисс Сильвер! Вашего деймона там нет?

–Он был, но уже ушёл. Там звучали голоса—они говорили про что-то, что называется алкагест. Вы знаете что-нибудь про алкагест?

–Нет. Но всё же, кто про него говорил?

–Я их не видела. Просто голоса.

Он пожал плечами и, оглядев её внимательнее, спросил:

–Вам больно? Что случилось?

–Я видела гигантскую птицу, похожую на льва.

–Птицу, похожую на льва? О чём вы? Думаю, вы слишком устали, чтобы рассказать вразумительно. Давайте, ложитесь, поспите до утра. Скоро станет совсем холодно.

Он развернул овчинное одеяло и положил его на подстилку из нескольких других.

Пришлось послушаться. Других вариантов не было. Лира ощутила, как бережно он поправляет одеяло, и уснула.

* * *

Ей приснилось, что к ней вернулся Пан. Не сказав ни слова, в самый тёмный час ночи, он скользнул под овчину и нашёл своё прежнее место у неё на шее.

«Там окно, Пан!»—пробормотала она. «Как те, сквозь которые мы проходили с Уиллом! В красном здании—окно в другой мир: мир, откуда берутся розы! Вот оно что!»

Она услышала шепот воображаемого Пана, но что он ответил, осталось тайной—не просыпаясь, она во сне уснула ещё раз.

2. Лазарет

Незадолго до прибытия Лиры в Лунный город к директору «Оукли-стрит» пришёл посетитель. Организация была официально расформирована, а Гленис Годвин—отправлена в отставку с приказом передать всю документацию, имущество, офисы и прочее Министерству внутренних дел.

Приказа она не выполнила. Верная принципам, которые поклялась отстаивать сорок лет назад, когда ещё молодой женщиной вступала в организацию, она решила продолжить борьбу, выйдя, насколько возможно, из-под влияния контролировавших правительство политических сил.

Поскольку офис был конфискован, она вместе с руководящей командой временно переместилась в большую мрачную квартиру недалёко от Баттерси-парка. Никто, как она думала, не знал, где их искать; так что, когда однажды поздним утром вдруг прозвенел дверной звонок и секретарь доложил, что её хочет видеть какой-то пожилой мужчина, она испытала лёгкий шок. Он представился как Мейкпис.

–Он сказал ещё что-нибудь?

–Нет, мэм. Только то, что хочет встретиться именно с вами.

–Упомянув имя? Не просто с директором или начальником?

–Он назвал ваше полное имя.

–Как он выглядит, Дэвид?

–Под семьдесят. Ещё полон энергии, на мой взгляд. Пыльный чёрный костюм, весьма поношенный. Но похож скорее на бывшего ремесленника, чем на бродягу. Его деймон—кошка.

–Что ж, мне любопытно. Проводи его сюда, но постой за дверью, ладно?

Когда посетитель вошёл, она осталась за столом. Секретарь в своём описании был точен, но не упомянул ни проницательный взгляд и властное лицо, выдававшие незаурядный ум этого мужчины, ни исходивший от него слабый запах древесного дыма.

Закладка:

–Спасибо, что приняли меня, миссис Годвин,— сказал он. –Я не отниму у вас много времени.

–Садитесь, мистер Мейкпис. Во-первых, откуда вам известно моё имя? И во-вторых, как вы узнали, где меня найти?

–Я давно знаю про Оукли Стрит. Я был хорошо знаком с Томом Найджентом и разделяю принципы, ради которых он трудился. Ваше имя я знаю, потому что перед смертью он сказал мне, что его преемницей будете вы. И я знал, где вас найти, поскольку бывал здесь прежде, когда тут была конспиративная квартира.

–Но…

–Всё, что вам требуется знать—это то, что я намерен рассказать вам об этих предметах.

Он открыл портфель, вынул оттуда сверток размером с крупный кулак и развернул коричневую бумагу. Внутри лежали два плоских камня чёрно-зелёного цвета. У обоих одна сторона была более плоская и гладкая.

–Что это такое?—спросила Годвин, взяв один в руку и ощутив его тяжесть.

–Имея один из них, вы можете мгновенно сообщаться с другим, как бы далеко друг от друга они ни находились. Они используют эффект квантового сопряжения; у меня сейчас нет времени объяснять подробно. Вам придется самой разобраться, как ими пользоваться. Это даст вам немедленное и мощное преимущество перед вашими врагами. Нашими врагами.

–Откуда они взялись?

–Из другого мира.

Он произнёс это с тем же строгим достоинством, глядя спокойным и ясным взглядом; его руки неподвижно лежали на коленях; но… другой мир?

–Ясно. А к вам они как попали?

–Очень просто. Я увидел их в лавке старьёвщика, понял, что это, и купил. В том мире, откуда они родом, их называют магнетитовыми резонаторами.

–А этот другой мир…

–Вы же помните о гипотезе Барнарда-Стокса.

–Но там, мне кажется, исключалась любая возможность попасть из одного мира в другой?

–Эти математические выкладки были добавлены позже. Их целью было ввести в заблуждение власти, заставив их думать, что идея множественных миров не имеет практического значения и её можно исследовать теоретически, не впадая в ересь.

–Итак, если эти предметы каким-то образом проникли из того мира в наш, то, видимо, и у людей есть такая возможность?

–Да, но это сложно и опасно. Для человека подобное путешествие представляется невозможным. Но неживые объекты способны изредка проделать путь из одного мира в другой. Непредвиденная ситуация, случай, забывчивость.

–Вы сказали, что поняли, что это. Где вы видели подобные предметы раньше?

–Я лишь понял, что они из другого мира. Однажды научившись это распознавать, потом уже не ошибёшься. Нужна лишь тренировка чувств. Как у настройщика роялей, слух которого натренирован распознавать гармонии и интервалы. Зачем они нужны, я не имел никакого понятия, пока не встретил путешественника, который их видел и общался с теми, кто их применял. Кроме вас, я никому про них не рассказывал, но сейчас пришло время вновь ими воспользоваться.

В её голове, словно персонажи фантасмагории, проносились всевозможные варианты. Он сидел спокойно и уверенно, глядя ей в глаза.

–Чем вы занимаетесь, мистер Мейкпис?

–Когда-то я работал в области, которую мы называли экспериментальной теологией. Ныне этот термин, похоже, вышел из моды, поэтому я предпочитаю быть известным окружающим как алхимик.

В его лице что-то поменялось. Лёгкое поблескивание глаз, мерцание сопричастности. Стало ясно, что они поняли друг друга. Он закрыл портфель.

–Время поджимает, миссис Годвин. Но я хотел бы получить квитанцию за эти предметы.

–Мой секретарь её сейчас оформит.

Нажав кнопку, она коротко с ним переговорила и вновь повернулась к Мейкпису:

–Могу я узнать, где вы живёте?

–Оксфорд, район Иерихон. Джуксон-стрит, если точнее.

Дверь открылась, и вошёл секретарь с двумя отпечатанными экземплярами квитанции, на которых они оба расписались.

Мейкпис взял свой и встал. Они пожали друг другу руки, и Гленис Годвин вышла из кабинета вместе с ним.

–Спасибо, что мне это принесли,—сказала она. –Думаете, мне удастся понять, как ими воспользоваться?

–Да. И если человек, с которым вы будете связываться, сможет хоть что-то выяснить про алкагест, он сделает нечто весьма ценное.

–Алкагест? Что это?

–Термин из алхимии. Миссис Годвин, ваше политическое начальство очень скоро узнает этот адрес. Думаю, было бы разумно переехать до того, как это случится.

–Мне всегда нравилось, как звучит «Хемел-Хемпстед»,—сказала она. –Очень романтично.

Снова поблескивание глаз: он её понял. Он улыбнулся, попрощался кивком и вышел.

–Так, Дэвид,—сказала Гленис Годвин секретарю. –У нас есть чем заняться.

* * *

Марсель Деламар, председатель Высшего совета Магистериума, нечасто покидал здание в Женеве, известное как «La Maison Juste», в котором располагался его офис. Уютная квартира в соседнем доме с видом на озеро, богослужение в соборе, редкие походы в ресторан или на концерт, прогулки по берегу для поддержания формы—мир, в котором он вращался, был стабилен и строго упорядочен. Он не был в горах с самой юности, когда подумал, что увлечение альпинизмом было бы ещё одним штрихом к его безупречной репутации.

Так что с тех пор, как он ступал по заснеженным тропам над Ле-Диаблере, прошло минимум двадцать пять лет, да и тогда ему не приходилось ходить маршрутом, ведущим к феномену, который он сейчас рассматривал. Более того: как сказал его проводник, им вообще почти никто не пользовался. Третий присутствующий, если и был знаком с этим местом, то не сказал ничего; он вообще говорил мало. Полковник Шрайбер чувствовал себя в горах как дома и, как и другие старшие офицеры, находившиеся в подчинении органа, прежде называвшегося Дисциплинарным судом Консистории, привык молчать. Его коренастая фигура, усы и пышные бакенбарды в стиле Франца-Иосифа были знакомы всем его подчиненным.

Объект, на который они смотрели, был спрятан среди густых сосен в крутой долине, и Деламар никогда прежде не видел ничего подобного. Это выглядело как дыра или проём, проделанный прямо в воздухе.

Его было нелегко разглядеть, а при пасмурном дневном свете тот, кто не искал его специально, вообще вряд ли смог бы его заметить, поскольку местность за ним—по ту сторону, так сказать—выглядела практически так же, как и по эту: заснеженный, поросший соснами каменистый склон. Различия были слишком незначительны, чтобы привлечь взгляд случайного путника; тем более, что основное внимание ему пришлось бы уделять тому, чтобы не переломать ноги на этих засыпанных снегом камнях.

–Они все так выглядят, Бимиш?—спросил он проводника.

Хьюго Бимиш был худым загорелым мужчиной лет сорока с седой головой.

–Да. Все примерно одного размера, все находятся в отдалённых местах. Нелегко добраться, трудно заметить.

Найдя ногам твёрдую опору, Деламар наклонился. Граница проёма была чётко

Закладка:

–А что произойдёт, если… Полковник, окажите мне такую любезность… не могли бы вы пройти за него, на ту сторону, так сказать?—сказал Деламар, осторожно отступив на пару шагов.

Полковник Шрайбер сделал, что ему было сказано. Ловко ступая по заснеженным валунам, он приблизился к краям проёма и шагнул за них, мгновенно скрывшись из виду. Его деймон, дикобраз, с ним не пошёл и был в крайнем возбуждении: поскуливая и щелкая иглами, он сновал туда-сюда у воздушной границы.

Деламар глубоко вдохнул. Проводник уже видел всё это раньше, поэтому просто наблюдал, опершись на трость.

–Полковник? Вы меня слышите?

–Да, слышу, но не вижу. Никого из вас.

–Не могли бы вы вернуться?

Возвращение Шрайбера выглядело так, как если бы вышел из-за угла здания, хотя вокруг не было ничего, кроме каменистого склона, густо поросшего заснеженными деревьями.

–Будьте любезны, встаньте на моё место и наблюдайте, как туда пройду я,—сказал ему Деламар.

Полковник подошёл и встал рядом. Деламар ощутил чувство, похожее на страх, но более сложное и глубокое. Он подошёл к проёму и заглянул внутрь, как и незадолго до этого, а затем шагнул вперёд, на ту сторону. Его деймон-сова остался с ним, но его когти яростно впились ему в плечо.

Он огляделся. Казалось, он по-прежнему в своём собственном мире, в Швейцарии, в лесу над Ле-Диаблере, в холодный пасмурный день. Всё было почти так же, но в чём-то принципиально иначе—и он не мог понять, в чём именно.

Это его тревожило. Поэтому он шагнул назад, присоединившись к остальным двоим.

–Отлично,—произнёс он. –Возвращаемся в Женеву.

* * *

На следующее утро месье Деламар встретился с гидом в небольшом офисе недалёко от центрального вокзала. Встреча в «La Maison Juste» не планировалась: президент по ряду причин не хотел, чтобы его гость там появлялся; а это ничем не примечательное безликое помещение, арендованное от имени фиктивной бухгалтерской фирмы, вполне соответствовало его цели.

Хьюго Бимиш выделялся среди сотрудников Деламара тем, что его образование было связано не с теологией, правом или финансами, а с географией. Он был англичанином, и его извилистая карьера пролегала от дома приходского священника в Хэмпшире, где он родился, через академическую работу в Кембридже, полевые исследования на севере Новой Дании и в полярной Сибири до офиса директора «La Maison Juste», ныне ставшего президентом нового Высшего совета Магистериума. Марсель Деламар доверил ему эту необычную и строго секретную миссию два года назад, найдя в Бимише человека, чьи скрытность и усердие были совершенно выдающимися. Он был рад, что его доверие оправдалось.

Офис, где они встретились, был тесноватым, но теплым и чистым, обставленным современной, функциональной и вполне безликой мебелью; за окнами светило солнце. Им подали кофе.

–Итак, Бимиш,—сказал президент,—сколько объектов вы обнаружили?

–Семнадцать. Во всех частях света. То есть, семнадцать я посетил лично. Есть ещё несколько, а точнее—восемь, о которых я слышал, но лично пока не видел. Все мои записи, карты с пометками и прочее—здесь.

Он указал на перевязанную прочной бечёвкой пачку из пяти-шести пухлых картонных папок, лежавшую на низком столике между двумя стульями.

–Рисунки? Фотограммы?

–Этот феномен оказывает странное воздействие на плёнку для фотограмм. Я делал съемку того, что видно сквозь проёмы, и того, что находится по эту сторону, но, похоже, эмульсия каким-то образом повреждается в результате совместного воздействия света, падающего на неё из этих двух источников. Должен быть способ это обойти, но пока я не преуспел. Выполненные мною рисунки находятся в папках вместе с записями.

–А как к ним относятся местные жители, к этим дверям?

–Если они вообще про них знают, что бывает далеко не всегда, то относятся суеверно и говорят о них с опаской. В некоторых местах их считают входом в мир духов или чем-то подобным, избегают и сторонятся. В целом, о них говорят очень мало—именно это затрудняло их поиски.

–Но вы, тем не менее, прошли через каждый? Полагаю, вас не отпугнули местные легенды? Вы исследовали, что находится с другой стороны?

–Да, я прошёл через каждый из тех, что посетил. Детали, опять же, в записях. Все проходы, которые я обнаружил, за исключением двух, находились в глухих и диких местах, и местность по обе их стороны была, как правило, очень похожа—как в случае той, что мы видели вчера—словно место для них выбралось именно из этих соображений. Но во всех случаях у меня было чёткое ощущение…

Он тревожно замолк.

–Продолжайте,—сказал Деламар спокойно. –Вы не совершаете ересь, а докладываете о необычном. Что вы хотели сказать?

Бимиш прокашлялся.

–За какую бы из этих дверей я не проходил, у меня всегда возникало чёткое ощущение нахождения в другом мире. Не просто в другой стране, или в другом климате, или в другом ландшафте—нет. Вообще за пределами нашего мира.

–Имели ли эти ваши ощущения духовную природу?

Бимиш вновь заколебался. Вид у него был тревожный, и Деламар сказал:

–Не забывайте, что вы это делали по моему прямому указанию. Что бы вы там ни увидели и что бы об этом ни доложили, это не может быть поставлено вам в вину.

–Спасибо, сэр. Духовную природу?.. Не могу сказать, откуда я в точности это заключал… В каждом из мест это было по-разному. Что стало ещё одной неожиданностью. Словно каждая из этих дверей вела с нашей планеты в свою часть вселенной. Или даже… в другую вселенную.

–Догадываюсь, как это может вас беспокоить.

Деламар взглянул на собеседника оценивающе и встал.

–Вы выглядите усталым, мой дорогой Бимиш,—продолжил он. –Стопка абрикосового шнапса поможет вам восстановить силы.

Он плеснул в пару стаканов немного золотистого напитка.

–А видели ли вы в этих других мирах каких-либо живых существ?

–В одном я видел вдалеке городские здания, и я никогда бы не смог представить… Их формы, громадный размер… В другом были некие существа, твари, которые обрабатывали землю. Не вблизи, как вы понимаете: двери намеренно размещены вдали от дорог и населённых мест. В уединённых местах, тщательно выбранных.

–Эти существа или твари—расскажите о них подробнее.

–Я наблюдал за ними около тридцати минут через полевой бинокль. Они были размером с небольшую лошадь, но с шестью ногами и напоминали разумных насекомых. Обрабатывая землю, они переговаривались между собой. До меня

Закладка:

–Они использовали орудия труда?

–Да, небольшие бороны или плуги, но, похоже, эти механизмы были самоходными и сами неким способом собой управляли. В какой-то момент там возникли разногласия: один из плугов, похоже, решил выбрать другой маршрут, и насекомоподобные существа пытались его урезонить, но он настоял на своём. Они постепенно продвигались к склону, с которого я вёл наблюдение, и я решил вернуться, прежде чем они меня заметят.

–Видели ли вы где-либо существ, которые могли быть людьми?

–Пару раз, на дорогах вдали. Но чересчур далеко, чтобы разглядеть их чётко, даже через полевой бинокль.

Деламар откинулся назад, положив голову на спинку кресла и устремив взгляд в потолок. Казалось, он глубоко задумался. Спустя минуту он произнёс:

–Обсуждали ли вы когда-нибудь, на любом из этапов вашего путешествия, с кем бы то ни было этот феномен? Я имею в виду серьёзный, продолжительный разговор?

–Трижды, господин президент. Один раз—в Томбукту с малийским учёным, который рассказал мне о таком проходе в Атласских горах. Я искал его, но так и не нашёл. Другой раз—в Монголии с пастухами, лишившимися овец в результате, как они считали, набега из… другого мира. Они не решились на преследование; просто собирались уйти и впредь избегать этого места. И в третий раз—на Яве, с торговцем пряностями, который рассказал мне о друге, ушедшем через такой проход и больше не вернувшемся.

–Вы сделали записи об этих беседах? Имена, адреса и прочее?

–Всё в папках.

–Кто-либо из органов власти задавал вам вопросы о предмете вашего интереса?

–Нет, сэр. Везде это вызывало лишь лёгкое, не имевшее никаких последствий любопытство. Нечто вне обычных рамок, но в целом бесполезное и не представляющее интереса.

–А вы интересовались, как давно о них знают? Говорится ли о них в старых преданиях, например?

–В бесписьменных обществах конкретные года и даты быстро превращаются во что-нибудь вроде «во времена наших дедов», или «ещё до великих пожаров», или «старше леса».

–Известно ли вам о случаях происходивших с этими объектами изменений? Вырос, уменьшился, закрылся совсем?

–Мне кажется, все, кто о них говорил, считали, что они всегда неизменны. Хотя, как я уже сказал, о них мало кто говорил.

–Большое спасибо, мистер Бимиш. Оставьте ваши записи мне; я с удовольствием их прочту. Советовал бы вам слегка отдохнуть после ваших путешествий. Расслабьтесь на недельку-другую. И дайте знать моему секретарю, где вас искать. Где вы остановились?

–В отеле «Де ла Тур».

–Отлично. Мне хотелось бы встретиться с вами ещё, так что не пропадайте и ждите; я буду на связи.

Судя по его виду, Деламар принял какое-то решение, быстро и окончательно. Бимиш, который уже успел привязаться к своим дверям и с удовольствием поговорил бы о них подробнее, обнаружил себя на тихой воскресной улице Женевы размышлявшим о том, что он только что сделал и было ли это разумно.

Увидев, что Бимиш удаляется вниз по улице, президент нажал кнопку звонка на своём столе. Мгновение спустя дверь открылась, и вошёл полковник Шрайбер.

–Вы слышали?

–Каждое слово, господин президент.

–Вот эти папки. Возьмите, когда будете уходить. Дождитесь, пока Бимиш вернётся в свой номер, затем арестуйте его, обыщите номер и изымите все его вещи. Я хочу, чтобы он исчез. Сделайте это безболезненно, но окончательно. Далее я хочу, чтобы вы изучили содержимое папок и представили мне план уничтожения каждого из этих проходов, где бы они ни находились. Полагаю, самым эффективным способом будет взрыв; попробуйте на том, что мы видели вчера в Ле-Диаблере, и немедленно дайте мне знать о результатах. Сообщите мне—только устно—какими, по минимуму, силами вы сможете это сделать, и какие материалы и оборудование вам потребуются. Всё это в строжайшей секретности. При необходимости личной встречи, встретимся здесь, а не в La Maison Juste.

Полковник отдал честь и вышел.

Деймон Деламара, белая сова, проводила его взглядом, а затем повернулась к президенту. Он взглянул на неё с хорошо знакомым ей сложным выражением, которое она и любила, и боялась его одновременно.

–Ну?—спросила она.

–Я начинаю понимать, что нам следует сделать.

–Кроме убийств невинных географов?

Он освободился от этого, махнув рукой.

–Всё складывается,—ответил он.

* * *

Лире снился её деймон; но вне мира снов реальный Пантелеймон чуял запах реки. Или он её слышал? Его необыкновенно обострившиеся чувства входили порой в состояние синестезии, и их было сложно разделить. Это не вызывало у него никакого дискомфорта, чему он был весьма рад—в особенности, когда слышал реку или чуял тростник, тину и прохладную воду.

От мёртвого города его отделяла уже целая ночь пути. Как называется эта река и куда течёт, он не имел представления, но здесь она текла на восток, а значит, ему было с ней по пути. Когда, проскользнув сквозь прибрежные заросли, он увидел под звёздами медленный водный поток—не шире Темзы у Вестминстера—его сердце так и подскочило. Чувство вины, не оставлявшее Пана с момента, когда он покинул Нур Худу в Мадинат-аль-Камаре, свалилось с него, словно одежды; и, оставив их на берегу, он легко скользнул в воду.

Не прикладывая никаких усилий, он оставил позади росшие на берегу тополя, маленькую рыбацкую деревушку с несколькими пришвартованными у пристани лодками, костры, на которых её жители готовили ужин, и их негромкие голоса, разносившиеся над водой.

Он плыл дальше. Возможно, эта река впадает в большое озеро или даже в Каспийское море. Где-то между ней и далёкой пустыней Карамакан высятся горы, и, возможно, он там погибнет—в непомерной дали от той части его существа, что зовётся Лирой—и она умрёт в тот же миг.

Нежа своё сознание этой трагической картиной, он вздрогнул, когда вдруг какая-то птица, появившаяся из темноты, пронеслась прямо над его головой. Он услышал хлопанье крыльев и странный сдавленный крик, повернулся в воде так, чтобы смотреть вверх, но птица исчезла. Это не могла быть сова, поскольку тогда он не услышал бы звука крыльев; у него осталось ощущение совсем юного существа, отчасти неуклюжего и объятого страхом. Может, это вовсе и не птица: другие очертания, другой голос…

И вновь она пронеслась прямо над ним, и Пану послышалось в её голосе что-то почти человеческое.

Он повернул к берегу и поплыл быстрее— и тут откуда-то сверху донёсся другой крик, затем ещё один—немыслимо дикий, почти неземной.

Первое существо вновь пронеслось над ним совсем низко. В его голосе, казалось, звучит рыдание: всё более близкий и настойчивый, он был обращён к Пану.

Предупреждение?

Закладка:

С высоты раздался целый залп резких криков, полных ненависти, а затем что-то большое и тяжелое врезалось в первое существо и сбило его в воду недалёко от Пана.

Вся эта сумятица ослепила его чувства, но кое-что было ясно: второе существо—птица, очень крупная и источавшая запах падали; а первое, если он его не спасёт, утонет. От их борьбы во все стороны летели брызги; тошнотворный булькающий визг большой птицы звучал так близко…

В какой-то момент он ясно увидел, как птица, ухватив существо поменьше когтями, пытается своим клювом оторвать ему голову. Но она была не в своей стихии. Её обширные крылья намокли, существо отчаянно билось и извивалось в попытках вырваться, и клюв раз за разом щёлкал мимо. Как только он попадёт в цель и сомкнётся, жертва будет мертва.

Пан разбирался в клювах. Мышцы, их открывающие, гораздо слабее тех, что смыкают. Если ему удастся подобраться близко и вонзить в этот клюв зубы, он, возможно, сможет продержать под водой голову птицы достаточно долго, чтобы та задохнулась. Если повезёт.

Птица пока его не заметила, но, если не начать атаку немедленно, шанс на внезапность будет неотвратимо упущен. Пан неистово извивался, проталкивая своё тело вперёд. Последний рывок—и он уже в водовороте борьбы, под водой, достаточно близко, чтобы ощутить, как в ужасе бьётся первое существо, пытаясь вынырнуть и глотнуть воздуха.

Почувствовав, что его морда ткнулась в чешуйчатую лапу птицы, Пан схватил её зубами. Птица оглушительно крикнула и отпустила существо, которое, извернувшись, освободилось из её хватки.

Выгнув тело и круто развернувшись, Пан бросился на птицу спереди и вцепился зубами и когтями ей в голову. После чего, извиваясь, отплыл, сделал несколько ложных выпадов, заставив птицу крутить головой, чтобы его отследить, а затем вновь ринулся вперёд—хлеща по воде всем телом, хлеща хвостом, точно змея—и сомкнул свои сильные челюсти на её клюве.

Но они смогли захватить только его край. Птица металась из стороны в сторону; Пан держал клюв, зная, что нужно его отпустить, чтобы перехватить покрепче, и ощущая всю мощь этой твари в хлопании её огромных крыльев. Он чувствовал каждое движение своего противника, и в ту короткую долю секунды, когда птица подняла крылья, а у её тела не было инерции, он разжал челюсти, рванулся вперёд и вновь сомкнул свои острые зубы-иглы на клюве, но уже выше. Теперь их придётся держать там до конца.

Но она всё ещё могла бить могучими крыльями, хоть они и намокли, и царапать его вонючими грязными когтями, впитавшими запах падали, которую они разрывали на протяжении всей её жизни. В своих диких метаниях она чуть не утащила Пана под воду, где он мог задохнуться и утонуть меньше, чем за минуту.

Но у него тоже были острые когти. Всем весом повиснув на клюве, он драл ими всё, до чего мог дотянуться: грудь, крылья, горло, глаза, а тварь продолжала издавать свои непристойные булькающие вопли, тряся головой в попытках его сбросить; бросаясь—вместе с Паном—туда и сюда, из воды и в воду, на берег и обратно; плескаясь, крутясь, хлопая крыльями.

Челюсти Пана свело болью от напряжения, он задыхался от гнилостного вкуса и запаха, исходившего от головы птицы, и получил несколько жестоких ударов её ногами и крыльями. Он был почти на пределе сил, когда вдруг почувствовал, как птица разом обессилела. Её тело обмякло и рухнуло в воду.

Ему пришлось изо всех сил тянуть и выворачивать челюсти, извлекая зубы из покрытого кератином клюва; он уже стал опасаться, что враг, им убитый, его утопит; но в конце концов клюв развалился у него во рту, и Пан остался в воде один, измученный и потрясенный. Он смотрел, как мёртвое тело плывёт в темноту, и думал: Лира, конечно же, чувствовала, что происходит.

Раздался шум крыльев поменьше, и первое существо приземлилось на берег неподалёку. С огромным трудом выбравшийся из воды Пан лежал на траве, тяжело дыша.

В лунном свете ему открылось нечто невиданное. У неё были крылья, но это была не птица; четыре когтистых лапы, как у льва, но это был не лев. Она была размером с домашнюю кошку; её орлиная голова, крылья и грудь были покрыты перьями, остальное—мехом; и, как и Пан, она была ранена. По её боку шла глубокая кровоточащая царапина.

–Я обязана тебе жизнью,—прошептала она.

По-английски… Она знает английский?

–Ступай в воду,—сказал Пан, как только увидел её рану. –Немедленно. Тебе нужно как можно быстрее это промыть.

–Тогда и тебе тоже,—ответила она. –Но ты в воде как дома, а я нет. Ты должен мне помочь.

Она говорила глубоким низким голосом с лёгким акцентом, напоминавшим персидский. Вдвоём им удалось промыть её рану от крови и оставленной там птицей грязи, а потом Пан промыл и свои. С высоты по-прежнему доносились крики этих птиц, но всё тише, словно они удалялись.

–Кто они такие?—спросил Пан.

–Огхаб-горги с гор Тянь-Шаня.

–Но ведь дотуда, кажется, две тысячи миль… Что они здесь делают?

–Ищут войну. Меня зовут Гуля. А тебя? И ты ведь деймон. Почему ты один?

–Я Пантелеймон, деймон Лиры Силвертонг. Иду в пустыню Карамакан искать то, что она потеряла. Так что насчёт этих птиц?

–Огхаб-горги прилетели искать войну. Возможно, они чувствуют её ещё до того, как она началась. Они способны учуять кровь за пять тысяч лиг, через пески и степи.

–Я их всё ещё слышу. Они что, дерутся друг с другом?

–Нет. Их гонят мои родичи. Мы не потерпим рядом с собой этой мерзости.

Лёжа неподвижно, Пан прислушался к отдалённому шуму, доносившемуся с большой высоты. Его отдельные крики стали тише, а центр сражения удалялся.

–А кто твои родичи? Что вы за существа?

–Грифоны. Я такая маленькая, потому что на мне лежит проклятие. Мне уже семь лет, но я не вырасту до нормального размера, пока не убью колдуна, который его наложил.

–Как долго живут грифоны?

–Несколько сотен лет.

–А каков ваш нормальный размер?

–Больше, чем самая крупная в мире лошадь.

–Откуда ты знаешь английский?

–Я знаю все языки.

–А ваше королевство… Мы сейчас в нём, оно здесь?

–Наше королевство простирается от Чёрного моря до Камчатки и от Гиммалей до Таймыра. Это внешнее королевство. Внутреннее ещё больше, оно включает Солнце, Луну, планеты и звёзды.

–Внутреннее больше внешнего?

–Это свойство вообще всех вещей.

Пан задумался над её ответом. Он понимал, почему это может быть правдой.

–Слышишь? Они бежали,—сказала Гуля.

Небо молчало. Мелкая живность, обитавшая в

Закладка:

Гуля подняла голову, расправила крылья и сделала ими резкий взмах, стряхнув последние капли воды. Пан видел её огромную гордость, смешанную с неискоренимым стыдом, и понял, что сейчас ею восхищается.

–Жди здесь,—сказала она ему. –Сохраняй спокойствие и почтительно поклонись, когда они приземлятся. Не говори ничего, пока тебя не спросят.

Она вскочила на свои львиные лапы и взмыла в воздух. Её маленький силуэт сделал над рекой несколько восходящих кругов, ловя слабый ветер, и исчез в темноте.

Лёжа на берегу и расслабив, насколько возможно, мышцы, Пан занялся ревизией своих физических травм, а также тех составляющих, из которых состояла его внутренняя усталость. Он потягивался, изгибал спину, двигал челюстью и пытался понять, что он скажет родичам Гули, а что ему следует скрыть.

Прошло несколько минут, прежде чем он услышал в небе над собой голоса и ощутил порыв ветра, а затем на берег опустились два… три… четыре огромных зверя. Пан видел на фоне звёздного неба концы их громадных крыльев, похожие на растопыренные пальцы, их львиные лапы, вздыбившие траву, их дикие глаза, горевшие красным, высматривая его среди теней. Они сидели перед ним, подобные сошедшим с персидского храма каменным изваяниям. Ему не понадобилось вспоминать, как себя вести: он вскочил на ноги, поскольку не мог от этого удержаться, и склонил голову, поскольку был потрясён.

Последней явилась маленькая Гуля, приземлившаяся между ним и остальными. Придав телу вертикальное положение, она взмахнула крыльями, зависла на мгновение в воздухе и опустилась на траву легко, как птичка-крапивник.

–Пантелеймон,—сказал один из грифонов; Пан не понял, какой. Всё вокруг, казалось, дрожит от этого голоса, звучащего через орлиное горло из мощной львиной груди.

Пан вновь склонил голову, уже из вежливости, но затем высоко её поднял, обводя взглядом одну за другой их могучие фигуры.

–Меня зовут Пантелеймон,—произнёс он, думая про себя, что он должен не подвести Лиру и продемонстрировать её уверенность и харизму в наилучшем виде. –Хотел бы поблагодарить вас за то, что вы прогнали этих птиц, названия которых я не помню. Надеюсь, ни один из вас не пострадал в битве.

–Говори короче,—сказала ему Гуля тихо.

–Что потеряла Лира Силвертонг?—спросил один из грифонов.

Кто именно из них говорит; тот ли это, что говорил прежде; какого он пола и имеет ли какую-либо власть над остальными—понять было трудно.

–Своё воображение,—ответил Пан.

–Почему ты решил, что оно в Карамакане?

–Я искал его по всей Европе, но тщетно. Я говорил с автором книги, его изгнавшей, но понял, что он ничего не знает. Мне известно, что враги воображения собирают силы, чтобы вторгнуться в пустыню Карамакан. Полагаю, они решили, что нечто, находящееся в этой пустыне, питает воображение и позволяет ему расцветать. Поэтому они намерены это уничтожить, где бы они его ни нашли и чем бы оно ни оказалось. Я хочу найти Лирино воображение и сберечь его от них, а затем с его помощью, с её помощью, с ней вместе я хочу защитить воображение, сразившись с его врагами.

Он боялся, что сказал слишком длинно, но вряд ли смог бы выразить это короче. Закончив, он замер, пытаясь смотреть прямо в эти ужасающие красные глаза. Ему не раз приходилось опускать взгляд; но он всегда поднимал его, чтобы встреться с ними вновь.

–Что такое это воображение?—спросил грифон с другим голосом. –Гуля, что ты об этом знаешь?

–Думаю, это способ видеть. Видеть так, как мы, а не черви.

–Это совпадает с твоим пониманием, Пантелеймон?—спросил первый грифон.

–Да. Мой человек, Лира Силвертонг, когда-то видела именно так. Видела всех и всё в золотом свете. Видела соответствия, аналогии, отголоски, сходства; видела, что любая вещь связана с миром сотнями связей, и я видел это вместе с ней. Мир вызывал у неё восторг и был полон смысла. Потом этот способ видеть у неё мало-помалу исчез, поэтому я отправился, чтобы найти его и вернуть.

–Где она сейчас?

–Не знаю. Надеюсь, что в безопасности. Знаю, что она жива, потому что иначе я был бы мёртв. Я—это она, а она—это я. Мы с ней одно существо, но между нами нет согласия, и мы очень несчастны.

–Как ты будешь добираться в Карамакан?

–Так же, как прежде. По земной поверхности.

–Твои враги движутся туда быстрее.

–Значит, мне не следует терять времени.

–Почему ты спас Гулю? Если бы ты оставил её огхаб-горгам, это бы тебя не опозорило.

–Прошу прощения, но я не знаю, как к вам обращаться.

–Говори: «Ваше превосходительство».

–Спасибо. Итак, ваше превосходительство, отвечая на ваш вопрос, я вынужден с вами не согласиться. Оставить Гулю на милость этой твари было бы для меня огромным позором.

–Но ведь ты не знал, кто она.

–Я стал бы спасать любое существо. Иначе я потеряю честь.

Его ответ заставил четверых грифонов зашептаться, подойдя друг к другу вплотную и склонив головы. Пана накрыло странное сочетание чувств: гордости за то, что он им это сказал, сознавая, что говорит искренне; тревогу из-за того, что он не имел никакого понятия, как эти величественные создания отреагируют на маленького деймона, говорящего по-английски; и любовь: любовь к Лире, любовь к Нур Худе, любовь к Гуле. Но ощущать это вместе было не сложно, а просто: всё это было одно.

Грифоны вновь повернулись к нему.

–Мы хотим узнать больше об этом воображении. Нам представляется, что это важная вещь, касающаяся каждого из существ в наших мирах. Ты должен отправиться с нами и объяснить всё, что сможешь, нашей королеве.

Этот голос, кажется, принадлежал тому из грифонов, кто раньше не говорил. Он звучал легче, музыкальнее и даже сочувственнее.

Пан собрался с духом и сказал:

–Но, Ваши Превосходительства, у меня есть цель, и я не должен от неё отклоняться. Для меня было бы большой честью говорить с вашей королевой, но, если это означает потерять хотя бы день пути, я должен со всем почтением сказать «нет».

В этот раз ему ответила Гуля. Она подпрыгнула, взвилась в воздух и стала летать вокруг него, яростно хлопая крыльями.

–Что ты несёшь? Как ты смеешь быть таким дерзким? Я этого не потерплю! Если ты приглашен к Её Небесному Величеству Королеве Шахрнаваз, у тебя нет прав отказываться! Ты должен сейчас же извиниться и умолять разрешить тебе взять свои слова обратно. Сделай это

Закладка:

Она опустилась на траву перед ним, пылая такой искренней яростью, что та, казалось, разбрасывала вокруг невидимые искры. Подобные крошечным стрелам, они опаляли в полете воздух и жалили его, словно пчёлы.

В другое время это бы его позабавило, но он так устал… Ему хотелось проспать тысячу лет. Поэтому он поклонился маленькому грифону и её товарищам и сказал:

–Прошу прощения, Ваши Превосходительства. Я усвоил урок. Я с радостью навещу вашу королеву и отвечу на любые её вопросы. Хотел бы только узнать, насколько это далеко и как мне совершить это путешествие?

–Полезай мне на спину,—сказал грифон с сочувственным голосом; тот, что говорил последним.

Это была она; и она присела, чтобы дать ему такую возможность.

Пан нашёл её спину тёплой, широкой и мускулистой. Он улегся меж её крыльев, там, где вместо орлиных перьев росла львиная шерсть, ощутив мощный и стремительный выплеск силы в момент, когда она взмыла в звёздное небо. Изумлённый, воодушевлённый и абсолютно уверенный в своей безопасности, мгновение спустя он погрузился в самый глубокий в своей жизни сон.

* * *

В городе Кючуклю на юге Анатолии была гарнизонная тюрьма, а при тюрьме—небольшой лазарет, куда отправляли после пыток непокорных заключённых, чтобы они поразмыслили о своем упрямстве. Если же они оказывались к этому не склонны, то, в конце концов, лазарет был самым подходящим местом, чтобы умереть.

Спустя несколько недель после визита Себастьяна Мейкписа в Баттерси, фактически в ту самую ночь, когда Лира, более чем в ста милях к югу, выручала деймона Нур Худы, в лазарете Кучуклу лежал в полуобморочном состоянии молодой мужчина, обливаясь от боли потом. Его нашли без сознания в поезде, когда тот делал незапланированную остановку, и он явно был преступником: невинный человек, получивший огнестрельное ранение, не стал бы пытаться скрыть подобную рану—разве что из желания избежать внимания полиции.

Соответственно, Малкольма Полстеда доставили прямиком в тюремную больницу, и, будь у него хоть капля ответственности, он там бы и умер, не приходя в сознание. Он потерял достаточное для этого количество крови.

Однако он явно был крепким орешком, а не простым преступником, к тому же выглядел необычно для человека, промышляющего насилием. Начальник тюрьмы был новичком на своей должности и обладал достаточным запасом интеллекта, чтобы увлекаться археологией, и его заинтриговали найденные в кармане Малкольма документы, где перечислялись его научные достижения. Ого, собрат-археолог!

Он почистил щеточкой свои аккуратные офицерские усы и немедленно послал за санитаром.

–Тот парень, Петерс, которого подстрелили. Англичанин.

–А что с ним?.. господин полковник.

В сделанной им паузе явно чувствовалась наглость.

–Много крови он потерял?

–Ага. Долго с нами не пробудет.

–Я хочу, чтобы его осмотрел специалист. Возможно, ему требуется переливание. Где доктор Осман?

–Ушёл домой.

–Пошлите за ним сейчас же. А затем следуйте за мной в лазарет.

Спустя пять минут начальник стоял у единственной занятой койки в убогой палате на шесть человек. Его деймон-канарейка уселась на железное изголовье. Жёлтый свет, что давали тусклые запылённые лампы под потолком, был совсем слаб, но и его было достаточно, чтобы увидеть грязь на изголовье, пятна на постельном бельё и кровь заключённого, уже запёкшуюся на плитках пола. Лицо мужчины было смертельно бледным, его рыжевато-золотые волосы слиплись от пота. Деймон-кошка лежала у его головы на подушке, чуть дыша.

–Я нашёл доктора,—сказал санитар.

–О, отлично. Доктор, вы осматривали этого человека?

–Конечно.

Деймон доктора, лемур, смотрел довольно угрюмо. Доктор Осман был в раздражении; он собирался сегодня пойти с женой в оперу, и из-за этой задержки они могли опоздать.

–Его рану перевязали?

–Да, конечно.

–Тогда почему она всё ещё кровоточит?

–Это серьёзная рана. Я удивлюсь, если он доживёт до завтрака. Могу я теперь…

–Нет. Осмотрите его рану ещё раз. Перевяжите заново, и получше. А потом сделайте переливание крови.

–Переливание крови? Здесь?

–Если он потеряет ещё немного крови…

–Я не смогу. Это невозможно. У нас нет ни оборудования, ни персонала, ни донорской крови. Ради чего всё это? Кто он такой?

–Археолог из Англии.

–Жаль. Не следовало ему сюда лезть, правда? Хотел погреть руки. Так ему и надо.

–Я хочу, чтобы вы организовали его перевод в Мемориальную больницу. Немедленно.

–Они его не примут. Помните, как было с тем убийцей, которому оторвало ноги? Трижды возвращали, потому что вооружённая охрана против их правил, а без неё вы его не отпускали. Как будто он мог сбежать.

–То был совсем другой случай. Этот человек не преступник, ему не нужна охрана, и я не хочу, чтобы он здесь умер. Пожалуйста, сделайте так, как я прошу. Перевяжите его рану и организуйте доставку в больницу.

Деймон доктора зарычал на деймона начальника тюрьмы, и тот в возмущении поднял крылья.

–Немедленно,—добавил начальник. –А ты,—обратился он к санитару, –вымой здесь пол. А потом подготовь его к перевозке скорой помощью.

Бормоча что-то себе под нос, доктор снял пальто и перчатки и принялся перевязывать рану. Предыдущую повязку, судя по её виду, наложил санитар. Начальник тюрьмы поморщился. Санитар принёс швабру и ведро, а начальник тюрьмы принялся тем временем рассматривать широкое лицо заключённого, мокрые локоны его волос, напоминавшие золотые монеты, и чересчур тесную ему пижаму.

–Где его одежда?

–Там,—сказал санитар, ткнув пальцем в ряд железных ячеек.

Дёрнув за ручку единственной закрытой дверцы, начальник обнаружил, что та всё равно открывается, поскольку замок сломан. Внутри лежал рюкзак и сверток окровавленной одежды.

–Его рюкзак кто-нибудь проверял?

–Ага. Я. Там были его документы.

Начальник был не настолько глуп, чтобы спрашивать, было ли там что-то ещё: если там было что-то ценное, санитар уже прибрал это к рукам. Сам рюкзак был выцветшим, потёртым и пыльным; одну из его пряжек заменили, и она и не подходила к двум оставшимся.

–Ты вроде бы говорил, что документы были у него в кармане?

–Я уже не помню.

Ручка швабры, которой орудовал санитар, застучала по кроватной раме, и заключённый застонал.

–Осторожнее!—рявкнул начальник и наклонился, чтобы рассмотреть заключённого получше. Тот хмурился во сне. Лоб у него был влажный, а его деймон подергивался и выпускал когти—не иначе, видел какой-то сон.

Найдя кровать почище, начальник вывалил туда содержимое рюкзака. Оно состояло из сменной рубашки, нижнего белья с носками, книги на непонятном языке, бумажного пакета с полосками вяленого мяса, небольшой фляжки с каким-то спиртным и англоязычного журнала «The Economist». И всё. Никакой археологии.

–У него наверняка был ещё чемодан, сумка или что-то ещё… Ты уверен, что это всё, что у него с

Закладка:

–По-моему, да.

Начальник тюрьмы осмотрел одежду в шкафчике и не обнаружил в её карманах ничего, кроме носового платка. Похоже, у этого человека был с собой минимум вещей. Конечно, всё интересное и ценное забрали бы нашедшие его солдаты, или полицейские, доставившие его в тюрьму, или те, кто его принимал.

Ещё раз оглядев на заключённого, начальник тюрьмы вернулся в свой кабинет и повторно перечитал его документы.

–Мартин Петерс, произнёс он вслух. –Доктор Мартин Петерс.

–Он на пути в могилу,—сказала ему деймон.

–Что ж, посмотрим. Будем ждать. Сейчас мы больше ничего не можем сделать.

Начальник побарабанил по столу пальцами, взглянул на часы, ещё раз привел в порядок бумаги англичанина, подошел к окну— одному из очень немногих в этом здании, выходивших на улицу—но никакой скорой помощи в плотном транспортном потоке не увидел.

–Держу пари, он не связался с больницей,—сказала деймон.

–Как так? Я же ему прямо приказал!

–Он всегда сможет сослаться на то, что медицинские вопросы—это его компетенция.

Начальник тюрьмы вздохнул.

–Никогда ещё у нас не было таких ленивых и неорганизованных подчинённых. Упрямцы! Ни один из них не…

В дверь его кабинета, не постучавшись, вошёл санитар и сказал:

–Он мёртв.

–Что?

–Вы что, не слышали? Мёртв, говорю.

–Кто, Петерс? Англичанин?

–Он там, в кровати.

–Что с ним стряслось? Он что-нибудь сказал? Приходил в сознание?

–А я почём знаю? Ничего не стряслось. Я заканчивал с уборкой, и вдруг увидел, что его деймона нет. Так что он по любому мёртв.

Начальник сердито оттолкнул стоявшего в дверях фельдшера и выбежал из кабинета. Добежав до лестницы, он остановился, сказав себе:

–Зачем я бегу?

–Затем, что надеешься, что он не мёртв,—сказала ему деймон.

–Хмм… ладно.

И исключительно потому, что этот человек—археолог. Начальник тюрьмы рассчитывал на цивилизованную беседу.

По лестнице он спускался уже не спеша. Предстояло собрать информацию, написать отчёты, заполнить формы. Однако же, ситуация с этим человеком была любопытной. Видимо, он стал жертвой нападения, но зачем скрывать рану? Может, он замешан в контрабанде древностей, как цинично предположил доктор? Не исключено, хоть и безрассудно по нынешним временам. А его документы, несомненно, поддельные.

Жаль. Начальник тюрьмы был бы рад возможности допросить этого человека, поскольку был убеждён, что его собственный метод мягкого, дружественного допроса эффективнее официально одобренных жёстких методов. Возможно, он бы предотвратил или даже раскрыл тяжкое преступление.

В лазарете стало ещё мрачнее, поскольку послеполуденный свет быстро угасал. Мужчина лежал как прежде: глаза закрыты, руки вдоль тела, голова на засаленной подушке. Но деймона не было. В каком облике она у него была? Начальник пытался вспомнить изо всех сил. Кошка? Кажется.

Он заглянул под кровать, но лишь для порядка. Пол был недавно вымыт; впрочем, неравномерно и местами не вытерт как следует. Больше искать было негде.

–Что случилось? В чём дело?—спросил он у деймона-канарейки, сидевшей на спинке в ногах кровати, тихонько попискивая от страха.

–С ним что-то не так,—сказала она.

–Да ладно, мы не в первый раз видим труп…

–У него открыты глаза.

Да, они были открыты. И глядели прямо на него.

Вскрикнув от ужаса, начальник тюрьмы отскочил назад, оступился и упал на соседнюю койку.

–Что случилось?—спросил санитар, входя в палату.

Было обидно сознавать, что этот дурак застал его в столь неподобающем виде. С трудом поднявшись, начальник повернулся к нему.

–Где его деймон, болван?—заорал он.

Санитар сощурился и пожал плечами. По его лицу пробежала ухмылка.

–Сказал же: нет её. Исчезла, как это всегда с ними.

–Он не мёртв! Присмотрись, тупоголовая обезьяна! Она должна быть где-то здесь! Поблизости! Найди её! Да не стой же ты как баран, выпучив глаза—ищи её, черт бы тебя побрал!

Фельдшер, перепугавшийся не меньше своего начальника, отскочил назад, как и тот до этого, и наклонился, чтобы взять на руки своего дрожащего и кудахчущего деймона-курицу.

–Клянусь вам… её тут нет… я всё обыскал…

–Лживый пёс! Иди и обыщи всё крыло! Сейчас же!

Начальник тюрьмы понимал, что человек на кровати, кем бы он ни был, не мёртв и всё видит и слышит. И всё же деймона не было. Древний страх перед сверхъестественным—древнее, чем человеческая история или даже сам человеческий язык—сжал его сердце в своих тисках.

Мужчина на кровати раскрыл рот, желая что-то сказать, но его горло пересохло. Начальник быстро огляделся, нашёл грязную чашку и наполнил её водой из душа в углу. Преодолев страх и восхищаясь собственной решимостью, он помог англичанину сесть и поднёс чашку к его губам.

–Merci,—поблагодарил тот

–Vous êtes Français?

Заключённый, казалось задумался.

–Non,—сказал он наконец. –Anglais.

–Так я и думал,—сказал начальник по-английски. –Как вас звать?

Мужчина глотнул ещё немного воды, которая имела коричневатый оттенок и пахла каким-то сильным антисептиком.

–Петерс. Мартин Петерс. Где я нахожусь? Кто вы?

–Я начальник этой тюрьмы, мистер Петерс. Доктор Петерс. Мы изучили ваши документы.

–Почему я в тюрьме?

–В городе гражданские беспорядки. Было сочтено, что тут вы будете в большей безопасности, чем в больнице.

–То есть, я—заключённый?

–Это не так важно. Когда я осматривал вас ранее, не было никаких сомнений, что вы живы: у вас был деймон. Теперь же она исчезла; мой персонал и я сам, мягко говоря, озадачены.

–О, так она ушла? Я так и подумал. Почему у меня так болит бедро?

–В вас стреляли. Вы что, этого не помните?

–Нет. Последнее, что я помню—это как я спускался по лестнице в пустом доме.

–Где находился этот дом?

–В Анталье.

–Это довольно далеко отсюда.

–Поезд? Меня кто-то посадил в поезд?

Он пытался сесть. Превозмогая инстинктивное нежелание прикасаться к столь неестественному существу, начальник тюрьмы взял ещё одну подушку и, перевернув её стороной почище, подложил ему под спину.

–Вас действительно нашли в поезде, но…

–Почему меня доставили в тюрьму?

–Пожалуйста, не беспокойтесь об этом. Это лазарет. Вы получите наилучшую помощь.

Раненый огляделся, и начальник тюрьмы сразу понял, что он думает об этом месте.

–Из той, что мы в состоянии вам оказать,—добавил начальник тюрьмы. –Сейчас нелёгкие времена.

–Где моя одежда?

–Мы её сохранили. Но она, конечно же, испачкана кровью.

–Я бы хотел её получить, и, если можно, чистой. Её могут постирать?

–Да, мы это сделаем. Но…

–После чего я отсюда уйду.

–Боюсь, всё не так просто. Есть определённый порядок. Уведомить вышестоящие власти, получить необходимые подтверждения. К сожалению, это не отель, доктор Питерс. Это тюрьма, которую мы, однако, стремимся сделать цивилизованной и не слишком

Закладка:

–Нет-нет, подождите. Если я заключённый, мне должны предъявить обвинение и дать возможность переговорить с адвокатом. В противном случае я свободен.

Начальник тюрьмы был опечален. В его голове по-прежнему шумел лёгкий страх, никак не желая утихать. Более того, он всё ещё не мог поверить, что разговаривает с мёртвым.

–Всё уладится без проблем,—сказал он самым успокаивающим голосом. –Гарантирую, что я и мои сотрудники сделаем всё возможное, чтобы вы отправились в путь как можно скорее и в значительно лучшем состоянии здоровья. Я просто не могу позволить человеку с таким ранением, как у вас, рискнуть отправляться в путь в такое время. Несколько дней отдыха, полноценное питание, квалифицированная медицинская помощь…

–Я сейчас слишком слаб, чтобы с вами спорить,—прошептал Малкольм.

–И есть трудности, вызванные… отсутствием вашего, э-э, вашего деймона… Вы знаете, как люди… И, честно говоря, здешний персонал, скорее всего, будет встревожен… Они, в большинстве, суеверные крестьяне. Конечно, я буду отдавать приказы, и они будут выполняться, но…

–Да, я понимаю.

–А раньше… Простите, но с вами до этого случалось что-то подобное?

–Это не такое уж редкое явление. На вас военная форма. Полагаю, вам приходилось видеть бой?

–Ну не то, чтобы недавно, но какое это имеет отношение…

Малкольм был уже полностью в сознании и мыслил совершенно ясно, несмотря на боль.

–Вы сталкивались с посттравматическим цитокинезом?—спросил он.

Начальник тюрьмы, естественно, был не в курсе.

–О, так это тот самый случай… Понятно. Это всё объясняет. Хотя, конечно, сильно действует на тех, кто к этому не привык…

–Мой деймон будет возвращаться постепенно. Тут, в общем-то, беспокоиться не о чем. А пока я был бы признателен за чистую постель и осмотр моей раны квалифицированным медиком.

–Так. Ну, об этом я уже побеспокоился. Вы, похоже, потеряли много крови, и я подумал, что может потребоваться переливание. Очевидно, что мы не можем делать это здесь, поэтому я запросил консультацию и помощь Мемориальной больницы, и они должны… Они, надеюсь, свяжутся с нами в ближайшее время.

–А чистая постель?

–Хм. Если подумать… Давайте я посмотрю, что можно сделать.

Оставив своего пленника в пыльном золотистом полумраке, начальник тюрьмы поспешил прочь. Малкольм, у которого больше не было сил бодриться, закрыл глаза и уснул.

* * *

Его деймон, Аста, никогда не испытывала затруднений при побеге из замкнутых пространств. Стены гарнизонной тюрьмы были для неё не большим препятствием, чем туман. Пока начальник тюрьмы беседовал с той её частью, что звалась Малкольмом, Аста бесшумно перемещалась из тени в тень в самом сердце Кючуклю. Лёжа в лазарете и притворяясь спящими, они с Малкольмом обсудили ситуацию. Обоим было ясно, что Малкольм какое-то время не сможет ходить; поэтому его деймон, большая рыжая кошка, вжалась в тень у двери и, проскользнув мимо ног входившего санитара, выскочила из комнаты. Десять минут спустя она уже выяснила то, что хотела.

3. В сторону Алеппо

Когда Лира, укрытая овечьей шкурой, проснулась, солнце ещё не взошло, и не все звёзды ещё растворились в утреннем небе. Воздух был очень холодным. Она увидела фигуру спящего Ионидеса, верблюдов, дремавших, подобрав ноги, и очертания развалин Мадинат-аль-Камара, неподвижно застывшие на фоне горизонта.

Ничего, кроме как продолжать лежать в полудрёме, прижимая к груди приснившегося ей Пана, Лире не хотелось; но были интимные вещи, которыми она желала заняться до пробуждения Ионидеса.

Холод пронизывал насквозь, больная рука немилосердно пульсировала, но Лира ощутила себя чистой, спокойной и свободной от всего лишнего. А главное—она знала теперь тайну красного здания. Вновь закутавшись в шкуру, она принялась следить, как небо постепенно охватывает рассвет.

В этой пустыне не пели птицы; единственными доносившимися до неё звуками были тихое дыхание Ионидеса да приглушённое сопение одного из верблюдов. Воздух был неподвижен: отсутствовал даже шорох перекатывающихся песчинок.

Она мысленно вернулась к тому, что произошло при свете Луны на форуме, потом—к тому, что было в сокровищнице; потом к их встрече с Нур Худой возле фонтана. Теперь ей казалось, что всё пережитое в Городе Луны происходило в состоянии бреда. Лира послала Нур Худе и её деймону-тушканчику благословения, пожелав удачи и безопасности на пути домой. Она поняла, что алетиометр потерян уже навсегда (что заставляло какую-то её часть рыдать от беспомощности), но испытала и странное облегчение… Какую-то часть? Сколько же у неё частей? Интересно, Пан в курсе, что она вчера сделала? Он ведь тоже её часть? Или она—его… Может, он где-то поблизости? Ждёт в пустыне под Алеппо? Лира (или её часть) тоже отчётливо ощутила волнующий трепет ожидания и надежды. И ещё этот сон… И предупреждение—если это было оно—о какой-то штуке под названием алкагест… Столько всего нужно выяснить!

Рассвет приближался, и наступил он быстро: в сравнении с неторопливым появлением солнца в высоких широтах, здесь это происходило почти мгновенно. Верблюды зашевелились. Ионидес, должно быть, это услышал, перевернулся и плавно сел. Лира заметила, как его деймон взбежал по каменной глыбе рядом с ним и потянулся в первых лучах солнца.

–Вы уже проснулись, мисс Сильвер,—сказал он тоном скорее утвердительным, чем вопросительным. –Вы меня опередили. Как прошёл ваш визит в Мадинат-аль-Камар? Осмелюсь спросить, узнали ли вы что-нибудь о вашем деймоне?

Произнося это, он встал на ноги, вытряхнул служившие ему постелью шкуры, разложил их на камне и щёткой очистил от песка. Голос его был чист и напоминал голос актёра на сцене: негромкий, но чётко различимый.

–Нет,—ответила Лира

–Эх…

Пока он ходил за скалу (видимо, чтобы справить нужду), Лира сняла рубашку и надела другую, переложив со всей осторожностью иглу алетиометра в её карман. Затем попыталась пригладить волосы. Хотя это её и не слишком заботило, она понимала, какой у неё, наверное, дикий и запущенный вид, и испытала некоторое облегчение. А уж как она истосковалась по душу…

Она присела у остатков костра, который Ионидес разводил на ночь, и стала подкладывать туда валежник в попытках вновь разжечь пламя.

–Мисс Сильвер! Что это вы делаете? Это моя работа! Вы же наняли меня разжигать костёр и готовить, а не сидеть, словно паша, наблюдая, как вы его тушите!

Он оттолкнул Лиру и наклонился к костру, чтобы исправить плоды её неуклюжих усилий.

–Смотрите. Пламя хочет идти этим путём. Давая ему его пищу, топливо, вы тянете его в нужную сторону. Видите это?—он взял кусок колючей корявой ветки с капельками смолы.

–Это ваш товарищ, ваш лучший слуга. У пастуха есть собака, а у

Закладка:

Подобно продавцу сладостей, вытягивающему сахарную вату прямо из воздуха, он принялся орудовать объятой огоньками веточкой, и вскоре ему удалось поднять пламя повыше, вытянуть его, скрутить, словно это была пряжа, и охватить им ветку потолще. Вскоре костёр пылал вовсю. Прежде чем поставить кипятиться воду для кофе, Ионидес потушил остаток ветки, воткнув его в песок, и протянул Лире. Та убрала его в карман.

Он присел у костра на корточки и сказал:

–Когда вы вернулись ночью, то сказали, что видели не то птицу с чертами льва, не то льва с чертами птицы. Огромную. Само собой, я решил, что на вас нашло временное помешательство.

–А вам ничего подобного видеть не приходилось?

–Нет. Хотя, говорят, такие создания существуют. Но, даже если этому верить, они встречаются только в горах Эльбруса.

–А это не те птицы, о которых вы мне говорили, огхаб-горги?

–Нет-нет. Те просто дикие твари. Существа, подходящие под ваше описание, благородны и очень горды. Одни говорят, что это духи, другие—что они есть только в сказках, а третьи вообще в них не верят. Я не знаю английского слова. По-французски их называют griffon.

–По-английски почти так же,—сказала Лира. –Грифоны. Интересно, что один из них делал в Аль-Хан Аль-Азраке?

–Может, искал золото. Они обожают золото. Если кто-нибудь его у них украдёт, сыщут и на краю света.

Значит, тот одноглазый мужчина вознёсся в небо из-за золотого алетиометра, что держал в руках? Но ведь он завладел им всего за несколько секунд до этого: грифон не мог следовать за ним сюда по этой причине. Впрочем, при нём могло быть и другое золото.

–Вы видели там каких-нибудь деймонов?—продолжил Ионидес.

–Да. Но не своего.

–Хотите попытаться ещё?

–Нет. Моего деймона там нет. Был, но ушёл.

–Так или иначе, вы кое-что выяснили. Куда же он направился?

–На восток. Дальше на восток.

–И вы знаете, куда?

–Да,—сказала Лира, помедлив; и сразу об этом пожалела.

Он был слишком наблюдателен, чтобы оставить это без внимания.

–Раз вы это знаете, то захотите туда за ним последовать, верно?

–Я знаю лишь в общих чертах. Не точно. Восток большой.

–Восток большой,—повторил он без тени усмешки, и Лира заметила явное удовольствие в его глазах.

Поправив на огне котелок, он подал Лире пакетик фиников. Она съела один; он оказался очень сладким.

–К востоку отсюда Алеппо,—сказал Ионидес.

–В Алеппо его не будет.

–Мы прибудем туда завтра утром. Что вы намерены делать потом?

–Пойду в кафе «Марлетто».

Это стало для него сюрпризом.

–В «Марлетто»? Откуда вам известно про это место?

–Я вообще знаю больше, чем вы думаете,—сказала она, кладя в рот ещё один финик: по крайней мере, это её подкрепит.

–И с кем вы хотите встретиться в «Марлетто»?

–Зависит от того, кто там будет.

–А потом?

Он налил в турку для кофе немного кипятка и стал быстро размешивать тёмную смесь веточкой с многократно расщепленным концом, напоминавшим грубую кисть; а когда пена достигла краёв, добавил щепотку чего-то из бумажного свёртка.

–Что у вас там?— спросила Лира.

Он показал. Странно, но это была соль. Лира попробовала её на вкус, чтобы убедиться.

–Вы что, раньше не чувствовали, что я добавляю туда соль?

–Просто была не в том состоянии, чтобы почувствовать.

–А сейчас?

–Сейчас—да. Почему вы добавляете в кофе соль? Обычно туда кладут сахар.

–Чтобы обострить его вкус. Сахара достаточно в финиках. Хотите, я испеку лепёшку? Вкусную. Быстро.

–Нет, спасибо. Кофе и фиников достаточно.

–Они очень питательны. Как только вы будете готовы, отправимся дальше. Покинем это печальное место. Каких, кстати, деймонов вы там встретили?

Пока Ионидес навьючивал верблюдов, Лира нагромоздила горы вранья о том, что она видела и делала в «Синем отеле»—при этом ни разу не упомянув Нур Худу. Было так странно снова пытаться врать—или, как минимум, сочинять истории; беспечная лёгкость, с какой это получалось у неё в детстве, теперь казалась ей чудом. С тем, чтобы что-то выдумать, у неё проблем не было, но вот с тем, чтобы это убедительно изложить—ещё какие. Будь с нею Пан, он снабжал бы её подробностями и подсказками, под видом того, что поправляет или уточняет… И сейчас, работая языком, Лира задумалась, не это ли он подразумевал под воображением.

Ионидес слушал её с полным вниманием. Поначалу казалось, что он считает этот вздор правдоподобным и даже познавательным; но когда Лира благополучно взобралась на своего верблюда, а он сел на своего, он сказал:

–Мисс Сильвер, вы издеваетесь.

–Ах, так вы мне не верите?

–Ни единому слову. Но придумано здорово.

–Мистер Ионидес, скажите, что такое алкагест?

–Что-что?

–Алкагест. Кто-то, или что-то, мне о нём говорили. Вы когда-нибудь слышали это слово?

–Нет. Ни разу.

–На слух напоминает арабское… А как вы думаете, что такое воображение?

–Почему вы спрашиваете об этом меня?

–Потому что вы здесь. Так что же такое, по-вашему, воображение?

–А вы уверены в моей правдивости?

–Не всегда.

Он рассмеялся, и она вслед за ним.

–Вы не ответили на вопрос.

–Ох, он чересчур сложный.

–У нас достаточно времени.

–Достаточно? Для таких вопросов? Сколько веков люди ими задаются, как вы думаете? И вы хотите, чтобы я вам сразу бах—и ответил?

Они вернулись на ухабистую дорогу, с которой свернули вечером. Ионидес направил своего верблюда по ней на восток; Лирин последовал за ним.

–Ну, вы могли бы сказать, что вы сами об этом думаете. А я—выслушать и сказать, что думаю о вашем ответе. И таким способом мы могли бы развлекаться часами.

Её лёгкие наполнял свежий утренний воздух; солнце грело, но пока не жгло. Шаг верблюда ощущался не таким тряским, как поначалу: видимо, она уже стала к нему привыкать. Её боли и недомогания никуда не делись, но заметно ослабли; даже в сломанной кисти стало чуть меньше опухлости и чуть больше подвижности. Всё это не укрылось от Ионидеса, и он сказал:

–Вы сегодня выглядите по-другому, мисс Сильвер.

Теперь они ехали бок о бок, и это облегчало разговор.

–Я и чувствую себя по-другому.

–В Мадинат-аль-Камаре что-то произошло, да?

–Верно.

–Что-то реальное? Не воображаемое?

–Ну вот, это уже интересно. Подразумевает ли ваш вопрос, что, если мы что-то вообразили, оно не может стать реальным? Или вы имели в виду обратное: если что-то реально, то его невозможно вообразить? Это же полностью

Закладка:

–Это ваши игры, мисс Сильвер, а не мои. Я человек простой. Я этих правил не знаю. Если какая-то вещь выглядит реальной, она реальна?

–Это зависит от…

–Нет-нет. Если она выглядит реальной по всем признакам, она реальна?

–Да. Предположительно. До тех пор, пока не обнаружишь обратное.

–А если не обнаружишь? Она имеет реальный вид, вкус, запах, реальный вес, реальный размер: всё, что можно насчёт неё увидеть и почувствовать—такое, как должно быть. Тогда она реальна?

–Тогда да. Должна быть реальной.

–А если вам потом кто-то скажет: нет, она не реальна? Что вы видите, чувствуете, обоняете, осязаете, что она такая, какая должна быть—и тем не менее она не реальна? Как вы отнесётесь к такому человеку?

–Захочу узнать, почему он так думает.

–И вы будете продолжать ему верить?

Лира задумалась. Что сказал бы Готфрид Бранде? Для него были значимы лишь неопровержимые доказательства, выраженные в числах. Он не допускал даже мысли, что нереальное может быть реальным. Саймон Тэлбот, напротив, считал, что различие между реальным и нереальным—культурный конструкт, не определимый чётко и полностью зависящий от социального-политического контекста.

–Минуточку,—сказала она. –Я говорила о разнице между реальным и воображённым. Вы же превратили это в разницу между реальным и нереальным. А как же воображение? Куда оно делось? Или вы думаете, что «воображённое» и «нереальное»—это одно и то же?

–Мисс Сильвер, я всего лишь простой проводник. Вы задаёте глубокие философские вопросы; они далеко за пределами моего понимания. Зачем, повторяю, вы меня об этом спрашиваете?

–Затем, что вы вовсе не кажетесь мне простым проводником. Я думаю, вы очень умный человек, который большую часть себя скрывает от окружающих. Думаю, что ответить на мои вопросы не составит для вас труда, и мне действительно очень хочется знать ваше мнение.

–И вы, безусловно, правы,—сказал он безмятежно. –Я знаю всё на свете. Но когда говоришь людям такие вещи, это вредит бизнесу. Вот даю я, к примеру, клиенту свою визитку (если бы она у меня была), а там написано: «Абдель Ионидес. Он знает всё на свете». На меня посмотрят и скажут: раз ты всё на свете знаешь, почему ты одет, как нищий? И это будет не просто объяснить, мисс Сильвер.

–Ну вот, опять.

–Что—опять?

–Уходите от ответа. Если что-то возникло только в воображении, означает ли это, что оно ложное?

–Ладно. Вы загнали меня в угол. Преследуете меня, как кот мышку, и нет мне спасения. Хорошо. Я знаю вот что: без воображения нельзя открыть полной правды ни о чём. Тебе кажется, что без воображения твоё видение вещей будет ближе к истине, но на самом деле оно, наоборот, будет дальше. Знаете, кто мне это сказал?

–Кто?

–Святой человек из Индии. Мы вместе сидели в тюрьме в Багдаде. Очень святой. Но не очень ловкий, поэтому он туда и попал.

–Вы сидели в тюрьме?

–Много раз.

–И за что же?

–В мире есть места, мисс Сильвер, где тебя могут посадить в тюрьму просто так. Без приговора, без суда, и даже без преступления. Просто за то, что им не понравилось твоё лицо. Вот, допустим, приехал ты в незнакомый город. Тебе нужны деньги. Ты идёшь на рынок и предлагаешь людям—таким же честным людям, как ты сам—сыграть в какую-нибудь игру. В карты, в шахматы, в нарды—во что им будет угодно. Вы садитесь, начинаете играть, и тут—хоп—подходит полицейский и спрашивает: «Чем это вы занимаетесь?» Я ему объясняю: просто играем. С друзьями, для развлечения. Он ничего не хочет знать, объявляет, что это незаконно и что я должен предстать перед судом. Судья говорит: «Плати деньги, или отправлю тебя в тюрьму». Ну, денег у меня нет, а тюрьма—не самый худший вариант. Худо-бедно кормят, есть где поспать, компания, опять же, интересная… Как этот святой из Индии. Он поделился со мной своей мудростью, а я взамен научил его простенькой игре с тремя картами, чтобы ему было чем прокормиться, когда выпустят. За ней мы и проводили время, пока я оттуда не вышел.

–А его они выпустили?

–Не знаю. Может, я его ещё встречу—а может, нет.

Верблюды тем временем неспешно несли их в сторону Алеппо.

* * *

Начальнику тюрьмы в Кючуклю всё ещё не удалось перевести английского археолога в гражданскую больницу. Там ни в какую не желали его принимать: то у них нет свободных коек, то проблемы с транспортом, то нехватка крови на станции переливания, то (вопреки их же возражениям в предыдущем случае) нельзя везти заключённого без достаточной охраны… И так далее, и так далее.

Так что доктор Мартин Питерс, чей деймон так и не появился, по-прежнему лежал в неопрятном, едва освещённом тюремном лазарете под присмотром всё того же ленивого и суеверного санитара. И когда в одной из тюремных камер выявили случай дизентерии, а потом и ещё один, начальник тюрьмы не на шутку встревожился.

–Тот пациент,—сказал он санитару,—доктор Питерс. Он не должен там находиться, раз теперь у нас два пациента с дизентерией.

–Заключённые.

–Что?

–Не пациенты, а заключённые. И он тоже.

–Переведите его из лазарета в чистую камеру, а затем…

–Какую-какую?

–В камеру, которую перед этим следует тщательно продезинфицировать. Переведите его туда, прежде чем помещать в лазарет заразных заключённых.

–Сэр, это запрещено. Заключённых может перемещать только вооружённая стража.

–Раз я сказал это сделать, тебе не просто разрешено—ты обязан выполнять. Хватит терять время! Позови на помощь кого-нибудь из охранников. И займись этим прямо сейчас, а не…

Снаружи раздался стук сапог по деревянному полу, в дверь решительно постучали, и зычный голос отрапортовал, как на плацу:

–Сэр! К вам посетитель, сэр. Хочет видеть вас прямо сейчас, сэр.

Из всех подчинённых ему охранников лишь тот, что вытянулся сейчас в дверях, напоминал военного. Именно поэтому начальник тюрьмы назначил его встречать посетителей.

–Ну и кто там? Откуда?

–Полковник Григорян, сэр. Разведывательный корпус. Срочно, сэр.

–Ого. Ладно. Пригласите его. А ты давай, за дело,—рявкнул он санитару. –Сейчас же займись этой камерой.

Санитар закатил глаза и вышел вслед за охранником, оставив начальника тюрьмы в смятении, какого тот давно не испытывал. Разведывательный корпус? Может, ему следовало сообщить об этом английском археологе, и теперь у него будут проблемы? Но куда сообщить?

Гость появился раньше ожидаемого. В кабинет, отдав честь, быстро вошёл худощавый офицер, на вид не старше сорока, с очень тёмными глазами и деймоном-ястребом. На нём была форма цвета хаки с незнакомыми знаками различия и каракулевая папаха, а его

Закладка:

Начальник тюрьмы поспешно встал и отдал честь в ответ, мысленно обругав себя за неловкость.

–О, полковник Григорян. Добро пожаловать. Пожалуйста, садитесь.

–Я ненадолго,—сказал Григорян. –Заключённый Питерс. Доктор Мартин Питерс. Сколько он у вас пробыл?

–Так, э-э… минуточку… сейчас скажу точно…

Начальник тюрьмы стал рыться в бумагах, горько сознавая, что в сравнении с этим суровым немигающим воином в полевой форме сам он, должно быть, выглядит гражданским недотёпой.

–Ладно, неважно,—сказал Григорян. –Я тороплюсь. Мне нужны все бумаги, какие у вас есть, относительно этого человека. Вы меня поняли? Все до единой.

–До единой,—кивнул начальник тюрьмы.

–Распорядитесь, чтобы его доставили в мою машину. Насколько я знаю, он ранен. Это правда? Сам ходить может?

–Нет… ранение в верхнюю часть бедра… Боюсь, придётся нести на носилках. Он…

–Тогда займитесь этим немедленно. Доставьте также всё имущество, с которым он сюда прибыл.

–Да, безусловно. У него… эээ… Думаю, вы в курсе про посттравматический цитокинез?

–Конечно. Ничего удивительного. Я буду ждать в машине.

Он вновь отдал честь и стремительно вышел. Начальник тюрьмы поспешно отсалютовал в ответ и при этом выронил бумаги. Подняв их с пола, он позвонил в колокольчик и вызвал санитара. Догадался ли этот негодяй отмыть от крови носилки с тех пор, как Питерса принесли на них в лазарет? Ладно, может, Григорян не заметит. Вот и конец надеждам на будущие беседы об археологии. Всё было как-то беспросветно…

Малкольм лежал в глубоком морфиновом сне, и его пришлось будить, чтобы переодеть и положить на носилки. В ходе мучительного спуска по лестнице и погрузки в машину он очнулся уже достаточно, чтобы понимать происходящее. Когда же они тронулись, и на лицо его похитителя упал жёлтый свет уличного фонаря, он понял даже немного больше; но морфин вернул его назад прежде, чем он успел что-либо сказать. Он даже не ощутил, как Аста, таившаяся в углу салона, легла ему на грудь и замурлыкала.

* * *

Марсель Деламар, председатель Высшего совета Магистериума, только что вернулся из успешного и продуктивного визита в Лондон. «Успешного» означало, что он добился своего по всем пунктам, а «продуктивного»—что у подписанного сторонами меморандума о взаимопонимании имелось приложение, не упомянутое в пресс-релизе.

Детали чиновники намеревались уточнить позже, и, судя по людям, которых Деламар увидел в составе британской делегации, с этим не возникнет проблем. Обе стороны понимали—и об этом было громко объявлено прессе—что прошедшие переговоры отражают искреннюю и прочную дружбу между королевством и Магистериумом. В ознаменование этого события председатель Высшего совета был посвящён в рыцари ордена Святых Стефана и Павла с правом ношения помпезного золотого креста, украшенного рубинами и жемчугом. После того, как были сделаны официальные фотограммы, Деламар решил негласно убрать эту нелепую вещицу подальше и никогда больше к ней не прикасаться.

В секретном же приложении было сказано, что стороны договорились об использовании британских войск и вооружений в центральноазиатской операции Магистериума. Оружие и солдаты должны в ближайшее время по ночам, скрытно (то есть, с минимальным отражением в отчётности), переместиться через Ла-Манш в Кале, откуда, в свою очередь, будет логистически обеспечено (военное министерство любило подобный жаргон) их перемещение в Константинополь, где… в общем, где должно случиться что-то ещё.

Со стороны Магистериума о приложении знали лишь сам Президент и его личный секретарь, а с британской—премьер-министр, военный министр и начальник Генштаба. Раньше содержание подобных документов докладывалось королю на Тайном совете; но Эдуарду XXII было уже под 80, и он не слишком твёрдо держал в руках бразды правления. Было решено избавить его от бремени знать, что затевается от его имени: даже в расцвете сил он не имел об этом чёткого представления, а ныне просто любезно подписывал любой документ, что ему подавали. Почерк его был неровным, память—ненадёжной, но вежливость—неизменной.

Параллельно дипломатические службы Магистериума были заняты расследованием причин войны, в которой вскоре предполагалось задействовать войска—хотя, конечно же, «расследование» на самом деле означало «изобретение». В этом деле чиновникам месье Деламара неоценимую помощь оказывал отдел корпоративных отношений компании Thuringia Potash, или TP. Подобным безликим названием частная компания может обозначить почти что угодно: TP под корпоративными отношениями подразумевала, по сути, организацию и ведение вооружённых конфликтов с требуемыми результатами. TP Corporate Relations могла начать для вас войну, сама вести её и выиграть, не беспокоя при этом суды и не привлекая внимания прессы. Правда, это стоило бы вам целое состояние.

Доктор Эмиль Сандберг, исполнительный директор TPCR и социолог по образованию, зашёл в кабинет месье Деламара до начала официальных переговоров. Утреннее солнце ярко освещало стол красного дерева, угольно-чёрную перьевую ручку президента и белоснежную промокашку.

–Добрейшего вам утра,—сказал Сандберг, чей деймон-хамелеон неспешно приобретал точь-в-точь такой же бордовый оттенок, как и кожаное кресло, в которое тот собирался сесть. –И примите мои поздравления с получением рыцарского звания.

–Для меня это, безусловно, большая честь,—сказал Деламар, занимая другое кресло.

–К нему, наверное, положено надевать ленту или что-то подобное?

–В любом случае носить это в Женеве протокол не позволяет.

–Разумеется. Видимо, ваши переговоры в Лондоне были продуктивными?

–Да, вполне. Позже, во время встречи наших делегаций, я подробно остановлюсь на их итогах. А пока я хотел бы вкратце услышать, что предлагает ваша компания.

–Безусловно. Мы настоятельно рекомендуем, чтобы любые проводимые нами акции упоминались в брифингах, пресс-релизах и так далее не как война, а как гуманитарная полицейская операция. У нас налажены обширные связи с правительствами и информагентствами, совместно с которыми мы выработали действенные механизмы мониторинга и контроля. Также мы обладаем беспрецедентным опытом отбора и подачи новостей, эффективность которого широко признана. Мы в состоянии спланировать и осуществить быструю…

–Да, я читал вашу брошюру. И хотел бы услышать от вас то, о чём в ней не говорится.

Спланировав и осуществив быструю перенастройку подхода, доктор Сандберг подолжил:

–Я ни в коем случае не хотел создать впечатление, что регулирование информационной повестки—наша основная деятельность. У нас большой опыт целенаправленных, контролируемых и эффективных силовых акций, притом выполняемых с предельной осмотрительностью. В нужный момент все необходимое просто возникнет ниоткуда, а затем канет в никуда.

–Вроде недавно проведённого вами рейда на станцию в Ташбулаке?

Слабая дрожь в веках заставила Сандберга ненадолго их прикрыть.

–Именно так,—сказал он. –Люди с гор. То, что за ними закрепилось это название—наша большая удача. Они провели внезапную, быструю и мощную атаку, а затем тихо ушли. И никаких моментов, намекающих на связь с «Тюрингия Поташ» или Магистериумом.

–Тогда как вы объясните

Закладка:

Деламар протянул через стол руку и передал собеседнику большой конверт. Пока Сандберг доставал его содержимое, деймон-хамелеон влез по рукаву к нему на плечо и стал принимать цвет его серебристо-серого костюма.

Фотограммы, сделанные через телеобъектив, были не лучшего качества, однако совершенно чётко запечатлели группу одетых в белое всадников, удалявшихся от места съемки в сопровождении трех пикапов. В их кузовах стояли и сидели люди, также одетое в белое, а на кузове последнего красовался известный всему миру логотип TP.

–Они были сделаны неподалёку, сразу после событий,—добавил Делмар.

–Это, безусловно, фальшивка,—сказал Сандберг.

–Давайте допустим, что нет. Как вы намерены их объяснять?

–Кто и где мог их видеть?

–За пределами этого здания—никто. Пока. Но вскоре они появятся в газетах всех стран, причастных к проводившимся в Ташбулаке исследованиям. И это окажет своё влияние на условия контракта, который мы с вами сегодня будем обсуждать.

–Могу вас заверить, что…— начал Сандберг, но Деламар прервал его резким, как свист лезвия, голосом:

–Как, повторяю, вы намерены ответить на обвинения в причастности компании «Тюрингия Поташ» к этому нападению?

–Полным игнорированием. Они не заслуживают внимания. Это всего лишь жалкая дилетантская попытка запятнать имя компании, известной во всём мире не только передовыми фармацевтическими исследованиями, принесшими безусловную пользу людям с различными заболеваниями, но и широкой благотворительностью.

–Вам и вашим коллегам следует обдумать это очень серьёзно ещё до начала нашей сегодняшней встречи. Свой бессмысленный корпоративный жаргон оставьте для манипулирования новостями; мне же подготовьте конкретный и детальный ответ. Я не желаю повторения подобных ситуаций, вам ясно?

–Полностью с вами согласен, господин президент. Именно так мы и поступим,—сказал Сандберг.

Ему было трудно встречаться с Деламаром взглядом. Никогда раньше не видел он настолько устрашающих глаз, хотя в остальном лицо президента имело неизменно мягкое и даже доброжелательное выражение. Тело его было крепким, хоть и слегка полноватым; осанка свидетельствовала о комфортной жизни и неутомительной работе; холёные руки были спокойно сложены на животе; слегка припудренные сединой тёмные волосы серебрились лишь на висках; темно-серый костюм из тонкой английской камвольной шерсти, белоснежная хлопковая рубашка, шелковый галстук с неброским узором—все это рисовало образ успешного бюрократа, воплощение власти и жизненного опыта. И лишь его глаза принадлежали, казалось, совершенно другому человеку—а может, вообще не человеку.

–К примеру, эти люди с гор,—продолжал Деламар. –Я хочу знать, кто ими командует, как вы с ними контактируете, и что вы будете делать, когда они начнут действовать самостоятельно.

–Что касается последнего вопроса: мы решительно от них избавимся. Это скопище сброда. Они заявляют, что у них коллективное руководство, но наиболее видного их деятеля зовут Зафар Саедов. Говорят, он из Азербайджана, но полной уверенности ни у кого нет. Также имеется женщина…

–Женщина? В руководстве?

–Нам не до конца ясна её роль, но она, безусловно, значительна. Её зовут Лейла Первани. До того, как примкнуть к этому движению, она занималась академической наукой в университете Александрии. Один из разделов экспериментальной теологии.

Деламар сделал пометку в блокноте.

–Как вы с ними контактируете?

–Это происходит через сеть ремесленников, торговцев, погонщиков верблюдов, причём один и тот же человек никогда не используется дважды. Они очень изобретательны и порой неожиданно дисциплинированы, но фундаментально, как я уже говорил, это скопище сброда.

Неожиданно дисциплинированы? Деламар полагал, что понятия «неожиданно» для человека в ранге Сандерса не должно существовать в принципе. Президент позволил своему мозгу начать развивать две небольших мысленных цепочки: одна касалась необходимости установить с «людьми с гор» собственные контакты, другая рассматривала варианты отстранения «Тюрингия поташ» от грядущего конфликта, когда придет время. Это просто не их масштаб: слишком ограниченные у них амбиции.

–Спасибо,—сказал он. С нетерпением жду встречи с вашими коллегами, где-то через час.

Деламар встал, протянув собеседнику руку с выражением почти доброжелательным. Сандберг пожал её и вышел с ощущением, что провёл разговор в высшей степени искусно.

* * *

Исполнив приказ сделать так, чтобы Хьюго Бимиш после ареста «исчез», полковник Шрайбер повторно отправился в Ле-Диаблере, чтобы испытать, как подействует взрыв на открытый там в воздухе проход. Сам он считал ошибкой избавляться от проводника, поскольку тот ещё мог быть полезен: но у них, в конце концов, остались его подробные записи, а полученные приказы полковник никогда не обсуждал.

Ему было сказано «уничтожить» проход, и первой его проблемой было понять, что Деламар под этим подразумевал. Если бы Шрайберу нужно было уничтожить материальный объект (скажем, деревянный ящик шириной в метр и высотой в два), он бы точно знал, сколько и какой взять взрывчатки: это определяется с помощью формул и таблиц в соответствующих пособиях и руководствах. Полковник изучал подрывное дело в военном училище и мог с большим искусством взорвать любой предмет: деревянный, металлический, монолитный, полый: взрыв, клубы дыма, и объект мгновенно превращается в груду обломков.

Но взрывать пустоту—совсем другое дело. Можно, конечно, устроить взрывы вокруг, со всех сторон; но где гарантия, что, когда дым рассеется, пустота не останется тем же, чем и была до этого—пустотой?

–Однако же, суть задачи,—сказала его деймон-дикобраз, когда они это обдумывали,—состоит не столько в том, чтобы полностью его уничтожить, сколько в том, чтобы сделать прохождение через него невозможным. Можно разжижить воздух внутри него, чтобы он сжался—это сработает, не так ли?

–Разжижить воздух?—усмехнулся полковник.

–Да ладно, ты же знаешь, о чём я. Теромобарический взрыв.

–Сложность в том, что проверить это мы можем на единственном объекте. Вот это да, реальная проблема.

Но были и другие проблемы. Например, где лучше производить взрыв: с этой стороны (вернее, в этом мире), или в другом? Не расширит ли взрыв проход вместо того, чтобы его закрыть? Что, если дым и звук взрыва привлекут внимание властей в том «другом мире»? Они ведь могут провести расследование и потребовать возмещения ущерба, если не хуже! А может, есть какой-то простой способ закрыть эту проклятую штуку, о котором он никогда не думал? Его деймон предложила аналогию с дикарём или древним человеком, который нашёл куртку на молнии, но носит её расстегнутой, поскольку про молнию никогда не слышал, а ряды металлических зубчиков считает просто украшением.

–В общем, что-то наподобие,—сказала она.

Полковник её вкуса к аналогиям не разделял. На то они и деймоны, в конце концов: редко от них услышишь что-нибудь путное. Теромобарический? В этом, пожалуй, что-то есть. Такой взрыв идёт в два этапа: вначале воздух наполняют особым туманом или газом, делая из него взрывчатую смесь, а затем поджигают. Именно такой взрыв устроила Лира с помощью

Закладка:

Он вынул из рюкзака небольшие приземистые баллончики, подключил их к таймеру, чтобы обеспечить одновременный подрыв, и поместил один с своей стороны прохода, плотно прижав к его краю, а другой—в точности напротив, но… в другом мире.

–На сколько?—спросила его деймон.

–Десять минут. Уйма времени, чтобы добраться вон до той скалы, на которой растёт дерево.

Она запомнила направление и стала пробираться через мшистые камни и сплетенные корни, изо всех сил дёргая связывавшую её со Шрайбером невидимую нить, чтобы заставить его поторопиться.

За пять минут до назначенного времени они достигли скалы и расположились с противоположной стороны от прохода.

–Чем закончится, как думаешь?

Не успела она это сказать, как услышала, что кто-то приближается. Тропы, как таковой, здесь не было, так что ему (это был мужчина, что-то насвистывавший) приходилось, как и им до этого, пробираться в меру способностей по замшелым камням. Иглы деймона-дикобраза дрожали: она ничего не могла с этим поделать, и в стоявшем безмолвии их слабый дребезжащий звук казался и ей, и Шрайберу оглушающе громким.

Свист прервался, а вместе с ним и движение. Из-за скалы не было видно, но можно было представить, как мужчина озадаченно оглядывается по сторонам. Он что-то сказал своему деймону, и она ответила ему голубиным воркованием.

Несколько секунд спустя мужчина продолжил путь. Они слышали скрип его редких шагов на заснеженных прогалинах, шорох подлеска, лёгкое металлическое постукивание по камням наконечника его альпенштока. Положив руку деймону на спину, Шрайбер осторожно прижал её иглы к хвосту.

Если мужчина продолжит двигаться с той же скоростью в том же направлении, к моменту взрыва он окажется рядом с минами. После чего, если не удастся убрать останки, их обнаружат те, кто придёт сюда в его поисках—что, в свою очередь, привлечёт их внимание к проходу. Это было вовсе не то, чего желал Деламар. Но предупредить мужчину сейчас, чтобы он остался в живых, тоже означало раскрыть существование прохода—что, наверное, даже хуже.

«Просто гротескное невезение»,—заключила деймон-дикобраз, видевшая метание мыслей полковника.

Вскоре таймер в точности исполнил свою функцию, одновременно подорвав обе гранаты. Взрыв первой ступени был совсем слабым и позвучал скорее как мощный хлопок в ладоши; но звуки, раздавшиеся спустя доли секунды, были намного громче и начались (как показалось деймону) с удивленного крика мужчины, прерванного, однако, воспламенением облака взрывчатых паров.

Подождав, пока воздух немного очистится, а на землю, вперемешку с кусками человеческого тела, упадут последние обломки деревьев и камней, Шрайбер с деймоном осторожно вышли из-за скалы и направились к месту, где раньше был проход.

От мужчины мало что осталось; но к такому полковнику было не привыкать. Куда интереснее было случившееся с проходом. Там, где он раньше находился, дым от взрыва ещё клубился, частью рассеиваясь в воздухе, частью уходя сквозь оставшиеся небольшие отверстия, которых было штук двадцать-тридцать: одни размером с ладонь, другие—как дырки в перечнице.

Деймон-дикобраз чихнула. С той стороны на эту тоже просачивался дым.

–Когда дым рассеется,—сказала она, чихнув ещё раз,—не останется ничего, что выдавало бы его присутствие.

–Во всяком случае, намного меньше,—сказал полковник.

Несколько непонятных маленьких пятен, разрывов и проколов в воздухе; ничего похожего на странный объект размером с дверь, который был здесь раньше. Что до несчастного прохожего, то в этих лесах нет недостатка в зверях и птицах-падальщиках. Через неделю-другую тут уже ничего не останется. В итоге, беспокоиться не о чем.

Тщательно собрав все обломки боеприпасов «двойной гром», какие он смог найти, Шрайбер надел на плечи рюкзак.

–Кстати, этот человек мог прийти из другого мира. Возможно, он собирался туда вернуться,—сказала деймон.

–Значит, это ему расплата за незаконное проникновение на чужую территорию,—ответил полковник.

И они отправились назад в Женеву.

* * *

–Посттравматический психо…что?—спросил полковник Григорян.

–Цито. Цитокинез. Это термин для одного из этапов деления живой клетки. И ещё для временного исчезновения деймона при травматическом шоке. Лучшего я на тот момент придумать не смог,—сказал Малкольм.

–Да и этот совсем не плох. Сейчас ты выглядишь пободрее. Как себя чувствуешь?

–Больным и слабым, но голова уже действует. Куда мы едем, Тимур?

С тех пор, как они покинули тюремный лазарет, прошло уже около часа (впрочем, о времени Малкольм не мог судить уверенно). Первое, что он понял, когда действие морфия кончилось—это что Аста с ними в машине, а второе—что «полковник» с золотой нашивкой на плече и в каракулевой папахе—его знакомый: историк Тимур Газарян, с которым они в последний раз виделись в Оксфорде, в офисе Ботанического сада.

–Мы едем в Алеппо. У меня там друг в консульстве. Эту машину я угнал, так что в какой-то момент придётся её бросить. Что с тобой случилось?

–Подстрелили, в бедро. Думаю, из-за того, что я потом чересчур много двигался, случилось осложнение. Но инфекции, надеюсь, всё же нет.

–Кто в тебя стрелял?

Малкольм рассказал про смерть директора исследовательской станции, фальшивую медсестру и про то, как покинул Смирну.

–А ты, Тимур… Где находится Оукли-Стрит?

Они прошли словесную процедуру, позволявшую агентам распознать друг друга. Газарян отвечал без запинки.

–Я был в спячке,—объяснил он. Так в Оукли-Стрит называли агентов, прекративших службу и ушедших в отставку, но всё ещё состоящих в резерве. –Не знаю, насколько ты в курсе, но Оукли-Стрит отказано в официальном статусе, и теперь мы действуем в условиях Кристабель. Ты знаком с этой формулировкой?

–Для меня это новости, но догадываюсь, откуда это взялось. Кристабель, значит…

Шифром «Кристабель» обозначался ряд строго засекреченных мер, которые следовало предпринять в ситуации, когда Оукли-стрит окажется под серьезной угрозой. Видимо, Гленис Годвин приходилось спешить.

–Меня послали, чтобы тебя найти,—сказал Газарян.—Когда Гленис меня сюда отправляла, она не знала о твоём ранении. Иначе она бы, наверное, на это не пошла.

–Тогда и не говори ей.

Малкольм откинулся на спинку, поскольку боль вновь усилилась. Он закрыл глаза. Заметив это, Газарян сбавил скорость. Освещаемая яркой Луной пустынная дорога была свободна до самого горизонта, так что он выключил фары и

Закладка:

Аста сидела у Малкольма на плече, и их диалог шёл наполовину шепотом, наполовину мысленно.

–Ты пошла его искать? Но как ты узнала, что он там?

–Просто подумала, что он может быть там.

–Хм…

–И что мы будем делать в Алеппо?

–Искать Лиру.

–Но с чего ей там быть?

–Просто подумал, что она может быть там.

–Хм…

–К тому же,—сказал он,—никакой путешественник, едущий дальше на восток, не сможет миновать Алеппо.

–Будет непросто её найти.

–Есть люди, с которыми можно поговорить. Мустафа-Бей, например. Он делец. Если что-то получит взамен, то обойдётся с нами честно.

–Тогда нужно сперва найти то, что покажется ему ценным.

Аста почувствовала, что в его сознании что-то происходит.

–Что с тобой?—спросила она.

–Опять это сверкающее кольцо.

Была ли это звезда, или мерцание окна дома среди дальних холмов, или лампочка на приборной панели автомобиля, но что-то запустило в мозгу Малкольма зрительную иллюзию, которая у него случалась время от времени. Крохотная золотистая штучка, настолько яркая и детальная, что поневоле приковывала внимание, сверкала, причудливо извиваясь во тьме. Как и обычно, сперва она была размером с точку, но постепенно расширялась, словно бы приближаясь к нему.

–Я его тоже чувствую,—шепнула Аста. –Словно какая-то жилка напряглась в голове.

–Но ничего постороннего не видишь?

–Нет. Что оно значит на этот раз?

–Иногда оно ничего не значит.

Видимо, услыхав их шёпот, Газарян спросил:

–Всё в порядке?

–Да, Тимур, спасибо. Штучка в глазах слегка мешает видеть.

–Тебе нужен платок или что-то вроде?

–Нет. Это мерцательная скотома, если ты про такое слыхал.

–Аура мигрени?

–Точно. Чисто визуальный эффект. Длится минут двадцать, потом проходит.

–И часто это у тебя?

–За год раз пять-шесть где-то. Я просто сейчас немного посплю и дам ей спокойно развиваться.

Но спать ни ему, ни Асте совсем не хотелось. Спустя пару минут она прошептала:

–Тебе стоит рассказать о нём Лире.

–Зачем?

–Ей будет интересно.

–Так ты всё же думаешь, мы её найдём?

–А то. Скрыться особо негде: не так уж велика эта Центральная Азия.

Малкольм хмыкнул. Сверкающее кольцо становилось всё навязчивее; началась основная стадия, когда оно занимало всю центральную часть зрения, делая невозможным, например, чтение. Он закрыл глаза и откинулся назад; Аста напряжённо застыла у него на плече. Скотома мерцала в темноте, как змея.

Он слегка пошевелился, чтобы снять напряжение в ноге.

Заметив это, Газарян сказал:

–Я остановлюсь на минуту. Нужно отлить.

Съехав на обочину, он заглушил мотор, вышел и помочился в песок, прежде чем закурить сигарету. Малкольм тоже вышел в окружившую их темноту и тишину. Держась за дверцу машины, он попробовал наклоняться вправо-влево и вперёд-назад и понял, что каждое такое движение причиняет ему боль.

–Какие препараты тебе давали?—спросил Газарян. Среди ночной пустыни его голос звучал глухо.

–Морфин. Кажется, я даже помню укол. Ещё баночку таблеток от «Тюрингия Поташ». Кстати, эта компания—чуть ли не главная движущая сила того, что тут происходит.

–А ты знаешь, что новый магистр Иордана—её исполнительный директор?

–Неужели? Я знаю, что он из фармацевтики, но это ещё интереснее. Постой-ка…

С неба (так, по крайней мере, казалось; причем, с большой высоты) донёсся какой-то звук. Далёкий и дикий крик животного—возможно, не одного.

–Что это?—сказал Газарян.

Они задрали головы. Наверху, в небе, усыпанном звёздами, происходило какое-то движение. Оно проявлялось как слабое мерцание: что-то тёмное тревожно колыхалось и пульсировало на фоне звёзд, далеко и едва заметно; но именно оттуда шли звуки. На периферии зрения Малкольма всё ещё дрожали остатки сверкающего кольца, но глаза давали уже достаточную чёткость, чтобы различить происходившую высоко в небе битву. Это выглядело так, как если бы дрались два клочка тьмы.

–Птицы?—спросил Газарян.

–Кажется, кто-то покрупнее. Трудно сказать, но…

–Они падают…

В небе, почти прямо на их пути, определённо шел бой. Было невозможно различить контуры каждой из птиц (если это вообще птицы), но издаваемые ими крики боли и ярости звучали всё громче.

–Нет, это не птицы… или всё же птицы?—сказал Малкольм.

–Не пойму. Но они огромные. И рвут друг друга в куски.

Два существа, кем бы они ни были, метались вверх-вниз, пытаясь одновременно драться и удержаться в воздухе; и в основном им это удавалось. Даже днём было бы трудно разобрать, что происходит, настолько быстрыми и яростными были их движения. С рёвом и криками они хватали, рвали, кромсали друг друга, то падая, то опять взлетая.

В конце концов одно из существ оторвалось от другого и взмыло ввысь (или так только показалось; во всяком случае, оно скрылось с глаз), а другое издало не то гневный, не то триумфальный рёв и, расправив крылья, полетело прочь, дав тишине вновь объять и небо, и землю.

–Поехали,—сказал Газарян.

Малкольм неловко влез в машину и откинулся в кресле, глубоко дыша от приступа боли после напряжения мышц. Газарян завёл мотор и тронулся.

Пока машина набирала скорость, Малкольм открыл окно и стал прислушиваться, но не услышал ничего, кроме гула мотора и шелеста шин—разве что едва различимый шум переносимого ветром песка. Спустя милю-другую он сказал:

–Тимур, тебе не приходилось пересекаться со студенткой, которую зовут Лира Сильвертонг? Она из колледжа Святой Софии.

–Не помню этого имени, хотя такое я бы запомнил. А что с ней?

–Она раньше жила в Иордане. Она сирота, и старый Магистр её всё равно что удочерил. Я когда-то с ней занимался… Думаю, сейчас она едет в Карамакан и Ташбулак, но где именно она может быть, я без понятия. А вообще-то, где мы?

–Видишь зарево впереди?

Луна уже зашла, а до рассвета было ещё далеко. Малкольм взглянул туда, куда указывал Газарян.

–И что там?

–Это огни Газиантепа. До сирийской границы рукой подать. Через несколько миль мы свернем с главной дороги. Но пока, кажется, ещё рано.

Малкольм ощутил, что воздух, проникавший снаружи через неплотно закрытое окно, стал пахнуть слегка по-другому.

–Меня удивляет, что по этой дороге почти нет движения,—сказал он.

–Если бы мы поехали по другой, столкнулись бы минимум с двумя блокпостами. В обычные времена Газиантеп—место оживлённой торговли, но сейчас власти нервничают и не хотят, чтобы что-то задерживало поезда и колонны войск.

–Чьих войск?

–Номинально ими командует Магистериум, но в состав альянса входят и британские силы.

–Что?

–Когда ты в последний был на связи с Оукли-Стрит?

–Ещё до того, как было объявлено об этой военной операции.

–О ней не объявляли. Это секретная договорённость между Марселем Деламаром и нашим

Закладка:

Малкольм примолк. Мир менялся столь кардинально и стремительно, что у него почти закружилась голова. Впрочем, он вовремя осознал—причина в другом: на его мозг все ещё действовало сверкающее кольцо.

–Это сделает нас изменниками,—сказал он через минуту.

–Тут есть интересная коллизия. Поскольку эта договорённость не была обнародована и, вероятно, не будет, с юридической точки зрения можно было бы заявить, что мы не могли знать, кто наши враги, и не имели оснований ожидать, что это будут наши собственные войска.

–До суда не дойдёт,—сказал Малкольм. –На закон всем будет плевать. Нас просто объявят преступниками и расстреляют.

Газарян полез в карман куртки и протянул Малкольму гладкий плоский камень величиной с женскую ладонь.

–Чуть не забыл. Гленис просила, чтобы я тебе его передал.

–Что это?

–Без понятия. С его помощью ты сможешь быть с ней на связи—только не спрашивай меня, как.

–Ладно,—сказал Малкольм. –Что ж, спасибо.

Его вновь стал одолевать сон. Он убрал камень во внутренний карман и закрыл глаза.

4. Кафе «Марлетто»

Никогда ещё Лира не видела города столь благожелательного к иностранцам, столь элегантного и непринуждённого в своем процветании. Жители этого счастливого места, и мужчины, и женщины, одевались изысканно и с большим вкусом; тенистые улицы были усыпаны кафе и модными магазинами; в потоке сверкающих лимузинов и жёлтых такси приезжие торговцы на лошадях и верблюдах смешивались с людьми, прибывшими, казалось, со всех концов света: любопытными путешественниками, деловитыми коммерсантами, важными чиновниками; и все они этим весенним утром выглядели довольными или даже откровенно счастливыми.

–Алеппо всегда такой?—спросила она, изо всех сил глазея по сторонам.

–«Такой» в каком смысле, мисс Сильвер?—сказал Ионидес, верблюд которого шёл слева от Лириного, прижавшись к нему почти вплотную на оживлённой улице.

–Живой, мирный… У всех свои дела, но никто никуда не торопится. И вся атмосфера уверенная и спокойная. Совсем не то, что в Константинополе, Селевкии или Смирне. Здесь, кажется, нет такого напряжения.

–В Алеппо все прекрасно проводят время. Здесь занимаются музыкой, изучают архитектуру, издают книги, это всемирно известный центр культуры и искусства. А ещё здесь обожают делать деньги.

–Когда я была в Константинополе, то слышала о тех, кого называют «люди с гор». Не знаете ли вы…

Правая рука Ионидеса резко схватила её за запястье. Сломанную кисть пронзила такая боль, что Лира чуть не закричала.

–Что вы делаете?—воскликнула она. Он ослабил хватку, но не отпустил.

–Ваше счастье, что мы говорим по-английски, а не по-французски,—напряжённо сказал он вполголоса.

–Что? О чём вы? Отпустите, пожалуйста!

–Английский здесь понимают намного хуже. Вам больше не следует произносить вслух эти слова, мисс Сильвер, это название. Простите, что причинил вам боль. Стремясь спасти вашу жизнь, и свою тоже, я совсем забыл о вашей травме. Пожалуйста, извините.

Лира сделала движение, чтобы высвободить руку, и он с величайшей осторожностью разжал пальцы. Глубоко дыша, она стала восстанавливать равновесие на верблюде. Это оказалось непросто: кисть болела так, что невозможно было думать ни о чём другом.

–Когда мы выберемся из толпы, вы что-нибудь об этом расскажете?—спросила она.

–Я сам определю время, когда станет можно. А вам рука будет напоминать о грозящей в связи с этим опасности.

Лира хмыкнула.

Прошло несколько минут, и Ионидес сказал:

–Скоро, мисс Сильвер, мы будем возле кафе «Марлетто». Теперь, когда я практически выполнил условия нашего контракта, есть ли у вас ещё пожелания?

–Мне нужно где-то остановиться. В недорогой гостинице. После этого я выплачу вам оставшуюся часть гонорара.

–Я знаю подходящее место. Более того, его владелец—мой друг, и я готов договориться о цене, которую не сможет сторговать даже такой выдающийся коммерсант, как вы.

–И я хотела бы задать вам ещё несколько вопросов,—сказала Лира. За время их путешествия она уже привыкла к его присутствию и даже стала отчасти ему доверять. Ей нравились его неизменное красноречие, ирония, скрытая за лестью, богатство его обширной и детальной памяти—которое он, впрочем, всегда готов был приукрасить. Она поняла, что ей будет жаль с ним расстаться.

–Вопросов, мисс Сильвер? Никогда в жизни мне не приходилось отвечать на столько вопросов, к тому же бесконечно разнообразных. Не забывайте, что я всего лишь простой проводник.

–Однако вы отвечали вполне уверенно,—сказала она, когда они выехали на оживлённую площадь, где стояли пышно цветущие магнолиевые деревья.

— Что мне ещё остаётся?—сказал он.—Ни внешности, ни семьи, ни состояния. Я на этой земле—бездомный скиталец, без средств к существованию и уверенности в завтрашнем дне, вынужденный зарабатывать тем, чтобы угождать другим путешественникам, более важным, чем я. Взгляните направо, мисс Сильвер: вот вам кафе «Марлетто».

Это элегантное заведение как будто перенесли сюда с площади Сан-Марко или из Сен-Жермен-де-Пре. Столики на тротуаре перед ним стояли в тени двух кедров, таких огромных, каких Лира ещё ни разу не видела. Внутри было людно. Официанты в длинных белых фартуках сновали от столика к столику, небрежно держа подносы выше плеч на пальцах одной руки; посетители же безмятежно лакомились выпечкой или потягивали кофе и аперитивы—словно мир был прекраснейшим из мест, отданным в их безраздельное владение.

–Дорогое, судя по его виду,—сказала Лира.

–Деньги не пропадут даром, если потрачены правильно. А вон на той улице—где пальмы—находится гостиница, о которой я говорил. «Hotel de las Palmas».

Они добрались туда за пару минут. Лира была очень рада слезть, наконец, с верблюда и размять ноги и спину. «Ресепшен обшарпанный, но вполне чистый»,—заключила она и упала в мягкое кожаное кресло, предоставив Ионидесу разбираться с верблюдами и торговаться за номер. Она устала; так и тянуло откинутся назад, уронить голову и закрыть глаза.

Она почти уже это сделала, когда Ионидес, закончив переговоры с хозяином, повернулся и подошёл с довольной улыбкой.

–Всё улажено, мисс Сильвер. Я договорился о самой выгодной цене, какую, уверяю вас, не сможет предложить ни один отель в этом городе. Вот ключ от вашего номера. Отдыхайте и никуда не торопитесь. Я буду вас ждать, чтобы сопроводить на встречу в знаменитое кафе «Марлетто».

Она подняла рюкзак и стала подниматься по лестнице. Раз за разом, вешая его на плечо, Лира удивлялась, каким он стал лёгким. Полжизни она практически не расставалась с алетиометром, а он был увесистым; и как она девочкой таскала его в такую даль? При этом не потеряв и даже ни разу не уронив—за исключением того случая, когда его у неё украли в мире Уилла. И о чём она только думала, так легко

Закладка:

Но, конечно же, ей пришлось. События развивались молниеносно, словно во сне, и, как и во сне, она была перед ними беспомощна. Так что её рюкзак, несомненно, полегчал; Лира не могла заставить себя произнести слово «бремя», но она точно от чего-то освободилась.

Номер, как и фойе гостиницы, был скромный, но чистый, и вполне её удовлетворил. Лира переоделась: ей не пришлось раздумывать, во что, поскольку в запасе у неё была лишь одна юбка и одна блузка. Она успела заметить, что женщины в этом городе одеваются свободнее, а платок носят по желанию; вообще-то, им попалось не более двух женщин с закрытыми лицами. Нужно будет купить что-нибудь ещё из одежды, а эти вещи выстирать.

Она умылась, как могла, в маленьком тазу с чуть теплой водой и критически оглядела себя в зеркало. Синяки на лице почти сошли, и оно загорело, а щёки и нос покраснели и вот-вот начнут облезать, если не найти крем или мазь, чтобы с этим справиться. Широкополая шляпа тоже не помешает.

Лира нанесла на проблемные места чуть-чуть розовой мази, а затем села и задумалась об Ионидесе. Пока что он очень ей помогал, но можно ли ему доверять и дальше? Для неё эта часть света в новинку, а он тут как дома: знает языки, обычаи, способы путешествовать. Получится ли у неё обходиться своими силами? Видимо, она всё же сможет позволить себе его услуги. Большая часть золота, что дал Фардер Корам, ещё не потрачена, а Ионидес ещё ни разу её не подводил. К тому же, он был ей симпатичен.

А как же Мустафа-Бей из «Марлетто», которого ей рекомендовал Бад Шлезингер? Она не знала, как поступить. Будь с нею алетиометр, он, конечно, помог бы принять решение: Лире удалось бы что-нибудь из него вытянуть даже без книг и без нового метода, чреватого слабостью и прострацией. Она уже неплохо ориентировалась в символах, и даже просто лёжа в её руках, алетиометр позволял направить мысли в нужную сторону. А теперь его нет…

Впрочем, у неё остались игла и стекло—и, если не найти для них надёжного места, они тоже могут вскоре пропасть. Стекло, кажется, было вполне обычным, но вот игла… Она очень осторожно достала её из кармана, положила на лист бумаги, сложила лист несколько раз так, чтобы игла не выскользнула, и убрала бумажный пакетик в отделение рюкзака.

Потом Лира вспомнила о старом джентльмене из поезда и картах, которые он ей дал. Она достала колоду, перетасовала и разложила карты на кровати лицом вниз. И что дальше? Алетиометр давал ей три символа для интерпретации. Выбрать три карты? Или одну? Или что?

Она выбрала одну и перевернула. Там, на фоне взрывов и выстрелов, был изображён защищённый баррикадой мужчина, обороняющийся от группы солдат. С минуту Лира уныло её разглядывала, потом собрала и спрятала карты.

* * *

Едва увидев, что она спускается по лестнице, Ионидес вскочил.

–Мисс Сильвер! Теперь я ваш страж и сопровождающий в кафе «Марлетто». Могу я спросить, надеетесь ли вы там увидеть известного и уважаемого Мустафу-Бея?

–Откуда вы знаете?

–Это всего лишь догадка. Вне всяких сомнений, путешественнице вашего уровня захотелось бы отдать дань уважения столь крупной фигуре, и именно в «Марлетто» его можно найти. Там расположен, если можно так выразиться, центр управления его многочисленными бизнесами.

Он распахнул перед нею дверь на улицу и зашагал рядом с видом высокопоставленного придворного, сопровождающего принцессу. Несмотря на обтрёпанный и не слишком опрятный вид (ничуть не изменившийся с тех пор, как Ионидес впервые возник у двери её номера в Селевкии), он излучал такую уверенность и энергию, что Лира ощутила потребность подключиться к спектаклю и даже стала наслаждаться вниманием прохожих. Большинство из них, конечно же, были смущены отсутствием у принцессы деймона; но ей вспомнилась роскошная женщина в Амстердаме, полностью равнодушная к неприязненным взглядам в подобном случае. Кроме того, она помнила совет Фардера Корама держаться, как королева.

–Мистер Ионидес?

–Я весь обратился в слух.

–С этого момента меня зовут Татьяна Иорекова. Я—королева ведьм Новой Земли. А вы—маг из Праги, и находитесь на моей службе.

–О, понимаю. Это то, как я должен вас представить Мустафе-Бею, да?

–Верно.

–А меня как зовут?

–Магистр Парафаназий.

–Парафаназий. Прекрасное имя, которое я постараюсь заслужить. Как мне к вам обращаться, королева Татьяна?

–Так и обращайтесь. К примеру: «Королева Татьяна, позвольте представить вам его превосходительство Мустафу-Бея».

–Не «Ваше величество»?

–Нет. Мы, ведьмы, живём просто и без церемоний. Так, подождите здесь.

Увидев что-то в витрине магазина аксессуаров, она зашла внутрь и через минуту вернулась с отрезком узкой алой ленты.

–Это для меня или для вас?—спросил Ионидес.

Лира улыбнулась—чего он явно не ожидал—и, заметив это, оно поняла, что и сама не может вспомнить, когда в последний раз так улыбалась. Она повязала ленту на лоб и сдвинула узел так, чтобы концы свободно свисали между правым виском и ухом.

Критично её оглядев, Ионидес спросил: «Вы позволите?»,—и после её кивка слегка поправил ленту.

–Вот так. Вполне по-королевски. Как меня звать, напомните?

–Парафаназий. Магистр. Или маэстро? Мастер Парафаназий—лучше так.

–Из Праги.

–Верно.

Ионидес огляделся. Было обычное позднее утро в цветущем многонациональном городе, и никто на этой людной улице не подозревал, что среди них находятся королева и маг.

–Ладно, королева Татьяна Иорекова,—сказал он уже серьёзно, –вы желали, чтобы я сопроводил вас в Алеппо. Мы здесь, и вскоре вы заплатите мне сорок долларов…

–Тридцать.

–Как скажете. И после того, как я отведу вас к Мустафе-Бею, наш контракт закончится, да?

–Совершенно верно.

–А дальше? Для вас открыта вся Азия. Куда именно вы направляетесь? Нужен ли вам проводник, чтобы туда добраться?

Лира уже приняла решение, но требовалось соблюсти процедуру и прояснить детали.

–Сейчас для этого не место и не время, мастер Парафаназий. Королева ведьм не торгуется на улице. Когда я улажу свои дела с Мустафой-Беем, мы с вами пойдём в другое кафе, поменьше, и обсудим поднятые вами вопросы за чашкой чая.

Его лицо осталось серьезным. Он медленно кивнул. Да, этот человек выглядел как нищий: одежда грязная и рваная, шрам на лице, белеющий под седой щетиной на тёмной коже—но он стоял перед нею прямо, фигура его была сухой и поджарой, а в живых глазах читались сочувствие и, где-то совсем глубоко, веселье.

–Ладно, пойдём искать Мустафу-Бея. За мной, королева Татьяна, мои магические силы укажут путь.

Он шагал рядом так, словно и

Закладка:

Он властно вошёл в кафе «Марлетто», остановившись с притворным удивлением лишь тогда, когда путь им преградил официант в белом фартуке, резко сказавший несколько слов по-французски.

–Ты что, принял нас за НИЩИХ?—воскликнул с негодованием Ионидес, тоже перейдя на французский. –Слушай же, ты, невежда! Перед тобой её величество королева Татьяна Иорекова, единовластная правительница Новой Земли, а я—мастер Парафаназий, её личный колдун, хранитель её финансов и глава государственного совета!

–Королева Татьяна,—продолжил он на английском, повернувшись к Лире и мгновенно сменив высокомерие на снисходительность,—приношу извинения за невежество этого низкородного негодяя. Простите его, поскольку теперь, когда он знает, кто вы, он немедленно проводит нас в достойный вашей персоны уголок этого заведения и поспешит принести всё, что вы пожелаете.

–И передай его превосходительству Мустафе-Бею,—добавил он официанту,—что королева Татьяна Иорекова готова принять его незамедлительно.

Официант переводил взгляд с Ионидеса на Лиру, с королевы Татьяны на мастера Парафаназия. Ионидес пылал праведным гневом, а Лира стояла недвижно, взирая на официанта глазами холоднее самых холодных в Арктике ледяных глыб—и внутренне наслаждалась происходящим.

В конце концов, нервно поклонившись, официант проводил их к столику, стоящему за большим горшком с пальмой. Создаваемый потолочным вентилятором ветерок нежно колыхал её листья. Ионидес выдвинул Лире стул, а официант поспешил прочь. Она тихо сказала:

–Представьте нас, а потом можете идти. Там на площади я видела фонтан. Встретимся возле него примерно через час.

–И вам не нужен переводчик?

–Я уверена, что справлюсь сама. Вон он идёт.

Мустафа-бей действительно был крупным мужчиной—и физически, и по производимому впечатлению.

О его богатстве свидетельствовал льняной кремовый костюм изысканного покроя, туфли ручной работы, безупречно уложенные седые волосы, массивные золотые часы на запястье и золотой же перстень с печаткой на мизинце. Власть его проявлялась в том, что вокруг него возникало как бы магнитное поле, притягивающее внимание, требующее уважения и внушавшее окружающим полную уверенность, что любое его желание будет не только исполнено, но и предвосхищено. Деймоном его был гепард. Не будь Лира королевой, она бы, наверное, даже испугалась.

Коротко склонив голову, Ионидес сказал:

–Королева Татьяна, позвольте представить вам его превосходительство Мустафу-Бея.

Лира протянула правую руку. Знаменитый торговец склонился, чтобы её поцеловать, и Лира ответила ему улыбкой.

–Пожалуйста, присоединяйтесь, Мустафа-Бей. Мне известно, что вы человек занятой. Я буду вам благодарна за несколько минут вашего времени.

Она указала на стул, и Мустафа-Бей сел. По команде Ионидеса официант поспешно скрылся с глаз, после чего, низко поклонившись Лире, мастер Парафаназий удалился. Мустафа-бей сидел напротив, не проронив ни слова.

–Мне посоветовал к вам обратиться,—начала королева Татьяна,—доктор Себастьян Мейкпис, учёный из Оксфорда.

Крупные тёмно-карие глаза торговца расширились, но лишь на долю миллиметра, а его лицо сменило одно непроницаемое выражение на другое.

–А будучи уже в Смирне,—продолжила она, –я встретилась с подругой, и она мне сказала, что единственный человек, от которого можно получить все сведения, необходимые мне в моём путешествии—это Мустафа-Бей, которого можно найти в этом кафе. И одной подобной рекомендации было бы достаточно, чтобы я сюда пришла—а с двумя у меня просто не было выбора. Рада вас видеть, Мустафа-Бей. Не попьёте со мной чаю?

Эти слова Лира добавила, заметив, что официант с полным подносом уже спешит к её столику.

–Сочту за честь,—сказал торговец. У него оказался неожиданно мягкий и лёгкий голос.

Налив им чаю и выложив выпечку, официант поклонился и ушел.

Мустафа-Бей не торопился начинать разговор сам. Его время было нарасхват, но к ней он явно проявлял интерес. Лира поняла, что за ними следит множество заинтересованных глаз, и была рада, что не встала со своей просьбой в общую очередь: этот столик давал ей личный уголок на его территории, что-то вроде посольства, где Лира сама устанавливала порядки, куда могла его вызвать и где могла определять направление, в котором пойдёт беседа. Но это также означало, что инициатива должна быть за ней: следовало переходить к делу.

–Как я уже сказала, Мустафа-Бей, я сейчас путешествую. Я намерена добраться до пустыни Карамакан, и хотела бы попросить совета у человека, который знает Шёлковый путь, как никто другой.

–Мой совет будет предельно краток. Не надо.

–Я учту его, но не приму. Я отправлюсь туда; это решено.

–И что, по-вашему, вас там ждёт?

–Красное здание, внутри которого—нечто невероятно ценное.

–А конкретнее? Вам известно, что именно находится в этом здании?

–Да. Думаю, известно.

–И вы, тем не менее, хотите туда отправиться? Подвергнув свою жизнь опасности и рискуя утратить возможность вернуться?

–Да.

Он отпил горячего чая. Несмотря на внушительную комплекцию, его движения были изысканны и грациозны.

–Я никогда не был сам в этом красном здании,—сказал он,—но я знаю условие, требуемое, чтобы туда войти. Человек по земле, деймон по воде. Вы в курсе этого?

–Да.

–А ваш деймон?

–Ведьмы Арктики обладают способностью к разделению. В данный момент мой деймон занят важными делами в другом месте.

Он кивнул и успокаивающим жестом положил руку на голову своего деймона-гепарда.

–И что вы хотите узнать про путь отсюда до Карамакана?

–Сколько времени требуется каравану верблюдов, чтобы его преодолеть?

–Месяцев шесть, плюс-минус.

–А одиночному путешественнику?

–Меньше по времени, но намного опаснее.

–Откуда же исходят опасности, Мустафа-Бей?

–На земле—от бандитов. Но куда серьёзнее—с воздуха, от птиц. Именно поэтому там не проходят маршруты дирижаблей. Эти птицы огромны и свирепы. Они господствуют в воздухе почти безраздельно. Ваши соплеменницы когда-нибудь летали через Центральную Азию?

–Очень редко.

–И это неспроста. Но, королева Татьяна, вы говорите мне неправду.

Лира ощутила глубокое и очень низкое, почти недоступное слуху, рычание. Это была деймон-гепард: её окаймлённые чёрным глаза смотрели прямо на горло Лиры. По коже забегали мурашки.

–В каком смысле?

–Вы не ведьма. Я много раз имел дело с ведьмами—пожалуйста, не перебивайте—и вы не из их числа.

–Вы не могли сказать сразу?

–Нет. Сперва мне нужно было вас выслушать. Теперь я уверен. Вас зовут Лира Сильвертонг.

У Лиры свело дыхание. Она сидела неподвижно, хотя всем существом чувствовала непреодолимое желание пуститься наутёк.

Понизив голос, он продолжил:

–За нами наблюдают. Пока мы сидим тут вместе, вы в безопасности. Я позабочусь, чтобы, когда вы отсюда выйдете, вас не преследовали, но вам следует делать так, как я скажу.

–Откуда вы знаете, кто я?

Закладка:

–Вы знаете про научную станцию в Ташбулаке?

–Да.

–А что внутри красного здания, знаете?

–Нет. Вы сказали, что, кажется, знаете. Что там, по-вашему?

Лира подумала: «Раз Бад Шлезингер ему доверяет…»

–Проход в другой мир,—сказала она.

Его деймон-гепард поднялась, медленно покачивая хвостом. Мустафа-Бей шепнул пару слов, и она вновь села, не отрывая глаз от лица Лиры.

–Вам известны такие места?

–Да. Я знаю, как они образуются, и знаю, как их закрывать. Я прошла через…,—она попыталась точно вспомнить число, но не смогла,—через несколько.

–Каждое в свой мир?

–Миров миллиарды. Дверь, открытая внутри красного здания, ведёт в мир, откуда к нам поступают розы. Особые розы.

–Что ж, этого я не знал,—сказал он.

–Я тоже не знаю наверняка. Хочу пойти туда и выяснить.

–И что вы будете делать потом? Ведь, если вы туда попадёте, то вернуться уже не сможете.

Лира взяла кусочек пахлавы. Она немного пришла в себя.

–Прошу вас, Мустафа-Бей, расскажите, что вы об этом знаете. Вы не сказали, откуда вам известно об этом здании, кто его построил, как организована торговля розовым маслом и что с ней сейчас происходит. Раз вы в курсе, что никому, кто в это здание входит, не разрешено возвращаться, то все эти вещи тоже знаете.

Он кивнул.

–Небольшая торговля этими розами и их маслом велась в тех краях веками, если не тысячелетиями. У неё все те же особенности, что и у торговли другими драгоценными товарами: малые количества, высокая цена, перевозить просто, но требуется охрана. Очень специализированный рынок.

–А как вы… А как торговцы получали этот товар? Не могли же они каждый раз ходить за ним в красное здание?

–Есть (или была) особая гильдия посредников. Они встречались с агентами производителей и переработчиков роз в центрах обмена, таких, как Ташбулак. Полагаю, эти посредники регулярно совершали поездки в пустыню, в красное здание, и щедро платили за розовое сырьё. Ничто не указывало, что посредники как-то связаны с другим миром, и что они вообще чем-то отличаются от торговцев, которые его у них покупали—в том числе и моих агентов.

–А те, кто покупал розовое сырьё? Для чего они его использовали?

–У меня не было причин разбираться в этом детально. Медицина? Дорогая косметика? Ритуалы? Есть товар: он не ядовит, не взрывается, не тяжелый и не громоздкий, не интересует сборщиков пошлин. Раз покупатель готов за него платить, торговля вскоре наладится. Крупные торговцы вроде меня, безусловно, будут только рады помочь ей работать без перебоев, и получать свою скромную прибыль. Долгое время эта торговля шла неизменно, без перерывов, расширения или сокращения. Тот же спрос, то же предложение. Если бы я этим озаботился, то только в том смысле, что такие розы можно выращивать где-то ещё и продавать шире: но все попытки, о которых я слышал, закончились неудачей. Для уже имевшегося предложения, казалось, не было никакой опасности иссякнуть—поэтому я пришел к выводу, что, учитывая небольшой объём рынка, в этом мало смысла.

–То есть, сами по себе эти розы вас не интересуют, да?

–Меня интересует всё. Например, деньги. У вас много денег, королева Татьяна?

–У меня есть немного золота.

–Можете одолжить мне золотую монету? Хочу вам кое-что показать.

Лире стало любопытно, что это за «кое-что». Она нащупала одну из монет Фардера Корама и выложила её на стол.

–Не глядите так подозрительно, королева Татьяна. Не стоит. О, монета из Верхней Бразилии!

Вынув из кармана маленькие весы, Мустафа-Бей моментально взвесил монету и сделал пометку в блокноте. Затем быстрым движением пальцев подозвал скромно одетого мужчину, сидевшего от них за несколько столиков и, когда тот к нему склонился, что-то пробормотал. Мужчина—видимо, секретарь—тут же направился к клиенту за другим столиком, в углу; выслушав его, тот подошёл, поклонился Мустафе-Бею и сел на стул, указанный ему торговцем. К ним присоединился секретарь, подготовивший за это время письменные принадлежности.

Мустафа-Бей показал на весы и золотую монету. Клиент внимательно слушал. Ещё раз взвесив монету, они обменялись несколькими словами; секретарь записал их на бумаге, после чего знаменитый торговец и его клиент поставили свои подписи. Мустафа-Бей вложил монету в ладонь мужчины и кивнул.

–Э-э… что это вы сейчас сделали?—спросила Лира, глядя, как тот уходит, унося монету с собой.

–Купил рощу оливковых деревьев. Али?

Новое указание секретарю, и тот идёт звать к столику другого мужчину. Учтивые приветствия, уважительный поклон; секретарь даёт тому прочесть бумагу, затем Мустафа-Бей с минуту с ним разговаривает. Мужчина кивает и вновь пробегает бумагу глазами, после чего какое-то время покачивается на стуле, закрыв в задумчивости глаза и что-то про себя бормоча.

Открыв их, он кивает ещё раз. Вновь составляется и подписывается договор, и после обмена с клиентом словами и жестами взаимного уважения Мустафа-Бей отправляет секретаря за следующим, а тем временем официант приносит свежезаваренный чай.

–Что вы купили на этот раз?—спросила Лира.

–Партию превосходных бухарских ковров.

Это повторялось раз за разом. Ковры Мустафа-Бей обменял на стоящее в Смирне рыболовецкое судно, судно—на драгоценные камни с Цейлона, а камни… снова на золото. На столике, куда Лира недавно положила свою золотую монету, теперь лежали четыре того же размера.

–Вот ваша монета, вернее, равная ей,—сказал торговец. –С вашего позволения, я её взвешу, чтобы подтвердить свои слова.

Сделав это, он толкнул монету к ней по скатерти.

–Это тоже вам,—сказал он и толкнул к ней ещё одну. –Проценты, которые ваша монета заработала, будучи у меня. Другие две—моя прибыль.

Лира надула щеки, но потом, подумав, что для королевы это всё же довольно вульгарно, вернула своему лицу обычное выражение.

–Ладно,—сказала она,—это то, что могут деньги. А розы? Какое они к этому имеют отношение?

–Моё внимание привлекло случившееся колебание цен. Я, конечно, не единственный торговец, заключавший связанные с этими розами сделки, но один из крупнейших. Некоторые из постоянных клиентов начали жаловаться, что их предложения о покупке перебивают незнакомцы, а мои собственные агенты обнаружили, что розовое масло стало предлагаться в более западных регионах, чем раньше. Также пошли слухи о подделке некачественным продуктом. Я отправил в пустыню Карамакан небольшую группу, из которой вернулся лишь один человек. Он с таким восторгом описывал красное здание и то, что там увидел, что мне показалось, будто он цитирует стихи. Он сказал, что внутри у этого здания две двери:

Закладка:

–Неужели? Что же он рассказал?

–Он говорил об утопающих в красках розовых садах и лугах—кстати, вы знаете, что эти розы имеют уникальный оттенок?

–Я их ни разу не видела.

–Смесь красного с жёлтым,—сказал он,—но не оранжевый. Некое сочетание этих цветов, которое не опишешь словами, но прекрасное, тонкое, сложное. Он рассказал о наполненном ароматом воздухе, о полях и садах, культивируемых заботливо и с любовью, об организованной на месте переработке: лепестки кипятят прямо на ферме, получая розовую воду, которую перегоняют в простых аппаратах до получения самого лучшего и изысканного масла: бочка на напёрсток. Затем происходил обмен—ритуал, проводимый в строгом соответствии с древними обычаями учтивости и гостеприимства. В нём разрешалось участвовать только членам гильдии из Карамакана, и для него они отбирали лучшее из того, что может предложить этот мир. Мой агент говорил, что благодаря торговле розовым маслом по всему этому городу, стране, народу распространились достаток и процветание. Всё было гармонично: люди занимались работой, которую ценили и делали с удовольствием, а она достойно вознаграждались. Со своей стороны, я рад был узнать о месте, где существует такая гармония: люди живут с удовольствием и гордятся своей работой. Я стремился помочь торговле, обеспечивающей их богатство не во вред моему, и был только рад принять их условия и соблюдать их законы. А теперь вы мне говорите, что место, где выращивают эти розы,—совсем другой мир.

–Но как ваш агент мог всё это узнать, не имея возможности выйти в другую дверь?

–Не знаю. Может, ему позволили в неё заглянуть. Из ваших слов выходит, что он заглянул в другой мир?

–Если только я права… Но, пожалуйста, могу я просить вас оставить это при себе?

–А кроме меня, вы никому не говорили о своей идее?

–Никому. Можно мне пообщаться с тем человеком?

–Позже его деймон заболел, и они оба умерли.

–Ах, сожалею… А вы, Мустафа-Бей, слышали когда-нибудь такой термин: «алкагест»? Или название?

Он покачал головой.

–Ни разу. Это что-то из ботаники?

–Вряд ли. Просто услышала и задумалась, что он означает.

–Мне он неизвестен.

Он отпил чаю. Заметив это, наблюдавший издали официант поспешил наполнить чашку, после чего вновь удалился.

–Скажите мне вот какую вещь,—продолжил Мустафа-Бей.—Что вас вообще побуждает туда ехать? В этом нет никакой нужды. Я могу поставлять всё, что там производят.

–Надежда найти того, кого я когда-то знала,—сказала Лира, поразившись, насколько слабым стал её голос.

Торговец кивнул. Его лицо было серьёзным и даже озабоченным. Деймон вновь заговорила с ним низким шёпотом, и он склонил голову, чтобы её выслушать.

Лира отпила из чашки остывший чай. Всё это было так сложно… Ей вспомнился давний разговор Фардера Корама с консулом ведьм, доктором Ланселиусом, в маленькой аккуратной гостиной заполярного Троллезунда. Ответ доктора на правильно заданный тогда Корамом вопрос привёл их к Йореку Бирнисону и обеспечил, в конечном счёте, успех всей экспедиции. Сама Лира тоже воспользовалась однажды этим приёмом, и он вновь сработал.

–Если бы вы были мной,—сказала она торговцу, повторяя слова Фардера Корама,—какой ещё вопрос вы бы задали Мустафе-Бею?

Великий торговец несколько секунд молчал, пристально глядя на Лиру. Она не смогла прочесть его взгляд, но ощутила, что он читает её, и довольно верно.

–Я бы попросил его рассказать, что ему известно о вашем слуге.

–Слуге? А, мастер Парафаназий! Мой личный маг, mon sorcier particulier. Почему? Что вы о нём знаете?

–Когда-то он был профессором математики в Александрийском университете.

–Неужели? И давно это было?

–Лет десять назад. Потом был скандал: не то политический, не то финансовый, не то сексуальный. Или всё вместе—детали сейчас уже неважны. Ему пришлось уйти. С тех пор он много чем занимался, включая шпионаж. Но личным магом, по-моему, ещё никогда не был.

–Он шпионил? И на кого же?

–Главным образом, по коммерческой части. Также он работал на различные государства, включая Московию. Впрочем, с властями Женевы у него, насколько я знаю, контактов никогда не было.

–Для шпиона он слишком громкий и узнаваемый. Я думала, шпион должен быть незаметным. Практически невидимым.

–Людей, которые могли бы вам это от нём рассказать, очень немного. Думаю, считанные единицы. Я в их числе, но я специально им интересовался. Возможно, я и сам когда-нибудь его найму. Каким именем он вам представился?

–Абдель Ионидес. Оно ненастоящее?

–Кто знает? Когда он был профессором математики, его звали Рашид Ксенакис. Но он использовал много других.

–Вы узнали его, когда он нас представлял?

–Едва он вошёл в кафе. Когда я увидел, что он с вами, мой интерес удвоился. Представление, которое он устроил официанту, было забавным, но чересчур напоказ. Ему нравится играть роли, но хорошо бы запомнить: он актёр, но не звезда.

–До сих пор он был очень хорошим проводником. Я наняла его сопроводить меня в Алеппо, но собираюсь предложить ему продлить контракт до Карамакана. Думаете, это может обернуться проблемами?

–Он берёт высокую плату?

–По гонорару за первый участок пути мы пришли к взаимоприемлемому соглашению.

–Он был бы отличным проводником, если бы занимался только этим. Но если он примет ваше предложение, у него в этом путешествии наверняка будут собственные интересы, которые однажды могут войти в противоречие с вашими.

Стараясь не слишком вертеть головой, Лира оглядела кафе. Похоже, оно было именно тем, чем казалось: уютным гостеприимным заведением для состоятельных космополитичных клиентов. Если за ней и Мустафой-Беем кто-то и следил, она этого не заметила.

–Рашид…?—тихо переспросила она.

–Рашид Ксенакис.

–Тоже греческая фамилия, а имя арабское. Ну что ж, Мустафа-Бей. Я очень вам благодарна. Вы дали мне много пищи для размышлений. Но вы ещё упомянули, что произошли какие-то сбои в торговле розовым маслом…

–Да, это так. Что-то происходит, очень тихо, очень незаметно, и вещи, которые мы считали прочными и надёжными, слабеют и рушатся.

–Вещи… Какие именно вещи?

–Вещи, в которые мы верили. Примеры можно заметить везде, если вглядеться. Не знаю, откуда исходит эта болезнь—с севера, юга, запада или востока; из воздуха, земли, воды или подземного огня…

Королева Татьяна, позвольте сказать вам так: мне будет выгодно, если вы успешно доберётесь до красного здания, поскольку мне было бы крайне интересно узнать, что вы обнаружите и там, и на всём маршруте вашего следования. Поэтому я хочу вам помочь. В моих силах, например, обеспечить вам безопасное и куда более

Закладка:

Взамен я хотел бы, чтобы вы кое-что для меня сделали. В каждом из городов, что вы посетите по пути, у меня есть агенты и представители. Найти их нетрудно. Письменные отчёты обо всем, что вы увидите, услышите или узнаете по пути, переданные мне через этих агентов, с лихвой окупят любую помощь, которую я могу вам оказать.

–Мистер Ионидес поймёт, чем я занимаюсь. Он слишком умён, чтобы не заметить. Придётся ему сказать.

–Я так и предполагал.

–А что насчёт Магистериума?

–Если что-то о них узнаете, естественно, сообщайте.

–Я не об этом. Какие у вас с ним отношения?

–Учтивые, но не более. У нас разные сферы интересов.

Лира поиграла пальцами с пахлавой, после чего непроизвольно их облизала.

–Отлично,—сказала она,—Я согласна. Спасибо.

Он вновь подал знак секретарю. Тот немедленно подошел и бережно разместил на столике небольшую кожаную коробку. Мустафа-Бей открыл её крышку, и перед ним предстал письменный набор красного дерева. Великий торговец снял с перьевой ручки колпачок и написал на листе бумаги короткий абзац арабской вязью, затем ещё один—письмом, которое напомнило Лире кириллицу. Сложив руки и отведя взгляд, секретарь ждал.

За всем этим Лира наблюдала уже рассеянным взглядом. Она думала об Ионидесе, оказавшемся профессором-математиком: это одновременно и усложняло, и упрощало дело. Стоит ли ей его об этом спросить?

Последний абзац Мустафа-Бей написал по-английски, после чего промокнул чернила и подал лист ей.

Лира прочла:

Предъявительница этого письма—Её Величество королева Татьяна Иорекова. Она мой личный посланник, и ей следует оказывать всю возможную любезность и содействие везде, где понимают эти три языка.

Мустафа-Бей

–Спасибо,—сказала она.

Он взял лист обратно и, прижав предварительно свой золотой перстень-печатку к штемпельной подушке, которую держал секретарь, аккуратно поставил внизу печать. Она оказалась кроваво-красной.

–Я буду писать вам про всё, что узнаю,—сказала Лира. –Я правда очень вам благодарна.

Мустафа-Бей встал. Она протянула руку. Он вновь наклонился, чтобы её поцеловать; и пока он шёл от её столика в свой уголок кафе, Лира почти физически ощущала, как внимание окружающих отступает от неё, следуя за ним подобно приливу.

Когда она покидала кафе, унося в кармане сложенное вчетверо письмо, на котором уже высохли чернила, на неё никто не обратил внимания.

* * *

Исследовательская станция, где работал погибший позднее в Оксфорде доктор Гассаль, пустовала уже несколько недель. Люди с гор пронеслись там подобно смерчу, убив большинство сотрудников и разорив все здания: проломили крыши, разбили окна, сломали и разбросали образцы растений и научное оборудование. Их целью было не красть, но крушить. Лаборатории, оранжереи, офисные помещения; холл, где люди общались и отдыхали; жилой блок, кухня, ванные комнаты, чуланы для уборочного инвентаря—всё это оказалось сломано, разбросано и разбито. Растения на плантациях, терпеливо и заботливо выращиваемые для изучения их медицинской и коммерческой ценности, были выкорчеваны или сожжены. Дистилляционный цех, где растительные эссенции перегоняли в крошечные пузырьки драгоценных масел, был разрушен полностью, а его оборудование—разбито или изуродовано до неузнаваемости.

Завершив свою богоугодную миссию, люди с гор покинули станцию так же молниеносно, как появились. Когда испуганные жители соседней деревни пришли посмотреть, что там произошло, они, вперемежку с телами иностранных учёных из Европы и Африки, увидели тела своих соплеменников, трудившихся на плантациях, а также уборщиками и поварами. Похоронив всех погибших с одинаковым уважением согласно местным обрядам, они обыскали руины в поисках чего-то, что ещё можно использовать. Кухонная утварь, в целом, не пострадала, как и разнообразный инструмент и запасы непортящихся продуктов; и вскоре эти предметы, избежавшие гнева Святого Замысла, появились в местных домах и даже стали продаваться в близлежащих деревнях и поселках.

Одним из тех, кто неоднократно возвращался на разорённую станцию, был Чен—погонщик верблюдов, когда-то сопровождавший Гассаля со Штраусом к красному зданию в центре пустыни. Лишившись почти всего своего скота, перебитого или угнанного во время налёта, он оказался в бедственном положении, какого не знал никогда прежде. Тем не менее, неколебимо убеждённый, что на исследовательской станции осталось больше, чем люди с гор смогли уничтожить, он принялся копаться в пепле, битом стекле, грязи, песке, гниющих продуктах и всём остальном, взявшись за дело с полной решимостью.

Он отыскал кладовую, где уцелел потолок, и устроил там себе спальню, устелив её грязными одеялами, рваными подушками и рулонами укрывочного материала, согревавшего его по ночам. Это было самое комфортабельное жильё из всех, что он когда-либо знал; к тому же на станции ещё оставалось достаточно продуктов длительного хранения, чтобы утолять голод. Его никто не беспокоил: он добился этого, устраивая ночные представления с жуткими криками, воем и поджиганием найденного им среди обломков перегонного цеха масла, подсвечивавшего дьявольские маски, грубо сработанные из кусков дерева и картона. Вскоре разнёсся слух, что на станции поселились призраки, и Чен стал хозяином всего, что его окружало.

5. Теория чисел

Ионидес, как и договаривались, ждал Лиру возле фонтана. Он сидел на скамейке под палящим солнцем и читал газету. Несмотря на послеполуденный зной, по площади неспешно прогуливался народ: мужчины—в рубашках с закатанными рукавами, женщины—прикрываясь зонтиками. Они присаживались на бортик фонтана, наслаждаясь прохладной водяной пылью, и ловили соблазнительные запахи свежевыпеченного хлеба и жареного мяса со специями.

Усевшись рядом с Ионидесом, Лира сдёрнула с головы алую ленту.

–Вы больше не королева?—спросил он.

–Нет. Я путешествую инкогнито.

–А я уже не колдун?

–Нет. Отныне вы маскируетесь под поэта.

Его деймон-геккон засмеялся тоненьким серебряным голоском.

–Не в первый раз,—весело произнёс Ионидес, складывая газету.

–Пойдемте, прогуляемся. Я хочу найти тенистое тихое место с деревьями. Какой-нибудь парк или сквер. Уверена, вы сможете отыскать что-то подобное.

–Тогда в эту сторону. Бразильский посол был щедрый мужчина. В память о своей жене он подарил жителям Алеппо своё посольство и сад. Очень поэтично. Там полно деревьев.

–А как к этому отнеслось бразильское правительство?

–Он не стал им сообщать, до поры. А теперь уже поздно.

Тротуары были чересчур людными, чтобы говорить без помех, поэтому Лира молчала, а Ионидес шёл впереди. Несомненно, люди, выходившие в этот час с работы обедать, после еды устроят себе сиесту—если только желание побольше заработать не пересилит желание полежать в прохладе. Лиру вновь поразили

Закладка:

Когда они с Ионидесом вошли в посольский сад, Лиру накрыло такое острое чувство утраты, что она не смогла сдержать тихий стон. Он ничего не сказал, но слегка сократил дистанцию, словно желая подхватить её, если она споткнется. Они прошли по посыпанной гравием дорожке к скамейке, стоявшей под раскидистым кедром.

Она села, а затем и он тоже.

–А теперь, мистер Ионидес, я хочу, чтобы вы рассказали мне о правильных числах и пространстве между ними.

–О правильных? Для долларов, например, правильное число—сорок. Но пространство между мою и сорока долларами весьма велико…

–Что ж, хороший ответ. Ладно, давайте вначале с этим покончим.

Лира отсчитала тридцать долларов.

–Это то, что я вам должна; а вот это,—она отсчитала ещё десять,—я к ним добавлю, если вы согласитесь отправиться со мною в Карамакан.

–По тем же расценкам, что и в Алеппо?

–Безусловно, если мы договоримся о времени и расстоянии.

–Без проблем, мисс Сильвер. Я вам доверяю. Будем считать по факту.

Они пожали друг другу руки. Его ладонь была крепкой, сухой и прохладной. Он спрятал деньги.

–Итак,—сказала Лира,—ещё раз. Я хочу узнать про правильные числа. И не пытайтесь меня дурачить.

–А как вы узнаете, дурачу я вас или нет?

–Когда вы говорите неправду, у вас подёргивается левое веко. Я заметила. Ну же, я хочу знать.

–Где вы слышали о правильных числах?

–В мёртвом городе, Мадинат-Аль-Камаре. Там были голоса, и они со мной говорили. С их слов, они приходят из зазоров между правильными числами. Они ничего мне про это не пояснили.

–Не возражаете, если я закурю?

–А вы сможете одновременно и курить, и говорить?

–Легко.

–Тогда не возражаю. Что вы знаете про правильные числа?

Выудив из помятой пачки сигарету, он чиркнул спичкой, затянулся, выпустил струйку дыма и взглянул на Лиру. Веки его и не думали дрожать.

–Есть много разновидностей чисел. Есть числа, легко находимые на числовой оси, такие, как один, два, минус сорок шесть или одиннадцать с половиной. Есть бесконечные числа, как, например, число пи. Есть простые числа. Знаете, что это такое?

–Да.

–Есть бесконечность.

–Она что, тоже число?

–Нет. Но её можно рассматривать и так. Далее, есть мнимые числа, например, корень из минус единицы.

Лира вспомнила, как в лаборатории на самом краю света, среди бесконечной полярной ночи, отец рассказывал ей про что-то подобное, и кивнула.

–Да, я знаю о них. Продолжайте.

–Тогда вам вопрос, мисс Сильвер. Корень из минус единицы—он существовал до того, как люди о нём задумались?

–Я думаю… должен был. Существовал, но не был открыт.

–А как вы думаете, мнимые—это единственная разновидность чисел, которые существуют, но могут быть нам неизвестны?

–Нет,—произнесла она медленно.—Наверное. Может, есть и другие, о которых мы не задумывались. Во всяком случае, должны быть.

–В том числе, наверное, и «правильные» числа—возможно…

–Ааа…

Он пустил дымовое кольцо. Уплывая, оно колебалось, колыхалось, распадалось на части, пока не исчезло. Лира подумала, что не так уж сложно представить его в академической мантии, читающего лекцию по математике в заполненной студентами аудитории.

–И это всё?—спросила она.

–Возможно, появятся подвижные числа,—сказал он.—Или венские числа. Или тёмные числа, или тяжелые. Или плохие.

–Эти слова могут означать что угодно.

–Они могут стать названиями для типов чисел, которые мы пока не открыли.

В памяти Лиры всплыло что-то из физики. Она попыталась разглядеть это отчетливо, но оно на мгновение сверкнуло, подобно золотой рыбке, и снова исчезло в глубине.

–Вы знаете про поля?—спросила она. –В смысле, вроде электромагнитного или гравитационного? Воздействия любого рода, распределённые в пространстве?

–Я знаю, что такое поле. Продолжайте.

–Я подумала: может, эти «правильные числа» описывают точки в каком-то поле?

Он молчал больше минуты. Выражение его лица быстро менялось: отрешенное, тревожное, оценивающее, испытующее, изумлённое, озорное, меланхолическое… Возможно, это было актёрство, и ни одно из них не значило ничего, кроме того, что он знал, что за ним наблюдают.

А может, они и вправду отражали ход его мыслей. Его левое веко не дёргалось; впрочем, Лира всё равно это выдумала.

–Ну как?—продолжила она. –Что, если эти числа, пока что нам неизвестные, неизвестны нам потому, что мы просто не имеем представления, для чего они нужны? Ведь если мы не знаем о существовании какого-то поля, у нас не будет и представления, что для его описания требуются особые числа. Логично?

–И как нам это представление получить?

–Мы должны… Я думаю, потребуется какой-то прибор, которой пока не создан. Или процесс…

–Или попробовать смотреть по-другому.

–По-другому? Как именно? Что бы сказал про это ваш друг, святой человек из Индии?

–Он бы сказал, мисс Сильвер, что вы безмерно любопытны. Что за всю свою жизнь он не встречал столь любопытной персоны. Также он говорил, что ответ почти на любой наш вопрос имеется ещё до того, как мы этим вопросом зададимся. Нужно просто найти правильный способ на него посмотреть.

–Звучит как-то чересчур просто.

–Нет, это не просто. Но возможно. Помните, вы как-то спросили меня о том, что вы назвали Тайной страной?

–Да, конечно. Вы сказали, что никогда о ней не слышали.

–Да. Но потом вы объяснили, и я понял, о чём вы.

–Мне вы этого не сказали.

–Нет; но понял. Мне известен предмет, о котором шла речь. Насчёт того, о чём вы сейчас говорили, насчёт поля: представьте, что эта ваша Тайная страна—поле. Такое же, как гравитация, которая есть повсюду, но о ней никто не имел понятия, пока сэр Исаак Ньютон, взглянув на падающее яблоко, не задумался о причине, по которой оно летит вниз, а не вверх.

–Минуточку. Тайная страна—поле?

–Да.

–Это и есть тот самый «другой способ» её рассматривать?

–Да. И он «правильный», верно?

Лира рассмеялась, и он тоже.

–Но…

–Вот вам ещё пример: вычисление числа «пи». Этим можно заниматься до бесконечности. Сто знаков после запятой, тысяча, миллион миллиардов—никогда не дойдёшь до конца, и всегда

Закладка:

Он наклонился и начертил на дорожке пальцем окружность, а затем провел через её центр прямую линию.

–Сколько времени на это потребовалось? Пара секунд? А ведь это оно и есть—наглядное изображение числа «пи». Самого его смысла. Отношение длины вот этой линии к этой. Просто и понятно. И не приблизительно—точно!

–Ммм… Ну да. Ясно.

–Предмет тот же, но способ его рассматривать—другой.

–Значит, если я стану рассматривать Тайную страну как поле, а не… а не так, как я думала о ней раньше…

–…Это может прояснить суть.

Он взглянул на наблюдавшую за ним Лиру, и в его глазах появилось новое выражение—словно он решал, какую ей поставить оценку.

–Никакой пустоты не существует,—сказал он уже медленнее. –Вы никогда не найдёте полной пустоты в пустой на вид комнате, коробке или чашке: они всегда будут пронизаны полями самого разного рода. Какие-то из этих полей нам известны, какие-то—нет, какие-то мы даже не считаем полями. Сознание…

Он вдруг умолк, видимо, поняв, что сболтнул лишнего.

–Сознание—это тоже поле? Да?

–Да.

Его взгляд стал тревожным.

–Поле Русакова? Вы его имели в виду?

Он нащупал языком во рту обрывок дымного листа и, выплюнув его, сказал:

–Возможно. Не исключено.

–Интересно. Я об этом подумаю.

Он потушил сигарету, сжав её кончик пальцами. Лира вздрогнула. Ионидес, не ощутивший от этого, кажется, никакой боли, сказал:

–А теперь ещё один вопрос, мисс Сильвер. И на этот раз задам его я.

–Какой?

–Куда, собственно, мы отправляемся? Вы сказали—Карамакан. Ради бога; но ведь он чёрт знает какой огромный: просто прорва песка. Куда конкретно вы там хотите попасть?

–В место под названием Ташбулак, расположенное рядом с озером, именуемым Лобнор. Там была ботаническая исследовательская станция. В нескольких днях пути от неё, в пустыне, есть красное здание. К нему я и хочу отправиться.

–Зачем? Вас в него не пустят. Никого не пускают.

–Откуда вам про это известно?

–Абдель Ионидес—он знает всё на свете.

–Ах да, точно. Что ж: кажется, я должна что-то сделать, когда попаду внутрь. Думаю, это могу сделать только я, и это очень важная вещь, потому что всё это мне напоминает… Вся эта атмосфера… Чувство, что я испытываю, когда о нём думаю… Когда-то давно, стоя на горе в Арктике, я видела, как в небе открывается другой мир. Чувство, которое я тогда испытала… Думаю, с красным зданием будет нечто подобное.

–Итак, вам нужно сделать нечто важное в красном здании. Я жду снаружи, затем провожаю вас обратно. Без дополнительной платы: цена прежняя. А теперь, мисс Сильвер, что вам сказал Мустафа-Бей?

–Массу интересных вещей. Он знает, кто вы на самом деле.

–Нет,—спокойно произнёс Ионидес. –Он думает, что знает; но это обрывки, не более. Что ещё он сказал?

–Он дал мне… паспорт, можно сказать. И попросил на каждом этапе путешествия отправлять ему отчёты.

–Паспорт?

–Или пропуск.

Она достала письмо и протянула ему. Прочтя его, он тихо присвистнул.

–На других языках там сказано то же, что на английском?—спросила она.

Ионидес кивнул.

–На всех трёх. Знаете, какая это ценность? Берегите его, как зеницу ока. Отлично, мисс Сильвер. Я организую всё необходимое для путешествия. Теперь я просто обязан выглядеть как самый настоящий личный колдун королевы Татьяны.

Он встал, отвесил поклон, и, вернув ей письмо, неторопливо удалился.

Лира огляделась. В саду не было никого, кроме матери с ребенком, сидевших в отдалении на траве. Она видела, как играют друг с другом их деймоны; слышала голос матери, смех ребенка и тихое воркование горлицы; но площади и улицы, расположенные за стоявшими в тени деревьев зданиями, были тихи—словно весь город затаил дыхание.

* * *

Будучи по делам Магистериума в Константинополе, Марсель Деламар почтил память святого Симеона Пападакиса, постояв строго отмеренное время у места, где тот принял мученическую смерть. Голова президента была склонена; глаза закрыты; губы шевелились в молитве.

Затем, глубоко вдохнув, он направился к Залу Совета, где оставшиеся на полу пятна крови были прикрыты стёклами в деревянных рамах. Здесь он преклонил колени для молитвы. Среди тех, кто к нему присоединился, особо выделялся молодой ясноглазый монах в облачении старшего субдиакона. Брат Меркурий, недавно возведённый в этот сан, и так проявлял повышенное усердие в заботе о посетителях: но это был посетитель особой важности, а реакция брата Меркурия на близость к власти мало чем отличалась от реакции иглы на магнит.

Когда Деламар стал подниматься с колен, к нему потянулась всегда готовая помочь дружеская рука.

«Не прикасайтесь ко мне»,—сказал президент достаточно отчетливо, чтобы услышали все присутствующие, и брат Меркурий со скромной виноватой улыбкой убрал руку.

Сопровождаемый группой чиновников, Деламар вышел, а молодой субдиакон ничуть не смутился. Разве сам Господь не сказал те же слова святой Марии Магдалине?

–Этот коридор следует закрыть,—сказал Деламар, и старший из чиновников сделал пометку в блокноте. –Разберите его пол, обрамите в золото и вывесьте в Зале на почётном месте. Здесь уложите другой пол. Плитку. После чего откройте коридор вновь. А теперь покажите мне комнаты Патриарха.

Деламар с одобрением отметил, что покои, где проживал Патриарх, были небольшими, скромными и даже обветшалыми. Все это будет в точности сохранено, как свидетельство святости покойного.

Но для приёма посетителей они никак не подходили. С другой стороны, его офис, куда провели Деламара потом, был комфортабельным, просторным и безликим, словно его проектировал архитектор, специализирующийся на отелях для состоятельных дельцов.

–Это подойдёт,—сказал президент чиновнику, который показывал ему помещение. Проведите моих посетителей сюда сразу, как только они прибудут.

–Кажется, я уже вижу их машину, Ваше свя… мистер прези… сэр,—сказал молодой человек, глядя через окно и переживая, что не решил заранее, как обращаться к президенту.

–«Сэр» достаточно,—произнёс Деламар, который вообще-то предпочитал не создавать своим сотрудникам неудобств. –Проведите их прямо сюда и предложите что-нибудь перекусить.

Этот чиновник не входил в женевский штат Деламара; он относился к Константинопольскому секретариату, но не был рукоположен, как большинство из них. Деламару понравился его вид. Его деймоном был воробей, сидевший у него на плече, склонив голову—спокойный и любопытный.

–Кстати,—обратился Деламар к молодому человеку, когда тот уже открывал дверь,—как ваше имя?

–Феликс Мурад, сэр.

Деламар кивнул, и дверь медленно затворилась.

Президент ожидал трех гостей: это было всё, что знали в константинопольском Патриархате. Большинство священнослужителей его впервые видели, а объявленной целью его визита в Константинополь, помимо возложения венков к

Закладка:

Когда он предупредил, что ожидает этих гостей, мощный механизм Патриархата бесшумно и чётко переключился на новую задачу и немедленно организовал всё необходимое, чтобы их визит прошел успешно.

Достав из портфеля несколько бумаг, Деламар разложил их на столе и стал ждать. Вскоре в дверь постучали. Феликс Мурад открыл её и впустил посетителей.

Деламар встал, чтобы их поприветствовать. Вошли двое мужчин и женщина—персидской или иракской внешности, но одетые по-западному. Они были в среднем лет на десять младше Деламара (что означало возраст от тридцати пяти до сорока); один из мужчин с бородой, другой гладко выбрит, но всё лицо в оспинах. Женщина стройная, и могла бы показаться хрупкой и слабой, если бы не манера двигаться, выдававшая тренированность, и её весьма крепкое, как обнаружил Деламар, рукопожатие.

–Господин президент,—сказал бородатый по-французски,—представляю вам доктора Лейлу Первани. Этот джентльмен—мистер Зафар Саядов. Я—Омар Хусейн.

Деламар пожал им руки, усадил в кресла и сел рядом с ними, а не за свой стол. Персонал был прекрасно вышколен: едва гости расселись, как Феликс Мурад постучал повторно, впустив слуг с подносами, где были медовые лепёшки, вода, чай и кофе. Пока это происходило, Деламар, совершенно не стесняясь, рассматривал покрытого оспинами Зафара Саядова. Это был скромно одетый, начинающий лысеть мужчина среднего роста с вялым рукопожатием и мягкими манерами, напоминавший мелкого служащего. Бородатый, Хусейн, выглядел куда внушительнее; однако было заметно, что и он, и женщина относятся к Саядову с большим почтением.

Когда прислуга вышла, а чай и кофе были разлиты, Деламар сказал:

–Я очень благодарен вам за визит. В Константинополе я пробуду недолго. Итак, господин Саядов, вы—лидер тех, кого называют «люди с гор»?

–Это не так, месье президент. У нас коллективное руководство. Я не лидер, я представитель.

–Спасибо за разъяснение. А вы, доктор Первани? Вы тоже представитель?

–Да, верно.

У её был низкий негромкий голос. Деймоном её была маленькая змея песочного оттенка с изумрудным зигзагообразным рисунком. Деламар был поражён красотой глаз этой женщины; впрочем, он не позволил этому отразиться на своём лице, которое осталось нейтрально-учтивым.

–Позвольте спросить, как вы сами именуете вашу организацию? Вас знают как «людей с гор», но является ли это самоназванием?

–Нет,—сказала Лейла Первани,—поскольку оно неверное. Мы говорим просто «мы» или «нас».

–Безусловно. Ещё мне было бы интересно узнать о ваших отношениях с компанией «Тюрингия Поташ». Позвольте объяснить, почему: Магистериум сейчас обсуждает контракт с этой компанией, и я знаю, что вы имели с ними дело. Должен сказать, они произвели на меня меньшее впечатление, чем то, что мне известно о вас. Возможно, нам с вами будет полезно изучить способы прямого взаимодействия друг с другом, минуя неповоротливую корпоративную бюрократию.

–Друг с другом?—сказал Саедов. –Вы имеете в виду, нас и Магистериума, в вашем лице?

–Да, именно так.

–В ТП знают о нашей беседе?

–Нет.

–Намерены ли вы их извещать?

–Моя главная цель—благо моей организации, а не компании «Тюрингия Поташ».

Саедов кивнул. Остальные двое никак не отреагировали.

–Пожалуйста, продолжайте,—сказал Саедов.

–Я хотел бы понять вашу главную цель,—доверительно произнёс Деламар. –Например, те ваши акции, о которых я знаю; те, что получили отклик на Западе: совершили бы вы их, либо другие подобные, если бы «Тюрингия Поташ» вам за них не платила? Имели ли они для вас идеологический смысл, или были чисто коммерческими сделками?

На этот раз ему ответила женщина.

–Полной чистоты нет нигде, даже в помыслах ангелов. Если бы нас не побуждали сотни причин, месье президент, мы бы и пальцем не пошевелили. Но да, мы были согласны с целями «Тюрингия Поташ» в акциях, что вы упомянули.

–Тогда каковы ваши цели в отношении здания в пустыне Карамакан?

–Это источник зла,—сказал Омар Хусейн. –Естественно, мы хотим его уничтожить.

–А вы?—спросил Саедов. –Что вы хотите с ним сделать?

–Управлять тем, что оттуда исходит. Розами и продуктами из них. Что означает: вначале понять, что оно такое, затем получить над ним контроль, после чего, при необходимости, его закрыть. Мы разделяем взгляд на его природу, выраженный месье Хусейном.

–Что это зло?—переспросил Хусейн.

–Да. Но мы считаем, что, уничтожив его, не поняв, что это, мы сохраним возможность его возрождения в другой форме. Отсюда необходимость сделать это так, как мы задумали.

–Вы уже собрали крупные силы. Зачем вам нужна наша помощь?

–Вы можете перемещаться быстро и скрытно, а крупные силы—нет. Вы доказали свою способность нанести неожиданный удар в любой точке от Константинополя до западных окраин Кайтая. Вы искусны и изобретательны: ваше использование в Ташбулаке предоставленного ТП транспорта было очень хорошо организовано. «Тюрингия Поташ», похоже, управляется не лучшим образом; мне кажется, ваше коллективное руководство, каким бы образом оно ни работало, куда эффективнее и не так громоздко. Я предлагаю вам шанс объединиться с организацией, которая больше, богаче и намного влиятельнее любой коммерческой фирмы. Думаю, у нас есть основа для обсуждения.

–Основа—возможно,—сказал Зафар Саедов. –Но в прошлом у нас были конфликты с Магистериумом. Нам требуются гарантии, что преследования нашей организации прекратятся.

–Безусловно. Мне тоже нужны ваши заверения. Могу вам открыть, что приготовления, ведущиеся по всей Европе и за её пределами—сбор войск, заключение союзов, подписание соглашений и договоров, над чем мы сейчас активно работаем—часть необходимой дипломатической поддержки священной войны, имеющей целью захватить и уничтожить находящийся в пустыне Карамакан источник зла. Хочу заявить, что соглашение, основу которого мы сейчас обсуждаем, станет неотъемлемой частью этого процесса. Но для этого, как вы понимаете, вам понадобится название, которое к тому же поможет создать общеизвестный образ—своего рода бренд,—под которым вас будут знать верующие по всему миру. Я слышал, что как минимум однажды одно из отделений вашего движения назвало себя Братством Святой Цели. Кстати, организация в Женеве, которую я возглавлял до того, как занял пост председателя нового Высшего Совета, именуется Лигой Возрождения Святой Цели. Думаю, упомянутое название, содержащее те же слова, было бы и точным, и вдохновляющим.

Гости переглянулись. Выражения их лиц не читались однозначно; но они, как минимум, не отвергли эту идею с порога. Потом Зафаров, повернувшись к Деламару, сказал:

–Мы бы хотели продолжить этот разговор позже.

После того, как дата была согласована, и гости ушли, Деламар вызвал своего секретаря.

–Женщина, известная как Лейла Первани. Персидского или, возможно, курдского происхождения. Возраст—от тридцати пяти до сорока. Рост чуть ниже среднего. Волосы тёмные; телосложение

Закладка:

6. «Eagle Works Terrier 1500»

–Бросим машину тут,—сказал Газарян.

–А где мы?—спросил Малкольм, хотя и остававшийся в сознании, но скованный болью.

Было раннее утро. Газарян дал Малкольму другую одежду, и он теперь выглядел как респектабельный путешественник. Они находились где-то на западной окраине Алеппо, на широкой дороге, по сторонам которой тянулись мелкие предприятия и оптовые склады; изредка попадались пыльные огороды и автомастерские.

–Как только заметим автобус, припаркуемся на обочине и сядем в него.

Пограничный пост они миновали без проблем. Там были так впечатлены мундиром Газаряна и документами Малкольма, что отбросили все сомнения. Малкольм предположил, что дежурный офицер, похоже, озабочен кое-чем посерьёзнее, и Газарян согласился:

–Вопрос в том, что их командование не знает, чью сторону принять при конфликте с Магистериумом. Естественно, их это беспокоит.

–А можно… Тимур, можешь свернуть вон к тем воротам справа?

Газарян так и сделал, предварительно осмотревшись. Слежки, кажется, не было; хотя движение становилось всё оживлённое, эта дорога было относительно свободна. Пока они тормозили, Малкольм, порывшись в бумажнике, вынул визитку и сунул её в нагрудный карман.

–Я Джордж Хэнсон, если что.

–Как скажешь,—ответил Газарян, рассматривая стоящее за закрытыми воротами здание. –Почему здесь? А, вижу: ТП. Опять они?

Это место напоминало исследовательский институт или средних размеров учебное заведение. Над входом была эмблема «Тюрингия Поташ»—красно-белое изображение льва. Никаких признаков жизни не наблюдалось.

Малкольм с трудом вылез из машины и огляделся. Ворота были замке, сторожевая будка закрыта, парковка пуста.

–Ещё слишком рано,—сказал присоединившийся к нему Газарян.

–Дело не в этом. Взгляни на горшки с цветами. Уверен, что у TP должна быть целая бригада садовников; однако же их не поливали уже с неделю.

–Интересно….

–Там через дорогу—кафе?

Чуть в стороне от дороги, за площадкой, где помещалось с полдюжины машин, виднелось белое здание. Да, это было кафе, и оно работало: снаружи стояло несколько столиков, и за одним сидели двое мужчин. Из дверей к ним вышел человек с подносом.

–Кажется, мне стоит позавтракать,—сказал Малкольм.

–Только недолго,—ответил Газарян. –Я подожду в машине. Военная форма нервирует людей.

Хромая, Малкольм перешёл дорогу. Мужчины за столиком молча наблюдали. Внутри посетителей не было. Владелец кафе ответил на его приветствие насторожённым кивком. Малкольм заказал кофе и выпечку и, пока ожидал, тихо переговорил с Астой.

–Вполне приличное заведение. Прохладно и чисто. Для сотрудников ТП—самое место, чтобы перекусить. Он теперь потеряет выручку.

–Думаю, Тимур прав. Лучше не задерживаться тут без нужды.

Когда хозяин принес ему кофе и тарелку с вялыми круассанами, Малкольм спросил:

–Не подскажете, то учреждение через дорогу, Тюрингия Поташ—оно давно закрыто?

–Да уже недели две.

–А вы случайно не знаете, почему?

Хозяин кафе пожал плечами.

–Просто внезапно взяли и… Меня, во всяком случае, никто не предупреждал. Да и с чего?

–Ну да… Дело в том, что сегодня утром у меня там была назначена встреча. Больше месяца назад договаривались. Я представитель инженерной компании.

Его собеседник молча кивнул.

–Теперь не знаю, что делать,—продолжал Малкольм.—Я ничего про это не знал. Кажется, на входе в здание висит какое-то объявление, но я не могу попасть за ворота, чтобы его прочесть. Может, там есть контактный адрес… К вам, наверное, многие оттуда ходили?

–Да. Большинство, ежедневно. А теперь… никого.

–И они никак не объяснили, почему закрываются? Никаких уведомлений или чего-то подобного?

Сидевший на плече у мужчины деймон, похожий на большого скворца, что-то тихо сказал. Тот кивнул.

–Они, вроде, занимались каким-то большим проектом, а он не пошёл. Об этом было запрещено говорить, но вы же знаете: в кафе люди беседуют, обсуждают всякое, ну я и подслушал… Да, там был крупный проект; никто не ожидал, что его закроют. Для них это тоже стало сюрпризом.

–А что за проект? Не знаете, в чём он заключался? То есть, если это секрет—конечно, не говорите; но я приехал издалека специально, чтобы предложить им новый фильтр, разработанный нашей компанией; они бы всё равно мне что-то рассказали.

Хозяин кафе бросил взгляд на шоссе за окном; на двух посетителей, сидевших снаружи за стеклянной дверью. Потом оглянулся на кухню—хотя было ясно, что, кроме него самого, там никого нет. После чего перевёл взгляд на вынутый Малкольмом из кармана бумажник.

–Это за беспокойство,—сказал Малькольм, кладя на стол две банкноты. –Мне предстоит объясняться перед боссом. Если вы что-то слышали…

–Слышал, но не всё мог понять. Как-то один человек сказал, что они хотели создать новый медицинский препарат: лекарство или что-то подобное; но так и не смогли добиться, чтобы оно работало. Дескать, собрали множество умников, потратили кучу ресурсов, денег, и всё без толку. Вопросов я, конечно, не задаю. Просто слушаю. К тому же не всё понимаю.

–Всё равно спасибо, это уже большая помощь. По крайней мере, мне будет что сказать боссу. А вы случайно не знаете, у ТП в Алеппо нет других офисов? Или производств?

–Нет. Только этот.

–И они там никого не оставили—ну, не знаю—присматривать, отвечать на запросы?

–Нет. Все съехали.

Допив кофе, Малкольм встал и пожал ему руку.

–Что ж, большое вам спасибо. Надеюсь, ваша выручка восстановится. Может, туда въедет какая-нибудь другая компания, и у вас будут новые клиенты.

–Поздно. На днях я закрою это кафе. Доброго пути.

Малкольм и Аста вышли, не вызвав никакой реакции у сидевших снаружи мужчин. Движение по дороге усилилось, так что обратный путь занял у них больше времени. Вернувшись к машине, они застали Газаряна беседующим с каким-то мужчиной средних лет. Лёгкая прогулочная одежда смотрелась на нём нелепо: ему явно был привычнее деловой костюм. Деймон, унылого вида дятел, сидел на его плече, прикрыв глаза.

–А вот и мой гость,—сказал, завидя Малкольма, Газарян. –Мистер Хансон, вы готовы ехать?

–Почти. Доброе утро, сэр,—приветствовал Малкольм его собеседника. –Вы случайно не связаны с «Тюрингия Поташ»?

–Я был там главным бухгалтером. Теперь всё закрыто. Вы хотели с кем-то встретиться?

–С главой инженерной службы. Вот моя визитка.

Он вынул заготовленную визитку, где было указано, что Джордж Хансон является менеджером по продажам компании Coventry Hydraulics, производящей компрессоры, насосы и фильтры.

Мужчина с досадой кивнул.

–Поздно.

–А что случилось?

–Слабый контроль, чрезмерные траты…

ؘ–Они ведь производили какое-то лекарство? Во всяком случае, им для работы требовались наши фильтры.

–Биосинтез. Это не по моей части. Вот если бы у вас был фильтр от утечки денег, я

Закладка:

Взглянув по сторонам, он подошел поближе и понизил голос.

–В общем, у них теперь новый проект, восточнее. Намного восточнее. Сверхсекретный, но при таких масштабах всегда что-нибудь просочится. С фильтрами или без.

–Вам не известны никакие подробности?

Бухгалтер покачал головой.

–Даже если бы были—я не имею права об этом говорить.

–А насчёт масштабов… Что-то очень крупное?

–Нет-нет. Сказанного достаточно.

–Может, дадите чей-нибудь контакт? С кем бы я мог связаться?

Мужчина вновь покачал головой—с сочувствием, но твёрдо—и, пожав плечами, вернул визитку.

–Впустую съездил,—сказал Малкольм. –Что ж, не в первый раз. Рад был с вами поговорить, мистер…

–Насим.

Они пожали руки, после чего меланхоличный Насим продолжил прогулку. Малкольм сел в машину, и они с Газаряном отправились дальше.

* * *

Лира всё ещё оставалась в саду посольства Бразилии. Она ощущала себя в странном анабиозе: состоянии, близком сну или даже коме—словно вся присутствовавшая в ней энергия улетучилась в тёплом воздухе, оставив её лишённой воображения тенью, безвольной и невесомой. Глаза сами собой закрывались, и противиться этому было трудно: голова была так тяжела, а сад—так тих и пуст…

Понимая, что, если уснуть на скамейке, можно упасть на гравий, Лира, кивнув полусонно самой себе, перебралась на траву в тень кедров, и скоро обнаружила себя играющей с Паном. Было это в далёком детстве, задолго до дня, когда они стали разделены: они строили дамбу на ручье возле Замковой мельницы, но всякий раз, когда удавалось закрепить несколько жёрдочек, выходил мельник и поднимал крик; тогда они призвали армию бобров и соорудили дамбу в мгновение ока, после чего мельник сдался, а его жена вынесла поднос с рыбой и чипсами, и все вместе уселись на дамбе пировать—но тут Пан вскрикнул, так громко, гневно и близко, что Лира проснулась и обнаружила, что здесь и сейчас, в посольском саду, она борется с полузнакомым юношей; но нет, это не она с ним борется, это он борется с Паном: с её Паном, стариной Паном, её драгоценным Паном—и тогда, мгновенно очнувшись, она бросилась на противника, чьи непрошенные, чужие руки, схватив её деймона, вторглись в самую сердцевину её существа; и вот она снова в Больвангаре, в металлической клетке под серебристой гильотиной, и когти отдираемого от неё Пана цепляются за её плечи, руки, пальцы…

Но нет! Это не Пан—как она могла такое подумать! Это был вовсе не Пан, а Оливье Бонневиль—с дикими глазами и раскрасневшимся лицом он что-то кричал про алетиометр, брызжа слюной. Лира стукнула его сразу обоими кулаками и сама немедленно взвыла от боли, потому что ведь левая кисть…

Бонневиль обхватил рукой её горло и сдавил. Лира стала крутить головой, пытаясь дотянуться до его запястья и укусить, а здоровой рукой молотила и рвала лицо юноши, одновременно нанося удары коленями и пятками по его ногам. Деймон-ястреб Бонневиля кружилась над ними, то взмывая, то пикируя, и Лире в какой-то краткий миг удалось схватить её за крыло и дёрнуть. Трепыхаясь и крича от боли, деймон свалилась им под ноги. Бонневиль повернулся её поднять, отпустив горло, и в этот момент Лира пнула его в поясницу с такой силой, что он, задыхаясь, рухнул на гравий—но не перестал быть для неё мишенью: она вновь безжалостно, изо всех сил, его пнула, целясь ногой в область почек.

Если бы она могла, она бы его убила. Но у него остались силы, чтобы сбежать, а у неё на преследование—нет; так что она стояла, прижав левую кисть к груди и дрожа, и молча смотрела, как юноша поднимается на ноги, схватившись за ветку кедра, и ковыляет к выходу с безвольно обвисшим деймоном в руках.

Лира рухнула на скамейку в пустом саду и зарыдала.

* * *

Рассвет ещё только наступал, когда Элис Лонсдейл, спавшую на жёсткой койке в реквизированной властями бывшей казарме, разбудили.

–Элис Лонсдейл, подъём,—произнёс мужской голос.

–Не смей меня больше трогать, ты…—буркнула она хриплым ото сна голосом, отбросив трясшую её за плечо руку.

С неё сдёрнули тонкое одеяло и нестиранную простынь. Из-за холода она спала одетой. Лежавший в её ногах деймон, Бен, немедленно зарычал, готовый встать на защиту. Элис села и крепко его обняла.

В тусклом оконном свете она увидела, что мужчин в помещении двое, и оба вооружены дубинками.

–Подъём, Элис,—повторил тот же голос. –С вами хотят поговорить.

–Не желаете надеть пальто?—сказал второй мужчина, снимая его с вешалки у дверей.

–Что происходит?—спросила девочка с верхней койки, проснувшись. –Элис, кто это такие?

–Всё в порядке, Соня, лежи. Вот, возьми моё одеяло. Похоже, я вернусь нескоро.

Пробормотав слова благодарности, девочка взяла протянутое ей снизу одеяло и, перевернувшись на спину, укрылась им поверх своего.

–Наденьте,—сказал мужчина, всё ещё державший пальто. –Там холодно.

–Куда мы идём?

–Скоро увидите. Пошли.

Он потянул Элис за локоть, но она вырвала руку.

–Дайте мне сперва, блядь, обуться!

–Повежливее!—сказал первый мужчина.

–Отъебись.

Элис заметила, что люди на соседних койках тоже проснулись, но не осмеливаются издать ни звука. Выданные ей дешёвые древние кроссовки со сгнившими шнурками были чересчур велики. Она села на койку и осторожно, стараясь не порвать, завязала шнурки. Затем натянула пальто на плечи, после чего повторно вырвала руку, под которую мужчина вновь попытался её взять.

–Спрячь свои руки. Я не собираюсь никуда сбегать.

Заперев входную дверь на замок, они повели её по разбитой дороге мимо других казарм. Даже в утренней полутьме было видно, что большинство из них требуют ремонта, а у одной вообще обвалилась крыша. Дорога вела к высокому железному забору, отделявшему казармы от окружающего леса.

–Куда вы меня ведёте?—вновь спросила Элис.

–К инспектору Маккензи,—ответил второй мужчина.

–А кто это?

–У него есть к вам вопросы.

–Ладно, но откуда он? Полицейский чин или кто?

–Если сочтёт нужным, он сам вам расскажет.

–То есть, вы не знаете. А ваш здешний начальник? Он знает?

–Он не мой начальник.

–Заткнись,—сказал, обращаясь к Элис, другой мужчина. –Ещё слово, и дальше пойдёшь в наручниках.

Недалёко от забора был перекрёсток. Они свернули влево и пошли вдоль лесной опушки. Дорога тут была шире и в лучшем состоянии. С каждой минутой становилось светлее: темнота словно отступала от зданий, вбираемая окружающими деревьями. В окнах одного здания даже горел свет. Сложенное, как и казармы, из низкосортного кирпича, оно было побольше и лучше отремонтировано.

–Этот инспектор Маккензи там?—спросила Элис.

–Да,—ответил второй.

–И как называется это здание?

–Я же сказал—заткнись!—сказал первый.

–Что, и спросить нельзя?

Закладка:

БРИТСЕК

Отдел исправительных учреждений УПД

Южный регион

Табличка была новая, отполированная до блеска. Её явно крепили наспех: было уже совсем светло, а над входом горела антарная лампа, и Элис сразу заметила на латуни следы от соскочившей отвёртки.

–Криво повесили,—заметила она.

–Просто заткнись,—вновь повторил первый мужчина, пока второй звонил в дверь.

–Трудно было найти пузырьковый уровень? Даже я сделала бы лучше… И что ещё за БРИТСЕК и УПД?

–Спросите у инспектора Маккензи.

–Обязательно.

В дверной замок вставили изнутри ключ, он щёлкнул, и дверь приоткрылась. Полностью её открыли, лишь когда первый мужчина показал в щель свой жетон или пропуск. Второй, положив руку Элис на спину, подтолкнул её внутрь. Она вывернулась, избавившись от его прикосновения.

–К инспектору Маккензи,—сказал первый.

Офицер за дверью кивнул.

–Имя?

–Элис Лонсдейл, Б-5. Проследите, чтобы она вела себя прилично.

Б-5 был номер здания, в котором держали Элис. Сделав пометку в планшете, офицер сказал:

–Следуйте за мной.

Элис обернулась и вцепилась взглядом в тех двоих, что её сюда привели, стараясь их получше запомнить.

–Идите же. Следуйте за офицером,—сказал второй.

Бен подтолкнул её в колено, и они не спеша направились к офицеру, ждавшему у лестницы, постукивая пальцами по планшету. Элис услышала, как за ними закрылась входная дверь, и встретилась взглядом с Беном. Оба подумали: ключа у ушедших не было. Дверь осталась незапертой.

–Куда мы идём?—спросила она.

–На второй этаж.

–Кто такой инспектор Маккензи?

–Офицер службы УПД.

–Что значит «УПД»?

–Это не ваше дело. Не тратьте зря время, поторопитесь.

Его деймон, ворона, наблюдала за ними холодным взглядом всё время, пока он шёл впереди. Лестница была отлита из бетона, лишь перила по сторонам деревянные. Поднявшись на второй этаж, они пошли под моргавшими на потолке лампами по унылому коридору, где не было ни окон, ни картин, ни даже досок объявлений: лишь непрерывный ряд пронумерованных дверей, выкрашенных в тот же казённый кремовый цвет, что и стены.

Офицер постучал в дверь номер 239 и сразу, не дожидаясь ответа, её открыл.

–К вам, сэр. Миссис Лонсдейл, Б-5.

–Спасибо,—раздался изнутри мягкий мужской голос, –проводите её сюда.

Войдя в комнату, Элис обнаружила там полноватого мужчину лет пятидесяти с бледно-голубыми глазами, седой набриолиненной шевелюрой и участливым выражением на лице. Его деймоном был серая персидская кошка. Чем-то он напоминал библиотекаря её школы—единственного сотрудника, проявившего к ней интерес; впрочем, это был не тот интерес, который её мог порадовать.

–Садитесь,—сказал он, дождавшись, когда офицер закроет за собой дверь.

Единственным местом, куда она могла сесть, был деревянный стул, стоявший прямо напротив его дешёвого хлипкого стола. Из окна слева открывался вид на железный забор и продолжавшийся за ним лес, рассветные лучи над которым начали сменяться влажно-серой облачностью. Другим источником света была одинокая люминесцентная антарная трубка.

Элис села. Инспектор листал документы в папке, время от времени делая пометки карандашом. Других предметов, кроме этой единственной папки, в комнате не было: ни полок на стенах, ни картотечного ящика. От чугунной батареи под подоконником шёл густой жар, дополнительно усиливавший мускусный запах одеколона, которым пользовался этот мужчина.

Пока инспектор просматривал дело, Элис неотрывно за ним следила. Его лицо было парадоксальным: участие и даже дружелюбие, бывшие её первым впечатлением, сочетались в нём с чем-то безжалостным. С такими участливыми лицами некоторые наблюдают чужую жестокость, получая от неё удовольствие. Вокруг его глаз была лёгкая краснота; манжеты форменной белой рубашки слегка засалены: поскольку сейчас раннее утро, то либо она вчерашняя, либо он работал всю ночь.

Приняв всё это к сведению, Элис обратила взор на деймона, кошку; но кошки, как всегда, непостижимы: её плоская морда и полузакрытые глаза не выдали ровным счётом ничего.

Закрыв папку и положив карандаш рядом—строго параллельно её краю—инспектор Маккензи поднял глаза на Элис.

–Вы знакомы с человеком по имени Малькольм Полстед?

Она слегка опешила.

–Он мой старый друг.

–Любовник?

–Свои домыслы держите при себе.

–Давно его знаете?

–С детства. Лет двадцать, плюс-минус.

–Где он сейчас?

–Хер его знает.

–Не распускайте язык. Когда вы его в последний раз видели?

–В начале января, помнится.

–Когда он уехал?

–Вскоре после того.

–Он не говорил вам, куда?

–С чего бы?

–Вы же старые друзья. Часто с ним видитесь?

–Раз в несколько недель, наверное.

–Чем он занимается?

–Он учёный. Археолог.

–Этим можно заработать на жизнь?

–Да, если хорошо в этом понимаешь.

–Он часто путешествует?

–Довольно часто.

–С какой целью?

–Если твоя работа—копаться в древних развалинах, тебе нужно ездить туда, где они находятся, так? Зачем вы вообще о нём спрашиваете?

–У него есть семья? Жена, дети?

–Нет. Его родители живы, он часто у них бывает. Братьев-сестёр нет.

–Он говорит когда-нибудь о своей работе?

–Не со мной.

–О чём же вы тогда говорите?

–Сплетничаем о делах колледжа, в основном.

–Что за колледж, уточните.

–Его или мой?

–Вы же не учёный, верно?

–Как вы это определили?

–Вы недостаточно сообразительны.

Участливость на его лице ничуть не померкла.

–Вы не похожи на образованного человека ни по внешности, ни по речи. Зачем учёному вроде него тратить время на прислугу? Раве что ради секса—чего вы не отрицаете.

–Я что, это подтверждала? По какому закону вы меня тут держите? Кто дал вам вообще право задавать мне какие-то вопросы—тем более, личные и непристойные?

–Какой колледж? Вы не ответили.

–Он учёный в Дарем-колледже.

–Где это? В Дареме?

–В Оксфорде. Вы же всё это знаете—это должно быть в вашей папке!

–А вы в каком колледже работаете?

–В Иордане.

–На какой должности? Как вас там называют?

–Экономка.

–Как давно вы там работаете?

–Лет пятнадцать, или, не знаю, шестнадцать.

–Возвращаясь к профессору Полстеду…

–Он не профессор, а доктор.

–Уезжая на раскопки, он поддерживает с вами связь? Письма, открытки, что-то ещё?

Краем глаза она заметила за окном движение, и, слегка повернув голову, увидела, что по идущей вдоль забора дороге медленно едет пикап. Элис узнала марку: это был старый EW Terrier 1500. Он притормозил, остановился, затем снова тронулся.

–Нет,—сказала она, вновь повернувшись к инспектору. –Это обычно в пустыне, в джунглях или вроде того. Где б ему взять там открытки?

–Расскажите о его друзьях. Вы кого-то из них знаете?

–Вроде знаю нескольких.

–Вы куда-нибудь ходите вместе? В паб, например?

–Нечасто.

–Когда вы вышли замуж за Роджера Лонсдейла?

–Пятнадцать лет назад.

Именно

Закладка:

–Вы уже не вместе?

–Он умер через год после этого.

–Из-за чего? Что с ним стряслось?

–Несчастный случай на стройке.

–У вас были дети?

–Нет.

–В каких отношениях вы находитесь с девушкой по имени Лира Белаква?

–Я за ней раньше ухаживала. Она сирота.

–Где она сейчас?

–Понятия не имею.

–О ней и докторе Полстеде ходят слухи. Они обоснованы?

Пораженная до глубины души, Элис едва взяла себя в руки.

–Что за слухи? О чём вы?

–Вы не слышали?

–Нет. Объясните.

–Неподобающие отношения между учителем и учеником.

–В жизни не слышала ничего глупее.

–Так где же она сейчас?

–Я же сказала: понятия не имею.

–Она уехала почти одновременно с ним, не так ли?

–Не помню.

–Двое ваших близких друзей уезжают вместе, а вы этого не помните?

–Кто сказал, что они уехали вместе?

–А разве нет?

–Нет.

–И кто же уехал первым?

–Кажется, она.

–То есть, он поехал следом?

–Нет! Вы хотите всё подогнать под…

–Я не хочу ничего ни под что подгонять. Я пытаюсь установить истину.

–Вы пытаетесь нагромоздить горы лжи.

Инспектор выглядел сконфуженным. Кошка-деймон, дремавшая на столе рядом с Элис, приоткрыла глаза и внимательно на неё взглянула.

Лизнув палец, он перевернул несколько листов в своей папке, с минуту почитал открывшуюся страницу, затем перевернул и её.

–Как давно он давал ей индивидуальные уроки?

–Не помню. Года четыре назад.

–Значит, ей было около пятнадцати?

–Шестнадцать.

–Вы ничего не помните об этом периоде? Она с вами чем-нибудь делилась?

Элис ощутила низкое рычание лежавшего у её ног Бена. Она нагнулась и положила руку ему на холку. Деймон понял и перестал рычать: но, конечно, всё это не укрылось от глаз инспектора.

–О чём-то мы с ней говорим, а о чём-то нет,—сказала Элис. –Она знает, что я не разбираюсь в её школьных делах и в том, что они изучают в колледже, поэтому мы обсуждаем другие вещи.

–Она делилась с вами чем-либо, связанным с Малкольмом Полстедом?

–Нет.

–Вообще ничем?

–Вообще.

–Даже причиной, по которой эти индивидуальные уроки вдруг прекратились?

–Видимо, она изучила всё, что требовалось по тому предмету. Не знаю. С этим у вас ничего не выйдет, и не пытайтесь.

–То есть, вы не знаете, по какой причине она могла плакать, уединившись после одного из этих… уроков?

–Что-что?

–И почему вашего друга Малкольма Полстеда видели в тот день поправляющим свою одежду на выходе из комнаты, где они занимались?

–Кто рассказал вам всю эту хрень?

–Один из служащих колледжа.

–Кто именно?

–Раскрывать имя я не имею права. Вам известно ещё что-нибудь о данном инциденте?

–Не было никакого инцидента. Это всё ваши измышления. Надо же, додумались…

Лизнув палец повторно, инспектор пролистал ещё несколько страниц и вновь погрузился в чтение.

–Вы знаете девушку по имени Полин Симмс?—спросил он спустя минуту, взглянув пристально Элис в глаза.

–Да.

–Откуда?

–Она работает в «Форели». Это паб мистера и миссис Полстед. Родителей Малкольма.

–Сколько ей лет?

–Думаю, около семнадцати.

–Известно ли вам о какой-либо связи между ней и доктором Полстедом?

–Ну они знакомы, естественно. Это же его дом.

–Я имею в виду сексуальную связь.

Элис знала, что Полин сохнет по Малкольму. Он тоже.

–Чушь,—сказала она.

–Вы в курсе, что она беременна?

–Никогда об этом не слышала, и ни за что б не поверила.

–В этом, конечно, нет ничего незаконного: она совершеннолетняя. Но если добавить к этому случай с Лирой…

–Не было никакого «случая с Лирой»! Как вам не стыдно сидеть тут и так бессовестно лгать! С самой-то Полин вы говорили?

–Конечно.

–И что она вам сказала?

–Она утверждает, что отец ребёнка—Малкольм Полстед.

Элис глубоко вздохнула.

–Полин выросла у меня на глазах. Понятия не имею, почему она так сказала—но это неправда. Наверняка всё это вообще выдумали ублюдки вроде вас и ваших мерзких, лживых коллег. Вы никогда в жизни не заставите меня оговорить Полин, Лиру или Малкольма Полстеда!

–Я понимаю: вам трудно признать, что вы можете ошибаться. Но есть свидетели. И то, что произошло с Лирой, а теперь и с Полин, говорит о его пристрастии к девушкам намного моложе себя.

–Грязная чушь.

–Как Полин получила свою работу в «Форели»?

–Я её туда устроила.

–Вы привели её к нему и представили?

–Нет,—ответила Элис, вложив в это короткое слово всё своё презрение. –Я представила её миссис Полстед, матери Малкольма. Она повар, ей требовалась помощь по кухне. Я порекомендовала ей Полин, и та получила работу. Вот и всё, точка.

Сделав какую-то пометку, инспектор закрыл папку и поднял взгляд. Хотя лицо его было спокойным и даже слегка удовлетворённым, бледные глаза ярко блестели. Он облизал губы острым розовым кончиком языка.

–Вы закончили?—спросила Элис. –Могу я идти?

–Ещё минуту. Вы осознаёте, что вы в трудном положении, Элис?

–Миссис Лонсдейл.

–И это я ещё не начал вас расспрашивать о ваших собственных… нарушениях.

–Вам ничто не мешает.

–Кроме брезгливости.

–В смысле?

–Мой вкус к мирским пошлостям ограничен, как и моё время. Но мы с вами, Элис, в скором времени обязательно поговорим ещё.

–Что такое Бритсек?

–Бритиш Секьюрити. Это написано на моей форме.

–Я думала, вы из УПД. Почему бы вам не определиться?

–УПД—подразделение в составе Бритсек.

–Как это вообще расшифровывается?

–Управление Праведного Долга.

Указав на погоны и значок на лацкане, он откинулся на спинку стула в попытке создать впечатление неоспоримого превосходства.

–Во-первых, отсюда это невозможно прочесть, а во-вторых, это, похоже, какая-то новая банда, потому что я никогда раньше не слыхала такого названия,—сказала Элис.

–Раньше мы назывались Дисциплинарным судом консистории. Уверен, вы о нём слышали.

–А, ясно. Кучка возомнивших о себе наглецов. Если такие расспросы—всё, на что вы годны, вам требуется начальство поумнее. Так вы со мной закончили? Можно мне назад в мою тёплую уютную камеру?

Кошка-деймон инспектора встала и томно потянулась, выгнув спину. Лежавший у ног Элис Бен в ответ зарычал, а кошка устремила на него злобный взгляд и зашипела.

Бен тут же на неё бросился. Элис знала заранее, что это случится, и была готова: едва лишь кошка отскочила, она обеими руками ухватилась за свой край стола и с силой подбросила его вверх. Инспектор, не успев встать со стула, свалился назад, стол опрокинулся на него, а стул разлетелся на куски.

Он ещё не успел удивлённо вскрикнуть, а Элис с Беном были уже в коридоре, на бегу

Закладка:

Где-то позади зазвенел звонок, раздались крики, но на первом этаже, похоже, на них было некому отозваться. Они достигли входной двери—и да, она по-прежнему была не заперта!

Они выскочили на улицу. Пикап стоял всего в нескольких ярдах; двое мужчин выгружали оттуда брусчатку. Элис не стала мешкать. Она знала, как управлять этой машиной: Роджер её учил, и за время их недолгого брака она не раз и не два доставляла ему стройматериалы, притворяясь недовольной, но в глубине души счастливая.

Она распахнула дверцу, Бен заскочил внутрь, прыгнул дальше, освобождая водительское кресло—и прежде, чем мужчины успели отреагировать, Элис захлопнула дверь изнутри, включила передачу и втопила педаль. Антарный двигатель резво отреагировал, умчав пикап прочь вместе с вываливающейся из кузова на ходу брусчаткой.

–Эй!—донеслись отдаляющиеся голоса.

–Куда теперь?—спросил Бен, раскачиваясь от чересчур резких движений руля.

–Наружу, как только увидим ворота.

–Так вон же они!

–Где?

–В заборе, справа. За ними лес.

–Ляг на пол!—сказала Элис и резко свернула на заросшую обочину к закрытым воротам.

Удерживая руль левой рукой, правой она прикрыла лицо. Крепкий грузовичок с визгом и грохотом потаранил ворота и встал. Колёса забуксовали, мотор взвыл. Элис бросило вперёд, на руль, но её руки приняли на себя главную часть удара. Быстро переключившись на задний ход, она отъехала от препятствия и вновь рванула вперёд.

В этот раз пикап прорвался. За воротами была заросшая заброшенная дорога. Элис надавила на газ, и Terrier 1500, раскачиваясь, трясясь и подпрыгивая, с Беном, вцепившимся зубами в сиденье, чтоб не выбросило, стал пробираться сквозь ветки и заросли все глубже и глубже в лес.

7. Апельсиновое дерево

Малкольм сидел в полупрозрачной пятнистой тени, отбрасываемой апельсиновым деревом, и читал документы в папке под названием «Ташбулак C/108/OS91», изредка поглядывая на лежащий рядом на столике плоский камень—который по-прежнему ничего ему не говорил.

Он уже получил необходимую медицинскую помощь, поел и чувствовал себя намного лучше. Дерево росло в саду виллы в северном пригороде Алеппо, принадлежавшей местному торговцу алмазами и арендуемой британским консульством. Туда обычно селили вновь прибывших сотрудников или приезжих, пока те не подыщут себе другое жильё. Газарян отвёз туда Малкольма и договорился с сотрудниками консульства; после обеда его должен навестить экономический атташе, который, несомненно, захочет получить ответы на ряд вопросов.

Итак, Малкольм полулежал в длинном кресле под апельсиновым деревом, наслаждаясь тихим шелестом его листьев и золотистым солнечным светом, играющим на страницах папки, и размышлял, что бы ему сказать атташе. Отчасти проблема была в том, что миссия, с которой Оукли-стрит его сюда направила, была не столько экономической, сколько философской; дипломатическая же служба до сих пор не потрудилась ввести должность атташе по философии, так что Малкольму предстоит постараться изо всех сил.

Он пытался делать черновые замётки, но бумага в папке, как назло, оказалась глянцевой: карандаш скользил по ней, почти не оставляя следов. Он ощущал себя на удивление спокойным, пассивным, почти безразличным. Ему уже очень давно не случалось просто сидеть на месте, бездействуя; видимо, чтобы тебя не терзало при этом беспокойство, нужен особый дар… или, возможно, дело было в накатившем на него ощущении необъятной широты мира; в том, что его ум безо всякого принуждения занимала игра солнечных пятен на кресле, окружающий сад, доносящиеся издалека звуки транспорта… Впрочем, отчасти это, конечно же, объяснялось воздействием данных ему врачом лекарств.

Малкольм бросил папку на стоявший рядом столик розового дерева и в очередной раз взял в руки камень. Он был овальной формы, слегка вытянутый, длиною с его ладонь и толщиной с кончик мизинца. Поверхность тусклого зеленовато-чёрного цвета, не глянцевая, но гладкая, словно от долгого использования, при котором края стерлись больше, чем середина. Она была очень твердой: Малкольм проверил это карманным ножом, не оставившим на ней никакого следа. На вес камень ощущался немного тяжелее, чем на вид.

Поскольку одна из его сторон была более ровной, матовой и приятной на ощупь, Малкольму пришло в голову попробовать карандаш на ней. Результат превзошёл все ожидания; он уже забыл, какое это удовольствие - вести линию остро заточенным карандашом по поверхности, которая и сопротивляется, и в то же время не препятствует. Он вспомнил человека, который первым ему на это указал: это был учитель рисования в начальной школе, мистер Палмер, который продемонстрировал, насколько приятнее рисовать острым карандашом на слегка шероховатой бумаге, чем тупым на глянцевой. «Это требуется осязать»,—сказал он.—Тренируй не только мозги, но и пальцы».

Так что во всём, что касалось осязания, Малкольм чувствовал себя как дома; и едва он провёл по камню кончиком карандаша (заточенного всего несколько минут назад), сразу же удовлетворённо вздохнул, узнав правильное сочетание инструмента и материала. Но зачем Гленис Годвин прислала ему этот камень? Газарян ничего об этом не знал. Малкольм начертил дугу; затем, поддавшись непонятному импульсу, добавил вдоль неё зигзагообразные отметки, сделав похожей на иногда мерцающую в его глазах скотому—его личное северное сияние, сверкающее кольцо.

Закончив с этим, он приписал внизу своё имя—после чего испытал одно из самых сильных в жизни потрясений.

Сверкающее кольцо плавно растаяло, словно впитавшись в поверхность камня. Следом, тем же манером, растаяло его имя, и на поверхности появились слова, написанные знакомым почерком:

Полстед? Это ты? ГГ

Гленис Годвин… Как это возможно? Он проморгался и потряс головой, словно пытаясь сбросить сон; но вот они, эти слова, и именно так она писала свои инициалы.

Шеф?—написал он.

Да. Где ты?

Алеппо, вилла Эдесса. Где находится Оукли-стрит?

Оукли-стрит находится в Хемпел-Хемстеде.

Такой ответ вынудил Малкольма сделать паузу.

Это так романтично,—написал он наконец.

Ответ пришел немедленно:Произнесено заклятие.

И теперь владыка слов твоих—Кристабель,—ответил Малкольм.

Отлично. Расскажи мне о действиях Магистериума.

Малкольм изложил всё, что выяснил, включая увиденное сегодня в «Тюрингия Поташ». На это ушло некоторое время, и по мере того, как он писал, написанное несколькими предложениями ранее растворялось в камне, освобождая место. В конце он спросил:

Что это вообще за камень? Это сможет прочесть кто-то ещё?

Нет, они связываются только друг с другом Это магнетитовый резонатор. Их два; у меня такой же. Что,

Закладка:

Лечусь после ранения в бедро. Скоро поеду дальше на восток.

–Мистер Полстед, сэр, к вам пришёл посетитель.

Это был приставленный к вилле слуга, обутый в кожаные тапки и потому подошедший по каменным плитам неслышно.

–Кто он такой, Али?

–Он не назвался, сэр. Выглядит не слишком прилично. Если хотите, я постою рядом, пока вы будете с ним говорить.

–Спасибо. Стоять рядом не нужно. Если потребуется, я вас позову.

–Да, сэр.

Слуга удалился. Написав:«Ко мне пришли, подробности позже», Малкольм положил камень на лежащие рядом бумаги лицом вниз. Затем, подумав, прикрыл его сверху другими бумагами и поднял глаза в ожидании визитёра.

Али провёл гостя в сад и ушёл, не сказав ни слова.

–Меня зовут Абдель Ионидес,—представился тот. –Я драгоман: гид, порученец, переводчик и проводник. А вы, надеюсь, мистер Полстед?

–Доброе утро. Я Малкольм Полстед. Пожалуйста, садитесь. Чем я могу вам помочь?

Малкольм указал ему на второе кресло. Тот сдвинул его чуть поглубже в тень и сел.

Этот Ионидес выглядел интригующе: одежда на нём была рваная и поношенная, почти нищенская, но держался он уверенно и непринуждённо, а его лицо, испещрённое шрамами, выдавало тонкий и быстрый ум.

–Я услышал вашу фамилию,—начал он,—от юноши, который был полон решимости вас убить. Но дальше начинаются странности, потому что он говорил о мистере Мэтью Полстеде. А из другого источника я узнал, что вас зовут мистер Малкольм Полстед, и вы сейчас сами назвались Малкольмом. Какое из этих имён правильное, сэр? Или же есть ещё один английский джентльмен с подобным именем?

–Малкольм правильное. Юноша, о котором вы говорите—должно быть, Оливье Бонневиль?

–Верно, сэр.

–Где он сейчас, не знаете?

–Нет. В последний раз я видел его возле одного мёртвого города к западу от Алеппо.

–Который называется Аль-Хан-аль-Азрак?

–В том числе, хотя используются и другие названия. У нас там состоялся недолгий разговор, в ходе которого я узнал ваше имя—как выяснилось, неверное—и убедил его не убивать человека, которого я сопровождал в Алеппо. Может, он всё ещё в пустыне, а может, уже прибыл сюда; не знаю.

–Как вы выяснили, где меня искать?

–Это не так уж трудно.

–Зачем ему было убивать человека, которого вы сопровождали?

–Чтобы завладеть имевшейся у него вещью. Это заносчивый юноша, переполняемый жаждой мести, которую он называет правосудием.

–Да, охотно верю. И вы пришли сюда лишь затем, чтобы меня о нём предупредить?

–Не только, мистер Полстед. Я также хочу расспросить вас об одной проблеме. Она касается поля Русакова и связанных с ним частиц. Пыли, естественно.

Аста открыла глаза. Согретая солнцем, она лежала на каменной плите и, казалось, крепко спала, но теперь её золотисто-рыжую шерсть словно бы вздыбил антарный заряд. Деймон-геккон Ионидеса тут же отреагировал, сбежав с его плеча вниз по руке и спрыгнув с ладони на стол. Аста вскочила на ноги, и они осторожно соприкоснулись носами. Малкольм сказал:

–Почему вы решили, что я могу вам что-то об этом сказать? Это физика, а моя специальность—история.

–Насколько я знаю, вы были причастны к передаче некоторых документов и материалов, касающихся открытия Русакова.

Малкольм невольно улыбнулся.

–Причастен к передаче? Ну да, можно сказать. Вообще-то, я их украл, и было это давным-давно. Моя профессиональная деятельность никогда не была связана этой областью. А вы с ней как связаны?

–Десять лет назад, будучи профессором математики в университете Александрии, я принимал непосредственное участие в изучении поля Русакова. Мы с коллегами сделали несколько открытий. Когда об этом узнали власти, нам было запрещено продолжать исследования по этой теме. Мы не подчинились, и тогда институт, которым я руководил, закрыли. Мои противники в университетской администрации на сфабрикованном, абсолютно ложном основании раздули скандал, лишивший меня какой-либо возможности продолжать академическую карьеру. С тех пор я веду жизнь драгомана: сопровождаю своих клиентов, перевожу, улаживаю для них дела. Временами я нищий, иногда—вор. Судьба отводит нам ту или иную роль, и нужно играть её как можно лучше.

–Расскажите о ваших исследованиях поля Русакова.

–В последние десять лет это были лишь мысленные эксперименты. В Александрии же я изучал распределение напряжённости этого поля. Все мы знаем, что гравитационное и антаромагнитное поле меняются в зависимости от расстояния. Но это поле, поле Русакова, похоже, не зависит от расстояния. Есть некоторое минимальное значение его напряжённости, которое остаётся неизменным вне зависимости от того, как далеко от его источника…

–Источника? А что, собственно, служит его источником?

–Вот здесь-то и начались опасности и запреты. Поле Русакова тесно связано с человеческим сознанием. Когда оно изменяется, это происходит не из-за расстояния, а из-за внимания человека-наблюдателя. Уравнения довольно сложны, но из них следует, что поле Русакова пронизывает всё пространство Вселенной. То есть, сознание присутствует повсюду. Не везде в равной степени, но это то, что трудно определить по-другому. И именно эти выводы категорически не устроили власти.

–Ещё бы. А если конкретнее, какие именно власти?

–И гражданские, и религиозные, и университетские. Только полиции не было никакого дела. Философия, экспериментальная теология? К чему им всё это; их дело—ловить воров и убийц.

–Ладно. Перейдём теперь к розам. И воображению.

Было видно, что для этого учёного в нищенских лохмотьях пересказ своей истории—удовольствие сродни тому, что получает актёр, выступая перед отзывчивой публикой. Аста и деймон-геккон сидели друг против друга на столике и слушали, а Малкольм задумался: интересно, как сейчас ведёт себя Пыль в этом саду? Наверное, окутала их всех, кружась в вихрях обоюдного понимания и надежд.

–Ташбулак,—сказал он. –Карамакан. Строго охраняемое красное здание.

–Вам о нём известно… Вы там бывали?

–Нет. Но именно туда сейчас направляюсь. Расскажите о розах и воображении.

–Масло, добываемое из этих особых роз—вы в курсе, что оно способно раскрыть?

–Да, в курсе.

–Вы слышали про «Тюрингия Поташ»?

–Похоже, они со всем этим связаны, но как именно, я не слишком хорошо представляю.

–Они уже два года пытаются синтезировать это масло.

–Ага,—сказал Малкольм.—Вот в чём дело…

–Они задействовали все свои ресурсы: фармацевтические лаборатории, знания, опыт, потратили прорву денег—но ничего не выходит. Оно не даёт им этого сделать. В натуральном масле обнаружилась молекула, которая проявляла себя по-разному в зависимости от применявшегося метода анализа. Используешь некий метод; он даёт ясный результат. Казалось бы, бери и синтезируй! Воссоздаёшь молекулу в точности—и без толку: получаешь обычное розовое масло. Тогда пробуешь другой метод: он даёт другой результат; синтезируешь—снова впустую. Пробуешь третий—то же самое. Словно бы оно знает, что

Закладка:

–Словно бы… Секундочку. В смысле—как фотон, который словно бы знает, через какую щель дифракционной решётки ему пройти?

–Да. Именно так. Какой путь ни пробуй в каждом конкретном случае, он будет ложным. При том, что верный путь должен быть: масло-то существует. Но воссоздать его не получится никогда. В своё время я пришёл к тому же результату, исследуя проблему теоретически. Я мог бы сэкономить для TP время, но рад был наблюдать, как они растрачивают свои ресурсы.

–Но как вы об этом узнали? Разве возможно, находясь вне академической науки, следить за…

–Я знаю весьма многое и весьма многих. Давайте теперь перейдём к воображению.

–Давайте.

–Завтра президент Высшего совета Магистериума намерен выступить в Константинополе с большой речью. Вот её текст.

Он полез в внутренний карман потрёпанной льняной куртки и извлёк сложенную вчетверо пачку из нескольких плотно запечатанных страниц.

Малкольм, озадаченный больше, чем когда бы то ни было за последние несколько месяцев, взял их в руки и, развернув, прочёл заголовок:

Sur L’Imagination

Doctrine fausse, séduisante et dangereuse

Воображение:

ложная доктрина, соблазнительная и опасная

–Теперь он воюет с воображением?—спросил он.

–И впервые делает это в открытую. В открытую, безоговорочно, яростно. Безумец.

–Как вы это получили?

–Был причастен к передаче.

–То есть, украли.

–Естественно.

–Могу я оставить его у себя, чтобы прочесть?

–Да, забирайте. Перейдя в ваши руки, он поставит в опасность вас, сняв её отчасти с меня. А теперь я скажу ещё одну вещь, ради которой, собственно, и рассказал вам всё предыдущее—иначе вы не услышали бы её так ясно, как она заслуживает. Кажется, вы знакомы с моим нанимателем.

–Да? Кто же ваш наниматель?

–Я сопровождал её сюда из Селевкии. Её зовут мисс Лира Силвертонг.

Каждый из нервов Малкольм затрепетал, но ни одна из его мышц не дрогнула.

–Где она сейчас?—спросил он, сохраняя спокойно-учтивый тон.

–В гостинице «Де Лас Пальмас» на Заккум-стрит. Могу вас туда проводить, это займёт минут двадцать.

* * *

В реальности им потребовалось тридцать, поскольку Малкольм не мог шагать быстрее, чем позволяла нога.

Ионидес был весь внимание и в какой-то момент исчез на пару минут в недрах рынка, вернувшись с тростью для Малкольма. Деньги он брать отказался.

Гостиницу «Де лас Пальмас» они застали в состоянии растерянности и паники. Администратор, женщина средних лет, явно понятия не имела, что произошло и почему, а её деймон-терьер заливался лаем. Некоторые из высыпавших из номеров гостей были полураздеты: видимо, случившееся застигло их за послеполуденным сном или иным занятием, не требующим особой одежды. Они пребывали в разном настроении—злые, испуганные, смущенные, обиженные, шокированные—и стремились угодить каждому, кто имел над ними хоть какую-то власть, ожидая при этом извинений от каждого, кто таковой не имел.

Столпившись у стойки, они кричали, умоляли, объясняли, извинялись, обвиняли и рыдали. Малкольм с Ионидесом наблюдали за этим, стоя в дверях, и едва появился кто-то, напоминавший консьержа, Малкольм остановил его твердой рукой.

–Из-за чего всё это?

–Полицейский рейд, сэр. Не обращайте внимания. Всё уже закончилось. Всё в порядке, нет причин беспокоиться…

Он встал на стул и похлопал в ладоши, чтобы привлечь внимание.

–Messieurs—Dames! S’il vous plaît! Дамы и господа, приношу вам свои извинения! Пожалуйста, послушайте! Чрезвычайная ситуация закончилась! Пожалуйста, вернитесь в свои номера и спокойно занимайтесь делами! Причин для беспокойства нет! Не волнуйтесь—полиция уже ушла…

Он продолжал говорить. Его била нервная дрожь, он вспотел и всё время пытался пригладить волосы, которые и без этого, будучи влажными, прилипли ко лбу. Малкольм с Ионидесом, переглянувшись, кивнули друг другу.

Ионидес протиснулся к стойке мимо толстяка с усиками, яростно протестовавшего на французском из-за своего багажа, тыча указательным пальцем в стол. Администраторша недоуменно и испуганно раскинула руки, но Ионидес склонился к ней и тихо заговорил по-гречески.

Малкольм тем временем повернулся к консьержу, который силился слезть со стула, и подал ему руку.

–Мерси, месье… спасибо… да-да, леди и джентльмены, всё в порядке, всё хорошо… Месье?

В руке у Малкольма была пятидолларовая банкнота, мгновенно переместившаяся консьержу в карман.

–К вашим услугам, сэр. Чем могу помочь?

–Вы упомянули полицию. Они искали кого-то конкретно?

–Не знаю, сэр. Они же не объясняют… Возможно, это была не полиция. Мне нужно было их как-то назвать, а слово «полиция» люди знают—ну, вы понимаете…

–У вас остановилась одинокая молодая англичанка. Когда пришла полиция, она была здесь?

–Не думаю, сэр. Сейчас разгар дня: видимо, она где-то в другом месте. Они ушли, никого не забрав. Позвольте, я спрошу у мадам Галатас…

Он повернулся к администраторше, но Ионидес уже отходил от стойки, качая головой.

–Её не было.

–Где вы её видели в последний раз? Тут?

–В саду посольства Бразилии. Это недалёко. Можете идти?

* * *

Держа на раках раненого деймона, Оливье Бонневиль подошёл к зданию неподалёку от посольства и открыл парадную дверь. Переполненный болью и горечью, он пылал изнутри скрытой яростью.

Молодую женщину, сидевшую за столом в прихожей, он, как и прежде, проигнорировал. Она наблюдала, как он заходит, как, сутулясь, направляется к лестнице, как ставит ногу на первую ступеньку, затем произнесла: «Эй!».

–Что вам нужно?—спросил он.

–Он хочет тебя видеть,—сказала она, указав большим пальцем себе за плечо. –Немедленно.

–Я занят.

–У тебя проблемы. Они важнее.

Он развернулся и вперил в неё злой взгляд. С этого ракурса она, несомненно, заметит и царапины на его лице, и грязь на одежде, и порванные на колене брюки. Симпатий к нему она не питала: парень был бандитом, избалованным мальчишкой, и если кто-то решил преподать ему урок, то давно пора.

–Что ему нужно?—спросил он.

–Ничего, до чего мне было бы дело—произнесла она с холодно-враждебным лицом. Она знала в точности, почему он игнорировал её раньше: из-за её внешности; она не была красавицей. Той блондинке из консульского отдела он уделил заметно больше внимания.

Он пожал плечами, поморщившись от боли, и тут она заметила сломанное крыло деймона, безжизненно лежавшего у него в руках с потускневшими глазами. Она была настолько потрясена, что на мгновение ощутила жалость, но он прошел мимо, и момент был упущен. Она слышала, как он постучал, и раздавшийся в ответ резкий мужской голос. Юноша нехотя открыл дверь и вошёл, после чего, не услышав ничего больше, она вернулась к своему журналу.

Бонневиль взглянул на человека за столом с вызовом (по крайней мере, так ему самому казалось). Это был нунций Магистериума,

Закладка:

–Где ты был?—спросил его нунций, худощавый мужчина с угрюмым лицом.

Женщина смотрела на Бонневиля с неподдельным любопытством. Избегая её взгляда, он коротко сказал:

–Я нашёл девушку.

–И? Что произошло дальше?

–Она… Думаю, она повредилась рассудком.

–Я спросил: что произошло!

–Мы подрались.

Бонневиль давно не ощущал себя так неловко. Бросив мимолётный взгляд, он даже заметил на губах женщины улыбку. Он опустил глаза и уставился в ковёр.

–И каков результат? Встань прямо!

Боль в почке, куда пнула Бонневиля эта сука, была едва выносима. Он попытался выпрямиться—медленно, глубоко вздохнув. Обмякшая деймон-ястреб по-прежнему лежала у него в руках.

–Что с ней случилось?—спросила женщина, указав на деймона. Голос её был мягким, тон—обеспокоенным. А улыбка, пожалуй, была выражением сочувствия. С каждой секундой Бонневилю становилось все хуже.

–Девушка её ранила,—угрюмо ответил он.

–Где это произошло?—рявкнул отец Герхард. –Ну же, скорей!

–В саду посольства Бразилии.

Удивлённо подняв брови, женщина взглянула на нунция.

–По сути, там общедоступный парк,—объяснил он и вновь обратился к Бонневилю:

–Она ещё там?

–Нет, наверное.

–Отвечай, мальчишка!

–Я же сказал: наверное, нет,—огрызнулся Бонневиль. –Но я её тоже ранил. Она не могла далеко уйти. И я могу подсказать вам ещё кое-что.

–Ну!

–Есть человек, который её сопровождает. Его зовут Абдель Ионидес. Я видел его после того, как я… После того, как она на меня напала. Но он не проводник. Слишком много знает—о розах и прочем. Вам нужно его арестовать, он очень многое может рассказать—о ней, о том, куда она направляется—обо всём.

–Абдель Ионидес?—переспросил нунций, потянувшись за ручкой. –Опиши его.

Бонневиль описал, насколько мог подробно. Нунций всё записал. Затем заговорила женщина:

–Та девушка—её деймон был при ней?

Смотреть в лицо такой красавице Бонневилю было непросто.

–Кто эта женщина?—спросил он нунция.

–Кое-кто поважнее тебя. Иди, приведи себя в порядок и жди в своей комнате.

–Доктор Лейла Первани,—представилась она, взглянув на Бонневиля.

–Оливье Бонневиль,—ответил он ей, кивнув. –И нет, её деймона с ней не было.

Отцу Герхарду он сказал:

–Что вы намерены делать?

–Разыщу их обоих и сделаю то, чего не смог ты. А теперь прочь с глаз.

Бонневиль медленно, сквозь боль поднимался по лестнице под насмешливым взглядом администраторши и думал, что ему не следовало нападать на Лиру в одиночку. Одно лишь ужасное мгновение, когда эта девка пнула его в почки, полностью лишило его сил. Но это было ничто в сравнении с пережитым им в тот момент, когда чужая рука вывернула крыло его деймона: она словно бы, проникнув к нему в грудь, сломала ребро. Чтобы девушка была на такое способна! И теперь он наверняка до предела унижен в глазах женщины, о существовании которой ещё пять минут назад не подозревал… Этого больше никогда не повторится!

8. Стихии воздуха

Доктора Лейлу Первани отец Герхард игнорировал, что её вполне устраивало: ей было любопытно видеть его за работой. Едва Бонневиль вышел, нунций снял с телефона трубку, торопливо покрутил ручку и быстро с кем-то переговорил, в ответ услыхав единственное слово: «Яволь!», произнесённое резким голосом.

Отец Герхард стремительно встал, достал из ящика стола небольшой пистолет, сунул его в карман своей сутаны—после чего, бросив на женщину оценивающий взгляд, покачал головой.

Он выскочил из кабинета и рванул по коридору, не удостоив вниманием администратора. Впрочем, та была к этому привычна, и с интересом стала наблюдать за мадемуазель Первани, которая не спеша вышла следом. Одетая стильно и дорого, она элегантно и абсолютно бесшумно ступала по каменному полу. Пройдя мимо и улыбнувшись, она пошла вверх по лестнице, оставив после себя едва уловимый запах—древесный, пряный, почти опьяняющий—и администратор пожалела, что не осмелилась спросить женщину, что это за парфюм.

Тем временем во дворе бойцы гвардии Магистериума, руководимые отцом Герхардом и сержантом, грузились в тюремный фургон, перекрашенный в цвета пустыни (что было совершенно излишне, поскольку за город он никогда не выезжал). «Брать их живыми. Вы поняли—живыми!»,—хриплым голосом рявкнул нунций, усаживаясь рядом с водителем. Хлопнула закрывшаяся на ходу дверь, и фургон выехал на улицу.

* * *

Лейла Первани негромко постучала в дверь Бонневиля и стала ждать. Наконец, его голос ответил: «Кто там?»

–Я хотела бы с вами поговорить.

–Подождите.

Изнутри послышалась возня. Через некоторое время дверь приоткрылась, и он выглянул наружу: хмурый, раскрасневшийся, в рубашке с закатанными рукавами.

–Можно мне войти?—спросила она.

Эта женщина обладала способностью распространять вокруг себя мягкость, негу и приятие. Сил сопротивляться у него не было. Он шагнул в сторону, и едва войдя, она тихо сочувственно ахнула, увидав деймона-ястреба, сидящую на спинке стула с неестественно свисшим сломанным крылом.

Её собственный деймон, змея песочного цвета с изумрудным рисунком, зашипел у неё в рукаве. Она протянула руку к стулу, и он переполз на сиденье, откуда, как она знала, он сможет почти беззвучно переговорить с ястребом.

–Вы тоже ранены?—спросила она Бонневиля.

–Да,—ответил он коротко,—я уже говорил.

Она поняла, что произошедшее, а особенно её интерес к этому, заставляет его чувствовать себя униженным.

–Можно мне сесть?—сказала она.

Он пожал плечами. Кроме кровати, садиться уже было некуда. Она присела на самый её край, а он подошёл к стене и осторожно сел на пол, прислонив спину; при этом его лицо исказила боль.

–Оливье, да? Я Лейла. Мне очень жаль, что с вашим деймоном это случилось. Такие вещи проходят сами собой, но вам обоим какое-то время будет больно. Меня заинтересовал ваш рассказ о том человеке, как его звать—Ионидес? Как вы с ним познакомились?

–Он за мной следил. В пустыне, возле каких-то развалин, я загнал его в угол и спросил, какого чёрта он тут делает. Он рассказал мне какую-то байку про сокровища. Но меня это не заинтересовало. Единственное, что мне нужно, это то, что та девушка у меня украла. Он какой-то проводник, переводчик—по крайней мере, им притворяется—но на самом деле он просто вор. Он обманул девушку, но меня

Закладка:

–Вы говорили, он на неё работает?

–Иначе она не забралась бы так далеко. Она потеряла деймона. И, полагаю, занята его поисками.

–А что она у вас украла?

–Алетиометр моего отца. Там замешан ещё один человек, Полстед. Мэтью или Малкольм, не знаю.

–А этот Ионидес—он тоже охотится за алетиометром?

–Не думаю. Он упустил массу возможностей им завладеть. Ему нужно сокровище, о котором он говорил. Где-то в пустыне, далеко на востоке. Чуть ли не в Кайтае.

–Тогда зачем он сопровождает девушку, хотя мог бы намного быстрее добраться туда один?

–Она ему необходима. Чтобы забрать сокровище, им нужно сделать что-то, что может только она.

–А что это за сокровище?

–Понятия не имею. Меня оно не интересует, я же сказал.

Она кивнула, сочувственно глядя на его раненого деймона. С детства привыкший не доверять людям, Бонневиль не нашёл в этом взгляде лицемерия, как ни всматривался.

–Знаете,—сказала она,—я тут на днях беседовала с Марселем Деламаром.

–Где?

–В Константинополе, во дворце патриарха.

Бонневиль знал, что Делмар был там с визитом. «Может, и не врёт»,—подумал он.

–Он говорил мне о вас,—продолжила она. –Сказал, что вы—лучший алетиометрист из всех, что ему известны. Он очень высоко вас оценивает.

–Может, раньше и оценивал. Но при этом держал меня за слугу. Делай то, делай это. Туда смотри, сюда не смотри… Я не намерен быть при нём прорицателем. У меня свои цели.

–Конечно. Но теперь вы вновь с Магистериумом?

–На моих собственных условиях. У них есть возможности, которые иначе были бы мне недоступны.

Лейла Первани вспомнила сцену в кабинете нунция. Если «на моих условиях» означало, что тебя могут, словно провинившегося школьника, отправить в свою комнату… Этот Бонневиль был практически изувечен гордыней—и к тому же унижен, обижен и зол. Она потянулась к своему деймону-змее, и тот, прошипев что-то на прощание ястребу, спрятался у неё в рукаве.

–Спасибо, Оливье. Очень вам признательна. Надеюсь, вскоре мы сможем поговорить ещё. Ваши знания уникальны, и мы могли бы многому друг у друга научиться. Ложитесь. Вашей спине требуется покой.

Она улыбнулась и встала. Бонневиль отвёл глаза.

* * *

В саду посольства Бразилии стоял послеполуденный зной, наполненный густым звоном насекомых.

–Вон она! На скамейке!—воскликнул Ионидес, едва они с Малькольмом вошли.

Сад был почти пуст: лишь пожилая пара кормила воробьёв из бумажного пакета, да на скамейке в той стороне, куда он указывал, спала в полупрозрачной тени какая-то молодая женщина.

–Но это же не Лира…—разочарованно сказал Малкольм.

Такая худая, с короткими растрёпанными тёмными волосами…

–Это она!—подтвердила Аста и бросилась к ней через лужайку.

Малкольм неуклюже поспешил следом со всей скоростью, на которую был способен. Он заметил изумление Ионидеса в момент, когда тот понял, что они с Астой могут разделяться, и последовавший за этим быстрый расчёт.

Аста уже вспрыгнула на спинку скамейки и мурлыкала рядом с Лириной головой. Увидев, как глубоко спит Лира, Малкольм попробовал встать на колено, чтобы поделикатнее её разбудить; но боль в бедре заставила его сдаться, и он вновь выпрямился. Он лежала так неподвижно, как могло бы лежать её мёртвое тело—и, вдобавок, без деймона… Никогда прежде Малкольм не видел её без Пантелеймона.

Сообразив, что если она, проснувшись, взглянет на разбудившего, солнце будет слепить ей глаза, он встал по-другому: так, чтобы оно вместо этого освещало его самого. Затем, опершись о спинку скамейки, тихо сказал:

–Лира! Ты меня слышишь? Лира, проснись!

Ионидес отошёл чуть в сторону и стал следить за окрестностями. Малкольм склонился ниже.

–Лира, проснись! Нужно отсюда уходить. Не пугайся. Вставай быстро, но не резко.

Никакой реакции. Она по-прежнему спала на жаре—хмурая, измождённая. Малкольм и представить не мог, что у неё может быть такой несчастный вид. Он нагнулся и положил руку ей на плечо: это было первое его к ней прикосновение.

–Лира…

Она вскрикнула, вывернулась из-под его руки и вскочила, подобная готовому к бегству дикому зверю.

–Мисс Сильвер!—спокойно позвал Ионидес.

Лира недоумённо повернулась к нему, затем вновь воззрилась на Малкольма.

–Всё в порядке, Лира, ты в безопасности,—сказал тот.

–Малкольм?

Он кивнул. Она перевела взгляд на Асту, сидевшую на скамейке рядом.

–Малкольм, это правда ты?

Её голос, с хрипотцой и чуть более низкий со сна, прозвучал слегка неестественно. Рука Малкольма всё ещё хранила ощущение её плеча—такого хрупкого! Ему хотелось сжать её в объятиях, но он знал, что ничего подобного никогда не случится. Он сделал над собой усилие и сказал:

–Да, это правда я. Спасибо мистеру Ионидесу: это он меня сюда привел. Пойдём с нами. Нужно переместиться в безопасное место.

–Но как ты… Откуда ты…

–Ты нашла Пана? Он где-то поблизости?

–Нет—ой, мой рюкзак… Я должна его взять.

Она подхватила лежавший на траве за скамейкой рюкзак и перекинула его через плечо.

–Тот отель… В нём была полиция, или вроде того.

–Там что-то осталось?

–Всё, что мне нужно, я взяла. Что ты тут делаешь? Как ты здесь оказался?

Она едва проснулась и выглядела измученной; её пошатывало; она моргала на ярком солнце, силясь открыть глаза как следует. На ней была цветастая юбка, не самая чистая; а эта причёска—с ней она выглядела почти незнакомкой—и ещё что-то с рукой…

–Покажи мне руку,—сказал Малкольм.

Она протянула дрожащую руку, и он взял её ладонь в свою. На коже темнела обширная гематома, а средний и указательный пальцы были неестественно вывернуты.

–Это перелом.

Лира кивнула.

–Мистер Малкольм, вы слышите?—вмешался Ионидес.

Малкольм вслушался, и Лира тоже. В нескольких улицах от них выла сирена.

–Они приближаются,—сказал Ионидес.

–Юноша,—выдохнула Лира. –Алетиометрист.

–Он был здесь?—спросил Малкольм.

Лира кивнула.

–Мне пришлось с ним драться. Я поранила его деймона. Он, наверное…

–Уходим. Сейчас же,—сказал Ионидес.

–Здесь есть другие ворота?—спросил его Малкольм.

–Вон в той стороне, но они обычно закрыты.

–Идём. Лира, ты бежать можешь?

–А ты?—спросила она. –Ты же хромаешь…

–Нужно торопиться.

Они поспешили за Ионидесом: по посыпанной гравием дорожке, затем налево, в обход здания. Время от времени тому приходилось останавливаться и ждать, пока они его догонят.

–У вас есть план?—спросил он у Малкольма.

–Даже два. Тут всё ещё посольство?

–Нет.

–Тогда один. Где те ворота?

–Сюда…

Воющая сирена быстро приближалась. Вскоре с другой стороны зазвучала ещё одна.

Пока они изо всех сил спешили к воротам, солнечный свет вдруг замерцал, словно бы наверху мелькали чёрные тени. Малкольм на миг подумал, что это сверкающее кольцо, его личная Аврора—но нет: едва лишь первый

Закладка:

–Что-то происходит,—воскликнула Лира, озираясь. –Что-то ещё…

Они всё ещё были на тропинке: до группы деревьев, в тени которых располагались вторые ворота, им оставалось ярдов сто. Фургон, закамуфлированный под пустыню, резко затормозил, разбрасывая по сторонам гравий. Сирена на нём продолжала выть, а позади показался из-за деревьев другой, уже с надписью «Полиция».

Малкольм склонился к Асте и прошептал: «Что бы ни случилось, чего бы это ни стоило, будь с ней».

Он и Ионидес, каждый со своей стороны, придвинулись к Лире. Переложив трость в левую руку, правую Малкольм сунул в карман и вынул небольшой пистолет. Лира достала из рюкзака боевую палку, а у Ионидеса, как оказалось, был нож.

Сирены, одна впереди, другая сзади, по-прежнему завывали, заставляя воздух в саду звенеть и вибрировать так, что это граничило с галлюцинацией. Из задней двери первого фургона посыпались вооружённые люди. Они подбегали и выстраивались в шеренгу, беря каждого из троицы на прицел—и тут над ними вновь замелькали тени: это выглядело так, словно их обмундирование обрызгивают холодной водой.

Несколько солдат, подняв головы, запнулись и стали отступать; один упал. Ещё двое развернулись и обратились в бегство.

Сидевший в первом фургоне начальник отдал приказ водителю, и сирена смолкла. Мгновение спустя смолкла вторая, и тогда все услышали что-то ещё: звуки бьющих по воздуху огромных, размером с лопасти ветряной мельницы, крыльев.

Малкольм не отрывал глаз от солдат, просчитывая: первым—сержанта; и сразу прикрыть собой Лиру; затем—того верзилу; но эти тени… казалось, мерцает само его зрение; и если это не скотома, то воздействие на его сознание было таким же: свежий взгляд, откровение, открытие окон, в которые мир видится по-другому…

Ночная битва высоко в небе над пустыней… Неужто те существа теперь появились здесь? Он поднял глаза, но солнце слишком слепило взгляд.

Ионидес вскрикнул, и Малкольм с Лирой, повернувшись, увидели, как трое солдат, руководимые одетым в сутану мужчиной с серым лицом, валят его на землю.

Прежде чем они успели прийти на помощь, один из солдат, набравшись храбрости, стал стрелять с небо—и немедленно спикировавшее оттуда громадное существо унесло его, вопящего, к верхушкам деревьев, чтобы оттуда сбросить. Крики прервал лишь удар тела о землю.

Лира спрятала лицо у Малкольма на груди.

В небе проносятся всё новые тени… родной, до боли знакомый голос зовёт Лиру по имени… она кричит во всё горло: «Пан! Ах, Пан! Я здесь! Сюда!»—и, задрав голову, прикрывая ладонью глаза, изо всех сил вглядывается в стремительное мелькание теней на фоне слепящего солнца…

Гром выстрелов, крики людей, раздающийся с неба оглушительный рёв…

Ионидесу тем временем смогли надеть наручники, но он продолжал бороться, пока один из солдат не оглушил его сзади дубинкой. Малкольм обрушил на солдата трость и рассёк ему череп; тот упал, вновь вскочил и, безумный, бросился наутёк—но двое других схватили Ионидеса и поволокли к фургону. Лира тянула Малкольма за руку и, подняв к небу лицо, кричала что-то, чего он не мог разобрать. Он освободил руку, чтобы дотянуться до Ионидеса и попытаться вырвать его у солдат—но прежде, чем успел это сделать, кто-то, чья мощь превосходила любую, с какой Малкольму приходилось сталкиваться, обнял его за плечи, оторвал от земли и, хлопая огромными крыльями, стал поднимать всё выше и выше—над садом, над крышами, над всем городом. Лира закричала: «Малкольм! Малкольм!»,—но она была там, внизу, на земле; а Аста—Аста с ней рядом: он же наказывал ей не оставлять Лиру, что бы ни произошло.

В этом сокрушительном вихре чувств и эмоций: боли, шока, страха за Асту и Лиру, Малкольм обнаружил, что всё ещё в состоянии ясно мыслить; и мысли его были о том, что существа, унесшие его в небо—как бы они себя ни называли, как бы ни называли их поэты—были созданиями того же рода, что фея Темзы и древний великан из речного русла; что раньше он уже имел с ними дело, и что в итоге он выжил, и Лира тоже.

9. Золото и золото

Лира, естественно, сбежала: что ей ещё оставалось? Посольский сад был длинным, но узким, здание выходило на одну из длинных сторон. Шум, драка, паника, страшный пикирующий манёвр грифона—у гвардейцев нунция хватало причин, отвлёкших их от бегущей к деревьям тонкой фигурки. К счастью, деревья были посажены густо—это был скорее запущенный кустарник—так что Лире не составило труда укрыться среди гибискусов и жасмина и оттуда прислушиваться к крикам, рёву трескучих моторов и редким выстрелам.

Рядом с ней в кустах кто-то был. Подавив вырвавшийся было крик изумления, она увидела на расстоянии вытянутой руки от себя что-то золотисто-рыжее, размером с очень крупную кошку…

У Лиры свело дыхание—и не только от быстрого бега.

–Аста! Это что, Аста? Это ты?—задыхаясь, прошептала она.

Кошка-деймон, сидевшая рядом в полном спокойствии, тихо ответила:

–Да. Аста. То существо схватило Малкольма прежде, чем я успела отреагировать. Кто это был? Ты таких раньше видела?

–Грифон, кажется. Пару ночей назад я видела, как один такой унёс человека. Как будто тот ничего не весил. Я ничего про них не знаю, совершенно. Ах, как всё ужасно! Я не знаю… опять я твержу это слово… не знаю, что теперь делать. Это был мистер Ионидес? С Малкольмом?

–Да. Она пришёл к нам всего пару часов назад—мы остановились на посольской вилле—пришёл рассказать Малкольму про тебя и про другие разные вещи, и мы сразу же отправились на твои поиски.

–А теперь они его схватили,—сказала Лира, с трудом сдерживая слёзы.

–Грифон, которого ты видела раньше—зачем он унёс того человека?

–Думаю, он что-то украл. Всё, что им нужно, этим грифонам—золото, а у него оно было: он схватил мой алетиометр, и тот, наверное, блеснул в лунном свете. Ох, всё это невыносимо…

Лира слегка всплакнула. Аста придвинулась ближе и спросила:

–А Пан? Ты всё ещё его не нашла?

–Нет. И теперь, наверное, уже никогда не найду.

–Я слышала его голос, только что. Сверху, с неба—слышала, как он звал тебя по имени. А ты разве нет?

–Да? Правда? Я, кажется, тоже слышала, но…

–Думаю, он был с грифонами.

–С грифонами? А сколько их было? Я видела только одного, и то на мгновение.

–Дюжина, если не больше.

У Лиры голова пошла кругом. Теперь ещё и это: слишком много, чтобы всё переварить. Она попыталась вслушаться—словно Пан мог

Закладка:

–Думаешь, те полицейские искали тебя?—спросила Аста.

–Видимо, да… Они забрали мистера Ионидеса: наверное, знали, что он мой проводник. Слушай, Аста, пока не станет чуть безопаснее, можем мы притвориться, что ты мой деймон? Пан так делал, когда встретил девочку, потерявшую деймона—вернее, оба они притворялись: я нашла её в мёртвом городе, она мне про это говорила…

–Неплохая идея. Прибавит безопасности нам обеим. Но тогда придётся обо всём друг другу рассказывать, так что давай практиковаться. У тебя есть деньги?

–Да. Спасибо Фардеру Кораму! Ох, а Малкольм ведь его знает, да?

–Знает, да.

–И ещё нам нужно спасти мистера Ионидеса.

–Ты зовёшь его «мистером». Почему?

–Из уважения. Он очень серьёзная фигура.

–Согласна—судя по тому, что он делал и говорил. Там больше никого не осталось из полицейских, или кто они ещё?

Лира осторожно встала и осмотрелась. Сад был в точности таким же, как раньше; лишь в местах, где тормозили фургоны, гравий на дорожках была слегка поврежден. Грифоны словно бы появились на мгновение из ниоткуда и тотчас исчезли. Мать с ребенком ушли, но пожилая пара медленно прогуливалась рука об руку, а на одной из скамеек сидел мужчина в арабской одежде и листал газету.

–Кажется, уже можно пробовать,—сказала она.

–Каким именем мне тебя называть?

–Ой… Ну, в данный момент я—королева Татьяна Иорекова с Новой земли. Это тоже была идея Фардера Корама. У меня, кстати, на это имя есть документ с подписью и печатью самого Мустафы-Бея. А как звать тебя?

–Пока ещё не случалось так делать… Что-нибудь на «А».

–Аталанта?

–Чересчур длинно. Пусть будет Афра. Ты ощущаешь, когда Пан в опасности? У тебя сейчас есть это чувство?—спросила Афра-Аста.

–Раньше я думала, что, да, наверное,—потому что у меня бывали приступы страха. Хотя с тех пор, как он от меня ушёл, я почти всё время чего-то боюсь. А у тебя есть страх за Малкольма?

–Нет, как ни странно. Так что не думаю, что ему что-то грозит.

–Даже несмотря на…—Лира непроизвольно взглянула вверх.

–Да. Думаю, грифоны забрали его не затем, чтобы ему навредить, а для чего-то ещё. И, если я не ослышалась и там действительно звучал голос Пана, значит, они и за ним присматривают.

–Будем надеяться…

В сопровождении элегантно ступавшего рядом деймона королева Татьяна Йорекова вышла из кустов на тенистую лужайку. Вдвоём они шли по саду легко и уверенно—безрассудная храбрость и неколебимое спокойствие.

* * *

Грифон, схвативший Малкольма, взмыл высоко над городом, так крепко сжимая в когтях его плечи, что тот подумал: прежде чем полететь на землю с высоты в тысячу футов, он потеряет сознание от боли. Вообще-то, он бы и сам предпочёл к тому моменту быть без сознания: впрочем, грифон, похоже, не собирался его отпускать, так что взамен можно было просто отодвинуть в сознании боль на второй план и усвоить, по возможности, максимум информации.

Во-первых, это существо было не одно: впереди них летело, как минимум, ещё шесть, а позади, возможно, и другие.

Во-вторых, он определённо слышал голос, звавший его по имени—и хотя не исключено, что эти создания могут говорить, тот голос, судя по звуку, принадлежал существу помельче.

Во-третьих, лететь предстояло не слишком далеко. Они явно направлялись к гряде холмов: длинному невысокому плато к юго-востоку от города. Малкольм заметил, как некоторые из грифонов перестали махать крыльями и стали снижаться, планируя к его ближайшей оконечности.

Вскоре так поступил и тот, что нёс Малкольма. Мощные толчки вверх-вниз прекратились (что стало для его плеч заметным облегчением); вместо этого они с грифоном плавно заскользили к земле, чтобы вновь затем взмыть над поднимавшимся снизу предгорьями—после чего огромные крылья заработали снова, обеспечивая торможение и посадку.

Земля приближалась с пугающей быстротой, но грифон всё рассчитал точно: зависнув на пару секунд на высоте, достаточной, чтобы безопасно отпустить Малкольма, сам он пролетел чуть дальше, прежде чем сесть. «Он»—поскольку это гигантское существо по неизвестным причинам казалось Малкольму скорее самцом, чем самкой; другие—всего их было около дюжины—уже сидели невдалеке, складывая крылья и потягиваясь на своих львиных лапах.

В очередной раз Малкольм напомнил себе: это не галлюцинация; ему уже случалось видеть странные вещи. И, словно в подтверждение, на краю его зрения замерцала крохотная искорка. Мысленно поприветствовав её, он опустился на камень, чтобы не потерять равновесие.

И тут вновь зазвучал тот же голос:

–Малкольм! Малкольм!

По буйной траве навстречу ему мчался деймон: Панталеймон!—в ясном послеполуденном свете его рыжевато-коричневая шерсть и белое горло были прекрасно видны даже издалека.

–Пан! Это ты?

–Да, я… Лира с тобой?

–Нет. Она… Я только нашёл её в том саду, и тут эти… кто они такие?

–Грифоны.

–Когда они появились, она побежала к деревьям. Аста осталась с ней.

–Хорошо, что мы уже разделены.

–Я тоже об этом подумал.

–У тебя кровь…

Малкольм ощупал плечо. Когти грифона проткнули ему кожу в нескольких местах, но не глубоко; раненое бедро беспокоило его куда больше.

–Ладно, Пан; но что ты знаешь о…—он широко развёл рукам и огляделся.

Некоторые из этих огромных существ говорили между собой: из клювов на их орлиных головах, посаженых на львиную грудь, вырывались резкие, глубокие рычащие звуки, менявшие тон и громкость, подобно человеческой речи. Яркое солнце выявляло в их перьях сотни оттенков: от тёмно-пурпурного, почти чёрного, до ослепительного снежно-белого, с тончайшими, переливающимися всеми цветами радуги переходами между ними. Вскоре в глазах Малкольма, извиваясь, замерцало его личное сверкающее кольцо—словно отдельный кусочек этого грифоньего пламени, рассекающий воздух самостоятельно.

Заметив, что Малкольм поглощён чём-то, происходящим внутри него, Пан молча уселся невдалеке, и почти тут же рядом с ними приземлилась маленький грифон Гуля.

Пан поднял лапу: тише. Гуля стала внимательно рассматривать Малкольма. Он сидел, закрыв глаза; лицо его было обращено прямо к солнцу; золотисто-рыжие волосы сияли; а ещё Пан заметил то, чего никогда не замечал раньше—россыпь веснушек на носу и щеках и золотистый блеск вокруг скул: у Малкольма успела отрасти щетина. На траве рядом с ним лежал старый брезентовый рюкзак.

«Пойдем со мной»,—прошептала Гуля, наклонившись к Пану.

Пан последовал за ней к самому крупному из грифонов. Он уже достаточно с ними пробыл, чтобы знать имена самых важных и усвоить правила этикета.

–Приветствую тебя, принц Кешвад. Я здесь и жду

Закладка:

Принц грифонов пристально оглядел Малкольма, как и Гуля до этого.

–Кто этот человек?

–Его зовут Малкольм. Он очень образованный человек, великий учёный и знаменитый мастер-ремесленник. Он может вести философские диспуты, а также работать по дереву и металлу. И стеклу,—добавил Пан наобум.

–Чем он сейчас занят?

–Ему является видение, великий принц.

–Видение о золоте?

–Очень вероятно, великий принц.

–Он—не та, которую ты искал. Почему мой слуга принёс его, а не её?

–Насколько я мог видеть, великий принц, моя Лира, спасаясь от отряда солдат, укрылась среди деревьев. Возможно, вашему слуге было до неё не добраться. А этот человек—ну, внешне он и вправду выглядит так, словно он из золота. Но это человек—такой же, как все остальные. Он наш с Лирой большой друг, и он будет рад выразить своё почтение вам и вашему народу.

–У него нет деймона.

–Его деймон скрылся вместе с моей Лирой. Такое иногда возможно.

–Моя мать, Её величество королева Шахрнаваз, пожелает с ним встретиться. Мы незамедлительно вылетим с ним в Дамаванд, чтобы к утру быть там. Ты отправишься с нами.

Пан помнил, что произошло в тот единственный раз, когда он пытался оспорить решение грифона. Гуле пришлось спасать ему жизнь. Эти существа были полны страсти и невероятно горды, и ему не хотелось проверять это снова. Он склонил перед принцем Кешвадом голову и удалился, чтобы тихо переговорить с Гулей.

–Затем вашей королеве желать встретиться с Малкольмом?

–Он—сокровище.

–Сокровище? Ты говоришь про… Так, о чём это ты?

–Он—золото. Ты что, не знал? Взгляни на него! От него даже пахнет золотом.

Они и вправду в это верили… От смятения Пана даже слегка зашатало.

–И что она после этого с ним сделает?

–Отправит в свою сокровищницу.

–Я должен поставить его в известность…

–Это ничего не изменит. Он будет в её сокровищнице.

–Он станет пленником!

–Его ждут почёт и уважение. Он будет самым ценным из существ, когда-либо помещённых королевой в её сокровищницу.

–А нельзя просто… Как она вообще про него узнала?

–Мы всегда знали, что этот человек придёт.

У Пана голова пошла кругом.

–А… а Дамаванд далеко отсюда?

–Очень. К югу от Каспийского моря. Это священная гора.

Пантелеймона охватило отчаяние. Сам того не сознавая, он принялся раскачиваться взад-вперёд; из его горла вырвался жалобный стон.

–Оставь меня,—сказал он Гуле, когда вновь обрёл голос. –Мне нужно поговорить с Малкольмом.

Похоже, она не допускала и мысли, что Пан или сам Малкольм воспримут назначенную ему судьбу иначе, как великую честь. Когда она улетела, Пан принялся было в ярости драть когтями траву, но тут же утихомирил себя, заметив, что Малкольм открыл глаза и оглядывается по сторонам. Пан вспрыгнул на камень рядом с ним.

–Ты проснулся?

–Я не спал. Просто рассматривал кое-что.

–Ладно. Слушай, беда! У грифонов есть королева, прямо вот настоящая, полновластная. И они намерены забрать тебя к ней: она хочет поместить тебя в свою сокровищницу. Поскольку ты сделан из золота. Или ты пахнешь золотом—как-то так… Отказать невозможно. Шутить—даже не думай. Они очень страстные, очень гордые, очень импульсивные. Я добьюсь, чтобы они взяли и меня, и буду говорить от твоего имени. Думаю, лучше всего тебе быть таким же гордым, таким же требовательным, ставить условия. Веди себя так, словно ты—принц: подобные вещи им близки.

–Сделан из золота? Я?

–Твои волосы, твоя кожа. Как ты не поймёшь: это действует на них гипнотически.

Малкольм пригладил волосы и надул щёки.

–А как же Лира?

–Ну, если Аста с ней …

–Скажем так—для меня большое облегчение это знать.

–Нам следует держаться вместе. Я буду твоим—не знаю—слугой или вроде того.

Малкольму эта идея, похоже, не слишком понравилась.

–А что ты вообще делал в Алеппо?—продолжил Пан.

–Искал Лиру, конечно. Ну и шпионил: выяснял насчёт «Тюрингия Поташ». Мы туда вот только приехали… Но в основном искал Лиру.

Пан огляделся. В движениях грифонов появилась некая целеустремленность; похоже, им вот-вот предстоит отправиться.

–Гуля!—позвал он.

Заслышав голос Пана, маленький грифон немедленно полетела к ним.

–Мы сделаем вот как,—сказал ей Пан. –Я буду сопровождать Малкольма всегда и везде. Нам должен быть обеспечен перелёт с удобствами и человеческая еда: как минимум, мясо горячего приготовления, хлеб и фрукты. Вам всем следует обходиться с Малкольмом с величайшим уважением. И со мной тоже, поскольку я—его слуга.

–Но…

–Так всё и должно быть, Гуля. Если королева Шахрнаваз узнает, что с нами непочтительно обошлись, какое наказание она тебе назначит?

–Нет-нет, Пан, пожалуйста, не надо. Само собой, вам будут обеспечены хорошие условия. Очень хорошие. Даю слово.

–Что ты имела в виду, когда сказала: мы всегда знали, что этот человек придёт?

–Человек из золота. Мы знали о нём всегда. Он часть будущего, жившая в прошлом.

–Так и есть,—подтвердил Малкольм. –А теперь ответь: ваш народ разговаривает только словами, или и картинами тоже?

Пана такой вопрос озадачил, но Гуля, кажется, поняла.

–Нам знакомы оба способа, но, когда мы хотим сказать что-то вечное, мы говорим картинами.

–Но как вам удаётся…— начал было Пан, но запнулся, увидев от Малкольма предупреждающий жест.

–Передай товарищам, своим собратьям-грифонам,—сказал Малкольм,—что я—золото не только по плоти; я также принёс вам золото знаний—подлинное—которое и передам вам после беседы с Её Величеством королевой Шахрнаваз. Ради этого я и пришёл. Однако мой спутник и компаньон Пантелеймон должен иметь свободу оставаться со мной либо отправляться, куда ему нужно, в любое время.

–Хорошо,—ответила Гуля. –А ты и вправду философ и мастер-ремесленник?

–Так сказал мой компаньон?

–Да.

–Мой компаньон всегда говорит правду.

Голос Малкольма звучал уверенно и спокойно, создавая впечатление полного владения ситуацией.

Гуля склонила голову.

–Я вернусь, когда мы будем готовы отправиться,—сообщила она, улетая.

Малкольм обернулся к Пану.

–Ты сказал им, что я философ? И, вдобавок, ремесленник?

–Ну… А что, разве нет?

Малкольм смерил его укоризненным взглядом. Пан чуть не сгорел от стыда, но спустя пару секунд пришел в себя и спросил:

–А что ты подразумевал под «говорить картинами»? Она тебя поняла, а я нет.

–Я хотел выяснить, доступно ли им, помимо буквального, метафорическое понимание вещей.

–А… а что она понимала под «сказать вечное»?

–Именно это. Вечное—это то, для чего время как бы не существует. Речь может передавать различные времена—в отличие от картин, где время всегда одно: настоящее. Грифоны, очевидно, видят эту разницу. Мне интересны способы, которыми они постигают окружающий мир. Создают ли они сами предметы обихода, картины, занимаются ли искусствами

Закладка:

–Когда ты сказал: «постигают», ты имел в виду что-то вроде языка, использующего картинки? В смысле, для передачи идей—как в алетиометре?

–Да. Лира взяла его с собой, когда уходила?

–О, она бы его ни за что не оставила. Он был с нами всегда и везде. Гляди: кажется, нам предстоит путешествовать на спине принца Кешвада!

Малкольм встал и надел на плечи рюкзак. Принц кружил прямо над ними. Большинство грифонов, взлетев, уже ушли ввысь, но двое—адьютанты или телохранители—оставались с Кешвадом.

Принц спланировал к ним, приземлился и лёг невдалеке в позе сфинкса с высоко поднятой головой. Словно сошедший с гигантского средневекового герба, он лежал неподвижно, дожидаясь, пока Малкольм с Паном взберутся на его спину. Глубокая выемка между крыльями давала более чем достаточно места, чтобы удобно устроиться там, где львиная шерсть переходила в орлиные перья—а затем поднялись и расправились обширные крылья, путешественники почувствовали, как напряглось тело грифона, ощутили работу его могучих мышц, и, взмыв высоко в небо, понеслись на восток, за тысячу миль, к вершине горы Дамаванд.

* * *

Похваставшись полученным от Мустафы-Бея документом, Лира, однако, опасалась пользоваться им так скоро, к тому же прямо здесь, возле резиденции знаменитого торговца. В нескольких сотнях миль отсюда он бы пригодился, но тут, в Алеппо, это было бы просто неловко.

Что ж, нужно исхитряться. Для начала им с Астой следует выяснить, куда увезли Ионидеса, а затем думать, как его оттуда выручить. До той ночи в Аль-Хан аль-Азраке она бы автоматически потянулась к алетиометру, но теперь… На мгновение Лира вспомнила про «Мириораму», но она плохо её знала, а времени изучить настолько, чтобы можно было ею пользоваться, не было, даже если…

–Те солдаты,—сказала Аста. –Они же представляли какую-то власть. Раз это не полиция, то, может… Ты не заметила на их фургоне никаких опознавательных знаков? Эмблема, буквы—что-нибудь такое?

–Да, точно. На водительской двери поверх камуфляжа было что-то вроде эмблемы. Я ещё подумала: как странно, что она здесь, ведь я её, кажется, знаю. Это изображение римской масляной лампы с пламенем на конце.

–Прямо как у Малкольма в школе: там была такая Лига Святого Александра…

–Управление Праведного Долга!

–Так они теперь называются?

–Думаю, да. Когда я бежала из Кингс-Линн на пароме, там были констебли с такими же эмблемами на значках. В точности. Что ж, значит, и тут они. Интересно…

–Там, на пароме—они пытались тебя арестовать?

–Арестовали бы, если бы я их не надула. Здесь у меня такой трюк, думаю, не пройдёт.

Немного не дойдя до выхода, они остановились, чтобы проверить улицу. Послеполуденный зной достиг своего пика, но движение было оживлённым, а на тротуарах по-прежнему людно.

–Там на перекрёстке полицейский,—сказала Аста и вспрыгнула на столб у ворот, желая осмотреться получше.

Лира подошла ближе. Это был не регулировщик: скорее, постовой. Лира быстро пошла к нему, чтобы расспросить—не дожидаясь, пока ей помешает нарастающее волнение, и зная, что Аста тотчас спрыгнет и займёт положенное ей место.

На одном бедре у молодого мужчины висел пистолет, на другом—дубинка, к поясу были прикреплены наручники, а к портупее—какой-то портативный антарный прибор. Его деймон, немецкая овчарка, поднялась на ноги и тихо зарычала, едва Лира приблизилась.

–Простите, сэр…—сказала она по-английски.

–Что вы хотел?—неуверенно спросил он.

–Мне нужно кое о чём заявить, сэр, но только не в полицию, а в Управление Праведного Долга. Это не совсем преступление, но мне кажется, их это может заинтересовать.

–В какой управление?

–Кажется, так они называются. Управление Праведного Долга. Там, в саду, несколько минут назад стояли их машины. Я пыталась их там перехватить, но они уже уехали.

–Что вы хотел от меня?

–Мне просто нужно узнать, сэр, где находится их главный офис, чтобы заявить туда.

–Откуда вы приехал?

–Из Гибралтара, сэр.

–Откуда? Ай, забудь, неважно. Я думай вам надо Bureau d’Obligation Correcte.

–Похоже на то, сэр. Спасибо. А вы не подскажете, сэр, где их штаб-квартира?

–Какой это вещь что вы хотел заявить?

–Это не вещь, а скорее человек. Я видела мужчину, который выглядел так же, как тот, кого они ищут.

–Как его имя? Где вы его видела?

–Кажется, за такое положена награда. Если я вам скажу…

–Я с вами делись. Фифти-фифти.

Аста тихо зашептала его деймону на ухо. Едва она закончила, овчарка поджала хвост, повернулась к полицейскому и что-то произнесла по-арабски. Молодой человек потупился, а когда вновь взглянул на Лиру, его явно непривычное к такому лицо пыталось выразить некое подобие уважения.

–Башня с часами. Баб-Аль-Фарадж. Знаете такой? Нет?

Хоть Лира и не знала, она усердно закивала.

–Идёте от тот кафе на углу по вон та улица, да? Идёте, идёте, потом видите башня с часами. Налево пойдёт маленький улица, Хасбейя-стирт. Там есть дворец нунция. Этот Le Bureau там.

«Хасбейя…»,—повторила Лира. Он кивнул.

–Большое вам спасибо, месье жандарм!

Он коротко приложил руку к фуражке, явно удовлетворённый, что Лира с Астой уходят.

–Что ты сказала его деймону?—спросила Лира.

–Что ты—дочь могущественного принца Эдуарда Виндзорского.

–Что ж, похоже, это сработало. Придётся оправдывать ожидания.

Перейдя через дорогу, они направились в указанном направлении.

–Дворец нунция, он сказал? А кто такой нунций?

–Вроде посла, только от Магистериума. Более, чем логично… И что мы будем там делать?

–Что-нибудь придумаем.

* * *

Менее чем через десять минут они были на месте.

–Ничего похожего на дворец,—сказала Лира.

Хасбейя оказалась тихой полукоммерческой улочкой, где между офисами и мастерскими стояли многоквартирные жилые дома. Ничто не указывало, тут живёт и работает важный чиновник Магистериума—кроме латунной таблички на большом унылом здании, выглядевшем респектабельнее других. Надпись на ней была достаточно мелкой, чтобы её нельзя было прочесть с противоположной стороны улицы.

–Видимо, это здесь,—сказала Аста. –Мы уже что-то придумали?

–Да. Внутрь пока не пойдём. Давай сперва осмотримся.

Единственным торговым заведением на улице была тесная обшарпанная лавка, где продавались товары для дома: ведра, тряпки, щётки, ручной инструмент и прочее. Аста последовала за Лирой внутрь. Хозяин с тихим вздохом отложил газету, чтобы взять с Лиры плату за небольшую синюю скатерть, пачку булавок, швабру и щётку с совком. Затем он вновь взял газету, и они вышли.

–Напротив дворца я вроде бы видела узенький переулок. Теперь пойдём туда,—сказала Лира Асте, и та, разведав обстановку, подтвердила, что путь свободен.

–Знаешь, мы могли бы поговорить и вместе всё спланировать,—напомнила деймон Малкольма.

–Ты права. Извини. Я так давно в одиночестве, что уже забыла…

На

Закладка:

Укрывшись от взглядов с улицы (и без того не слишком оживлённой), Лира развернула скатерть и разорвала её на два куска. Тот, что побольше, она повязала на голову в виде платка и скрепила булавкой. Порвав оставшийся ещё надвое, скомкала его обрывки в совке, после чего слегка замарала своё лицо пылью с кирпичной стены.

–Мой рюкзак…—сказала она в задумчивости.

–Здесь мусорные баки,—подсказала Аста. –Если они полные, туда лучше не прятать: могут приехать мусорщики. Но вот если пустые…

–Отличная идея!

На дне первого бака был тонкий слой мусора: похоже, содержимое лишь нескольких корзин.

–Пойдёт,—сказала Лира.

Она нащупала в рюкзаке боевую палку «Пекено» и сунула её за пояс. Затем, забрав из его кармана иглу алетиометра, бросила рюкзак в бак.

–То есть ты намерена пойти в горничные, да?

–Мы обе пойдём в горничные.

–Тогда через парадный вход нам входить нельзя. Стоп… Слышишь?

С улицы донёсся узнаваемый треск двухтактного мотора. Из здания напротив выехала и стала набирать скорость какая-то машина. Аста быстро метнулась к углу, откуда просматривалась улица и, обернувшись, сказала:

–Это он. Такой же фургон, как были в саду. Может, даже тот же самый.

Лира подошла и осторожно выглянула наружу.

–Видишь сбоку на главном здании арку? Он выехал оттуда.

–Ну а мы сквозь неё зайдём,—заключила Лира.

–Вот так вот просто?

–Да, вот так вот просто.

Перейдя улицу, они вошли через арку во двор. В этот момент задняя дверь здания отворилась, и из неё вышел человек в форме, на рукаве которой были сержантские нашивки. Лира низко склонила голову и быстро встряхнула одну из своих «тряпок» прежде, чем, проскользнув мимо сержанта, пройти через дверь ему навстречу. Она помнила рассказ Аниты Шлезингер об актрисе, которая умела вдруг становиться яркой, привлекая внимание. От Лиры же требовалось противоположное: стать неприметной—как делали ведьмы, как умел делать Уилл. Аста сразу её поняла и идеально ей подыграла. Сержант видел лишь горничную, вышедшую вытряхнуть тряпку, и больше ничего.

Попав внутрь, Лира вялой, но целеустремлённой походкой прошла по коридору и остановилась в углу. Эта часть здания, отделанная не напоказ, а просто и дёшево, была весьма обшарпанной и напоминала служебные помещения отеля. Полы покрывал грубый ковролин—по которому, впрочем, можно было бесшумно передвигаться.

В воздухе тоже была тишина, но не полная: в здании находились люди и шла работа. Лира подумала: если бы с ней был Пан, они бы точно знали, как быть дальше. Не требовалось бы никаких слов: полное взаимопонимание. Но Аста всё делала правильно, и иметь рядом такого товарища, умного и быстрого, было комфортно. Лира всё ещё раздумывала, стоя в конце коридора, когда деймон Малкольма шепнула: «Кто-то идёт».

Они услышали звуки беседы прежде, чем сами успели обменяться хоть парой слов. Первый голос, принадлежащий, похоже, мужчине средних лет, доминировал, нетерпеливо и резко выговаривая что-то другому. Изредка ему отвечал более молодой мужчина, извиняясь, успокаивая и ободряя. Голоса звучали из-за угла, но словно бы откуда-то снизу. Потом там открылась дверь, и собеседники вошли в коридор.

Лира уже стояла на коленях, орудуя совком и щеткой. Смотреть на мужчин она не рискнула. Аста делала то, что делал бы деймон горничной, смиренно оказывающий помощь—но она приготовилась и бежать, и драться, и просто пойти искать другой нуждающееся в уборке угол. Голоса стали стихать. Они говорили по-арабски. Открылась, а затем закрылась ещё одна дверь, и голоса смолкли.

–Ты поняла, о чем они говорили?—спросила Аста шёпотом.

–Нет. А ты?

–Тот, что постарше, спрашивал об освещении, которое было включено, хотя должно быть выключено.

–Странно. Он говорил так, словно это очень важно. Они поднялись откуда-то снизу: из подвала или вроде того. Пойдем посмотрим.

–Лира…—начала Аста, но осеклась. –То есть, Татьяна…

–Что?

–Я даже не стану говорить: «Береги себя». Видишь—не сказала.

Позади них вновь открылась дверь: та, через которую они заходили. Лира тут же нагнулась и стала выметать из угла несуществующий мусор. По коридору мимо прошли ещё двое: сержант, что выходил в двор им навстречу, и солдат. Эти говорили по-итальянски: солдат что-то спрашивал у сержанта, а тот в ответ неопределённо хмыкал. Они тоже миновали Лиру с Астой, не заинтересовавшись; впрочем, деймон-терьер солдата на миг обернулся, прежде чем они с сержантом свернули за угол и покинули коридор через ту же дверь, что и первые двое.

Лира с Астой переглянулись и поняли, что думают об одном и том же: наблюдательный человек заметит несоответствие между этой девушкой и этим деймоном. В уличной толпе или на рынке это может пройти без внимания, но в такой обстановке, как здесь, очень скоро станет понятно, что они—не единое существо. Что может привести к фатальным последствиям. Недаром говорила Анита Шлезингер: зря внимание не привлекай.

–Не можем же мы просто развернуться и уйти,—сказала Лира. –Давай посмотрим внизу.

Она подхватила уборочный инвентарь и по-хозяйски свернула за угол, ища глазами дверь, через которую могли попасть в коридор первые двое. Дверь была по правую руку, всего в нескольких футах. Сунув под мышку швабру и не выпуская щётку с совком, Лира взялась за дверную ручку. Пару секунд спустя они уже стояли на площадке перед ведущей вниз лестницей.

На исцарапанной стене с облупившейся краской светилась одинокая антарная лампочка. Снизу тянуло сыростью и плесенью.

–Мы в нужном месте,—сказала Лира шёпотом.

Пройдя пятнадцать деревянных ступенек, они спустились этажом ниже. Вторая тусклая лампочка освещала короткий коридор с голым бетонным полом, по обеим сторонам которого были двери, оснащённые смотровыми щелями с заслонками, как на почтовом ящике. Дверей было пять, возле каждой свой выключатель. Никаких звуков Лира не слышала.

Она внимательно осмотрела первую дверь, её ручку и смотровую щель. Пока она этим занималась, Аста пошла вдоль других дверей, у каждой внимательно прислушиваясь. Лира попробовала повернуть ручку, но она была прикреплена намертво. Значит, с обратной стороны ручки, видимо, нет, а дверной замок доступен только снаружи.

Вернувшись, Аста прошептала:

–Везде пусто, кроме последней справа. За той дверью спит мужчина. Но как мы…

–Я смогу её открыть. А ты будь начеку.

Лира подошла к последней двери, тихонько поставила у стены свой уборочный инвентарь и постучала по фанерной

Закладка:

–Мистер Ионидес!—позвала она сквозь щель. –Мой личный колдун! Вы тут?

Ни звука. Ответа не было. Наконец, изнутри донеслось слабое бормотание:

–Мисс Сильвер? Это вы?

–Да. Сейчас я открою дверь. Это займёт несколько минут. Не удивляйтесь. Просто молчите и наблюдайте.

Лира вынула из нагрудного кармана свёрнутый в плоский пакет бумажный лист. Её руки дрожали. Нет, так не пойдёт! Несколько раз глубоко вздохнув, она вытерла их о платье.

–Аста! Здесь очень слабый свет. Понадобится твоё зрение. Я собираюсь применить одну штуку, но её сложно разглядеть. Если я её уроню, мне её уже никогда не найти. Не спускай с неё глаз!

Она развернула лист и взяла тонкую серебристую иглу. С какой стати она вдруг решила, что сможет это сделать, что это вообще возможно? Но сделать это было необходимо.

Лира склонилась к замочной скважине, проделанной в сильно исцарапанной стальной накладке. Сам замок, очевидно, был врезан в деревянную дверь. Придётся покопаться, но она до него доберётся.

Она ещё раз вздохнула и принялась за работу. Дерево и металл расходились под иглой, словно масло. Вся сложность была в недостаточной её длине: просто резать насквозь не получалось; придётся снимать по кусочку слой за слоем, пока не обнажится замок.

Изумившись, но промолчав, Аста принялась наблюдать; её кошачьи глаза улавливали мельчайшие детали.

Дойдя до корпуса замка, Лира воткнула иглу в лист бумаги и выпрямилась, давая спине немного отдохнуть. Глаза у неё слезились, пальцы дрожали, но что хуже всего—свет падал сзади, и её собственная тень мешала ей контролировать то, что делает.

–Что это?—шепнула Аста, намекая на иглу.

–Алетиометр… мне пришлось им пожертвовать. Но тонкую стрелку я сохранила. Подробнее расскажу…

Не успела она договорить, как прозвенел колокол: большой, какие бывают в молельнях. Звук его пришёл издалека, но гулко разнёсся по всему зданию. От неожиданности Лира вздрогнула, едва не выронив бумажку с иглой. Но это не был сигнал тревоги: после трёх медленных ударов колокол замолчал. Лира почти успокоилась; но едва она потянулась к игле, колокол зазвонил вновь, отмерив ещё три удара. Пауза, ещё три удара; пауза; затем он стал звонить ровно и непрерывно, но так же медленно.

Она проморгалась, потрясла головой и приказала себе: продолжай, в этот раз решив не сгибаться, а встать на колени. Ничего, кроме настойчивости, от неё не требуется. Срезать, срезать, срезать по кусочку… Лира дала обрезкам сыпаться на пол—шума это почти не прибавляло, а заметать следы смысла не было.

Сделав паузу, она вновь зашептала сквозь дверь:

–Мистер Ионидес! Если вы слышите, подойдите к двери!

Ни ответа, ни звука шагов не последовало.

–Ты тоже слышала, как он ответил в первый раз?—спросила она у Асты.

–Да. Абсолютно точно. Звонит колокол «Ангелус». Интересно…

Лира не знала, что это может означать, и ей было не до этого. Колени онемели, бедра дрожали, глаза слезились, пальцы сводила судорога. Собрав все силы, она трудилась над замком—резала, откалывала, вновь резала… Теперь её пальцам приходилось глубоко проникать в толстый дуб. Вокруг неё на полу уже лежал слой щепок и стальной стружки, но дверь по-прежнему была заперта. Резать и удалять оставалось ещё много, а время шло.

Колокол смолк.

Она перевела взгляд на Асту и проморгалась, прежде чем протереть тыльной стороной ладони слезящиеся глаза. Обе они прислушались, но стояла тишина. Рано или поздно сюда придёт охрана, чтобы проверить пленника, дать ему еды или забрать на допрос…

Восстановив зрение, Лира вернулась к своей задаче. Слой за слоем: дуб, металл, снова дуб… в какой-то момент её влажные пальцы ослабли, и игла в полном безмолвии полетела вниз, на пол. У Лиры вырвался всхлип, но Аста глядела пристально и заметила место между щепками, куда упала игла, сама по себе невидимая. Лира бы ни за что её там не нашла; но когда она, тяжело дыша, распрямилась и встала на ноги, Аста уже извлекла её оттуда своим кошачьим ртом.

–Почти готово,—сказала Аста, осторожно положив иглу Лире в ладонь.

–Я беспокоюсь. Оттуда ничего не слышно.

–Мне слышно. Он дышит. Возможно, его избили, но он жив. Ещё пара минут, и ты у цели.

У Лиры болел каждый мускул. Вновь вытерев слезящиеся глаза, которые уже начало щипать, она наклонилась, чтобы продолжить.

Уши Асты насторожённо поднялись, и она оглянулась на лестницу. Заметив это, Лира замерла—но ничего не услышала.

–Не торопись,—сказала Аста.

–Легко сказать…

Не прошло и минуты, как обнажился засов: калёный стальной штырь, входивший в дверную раму при повороте ключа. Раз она до него добралась…

И тут что-то разладилось. Игла его не разрезала! Даже не поцарапала поверхность. Горло Лиры сотряс всхлип, в котором были и разочарование, и досада, и много чего ещё. Она едва не выронила иглу вновь.

–Что там?—спросила Аста спокойно.

–Она… Кажется, я…

Лира попробовала ещё раз, но результат был тот же.

–Она не… Я не знаю, что…

Она отступила назад, глубоко вдохнула, закрыла глаза, снова вдохнула, заставляя себя сконцентрироваться—несмотря на дрожь мышц, пелену в глазах и боль в каждом суставе. Осталось совсем чуть-чуть! Ещё ни один материал, ни в одном из миров—ни сталь, ни алмаз—не мог сопротивляться остроте этой иглы. Может, теперь открыли что-то, что может? Боль в её сломанной левой кисти стучала в такт пульсу.

Ещё один судорожный вдох. Что бы сейчас сделал Уилл? О чем ей рассказывал Фардер Корам? Что говорил Джорджио Брабант?

Лира вдруг рассмеялась. Она вспомнила, и ей почему-то стало смешно. Аста смотрела на неё с явным удивлением.

–Дело не в замке и не в игле,—объяснила Лира. –Дело во мне.

Будь одновременно и целеустремлённым, и расслабленным. Безмятежным и сконцентрированным. Думай—но действуй, не раздумывая. Резать должна не только игла, но и твой разум.

Ничего проще. Лёгкий взмах иглы—и задвижка вывалилась, освободив дверь.

–Отлично сработано,—сказала Аста.

Лира спрятала иглу обратно в бумажный конверт и мягко потянула дверь на себя. Дверь поддалась—тяжело, но бесшумно—открыв доступ в неосвещённое пространство. Свет от висевшей у лестницы лампы туда едва проникал, но глаза Лиры уже привыкли к полутьме, и она, заглянув в камеру, разглядела узкую кровать, на которой лежал человек, мужчина.

–Мисс Сильвер? Почему вы так долго?

Голос был слабый и хриплый, но это был Ионидес—живой! Мгновенно, невзирая на все свои боли, Лира встала рядом с ним на колени.

–Ах, дорогой мой колдун, что они с вами сделали?

–Мистер Малкольм—он смог уйти?

–Его унёс грифон—словно

Закладка:

Аста уже общалась беззвучно с деймоном-гекконом: подталкивала её носом, облизывала, что-то шептала, собирая сведения так, как это умеют деймоны.

–Помогите мне сесть, мисс Сильвер; а там я, может, и встать смогу.

Ему, видимо, было больно говорить: у него были повреждены рот и шея. Лира встала и подала ему руку. У неё тоже слегка кружилась голова, и она дала ему время, чтобы сесть самому.

Лицо Ионидеса осветил тусклый свет, и Лира увидела, насколько жестоко его избили. С уха капает кровь, нос свёрнут и распух, один глаз заплыл, зубы выбиты… В груди у неё закипело от ярости.

–Кто бы это ни сделал,—сказала она дрожащим голосом,—я увижу его труп.

Он качнул ногами и сел, поставив их на пол, но его движения стесняло что-то ещё.

–Рёбра?—спросила Лира.

Он кивнул—но даже это причиняло ему боль. Как же, чёрт возьми, его отсюда вытащить?

Тут одновременно произошло два события: вновь зазвонил колокол и на кровать упала чья-то тень. Лира мгновенно обернулись и увидела в дверном проёме силуэт женщины.

–Кто вы такая и что здесь делаете?—спросила она.

10. Естественно, Лейла

Причём спросила она это по-английски.

Тонкий и напряжённый силуэт женщины выдавал её готовность как драться, так и убегать. Аста спрыгнула на пол и подошла к Лире, которая медленно вст­ала, опустив руки вдоль бёдер.

–Что вы здесь делаете?—повторила женщина.

–Вы видите, что мы делаем,—ответила Лира тем же мягким тоном. –Я Татьяна Йорекова, королева Новой Земли. Этот человек—мой советник. Его жестоко избили и пытали. Я его освобождаю. Мы намерены вскоре отсюда уйти. А теперь скажите, кто вы.

–Вы не королева. А этот человек—Рашид Ксенакис. Он мошенник, лжец, вор, контрабандист и много кто ещё. Меня зовут…

–Лейла?—тихо проcипел Ионидес тем, что осталось от его голоса.

–Естественно, Лейла,—сказала она.—Но что они с тобой сделали, Рашид?

–Они его изуродовали, а мы намерены его отсюда вытащить. И если вы попытаетесь нас остановить, я вас убью,—сказала Лира. –Думаете, я не способна? Взгляните на дверь. Взгляните на замок. А теперь прочь с дороги.

Аста сделала к женщине шаг и остановилась, следя за ней широко раскрытыми глазами. Её шерсть встала дыбом, хвост медленно изгибался.

Разглядеть против света выражение лица женщины было сложно, но её деймон, тонкая змея, поднял с земли голову и закачался из стороны в сторону, облизывая воздух раздвоенным языком.

–Рашид сам скажет, можно мне верить или нет,—спокойно произнесла она,—и раз уж он у вас в доверенных, вам лучше к нему прислушаться. Меня зовут Лейла Первани. Я не служу Магистериуму и не действую против. Но моему старому другу, профессору Ксенакису, я помочь готова, поскольку когда-то мы с ним были близки. Вот почему я здесь. А вы зачем? Как вы сюда проникли? И как собираетесь отсюда выбраться?

–Совершенно ясно, зачем. Мне нужна помощь моего советника, поэтому я его освобождаю. Если вы отойдёте в сторону и не станете мешать, останетесь целы. Иначе…

–У вас нет ни шанса. Оставьте ваши пустые угрозы и выслушайте. Там, наверху, сейчас все в молельне, и пробудут в ней ещё минут десять. Затем нунций спустится сюда и продолжит допрос. Если вы сделаете, как я скажу, вам, возможно, удастся покинуть здание. Станете со мной спорить—потеряете время и к утру будете мертвы. Оба. Она не ваш деймон,—добавила женщина, указав на Асту.

Лира ответила:

–Если мы когда-нибудь снова будем лицом к лицу, и у нас будет время, я вам расскажу. А теперь, как нам отсюда выбраться?

–У выхода на ресепшене сидит девушка. Она сделает всё, что я ей скажу. У вас будет примерно минута, чтобы пересечь фойе и выйти на улицу через парадную дверь. Помимо двора, это единственный путь. Но двор охраняется, через него вам точно не выйти. И будьте осторожны: молельня находится на первом этаже, сразу за ресепшеном.

–Это звонит колокол «Ангелус»?—спросила Аста.

–Да,—ответила женщина. Так что времени у вас мало. Помогите ему встать и следуйте за мной.

Лира попыталась поднять Ионидеса, но у неё уже не хватало на это сил.

–Дайте мне вон ту швабру, королева Татьяна,—сказал он.

Используя швабру вместо костыля, он смог встать и, хромая, двинулся вслед за Лейлой Первани. Когда она и Ионидес покинули камеру, Лира с Астой обменялись взглядами, и Лира заметила в глазах деймона нечто вроде привязанности, сочувствия, родства. На сердце у неё полегчало, и в коридор они вышли вместе.

Лейла Первани ждала их у лестницы под лампой. На ней было светло-голубое платье, вполне обычное, но она держалась с такой элегантностью, что Лира не могла это не отметить, хотя ситуация была драматичней некуда. Регулярные удары колокола, от которых, казалось, резонировал каждый кирпич в стене, дополнительно об этом напоминали.

Ионидес опирался на швабру, как на костыль, и Лира вновь ощутила вспышку ярости, видя, как он, скрючившись, ковыляет впереди с кровавой раной на макушке и разорванным ухом. Она вытащила из-за пояса боевую палку.

Женщина сказала:

–Пока я не переговорю с девушкой за стойкой, ждите на верхней площадке лестницы. Дверь в коридор не открывайте. Как только услышите мой стук, быстро выходите и следуйте за мной. Но только очень быстро.

Тихо и проворно, как кошка, она поднялась наверх и, выскользнув в коридор, бесшумно закрыла дверь.

–Сможете подняться по ступенькам?—спросила Лира шёпотом.

–Не спеша, мисс Сильвер.

Аста метнулась наверх, чтобы слушать под дверью, пока Лира помогает Ионидесу преодолеть лестницу. Это оказалось непросто; он лишился одной сандалии, и его босая ступня была в крови. Но он шёл, уверенно и не создавая шума. Лира следовала за ним с палкой Пекено в руке, а Аста сторожила наверху.

Они добрались до верхней площадки. Прошла минута, другая, а они по-прежнему стояли безмолвно, ловя каждый звук. Ионидес тяжело дышал. Лира дрожала от боли и усталости; всё ещё звучащие удары колокола заставляли её ощущать себя на грани безумия.

На двери повернулась ручка.

–Идите,—скомандовала Лейла Первани. –Немедленно.

Она шагнула в сторону, и как только Ионидес прошёл в дверь, побежала по коридору к углу, за которым, наверное, и было фойе. Выглянув за угол, она осмотрелась и поманила их рукой. Ионидес, с Лириной помощью, поспешил следом.

Прежде чем они свернули за угол, женщина подняла палец, и, убедившись ещё раз, что путь свободен, сказала:

–Идите. Прямо и на выход.

Ионидес взглянул на неё. Лира видела взгляд, которым

Закладка:

От неожиданности Лира застыла на месте, но тут же опомнилась и вновь поспешила к дверям. Раздался шум отодвигаемых назад стульев, а затем голос, завершающий молитву, и голоса, ему вторящие. Потом заиграл орган, послышались шаги и разговоры. Рука Лиры, уже коснувшаяся дверной ручки, нажала на неё как раз в тот момент, когда двери молельни у них за спиной открылись.

Увидев это, Лейла Первани стремглав бросилась к первым же оттуда вышедшим, с тревожными криками указывая в сторону коридора, где была дверь в подвал.

–Быстрее!—поторопила Аста, и Лира, подтолкнув Ионидеса за порог, протиснулась следом. Дверь за ними закрывалась уже сама.

–Надо поскорее убираться,—сказала Лира. –За нами будет погоня.

–Лейла их задержит,—хрипло проговорил Ионидес.—Она покажет им дверь в камеру и объяснит, что сделать с ней такое могло лишь дьявольское отродье; и что якобы я обратился в ящерицу со стальными зубами, слишком опасную, чтобы её преследовать. Вас она даже не упомянет: никто из них вас не видел. Королева Татьяна, я вам обязан…

Тссс… Позже,—ответила она.—Займёмся делом.

Забрав в переулке через дорогу Лирин рюкзак, они шли в ранних сумерках среди уличной толпы, никому не интересные.

* * *

Чен, погонщик верблюдов, а ныне единоличный хозяин разгромленной исследовательской станции в Ташбулаке, обрёл подругу. Её звали Диляра. До разгрома она работала там уборщицей и скучала по размеренной жизни, складам с аккуратно составленным оборудованием, по самому процессу поддержания порядка и чистоты. Она была не местная, а приехала с запада, из более дальних мест, чем большинство её коллег, и потому привыкла к одиночеству.

Очередной приступ тихой ностальгии привёл её к разгромленным зданиям, а в Чене она нашла идеального работодателя. Так она и стала его воспринимать: как работодателя и ещё один объект для наведения порядка. Она бесстрастно удовлетворяла его похоть и методично, день за днём, очищала коридоры от песка, битого стекла и обвалившейся штукатурки; собирала и складировала швабры, совки, лопаты, годные в дело тряпки; наблюдала, как он мастерил бутафорских демонов с масляной подсветкой для отпугивания незваных гостей; готовила пищу из всего, что удавалось найти, и, отвечая на своём языке на его хрип и рычание, приносила ему мыло и горячую воду и показывала, для чего они нужны.

Всё больше и больше времени она проводила в лабораториях. Погромщики ломали всё подряд, не разбираясь, важен ли сокрушаемый предмет, имеет ли он ценность или даже противен ли он их вере: всё здесь было одинаково для них чуждо, и они наслаждались тем, что действуют подобно очистительному Божьему урагану—как выразился один из их вождей, чтобы польстить им и добавить куража.

Диляра верила, что всё происходившее в тиши этих строгих чертогов было невероятно важным, захватывающим и почти не доступным словесному описанию. Она шептала об этом своему деймону, маленькой лисице с обширными ушами и безграничным любопытством. Лаборатории представлялись им храмом, чьи секреты до конца не известны даже его жрецам; местом, где полы не только требуют уборки, но и заслуживают её; где верстаки сами жаждут сиять чистотой, а всё, что ещё можно починить, печалится и тоскует по рукам ремонтника. К тому же там была такая гора оборудования, что оно, по большей части, уцелело: божественный ураган, побушевав у её подножья, стих.

И Диляра с деймоном взялись за дело: убирались, благоговели, познавали… Они чувствовали себя посвящёнными. Чен принял это безразлично, но жить и выглядеть стал почище.

* * *

Первым делом они спешно купили для Ионидеса новую одежду и обувь, после чего отправились на расположенный невдалеке от резиденции нунция автовокзал Баб-эль-Фарадж и приобрели билеты на первый же дальний автобус, уходящий в восточном направлении. Расположенный на Каспии Баку находился, кажется, на достаточном отдалении: два дня в пути, отправление через час. Пока Ионидес в туалетной комнате приводил себя в порядок, Лира пошла в билетную кассу, где после предъявления бумаги от Мустафы Бея была встречена с величайшим почтением—как и обещал знаменитый торговец.

Выяснилось, что их автобус принадлежит к парку, о котором ей говорил Мустафа-Бей: высокой комфортности, для дальних путешествий. Там имелись даже отдельные купе, как в поезде, и королева Татьяна сочла, что довольствоваться меньшим было бы её недостойно. Конечно, это недёшево; но золота Фардера Корама ей хватит ещё надолго. Оплатив купе и комфортное место рядом для личного колдуна, Лира потратила оставшееся время, чтобы купить в магазине на автовокзале нужные в дороге туалетные принадлежности.

Они с Ионидесом вошли в автобус вместе, но пока он не тронулся, почти не разговаривали. Когда городские огни остались позади, и за окнами уже простиралась темнота пустыни, они сели за маленький столик в её купе, попивая принесённый стюардом чай, и Лира смогла расслабиться.

–А теперь,—сказала она ему,—я хочу узнать всё о Лейле Первани.

11. Гора Дамаванд

Пан лежал на спине грифона рядом с Малкольмом и спал, но не крепко: ему снились тревожные сны, лапы его изредка подёргивались, а из горла вырывались тихие всхлипы. Малкольм, конечно же, не мог к нему прикасаться. Вместо этого он зашептал: «Тише, Пан, успокойся. Она в пути, как и мы. Там, внизу, на земле, она будет стремиться туда же, куда и мы—восток. С ней всё будет в порядке. Она сильная, храбрая, умная и хочет найти тебя больше всего на свете. И с ней Аста. Кто мог подумать, что так случится? Когда ты проснёшься, мы всё обсудим и решим, что станем делать, когда окажемся у королевы грифонов».

Маленький деймон слегка притих. Огромные крылья принца Кешвада неустанно ходили вверх-вниз, размеренно хлопая в темноте. Малкольм бы тоже уснул, если бы не боль в бедре и постоянное беспокойство от осознания, что они находятся в сотнях футов над землёй, опираясь только на воздух. К тому же было ужасно холодно. Он глядел на звезды и, чтобы предотвратить затекание и унять ноющую боль в бедре, время от времени с большой осторожностью менял позу, чувствуя временное облегчение; но ничто не могло сделать встречный ветер теплее.

Время шло, и Малкольм всё же невольно уснул, но вскоре проснулся—от потрясения, обнаружив сквозь полудрёму Пана свернувшимся вплотную к своей груди. Видимо, деймон инстинктивно прильнул к единственному имевшемуся источнику тепла, поэтому он укрыл его полой

Закладка:

И тут Пан спросил:

–Малкольм, а когда ты увидел грифонов в том саду… ты что, встречал их до этого?

–Не их, но что-то вроде… Пан, когда с Лирой что-то происходит, ты это чувствуешь?

–В общих чертах. Без подробностей. Мы, конечно, всё ещё одно существо, но… А кто это был, вроде грифонов, кого ты встречал?

–Когда мы с Элис плыли вниз по Темзе с тобой и Лирой, маленькими, я—точнее, мы с Элис—встретили древнего речного бога. Великана, вставшего из-под воды. Он стоял прямо рядом с нами. Вообще-то, он брал Лиру к себе на ладонь, а ещё поцеловал кончик своего пальца и коснулся её лба.

–А я что тогда делал?

–Просто лежал рядом и глазел. А потом, позже, мы встретили фею. Она хотела похитить Лиру, но мы её перехитрили. Зато она её накормила: Лира сосала её грудь. В общем, суть в том, что и речной бог, и фея были так же удивительны, как эти грифоны. Словно все они—существа одной природы.

Несколько минут они молчали. Грифоны неуклонно летели вперёд, а звезды на небосводе медленно поворачивались. Потом Пан заговорил вновь.

–Малкольм, как ты думаешь, что такое воображение?

–Я думаю, что об этом ты знаешь больше меня. Ты ведь ушёл искать Лирино воображение, так? У тебя наверняка было какое-то представление о том, что ты ищешь.

–Я сказал… вернее, я написал эти слова со злости, и… Я решил, что Лира переменилась. Она читала те книги… они словно бы насмехались над тем, какой она была до этого. Ну, одна-то точно. Остроумная, но пустая: якобы ничто на свете не имеет никакого значения. А вторая, «Гиперхоразмианцы»… Та была просто переполнена холодной ненавистью к вещам вроде воображения.

–Она что, восприняла её всерьёз?

–Да. И это сделало её жёсткой и презрительной.

–Быть не может… Лиру?

–Дело было в книге, больше ни в чём. Я ушёл—в смысле, из Оксфорда—чтобы найти её автора, и нашёл.

–Да ну! Самого Готфрида Бранде?

–Да. В Виттенберге. Он точно такой же, как его книга. У него есть дочь, она живёт с ним, и она очень несчастлива. Не думаю, что ему вообще кто-то или что-то может нравиться. Это сквозит во всей его книге. Когда Лира её прочла, её словно что-то покинуло. Какая-то заинтересованность, любопытство, и ещё… открытость, отсутствие нетерпимости. Словно тот философ, Бранде, был её отцом, и она пыталась ему угодить. Но я… я… я был так жесток к Лире! Я припомнил ей то, из-за чего мы расстались в первый раз, и сказал, что она меня предала; я знаю, что на самом деле нет, но это было…

Выплеснув всё это, он не мог продолжать, и Малкольм подумал, что он, возможно, рыдает; но маленький деймон не издавал ни звука, застыв неподвижно в тёплом пространстве под его пальто.

–Незадолго до своей смерти,—сказал Малкольм,—магистр Иордана, старый Магистр, рассказал мне про Лиру то, чего, как я думаю, не рассказывал больше никому. Тогда у нас с ней были индивидуальные занятия; я справлялся не лучшим образом, и пришёл сказать Магистру, что, по-моему, я обязан их прекратить, и что ему нужно найти ей другого учителя. И он тогда рассказал мне кое-что о том, как она путешествовала в Арктику несколькими годами раньше… Как ты помнишь, это я привёз её в Иордан-колледж, я и Элис, так что Магистр был осведомлён о моей роли в её жизни, но сам я о том её путешествии на север не знал ничего. Я вообще её толком не знал до этих занятий, продлившихся несколько недель. В общем, Магистр рассказал мне о её детстве в колледже, о том, как её мать, вопреки желанию самого Магистра, приехала её забрать, и о том, как он дал ей алетиометр…

–Я это помню. Он ещё наказывал нам держать его в тайне от миссис Колтер. И мы потом часами его изучали, пытаясь что-то понять.

–И он, Магистр, мне тогда говорил, что алетиометр предсказал—причём это было ещё до того, как его получила Лира, ей тогда было, кажется, лет одиннадцать,—так вот, алетиометр предсказал, что ей предстоит великое предательство, что совершит его она сама, и что это будет ужасный опыт. Но, конечно, сама она не должна была знать об этом предсказании. И Магистр полагал, что что-то подобное, возможно, случилось, когда вы оба были на Севере. Потому что, вернувшись оттуда, и ты, и она изменились: оба они пострадали, сказал мне он, оба стали грустнее. Он никогда её об этом спрашивал, да и мне рассказал лишь затем, что думал, что это поможет мне понять, почему с ней так тяжело.

–Она… Это было…

Пану явно было нелегко об этом говорить.

–Всё нормально. Ты не обязан мне рассказывать.

–Да, но… Это что, было предсказано?

–Так сказал Магистр. Не знаю, может ли алетиометр давать точные предсказания, но…

–Там скорее вероятность или возможность… Лира как-то спрашивала об этом доктора Релф. По другому поводу, не в связи с… О нём мы не знали. О предательстве.

–А если бы знали, это бы повлияло на вашу ссору? После которой ты ушёл?

–Думаю, да. Хотя, не знаю… Возможно. Но если ей требовалось так поступить, чтобы сдержать обещание…

–Тогда, по-моему, это не должно считаться предательством.

–Он сказал что-нибудь ещё? Магистр?

–Сказал, чтобы в неудаче с её обучением—вашим обучением—я не винил себя.

–Мы оба с ней знали, что она ведёт себя дурно. Нас это сильно расстраивало, и ещё… Был один мальчик, с которым мы познакомились в… Мы ведь ещё не рассказывали тебе о других мирах?

–Нет,—сказал Малкольм.—Я надеялся, что когда-нибудь она расскажет мне подобные вещи, но тут…

–Но тут я ушёл.

–Ну да.

–Она бы рассказала. Ты ей понравился, очень. А тот мальчик, Уилл… Уилл Парри. Он был из мира, похожего на наш, но совсем другого. Сперва он даже не знал, что у него есть деймон. Лира и Уилл пошли туда, куда мне путь закрыт, в мир мёртвых, и, думаю, ему было так же больно, как и ей—его деймон тоже не могла идти с ним, а ведь она… Там, на краю мира мёртвых, его деймон как бы впервые проявилась, впервые обрела себя, а рядом с ней был только я… Мне пришлось всему её учить. Мы утешали друг друга. Не знаю—может, я бы сошел с ума от страха и одиночества, если бы мне не требовалось… Но Лира пошла туда

Закладка:

Пан cмолк на середине предложения. Малкольм был заинтригован до крайности, но ничто на свете не заставило бы его выдать своё любопытство.

–Думаю, нам следовало рассказать Магистру,—наконец сказал Пан.—О том, что произошло и почему. Может, тогда мы смогли бы обсудить это друг с другом.

–А вы не обсуждали?

–Практически нет. Не так, как нужно. Просто это было так трудно…

–Что ж, когда мы её найдём…

–Думаешь, найдём?

–Непременно.

Прошла минута, другая, и Малкольм решился продолжить:

–Когда мы её найдём, мы поговорим обо всём.

–Ладно.

–Магистр сказал мне ещё кое-что.

–Что?

–Уже про меня. То, чего я не знал. Сказал, что дело, сделанное мной в детстве, определит весь дальнейший ход моей жизни.

–А что это было? Что ты сделал?

–Это было про то, как мы с Элис увезли тебя и Лиру по реке в лодке «Прекрасная дикарка»—в моём каноэ. Чтобы уберечь от опасностей.

–Магистр узнал это от алетиометра?

–Он не сказал. Но я не принял это слишком всерьёз. Каждое наше действие, каждое решение, абсолютно каждое, влияет на то, что случится дальше.

–Но некоторые влияют больше других.

–Ну да. Но мой скептицизм был вызван ещё и… Нам неприятна мысль, что наша жизнь предопределена. Мы предпочитаем считать себя свободными. И те слова Магистра вызвали у меня внутренний протест: мне показалось, что это привязывает меня к будущему, которое я не выбирал.

–Привязывает тебя к Элис?

Это прозвучало как гром среди ясного неба.

–К Иордан-колледжу,—сказал Малкольм осторожно.

Они всё летели и летели. Малкольм ощутил в воздухе что-то новое, холодное и чистое—возможно, снег. Ночь подошла к той точке, когда никаких явных признаков рассвета ещё нет, но чернота в глазах уже начинает пестрить мелкими спиралевидными проблесками чуть меньшей черноты, пожалуй, наиболее близкими к тому, чтобы считаться следами отдельных фотонов. Тьма покидала небо, словно вытекающая жидкость, и бриллиантовые россыпи звёзд вверху растворялись во всё более светлом фоне. Малкольм, позволивший своему разуму отвлечься от реальности, услыхал, как Пан что-то шепчет—а может, ему это почудилось… Ему даже почудилось, что он ответил; но что они друг другу сказали, понятия не имел. Находясь в полусне, он увидел высоко над собой острокрылую белую птицу: кажется, это была полярная крачка, дальний путешественник во время своих сезонных миграций.

И тут, с почти ощутимой на слух внезапностью, в них ударили первые лучи солнца. Они летели прямо к нему, и в его ослепительном сиянии Малкольм ощутил себя находящимся внутри одного из своих сверкающих колец (как он их называл), разросшегося до размеров неба и вместившего всё вокруг.

Крылья грифона перестали хлопать, а размеренные неутомимые толчки вверх-вниз сменились ровным парением. Малкольм приподнялся и стал рассматривать лежащий снизу дикий горный пейзаж с хребтами, изрезанными тёмными долинами—заснеженными и всё ещё скрытыми ночной тенью—но пока он его озирал, солнце уже коснулось самых высоких пиков, и их вершины запылали подобно сотням костров.

Где-то невдалеке голосом, прозвучавшим почти как рёв, закричал летевший рядом грифон; ему ответили издали несколько других; а затем и сам принц Кешвад издал крик, самый громкий и долгий из всех, так сотрясший всё его тело, что руки Малкольма инстинктивно схватились за огромные перья, и вцепились в них ещё крепче, когда грифон слегка накренился влево.

«Гляди!»—крикнул Пан. Он выскользнул у Малкольма из-под пальто и стоял прямо, глядя вбок и вперёд, мимо головы грифона. Его шерсть искрилась на солнце.

Прямо перед ними возвышалась гора, увенчанная острым пиком—самая высокая из всех, величественная, целиком покрытая снегом и абсолютно симметричная. Рядом с принцем в рассветном небе к ней держали курс другие грифоны, словно эскадра огромных кораблей; армада, несомая ветром к дворцу Шахрнаваз.

* * *

Антарная батарея в маленьком грузовичке была полностью заряжена: по шоссе хватит миль на сто, подумала Элис. Вопрос, выберутся ли они на шоссе. Ползти по лесной дороге через ручьи и кустарник—иное дело; это съедает куда больше энергии.

Время от времени они с Беном останавливалась и прислушивались, нет ли погони, но ничего не услышав, ехали дальше.

–Нам скоро придётся его бросить,—сказал Бен.

–Не знаю, как насчёт «скоро», но пока батарея тянет, лучше отъехать подальше.

–Ну да, ну да. Только вот отследить нас не так уж сложно. Мы на дороге, она тут одна и куда ведёт, им известно. Могут тупо подождать нас там и вернуть обратно.

–Хм. И что ты предлагаешь?

–Бросить его и заблокировать им дорогу, вот что.

Элис остановила пикап: она что-то услышала. Бен повернулся в ту сторону, пытаясь понять, что именно.

–Голоса,—шепнула она,—Мужчины, двое. Спереди.

Он тоже их услышал.

–Выходим. На ту сторону, живо!—скомандовала Элис шёпотом, указывая рукой влево, где подлесок был гуще.

Оставив ключ зажигания в замке, она выскользнула наружу и быстро, стараясь не шуметь, стала углубляться в кусты. На расстоянии, достаточном, чтобы их не было видно с дороги, она легла на живот за низкорастущей веткой и, пригнув её рукой ещё ниже, стала наблюдать. Бен лёг рядом, и оба застыли, вслушиваясь.

–Ого, что тут делает этот грузовик?

–Глянь: и ключ в замке!

–А в кузове что?

–Ведро, лопата, грабли… Мешок с песком.

–Дорогу чинят, что ли… Чего они его тут бросили?

–Может, его вообще угнали.

Донёсся звук открываемой двери.

–Ладно,—сказал первый голос. –Что думаешь?

–Нельзя его тут оставлять. Весь путь перегородил, да ведь?

–Ну да, так что… Давай, залазь!

Опять хлопанье дверей, скрежет веток, испуганный смех, когда грузовичок рванул с места, шум колёс, удаляющихся по неровной дороге, а затем вновь тишина.

–И что теперь?—спросил Бен.

–Выйдем на шоссе и застопим попутку.

Аккуратно, чтобы не порвать одежду, Элис покинула заросли и отряхнулась. Бен стал принюхиваться и прислушиваться.

–Туда,—сказал он наконец, мотнув головой влево от дороги.

–Долго идти?

–Минут двадцать, если без задержек.

–Задерживаться нам вроде незачем. Ну, двинули.

Спустя тридцать пять минут

Закладка:

* * *

Дворец королевы летающих существ нет смысла располагать в одной плоскости, даже если от этой плоскости до земли пятнадцать тысяч футов. Террасы, колоннады, балконы, арки, мосты, сигнальные площадки, головокружительные скальные стены, усеянные изящными гротами, широкие прогулочные дорожки, всевозможные шпили и башенки, как естественные, так и искусственные,—все это выглядело, как гигантский ледяной коралл, выросший вокруг горной вершины. Пока принц Кешвад кружил и маневрировал перед посадкой, Малкольм мог сполна оценить масштабы этого творения грифонов, особо отметив две детали: во-первых, ни одно из сооружений не строилось лишь ради красоты, имея своё предназначение; во-вторых, в этом сложном комплексе, возвышавшемся в разряженном горном воздухе над другими вершинами хребта, не было ни одного ограждения или внешней стены. Его строили не для тех, кто страшится высоты.

И там повсюду кипела жизнь, шла работа. Грифоны и другие летающие существа сновали взад-вперёд, точно пчелы (носят они что-нибудь или нет, Малкольм определить не смог); часть горы, похоже, срубали: доносились удары огромных молотов, но за огромным полем из льда и камня, спускавшимся на тысячи футов вниз от вершины, ничего видно не было. Другие грифоны, орлиные головы которых были украшены алыми перьями, прыгали с уступов дворца и взмывали ввысь, навстречу приближающимся собратьям, выкрикивая приветствие, звучащее скорее как вызов. Но наибольшее их число выстроилось в ряды на самой широкой террасе с восточной стороны горы. В сиянии уже полностью взошедшего солнца они стояли безмолвно и сурово.

Именно туда скользил по воздуху принц Кешвад. Вскоре он взмахнул могучими крыльями, замедляя полёт, и вытянул свои львиные лапы навстречу земле. Как только принц после приземления остановился, Малкольм, крепко державшийся при посадке за шерсть на спине грифона, тяжело встал на ноги—с Паном, вцепившимся в полу его пальто.

–Помни,—шепнул тот Малкольму,—ты—золото!

Бедро пылало болью, но Малкольму удалось сойти на терассу, ни разу не споткнувшись. Первым делом он повернулся к принцу и поклонился как можно ниже, надеясь, что этим продемонстрирует должное уважение и признательность. Это было всё равно что общаться с гербом на рыцарском щите: орлиная голова грифона не передавала человеческих чувств, и Малкольму оставалось надеяться, что, несмотря на вперившийся в него свирепый и жёсткий взгляд, любезность не останется незамеченной.

Принц грифонов склонил голову в ответ.

Гуля была тут как тут—дрожащая от усталости, но готовая объяснять и посредничать.

–Панталеймон, мистер Малкольм! Чиновник, который сейчас к вам направляется—визирь Её Величества. Обращайтесь к нему «ваша честь». Он немедленно проводит вас в Тронный зал, где королева…

–Погодите,—прервал её Пантелеймон. –Не так быстро. Мы не пленники или просители, чтобы нам можно было указывать, что и как делать.

Визирь, грифон с серебристыми перьями и осанкой важного государственного деятеля, был уже достаточно близко, чтобы это слышать. Он остановился, прислушиваясь, а Пан продолжал как ни в чём не бывало. Малкольма впечатлила наглость маленького деймона; но внимание грифонов было сейчас приковано не к Пану, а к нему: утреннее солнце светило ему прямо в лицо.

–Мы почётные гости, прибывшие из золотых царств. Прежде чем увидеться с королевой, нам нужно помыться и отдохнуть от трудностей путешествия. Мы голодны и испытываем жажду. Как только мы приведём себя в порядок, мы будем рады лично приветствовать Её величество.

Визирь склонил голову.

–Для вас уже приготовлены покои. У нас есть связь с миром людей. Мы принимали здесь послов из всех главных царств, и будем рады предоставить вам надлежащие условия и удобства. Но сначала позвольте узнать, как нам следует к вам обращаться?

–Меня зовут Малкольм. Этого достаточно. Моего товарища и советника—Пан.

Визирь склонил голову ещё раз и повернулся, чтобы вести их внутрь горы. Малкольм пошёл следом. Гуля поспешно заняла место рядом с Паном, и оба они последовали за Малкольмом.

Как могли грифоны, с их львиными лапами, прорубить в горе эти туннели, тем более—устроить внутри обширные помещения, куда они вели, Малкольм не понимал. Он жаждал это узнать—он вообще жаждал ответов на тысячу вопросов,—но важный и степенный визирь, кажется, был не тем, кому уместно их задавать.

Длинный широкий коридор с гладким полом, но грубо отёсанными стенами, освещённый стоящими через равные промежутки гарными лампами, привёл их к обширной галерее, которая одной стороной выходила наружу, на склон горы. Потолок её поддерживали колонны, высеченные прямо в скале. Благородство пропорций, спокойная строгость лишённых декора каменных стен, ледяная наружная окантовка и сияющее за ней голубое небо заставили Малкольма думать, что это помещение может служить для церемоний и важных официальных мероприятий. В стенах было высечено полдюжины ниш, где пылал огонь—причём горели не дрова и не уголь, а нечто невидимое и, кажется, исходившее из самой горы.

Малкольма вновь охватило любопытство: он хотел бы узнать об этом всё, но визирь повёл их дальше—через узкий коридор, в котором были такие же ниши, но поменьше, к дверному проёму. Там их ждал сюрприз: у дверей, склонившись в поклоне, стоял человек. Это был мужчина в длинном белом халате и с тюрбаном на голове, деймон которого, пустынная крыса, пряталась за его ногой.

Гуля что-то быстро сказала визирю, и тот, в очередной раз склонив перед Малкольмом голову—но по-прежнему не глядя ему в лицо—удалился.

–Этот человек—ваш слуга,—сказала Гуля. –Его зовут Дарий. Он обеспечит вас всем необходимым. Говорить он не может: у него удалён язык. Но он всё слышит и понимает вашу речь.

Дарий открыл дверь. С виду простая и ничем не украшенная, она была сделана из тяжелого дерева, идеально навешана и подогнана.

Малкольм с Паном зашли внутрь, но Гуля остановилась на пороге.

–Я сопровожу вас к королеве, когда будете готовы.

Она сказала на своём языке Дарию ещё что-то и вышла. Вновь поклонившись, он закрыл за ней дверь.

–Дарий, вы понимаете то, что я вам сейчас говорю?—спросил Малкольм.

Слуга кивнул. Ему около пятидесяти, подумал Малкольм. Покрытый шрамами, худой. Вид подавленный. Его деймон прятала морду, не желая общаться.

–Вы у грифонов в плену?

Дарий отрицательно покачал головой.

–То есть, вы свободный человек?

Слуга вновь покачал головой, но медленнее. Видимо, его положение было сложным и не описывалось простым «да» и «нет». Малкольм решил вернуться к этому позже.

Он огляделся. Комната была обставлена ​​очень просто: стол, стул, вместо кровати—аккуратная стопка мехов и шкур на полу. Всё это, однако, вполне чистое, а стол со стулом весьма искусно сделаны из дерева незнакомой Малкольму породы: возможно, из клёна. На столе стояла гарная лампа, блюдо с виноградом и яблоками,

Закладка:

Воздух был холодный, но в нише горел огонь—тоже не питаемый никаким топливом.

–Дарий, что там горит?—спросил Малкольм.

Слуга обвёл глазами всё вокруг, словно подразумевая, что огонь порождает сама гора.

–Земля? Камень?

Дарий кивнул и решительно указал на пол.

–Огонь выходит из-под земли?

Снова кивок.

Широкий оконный проём был застеклён, а для защиты от внешнего холода его можно было закрыть плотной занавеской. Дарий подошел к окну и поманил Малкольма пальцем. Оттуда открывался вид на горный хребет, и Малкольм, взглянув в указанном направлении, обнаружил, что на склонах близлежащих гор мерцают мелкие огоньки.

–Пылает повсюду,—сказал Пан.—Но всё под контролем.

–Здесь есть где помыться?—спросил Малкольм.

Дарий жестом пригласил Малкольма следовать за ним. В соседней комнате был мраморный умывальник, в котором непрерывной тонкой струйкой текла вода, уходившая через слив в полу.

–Спасибо, Дарий. Вернитесь, пожалуйста, через четверть часа. Мы будем рады отправиться на встречу с королевой.

Слуга, поклонившись, вышел.

–Им, наверное, нравится, когда посетители чистые и холодные,—сказал Малкольм, возвращаясь из ванной комнаты.

–Смотри: тут ещё в углу деревянный сундук!

–Вот как? А я не заметил…

Сундук, тоже очень простой, был сделан из кедра. Малкольм почуял его аромат, едва подняв крышку, а вдохнув поглубже, словно бы перенёсся в мастерскую мистера Тапхауса, мастера на все руки при монастыре в Годстоу, которому он когда-то помогал делать шкаф для церковных облачений.

«Однажды мне заказали из кедра гроб»,—сказал ему мистер Тапхаус.—«Старик не желал, чтобы в его могиле заводилась моль. Что ж… Клиент всегда прав, Малкольм. Даже если не прав».

–Что это?—спросил Пан.

Он уже вспрыгнул на край сундука и разглядывал лежавшую внутри стопку одежды.

Малькольм вынул её и стал разбирать, обнаружив там несколько шёлковых шалей, а также халат (и не один) из тяжёлого бархата и парчи. Он выбрал самый большой, тёмно-синего цвета, и надел. Халат налез, но всё же был слегка маловат.

–Так потеплее. Интересно, кому он принадлежал раньше?

–Тут ещё шапка…

Шапка была из персидской овчины. Малкольм примерил её и положил обратно.

–Может, позже. Нужно решить, как быть с этой историей про человека из золота. Кому это вообще пришло в голову? Тебе или Гуле?

–Я тут ни при чём,—сказал Пан. –Она первая об этом заговорила. Я просто подумал, что лучше, если они будут видеть в тебе ценность, чем если… не будут.

–Ты говорил, на ней лежит заклятье.

–Да. Она такая маленькая из-за того, что её проклял колдун—иначе она была бы такая же, как другие. Если она его убьёт, проклятие будет снято.

–Что за колдун?

–Человек по имени Соруш.

–Человек, не грифон?

–Да, человек—или кто-то ещё. Может, дьявол. Он скопил огромные запасы золота, так что все грифоны о нём знают. Они ненавидят его и боятся, но не имеют способа с ним бороться. У него даже есть рабы-грифоны: он ещё в детстве отрезает им крылья, чтобы не могли улететь.

–Он живёт тут, в горах?

–Не знаю. Почему ты им так интересуешься?

–На будущее.

–А-аа… Кстати, эта гора, Дамаванд, она где? Ты раньше о такой слышал?

–Думаю, к югу от Каспийского моря,—сказал Малкольм.—Но я не слишком уверен. Надо бы расспросить Гулю.

Беседовать вместо Асты с Паном было всё так же странно, но и легко, словно оба они ощущали наличие обширной области взаимопонимания.

Раздался стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, в комнату с неизменным поклоном вошёл Дарий.

–Мы готовы,—сказал ему Малкольм. –Можете вести нас к королеве.

Дарий кивнул и шагнул в сторону, пропуская их на выход первыми. Снаружи уже ждал визирь с Гулей и эскортом из нескольких грифонов-стражников.

Все молчали. Визирь без всяких знаков приветствия повернулся и зашагал по коридору. Малькольм и Пан с Гулей пошли за ним, а следом и стража. Когда они вышли в главный зал, солнце, светившее снаружи сквозь колоннаду, ярко подсвечивало то, чего здесь раньше не было: толстый ковёр, укрывший почти весь пол и играющий замысловато переплетёнными оттенками красного и синего, жёлтого и зелёного, кремового и чёрного—что вновь выдало Малкольму участие человеческих рук.

Пану вспомнился другой случай, задолго до этого: когда они с Лирой вошли во дворец Йофура Ракнисона, короля-узурпатора бронированных медведей. Ему тогда пришлось, приняв облик мыши, прятаться у Лиры в кармане. Она собиралась обмануть Йофура, а для этого было крайне важно, чтобы Пан скрылся с глаз. В своё время будет о чём рассказать Малкольму… Но дворец Йофура был гротескно-уродлив, переполнен бессмысленным декором и испачкан помётом тысяч птиц, вонь от которого мешалась в воздухе с густым запахом духов.

Этот дворец, напротив, был строг и чист; в нём пахло лишь снегом и горным воздухом. Грифонов явно больше интересовали пропорции, чем обильный экстравагантный декор, так впечатлявший Йофура Ракнисона. Единственным цветным предметом в зале был ковёр, тем более поразительный из-за своего контраста с остальным интерьером и из-за того, что его, должно быть, расстелили за те немногие минуты, что Малкольм и Пан провели в гостевых покоях.

Оба они ждали какой-то церемонии, предваряющей появление королевы—шествия, музыки или официального объявления,—но это потому, что, хотя в Англии ни одному из них не случалось присутствовать при появлении коронованных особ, оба они вышли из Оксфорда, а там мало что делается без церемоний.

Здесь же ничего подобного не было: просто в какой-то момент королева, выйдя из коридора, выступила на переливавшийся на ковре солнечный свет.

В том, что это она, не было никаких сомнений. Она была выше ростом и старше большинства других грифонов, её коричневое оперение перемежали белые перья, но главное—во всём её облике чувствовались величие, уверенность и спокойная твёрдая аура власти, очевидная всем вокруг. Малкольм мгновенно понял, что им с Паном нужно быть крайне осторожными. Кто-то же отрезал язык их слуге…

Он сделал пару шагов, словно желая освободить для неё больше места—но в реальности для того, чтобы солнце освещало его целиком. Затем поклонился и очень чётко произнес:

–Ваше величество, меня зовут Малкольм, а моего товарища—Пан. Хотел бы вас поприветствовать от имени моей родной страны.

–Вы здесь не за этим,—ответила она. Её голос был по-орлиному резок, однако обладал почти человеческой выразительностью. И Макольм вновь сказал себе: «Будь осторожен!»

–Нет, Ваше величество. Ваши подданые спасли меня и моего спутника от большой опасности, за что мы им глубоко признательны. Мы так далеко от своей страны, поскольку направляемся на восток в поисках ценной вещи, которая была утеряна. Думаю, нам предстоит ещё долгий путь, прежде

Закладка:

–Гуля, моя придворная, рассказала мне нечто, что я нахожу трудным для понимания. Что это в точности за вещь, которая вами утеряна?

–Воображение,—сказал Малкольм.

–Разъясните мне, что это.

–Можно, я скажу, Ваше величество?—вмешался Пан.

Королева повернулась к нему. Гуля стояла, не шелохнувшись, но Малкольму показалось, что в её широко раскрытых глазах засквозил ужас. Пан вышел вперёд, на свет, и встал рядом с Малкольмом.

–Ты знаешь, что такое это воображение?

–Полагаю, что у вас, Ваше величество, есть как внешнее королевство, так и внутреннее. Так ли это в действительности?

–Да.

–Мы, человеческие существа,—вернее, часть из нас,—думаем так же. Некоторые нет, но большинство—да. То, с помощью чего мы перемещаемся между внешним королевством и внутренним, и есть воображение.

Кажется, его ответ заставил королеву задуматься. Она медленно поворачивала голову, переводя взгляд на Пана, на Малкольма, на своих придворных, на величественный горный пейзаж.

Вновь остановив его на Пане, она спросила:

–Все из вас лишились этой вещи?

–Нет,—ответил он. –Только один человек, девушка. Она—другая часть меня. Это её воображение мы ищем.

Малкольм вспомнил сложенные вчетверо страницы, переданные ему Ионидесом на вилле, под апельсиновым деревом: текст речи«Воображение: ложная доктрина, соблазнительная и опасная», которую собирался, а может, уже произнёс, Марсель Деламар. Неужто грифоны и впрямь ничего не знают о воображении? Может, они просто используют для него другое слово?

Королева заговорила вновь.

–И вы хотите продолжить ваши поиски?

–Больше всего на свете, Ваше величество!

Опять пауза, во время которой она взглянула на визиря, на Гулю, на Пана, и вновь перевела взгляд на Малкольма.

–Я слышала, ты ремесленник. Искусный мастер.

–В царствах золота, откуда я родом, искусный мастер—важнейший человек в королевстве.

Она медленно кивнула, словно обдумывая этот вопрос.

–Это правильно. Что ж, мастер Малкольм, тебе предстоит жить здесь до тех пор, пока ты не выполнишь моё задание. Один из предметов в моей сокровищнице сломан. Почини его для меня. Верни ему исходный облик—и мы доставим тебя в любую точку мира, куда пожелаешь. Пока я не буду удовлетворена, ты останешься здесь.

По её кивку визирь отошёл в сторону, пропуская вперёд мужчину в фартуке ювелира, несущего на вытянутых руках какой-то покрытый тканью предмет. Он положил предмет на ковёр, откинул ткань—и Малкольм с Паном с обмерли.

Предмет был размером с ладонь Малкольма. Его блестящий золотой корпус, помятый и искорёженный, треснул. За расколотым надвое циферблатом слоновой кости виднелись колёсики, тяги и шестерни; некоторые свисали и болтались. Ясно, что он никогда больше не заработает, но сомнений не было. Перед ними лежал алетиометр—или то, что когда-то так называлось.

12. Магнетитовый резонатор

Как только они вернулись в свои покои и оказались наедине, Малкольм сказал:

–Это ведь Лирин, да? Хотя зачем я спрашиваю… Конечно, это он. Тот самый, что я украл у Жерара Бонневиля.

Он положил алетиометр на стол рядом с магнетитовым камнем и снял ткань. Пан с трепетом всматривался в прибор, касаясь его то здесь, то там.

–Да,—прошептал он. –Как такое могло случиться?

–Его кто-то украл, а потом разбил. Или же его сбросили с высоты. Это всё, что можно пока сказать.

–Его всё время крадут,—сказал Пан.—Наверное, грифон украл его у Лиры. Но здесь лучше не говорить «украл». Они, похоже, считают, что всё золото мира принадлежит им по праву. Но как ты вообще сможешь его починить?

Малкольм крутил прибор в руках, рассматривая его со всех сторон. Он был сильно покорёжен, треснул, и не было способа определить, все ли его детали на месте. Опытный алетиометрист, знающий, как им пользоваться, решил бы с ужасом, что прибор больше никогда не заработает. Часовщик увидел бы перед собой техническую задачу, имея все инструменты, чтобы его разобрать и починить, но навряд ли смог бы вообразить, для чего он нужен. А что мог сделать он, Малкольм?

–Гляди! Тут слова…—воскликнул Пан, когда на магнетитовом камне возникала написанная от руки строка.

Положив алетиометр на стол, Малкольм прочёл:

OC для МП

Полстед, куда ты, чёрт возьми, делся? Чем занят? Ответь, как только это прочтёшь.

Магистериум обнаружил нечто, о чём мы не подозревали. В разных точках Земли имеются аномальные образования, которые, по-видимому, действуют как отверстия или проходы между местами, не смежными друг с другом. Возможно, здесь применима гипотеза Барнарда-Стокса.

Разведано и описано семнадцать таких мест, предполагается наличие ещё восьми, но они не исследованы. Магистериум сознает последствия этого явления для основ своей теологической доктрины. До недавнего времени о них знали лишь три человека: их первооткрыватель, нанятый Магистериумом географ Хьюго Бимиш, местонахождение которого сейчас неизвестно; президент Магистериума Марсель Деламар; полковник Вольфганг Шрайбер, которому Деламар поручил найти эти объекты и уничтожить. Пока ему это удалось с тремя, посредством термобарического взрыва. Третий из этих взрывов, произведенный в лесистой местности на востоке Бельгии, был случайно зафиксирован агентом ОС, который затем, проведя расследование, смог получить документы, с которыми работал полковник Шрайбер. Шрайбера это характеризует не лучшим образом, но больше они такой беспечности не допустят.

Теперь пиши, куда ты, чёрт возьми, делся и чем занят.

Годвин

–Вернусь к алетиометру позже. Это требует ответа,—сказал Малкольм Пану.

Усевшись рядом с прибором, Пан принялся разглядывать его со всех сторон, а Малкольм тем временем писал:

МП для ОС

Простите, меня прервали. Я нахожусь на вершине горы Дамаванд, которая, насколько помню, расположена у южных берегов Каспийского моря. Я в плену, и побег представляется очень сложным. Меня захватили подданные королевы Шахрнаваз, чьи владения простираются на восток до Синцзяна, а может, и дальше. Они считают, что я представляю для них ценность, и будут меня ревностно охранять. По стечению обстоятельств они завладели алетиометром, почти безвозвратно повреждённым. И они требуют, чтобы я его починил. После чего, полагаю, они нас отпустят.

Кажется, я кое-что знаю об этих проходах. Сообщите, пожалуйста, всё, что известно о планах Магистериума в их отношении.

Полстед

OC для МП

Проходы, разведанные и описанные Бимишем (помеченные звёздочкой—уничтожены Шрайбером). Давать точные координаты сейчас излишне, но при необходимости они доступны:

Швейцария*

Французские Альпы

Итальянские Альпы*

Бельгия*

Нормандия

Северный Уэльс

Испанские Пиренеи

Тунис

Мадагаскар

Йемен

Азербайджан

Московия, район Великого Новгорода

Монголия, район Йолин-Ам

Ява, район Бандунг

Аляска, район хребта Брукс

Бразилия, район Сан-Паулу

Австралия, пустыня Гибсон

Указаны у Бимиша, как не разведанные:

Карелия

Лобнор/Карамакан

Марокко/Атласские горы

Гаити

Ниппон, район Хоккайдо

Иордания, район Петра

Швеция, район Фалун

Крит

У тебя много свободного времени, Полстед? Когда сможешь

Закладка:

Годвин

МП для ОС

Алкагест? Впервые слышу. Займусь, когда будет время.

По случайности вместе со мной в плену оказался Панталеймон, деймон Лиры Силвертонг. Вам известно, что мы с деймоном можем разделяться; Лира и Пан обладают той же способностью. Он рассказал, что десять или одиннадцать лет назад они с Лирой совершили путешествие на крайний Север, в ходе которого неоднократно сталкивались с «проходами» (назовём их так) того же рода, что вы описываете. Они образуются в результате действий человека, хотя, возможно, некоторые возникают естественным путём. Вы правы насчёт гипотезы Барнарда-Стокса. Эти проходы ведут в другие миры, другие вселенные. Кажется, таких миров бесконечно много. Ясно, что Магистериум захочет перекрыть как можно больше этих проходов. Не сомневаюсь, что список Бимиша—плод больших усилий, но, думаю, есть ещё много проходов, которые он не нашёл.

Пожалуйста, дайте мне как можно больше сведений о Лобноре. Думаю, именно оттуда поставляется розовое сырьё.

А также о попытках полковника Шрайбера их уничтожить. Какое воздействие оказала термобарическая взрывчатка? Они полностью закрылись?

И ещё о реакции Магистериума на кражу бумаг Шрайбера.

Я смогу двигаться дальше, как только починю сломанный алетиометр. Он сделан из золота; королева и её подданные одержимы этим металлом. Точнее, им присуща безрассудная жажда им обладать. Её дворец построен на самой вершине этой горы, попасть в него можно только по воздуху. Нас с Паном принесли сюда на крыльях; вернуться мы сможем тем же путём, либо же нас оставят здесь навсегда.

Что касается Лиры Силвертонг: в последний раз я слышал о ней в Алеппо, но знаю, что она направляется на восток с целью достичь определённой точки в пустыне Карамакан; возможно, того места в Лобноре, что упомянуто в списке Бимиша.

Полстед

ОС для МП

Термобарический взрыв даёт, в лучшем случае, частичный успех. Полностью он проход не закрывает—в воздухе остаются мелкие рваные фрагменты,—но делает невозможным перемещение сквозь него человека. Поскольку локации обычно труднодоступны, вероятность их обнаружения невелика. Магистериум сейчас работает над более продвинутой и мощной версией заряда, либо над лучшим методом направления энергии взрыва. Их президент полон решимости добиться успеха; он также создал под началом Шрайбера особое подразделение для решения задач по закрытию всех известных проходов.

По поводу «образуются в результате действий человека»—дай больше информации. А также об этой королеве Шахрнаваз. Всё, что знаешь, и побыстрее.

НЕ ПОЗВОЛЯЙ ЭТОМУ ОТВЛЕКАТЬ ТЕБЯ ОТ ГЛАВНОЙ ЗАДАЧИ.

Годвин.

–Позже,—произнёс Малкольм и вернулся к алетиометру.

Он придвинул его к себе, чтобы взглянуть беспристрастным взглядом.

–Сперва я его разберу и посмотрю, чего не хватает. Насколько я понимаю, корпус неважен—важен механизм, позволяющий получать показания; а поскольку внутренние детали сделаны не из золота, для грифонов они мало что значат. С золотом корпуса я смогу что-то сделать, а для механизма можно соорудить отдельную коробку, чтобы он ещё больше не повредился, пока я не смогу вернуть его Лире.

–Думаешь, мы её найдём?

–А ты нет?

–Ну… Надеюсь, что да.

–Вот и держись этого. А теперь посмотрим, чего тут не хватает. Ну, естественно, стекла. Хотя я не думаю, что оно разбилось. Его кто-то снял, поскольку обрамление для него отсутствует, и не видно ни одного осколка. Корпус был смят до нынешнего состояния, когда он был уже без стекла. Оно, вместе с обрамлением, вкручивалось вот сюда. Так, интересно…

–Что?

–Тут левая резьба. Смотри, в каком направлении идут нити,—указал он Пану, и тот приблизил мордочку.

–Моё первое знакомство с Ханной Релф случилось благодаря вырезанному из дерева жёлудю, который откручивался точно так же, в другую сторону. Увидев, как она это делает, я понял, что он предназначен именно ей: иначе она бы пыталась крутить как обычно, против часовой стрелки. Тут то же самое… Лира его когда-нибудь открывала, чтобы заглянуть внутрь?

–Нет. Нам это никогда бы не пришло в голову.

То, как изменил свою форму золотой корпус, позволяло предположить, что его с силой сжимали мощные когти. Малкольм вертел прибор так и сяк, выискивая другие подобные улики.

–Циферблат сломан,—сказал Пан.

Тридцать шесть символов по внешнему краю циферблата, над значением которых он и Лира размышляли столько часов, были выписаны такой тонкой кистью, что она, казалось, состояла из единственного волоска. И Пан, и Малкольм впервые видели их напрямую, не сквозь стекло, и оба были поражены изысканной точностью рисунка. Каждый из символов располагался на отдельной пластинке слоновой кости, обрамлённой тонкой золотой рамкой. Все они были своём на месте, но сам циферблат разделила надвое большая трещина, а две из трёх стрелок были сильно погнуты.

–Игла!—воскликнул Пан. –Её нет…

–Ты знаешь его намного лучше меня. Напомни, как выглядела эта игла?

–Тоненькая, с острым концом. Она другого цвета, чем большие стрелки, и движется независимо. Может, она соскочила с того шпинька в центре? Шпинделя?

–Это называется «ось». Пока я её нигде не вижу…

Малкольм взял прибор в руки и осторожно перевернул, слушая, не перекатывается ли что-то внутри—но ничего не услышал.

–Она, наверное, выпала, когда снимали стекло,—сказал Пан.

–Игла ведь не золотая, нет?

–Нет. Из чего-то другого—какой-то сплав… Вроде бы, сероватого оттенка. Она движется сама по себе. Стрелки ты ставишь как тебе надо, чтобы задать вопрос, а игла—это то, что даёт ответ.

Малкольм осторожно попробовал покрутить одно из трёх колёсиков сбоку. Оно сопротивлялось. Он не стал прилагать усилий и попробовал второе. Перемещаемая им стрелка с трудом поворачивалась по сломанному циферблату, пока не упёрлась в другую, погнутую. Третье колёсика заело, как и первое.

–Значит, вы никогда не видели его механизма?

–Нет. А сзади его открыть можно?

–Нет, без… Дай-ка я посмотрю.

У Малкольма всегда был при себе раскладной швейцарский нож, который он привык повсюду носить с детства. Раскрыв его большое лезвие, он ощупал кончиком торец корпуса.

–Не думаю, что его задняя крышка на резьбе. Похоже, она просто надевается и защёлкивается. Смотри: вставляешь вот сюда кончик ножа, поворачиваешь—и, если бы корпус не был смят, она бы отщёлкнулась. Но он смят, и поэтому её так просто не снимешь… По крайней мере, я теперь знаю, какой инструмент понадобится. Посмотрим: может, что-то можно одолжить у Гулиного пленного ремесленника.

* * *

Как выяснил Малкольм, слуги, которые, то уходя, то возвращаясь, молча работали в покоях и каменных коридорах Дамаванда, были не в рабстве, а на каторге; впрочем, это, похоже, для них мало что меняло. Дарий, назначенный им с Пантелеймоном в слуги, промышлял уличной преступностью в Исфахане,

Закладка:

Их труд использовался в самых разных областях. Как и предполагал Малкольм, плотницкие и столярные работы, строительство, устройство огнепроводных каналов в скалах—все те разнообразные задачи, решения которых требовала королева, её министры и двор—выполнялись руками людей под надзором грифонов. Всё это он узнал, проведя несколько часов за беседой с Дарием: корявый персидский Малкольма, вместе с кивками, мотанием головой, пожиманием плечами и прочими жестами слуги, сопровождаемыми мычанием, позволили им выйти на некий уровень понимания. Его деймон, пустынная крыса, и Пан могли бы справиться с этим намного лучше, но она наотрез откзывалась общаться и всего боялась, особенно Гули. Пока Малкольм обсуждал с Паном всё, что ему смог поведать Дарий, та, сидя на столе рядом, тоже делилась своими познаниями, заполняя пробелы, оставленные невежеством Дария или их с Малкольмом взаимным непониманием.

Но главная польза от неё появилась, когда дело дошло до вещей, нужных Малкольму для работы.

–Бумага и карандаши,—сказал он. –Не чернильные ручки, а именно карандаши. Далее, инструменты. Мне понадобится несколько мелких отвёрток…

И тут, как и в других случаях, ему пришлось объяснять, что он имеет в виду. Мир ремесла, работы руками и связанных с этим предметов был чужд Гуле не только из-за того, что рук у неё не было, но и по другой причине: всё это были человеческие понятия, вникать в которые для грифона было унизительно. В конце концов они договорились, что Малкольм определится с нужными ему инструментами, а Гуля отведёт его к ремесленнику из числа каторжников, который, возможно, сможет их предоставить.

ОС для МП

Деламар направил отряды для поиска и уничтожения проходов из списка Бимиша. Общее командование осуществляет Шрайбер. Сам Бимиш умерщвлён по приказу Деламара. Какая жалость. Но очевидно, что Деламар считает подобные вещи достаточно важными, чтобы отвлекать ресурсы от своего проекта в Центральной Азии.

Этот проект уже приобрёл все черты подготовки к войне. По всей видимости, вскоре он выступит с «важной речью» на эту тему. Как сообщил источник в правительстве, ему гарантирована наша «убеждённая и неограниченная» поддержка. Войска уже выдвигаются.

Ни у нас, ни в правительстве никто понятия не имеет, зачем он взрывает эти проходы. ОС сформировала небольшую группу для исследования ближайших известных нам проходов, но это потребует времени.

Я, кстати, навела справки об этой королеве Шахрнаваз. Грифоны? Серьёзно?

Объяснись.

Годвин

МП для ОС

Иногда сообщества перекрываются, не имея друг с другом связи. Возьмём нейтрино: они не имеют на нас влияния, как и мы на них. Ведьмы Севера—ещё один пример. У них есть свои заботы, войны, союзы и интересы, но они редко вовлекают в это таких недолговечных созданий, как мы. То же и с грифонами. У людей нет ничего, им потребного, кроме золота, к которому они питают страсть, и ручного труда. Они считают себя абсолютными властителями двух королевств: внешнего, охватывающего большую часть Азии и Московии, а также внутреннего [!], границы которого лежат за пределами видимой вселенной. Если исключить нашу способность добывать и обрабатывать золото, мы, люди, им вообще неинтересны. Впрочем, то, что я про них выясню, может быть полезно ОС, когда я вернусь. Точнее, если вернусь.

МП

ОС для МП

СЛЕДУЙ ЗА ДЕНЬГАМИ.

–Что она хочет этим сказать?—спросил Пан.

–Одна из причин, по которой она меня сюда отправила, была в том, что деньги обесцениваются, и никто не понимает, почему. Это не просто инфляция, природу которой мы, в целом, понимаем, а что-то более фундаментальное. Я должен это расследовать. А я сижу здесь, в месте, где высшая ценность—золото, а деньги не значат вообще ничего. Что ж: делай, что должен, там, где ты есть—поскольку делать что-то там, где тебя нет, естественно, нельзя. Будем исходить из этого, и продолжим.

–Как ни крути, всё это должно быть как-то взаимосвязано.

–Должно… Будем надеяться, что у того ремесленника найдутся нужные инструменты.

* * *

Каторжный ремесленник, которого нашла Гуля, оказался угрюмым ювелиром из Грузии, которого звали Тамаз Хурошвили. Его основным занятием было извлечение из украденных браслетов, ожерелий и тому подобного драгоценных камней, к которым грифоны были полностью равнодушны, и последующая переплавка оставшегося в чистое золото, которое только грифонов и интересовало.

Малкольму приходилось общаться с ним через Гулю, а поскольку говорить ювелир не мог, большую часть вопросов приходилось задавать в форме, допускающей ответы «да» или «нет». Когда Хурошвили понял, что Малкольм хочет одолжить у него какие-то инструменты, он пришёл в сильное волнение, а его деймон-сорока принялась в бешенстве кружить над его головой. Пан пытался её успокоить, но это тоже оказалось сложно, поскольку и сорока, и сам ювелир прекрасно видели, что он—не деймон Малкольма: одного этого хватало, чтобы перепугаться.

В конце концов, видимо, смирившись, он пожал плечами и, повесив голову между плеч, издал пронзительный хриплый вопль, затем широко развёл руками, покачал головой из стороны в сторону и пожал плечами ещё раз.

–Скажи ему, что я тоже ремесленник,—попросил Малкольм. –Что я буду беречь его инструменты, как свои собственные. Что я не намерен отнимать у него работу. Что, как только я закончу, он получит их обратно, вместе с моей благодарностью и наилучшими пожеланиями.

Гуля объяснила Хурошвили всё, что смогло до него дойти. С горьким смирением он показал жестом Малкольму следовать за ним к верстаку, за которым трудился, и широко развёл руки, предлагая выбирать всё, что тому угодно.

Малкольм взял пару острогубцев, более мощные плоскогубцы, небольшой, но тяжелый молоток с бойком с одной стороны плоским, с другой выпуклым, отвёртки—одну обычную, другую тонкую часовую, и мелкий напильник. Ещё он взял толстую стальную пластину величиной примерно с ладонь, чтобы использовать её как наковальню. Она была очень тяжелой. Хурошвили беспомощно вздохнул. Малкольм поднял взгляд на полки за верстаком и, заметив там штук пять мелких бутылочек с пробками, жестом указал на них. Ювелир кивнул. Малкольм обнюхал все, скорее из интереса, чем из реальной потребности, после чего вопросительно поднял одну рукой.

Хурошвили пожал плечами и кивнул, словно говоря: «Какая уже разница?», и Малкольм аккуратно опустил её в нагрудный карман рубашки, после

Закладка:

–Это всё, что тебе нужно?—спросила Гуля.

–Пока да. Если выяснится, что нужно что-то ещё, я попрошу отдельно. Пожалуйста, заверь его ещё раз, что с его инструментом будут обращаться бережно.

Отведя их назад в покои, Гуля ушла.

–А что в бутылочке?—спросил Пан.

–Льняное масло.

–Зачем оно тебе?

–Просто оно никогда не лишнее… Думаю, теперь я могу попробовать снять заднюю крышку. И мы посмотрим, что там внутри. Мне бы ещё пригодились его тиски, но они слишком тяжёлые, чтобы их сюда тащить.

–Смотри: ещё один текст пришёл.

ОС для МП

Посетила место из списка Бимиша в Северном Уэльсе. Найти его ужасно сложно; заметить почти невозможно: поразительно. То, что с другой стороны, точно не наш мир. Напомнило мне Аннун, подгорное царство из «Мабиноги». Сообщи мне об этих вещах всё, что знаешь, и сделай это немедленно.

Годвин

–Что ж, приказ есть приказ,—сказал Малкольм. Пока я разбираю эту штуковину, сделай, что она говорит. Расскажи мне всё, что вы с Лирой выяснили об этих вещах. О проходах.

–Всё? Ладно… Старик, которого Уилл встретил в Башне Ангелов в Читтагацце, рассказал, что…

–В хронологическом порядке.

–Да. Конечно. Ну, сначала…

ОС для МП

Сообщенная тобой информация о проходах интригующая, но бесполезная. Единственный предмет, способный их проделать, в руках юнца из другого мира? Давай лучше сфокусируемся на нашем.

Правительство приняло закон о корпоративной ответственности. Строительные корпорации и так далее теперь не отвечают за ущерб, причиненный их продукцией или деятельностью.

Новости из Женевы: Магистериум проводит конференцию по упорядочению догматов, чтобы Деламар мог утверждать своей печатью, во что нам предписано верить. Возможно, там он также сделает своё главное заявление, о войне. Правительство направит туда представителя, епископа Кенсингтона, чтобы заверить Магистериум в поддержке. Льстивый подхалим! По слухам, Готфрид Бранде, известный писатель и философ, тоже примет участие и выступит.

Годвин

* * *

–Но к чему нам это, месье Президент?

–К тому, что сказанное им в Женеве мы можем оставить здесь. Если же он скажет это где-то ещё—нет.

Марсель Деламар прогуливался под платанами в парке у озера со своим личным секретарем, которого звали Матье Креспен, священником и дипломатом из Люксембурга. Его деймон, маленькая змейка, внимательно слушала.

–Бранде—опасный зануда,—решительно сказал секретарь.—От него ничего, кроме вреда.

–Причинить нам вред он не в силах. У него нет ни организации, ни последователей, а его научный авторитет упал до нуля.

–Нет последователей? Да у него их тысячи, если не сотни тысяч! Молодёжь повсюду…

–Нет,—прервал его Деламар.—Это не последователи. Это фанаты.

–Если он неважен, зачем его приглашать?

–Мы его не приглашали. Он сам объявил, что приедет, и поверьте, Матье, наш отказ вызвал бы куда больше проблем. Встретьте его сегодня ​​на вокзале и окажите всяческую любезность. Самым уместным для него пунктом в программе была бы дискуссионная панель, посвященная доктрине и социальной ответственности, но он принял бы это за оскорбление, требуя для себя отдельного мероприятия. Поэтому пусть так и будет: он может выступить в четверг, в четыре часа дня, в часовне Святого Присутствия. Анонсируйте это как редкую возможность выслушать одного из выдающихся мыслителей современности, и достаточно.

–А что насчёт вашей речи, месье Президент? Посвященной casus belli?

–Ещё не время. Прежде чем я об этом объявлю, нужно обеспечить ещё два альянса. Кроме того, для неё, как мне кажется, требуется другой контекст: это должно быть отдельное событие, свободное от отвлекающих факторов.

–Но о чём профессор Бранде будет говорить? Вы это уже знаете?

–Это почти не имеет значения, поскольку, как я уже сказал, мы сможем оставить это здесь. Знаете, как действует автомобильный глушитель? Ну вот.

–Хм… Как пожелаете, месье Президент.

–Проследите, чтобы он был размещён с комфортом. Он захочет встретиться со мной лично: к глубочайшему сожалению, такой возможности нет. Спросите его об обратном билете и убедитесь, что будет машина, чтобы отвезти его на вокзал. В общем, Матье, будьте предельно обходительны.

–Разумеется, месье Президент, но… Можно мне спросить ещё раз: зачем? Какая может быть польза от его присутствия?

–О, мы извлечём из этого для себя некий опыт. Опыт можно извлечь из всего.

* * *

–Лейла Первани?—начал Абдель Ионидес. –Что ж, мы были любовниками; впрочем, слишком недолго. В Александрии… А также коллегами. Я занимался математикой, она экспериментальной физикой. Вам знакомо выражение coup de foudre*?(*франц.—удар молнии)

–Да,—сказала Лира.—Так оно и было, да?

Они сидели напротив друг друга за столиком в тесном купе люксового автобуса. Аста, застыв в позе сфинкса, глядела в окно; над ней висел, прицепившись к стеклу, деймон-геккон. Антарный свет лампочки на перегородке выявлял на изуродованном лице Ионидеса все повреждения, показывая, как долго ему теперь придётся заживать. Лира подумала, что её это освещение, несомненно, тоже не красит.

–Сразу и целиком. Разумом так же, как и всем остальным. Мы всю ночь обсуждали её исследования, потом шли в постель, потом обсуждали мои… Шесть месяцев для нас больше ничего не существовало. Она разрабатывала новый метод экспериментального изучения поля Русакова. Меня интересовала математика, но я понял, что достиг пределов в этой дисциплине. Единственным способом их преодолеть была феноменология*, более или менее. Удивительно, правда?(*Феноменология—подход, предполагающий исследование вещей такими, какими они кажутся, независимо от каких-либо теоретических построений)

–Эээ… Ну да. А Пыль?

–Пыль—не поле, а частица, связанная с этим полем. Разные способы изучать один и тот же предмет. За исключением… Там всё куда сложнее. Всё в мире сложнее—кроме того, что проще.

–Ваши и её исследования дополняли друг друга?

–Да, идеально. Словно это было предначертано свыше. Иначе как вышло, что она трудилась над тем же самым, здесь же, в одном со мной учреждении?

–Изучение Пыли в некоторых местах под запретом. Это как-то влияло на вашу работу?

–Конечно. Нам приходилось быть осторожными. Она использовала дорогостоящее оборудование—ей приходилось выдумывать объяснения, чтобы оправдать время, затраченное на тот или иной эксперимент. Сам я уже тогда был человеком сомнительной репутации. Некоторые из моих статей были отозваны по указанию властей; мне пришлось дать клятву, что я больше не буду касаться этой темы.

–В общем, это было опасно для вас обоих.

–Да, и в таком небольшом учреждении, как университет, с тесным сообществом, жадном до слухов и сплетен…

–Могу себе представить.

–Но наши с ней обсуждения… Мы были как два альпиниста, которые, страхуя друг друга, взбираются на гору, куда раньше никто не поднимался.

Закладка:

–И что случилось потом?

–Вам рассказать в подробностях?

–Подробности позже. Сейчас только в общих чертах.

–Ладно. Университет раздул вокруг неё скандал. Я встал на её защиту, и меня уволили. Власти хотели отправить её в тюрьму, но она сбежала и уехала из Египта неизвестно куда. Ей, конечно, пришлось бросить свою работу, команду, исследования—всё. Что до меня, то я понимал, что будет дальше: обвинение в ереси, суд с нагромождением лжи, тюрьма, а может, и хуже. Так что я отправился в порт, нашёл судно, которому требовался кок, и на следующий день отплыл в Палермо. Мне было проще продолжать мои исследования, чем ей. Не нужно ни лаборатории, ни приборов, ни помощников: только я, карандаш и бумага. Я оставил своё имя в прошлом и стал Абделем Ионидесом, переводчиком, проводником, нищим, шпионом, мелким преступником и так далее.

–А с ней что случилось? Как она оказалась во дворце нунция?

–Помните, вы меня когда-то спрашивали о людях с гор?

–Когда-то? Это было сегодня утром! Да, спрашивала.

–Она среди них. Узнав об этом, я сперва решил, что тут какая-то нелепая ошибка: это невозможно, такого просто не может быть. Но это так. И я подумал: либо она сошла с ума, либо она что-то от них получает. Я вам говорил: она одарённый учёный, физик-исследователь высшей квалификации. То, что ей требуется для этой работы, осталось в Александрии. Люди с гор—худшие из фанатиков; наука ненавистна им ещё больше, чем Магистериуму. К тому же, я очень хорошо её знаю: мы делились всем. Мы были любовниками. Она страстно увлечена физикой, но совершенно не интересуется политикой и религиозными вопросами. Если бы они узнали—если бы люди с гор могли заглянуть ей в голову,—они бы убили её на месте. А дальше я подумал: может, она хочет укрыться там, где её никто не станет искать? После Александрии ни один университет или другое серьёзное академическое учреждение не взял бы её на работу; она никогда больше не смогла бы заниматься наукой. Разве что в частной компании с большим научным подразделением, вроде «Тюрингия Поташ»,—и то вряд ли. И что же ей делать? Больше всего на свете она желает быть там, где проявляет себя Пыль. Вот почему она рядом с теми, кто хочет её уничтожить.

–Рисковая.

–Почти сумасшедшая. Но вы же видели её сегодня в тюремной камере. Она показалась вам безумной?

–Нет. Встреча с вами её потрясла, но она была абсолютно вменяема и полностью себя контролировала.

–Дараб всё тот же,—раздался с оконного стекла голосок геккона Ионидеса.

–Дараб—её деймон,—объяснил тот.

–Когда вы её сегодня увидели, увидели Лейлу—вы обрадовались?—спросила Лира.

–А как вы думаете, мисс Сильвер? Мне было страшно за неё.

–Давно вы узнали, что она сблизилась с людьми с гор?

–Два года назад. Может, три. Вначале я решил, что это невозможно, но потом задумался, и теперь понимаю, ради чего. Не потому, что она с ними согласна, а по той же причине, по которой я поступил к вам на службу, мисс Сильвер.

–О чём это вы, вообще?

–Это был наилучший способ попасть в Карамакан. Плюс то, о чём мы с вами как-то говорили: вы ещё назвали это словом «алкагест».

Лира откинулась назад и закрыла глаза. Она чувствовала, что этот день и так уже слишком затянулся, и с неё хватит. Удобное кресло, которое скоро разложится в постель, тёплый свет над столом, чёрная ночь за окном, сквозь которую они так плавно мчались—все это почти непреодолимо клонило её ко сну.

Она заставила себя вновь выпрямиться и глубоко вздохнула:

–Так, вам лучше объясниться.

Но прежде, чем Ионидес успел что-либо сказать, в дверь купе постучали, и голос снаружи произнёс:

–Ужин, Ваше Величество Королева. С наилучшими пожеланиями от Мустафы-Бея. Можно войти?

–Да, входите,—сказала Лира. Ионидес подвинулся, давая стюарду место нагнуться и поставить поднос. Шашлык, хлеб, салат; две тарелки, два бокала, бутылка вина и кувшин с водой. И тут Лира поняла, насколько она голодна и насколько устала.

–Потом объяснитесь,—сказала она. –Сперва поедим.

* * *

Но усталость была чересчур сильна, чтобы продолжать бодрствовать, и Лира заснула почти сразу же, как только стюард забрал поднос. Ионидес накрыл её одеялом и ушёл на своё сидение. Где-то посреди гор автобус остановился заправиться. Лира слышала голос водителя, шаги по асфальту, тихий разговор; один или два пассажира вышли, забрав у стюарда багаж. Находясь в полусне, она заметила, что Аста спит на подушке рядом с ней. Автобус тронулся, и Лира вновь провалилась в сон.

13. Шпион в доме Божьем

Гленис Годвин знала, что происходит в Женеве, потому что у Оукли-стрит в Магистериуме был шпион. Его звали Линарт Карпелин. Он работал в архивах собора, и был известен работодателям и немногочисленным друзьям как прилежный учёный и тихий, благочестивый человек, единственным интересом которого вне службы было петь в хоре. Его тенор не поражал силой, но всегда звучал верно.

Конференция по упорядочению догматов не была засекреченной, но подразумевалось, что она носит сугубо внутрицерковный характер и посвящена профессиональному рассмотрению технических и философских аспектов, которые вряд ли заинтересуют простого верующего. Например, Марсель Деламар работал над своими заметками о ложной и пагубной природе воображения и намеревался выступить с речью на эту тему на закрытом симпозиуме. Однако несколько сессий были открыты для публики, и среди них—лекция известного писателя Готфрида Бранде.

Секретариат президента организовал её с безупречным мастерством. Её назначили на день и час, когда делегаты и прочие участники будут, в массе, уставшими и предпочтут скорее вздремнуть, чем слушать лекции. Она не была никак озаглавлена, поскольку заглавие, данное ей Бранде (философская цитата из Гегеля) оказалось, к сожалению, чересчур длинным и не поместилось в программку—так что никто не мог сказать, о чём она будет. К тому же докладчик объявил о своём намерении выступить слишком поздно, что затруднило широкую рекламу, каковой это мероприятие, безусловно, заслуживало; и наконец, знаменитый роман Бранде «Гиперхоразмианцы» был по ошибке назван в аннотации «Гиперборейцы».

В своём донесении в Оукли-стрит Линарт Карпелин всё это изложил. Он пришёл на лекцию Бранде загодя, занял место в узкой, плохо освещённой часовне Святого Присутствия и терпеливо наблюдал, как прибывают остальные слушатели, общим числом около двадцати. Часовня вмещала почти сто человек, и Карпелин понимал, что пустые места призваны ясно донести до выступающего послание Магистериума.

Когда стало

Закладка:

–Добрый день, дамы и господа.

Из-за жуткой акустики зала его слова едва можно было разобрать, но он либо этого не понимал, либо не знал, как с этим бороться, и даже не сделал попытки говорить чётче.

–Для нас большая честь приветствовать здесь сегодня выдающегося оратора, философа, а также, э-э-э, писателя, известного многочисленным поклонникам в Европе и за её пределами. Труды профессора Готфрида Бранде, отличающиеся, э-э-э, силой и оригинальностью, были широко признаны как в академической среде, так и в мире, э-э-э, беллетристики…

Карпелин внимательно наблюдал за Бранде, который сидел позади оратора. При слове «беллетристика» философ сжал кулаки и стиснул зубы так, что они, наверное, скрипнули. При этом лежавший у его ног деймон, большая собака, попыталась ещё глубже спрятать голову под лапы. В ней было что-то странное. Карпелин никак не мог понять, что именно, а оратор тем временем завершал вступительное слово:

–Как я уже сказал, для нас будет большой честью выслушать на конференции по упорядочению догматов мнение такого выдающегося и всемирно известного человека. Пожалуйста, поприветствуйте профессора Готфрида Бранде.

Он отошёл в сторону. Собравшиеся вежливо зааплодировали. Бранде встал и подошел к кафедре: высокий, худой, с мрачным лицом, в выцветшей академической мантии. Его деймон, немецкая овчарка, почти нехотя пошла за ним—скорее, поползла на полусогнутых лапах. Карпелин видел и даже слышал, как перед этим профессор щёлкнул пальцами, и подумал, что перед ним два самых несчастных существа, каких он когда-либо встречал.

Бранде следил за деймоном, и после того, как она вновь улеглась и закрыла глаза, повернулся к слушателям.

–Всю свою жизнь я стремился говорить и писать просто. Я осуждаю присущую людям склонность, от которой сам долго не мог избавиться: выражать свои мысли метафорами и, в целом, образным языком. С этой целью я взял за правило искоренять все проявления подобного ущербного мышления ещё на стадии черновика. Я говорю это сейчас лишь затем, что хотел бы, чтобы вы помнили: всё, что я сегодня скажу, следует понимать буквально. Это не упражнение в витиеватой риторике. Речь пойдёт о слишком важных вещах, чтобы ослаблять их образностью. Я пришел сюда потому, что в жизни человечества вот-вот случится гигантская, резкая перемена, и я хочу описать её с простой и холодной точностью.

В отличие от представлявшего его священника, голос Бранде звучал более чем разборчиво, и Карпелин сперва подумал, что тот просто громче говорит. Но дело было не только в этом; всё его существо намного сильнее привлекало внимание. Оттого ли, что глаза его сверкали белоснежными белками, или что выражение лица легко читалось даже при тусклом свете, или что голос прорезал тяжёлый воздух часовни, словно у хорошего вокалиста—но этот человек проявлял себя куда чётче, чем любой, кого Карпелин встречал за очень долгое время.

–С ним что-то не то,—шепнула ему деймон-мышь.

–Тссс. Просто слушай.

Бранде говорил, стоя за кафедрой абсолютно недвижно. Ладонями он обхватил её края; ноги твёрдо опирались о каменный пол. Его голос, гулкий баритон, ровно и чисто выговаривал каждый слог:

–Нам сказали, что это собрание созвано, чтобы обсудить упорядочение догматов. Никогда ещё подобный проект не был одновременно и настолько необходим, и настолько излишен. Необходим, поскольку мы не животные, и не можем жить без общего понимания фактов и разума. Излишен, поскольку все составляющие для этого понимания уже на месте, и были на месте для не… для неба перед ним… были для…

Словно бы запыхавшись, он остановился, откашлялся и попробовал продолжать:

–Составляющие для этого понимания были на столе… ой… ой… нет… не надо… нет…

Он схватился руками за грудь и тяжело рухнул, ударившись головой сперва о кафедру, затем об пол.

Карпелин всё прекрасно видел: место перед ним осталось незанятым. Видел, как открывший мероприятие священник неуверенно встал со стула и огляделся, прежде чем подойти к поверженному Бранде; видел, как деймон-овчарка привстала и, поджав хвост, подалась назад; видел, как человек пять из присутствовавших невольно поднялись с мест, но затем замерли, поскольку было ясно, что уже ничего не сделать: Бранде был мёртв и лежал недвижно, словно сделанный из мрамора, с широко открытыми глазами.

Но его деймон…

Она с дикими глазами металась в ужасе по часовне из угла в угол, взвизгивая, поскуливая и то и дело припадая к земле.

Священник, склонившийся над Бранде с протянутой рукой, словно желая погладить его по голове, заметил деймона и бросился наутёк, едва не перепрыгнув через мёртвое тело. Он споткнулся и сам чуть не упал, но его подхватил мужчина из первого ряда.

Теперь всё внимание зала переключилось на деймона, которая была обязана исчезнуть; её существование противоречило природе: она вселяла ужас, словно оживший обезглавленный труп—незрячий, спотыкающийся и вновь встающий. Люди вскочили на ноги, отшатываясь; некоторые кричали от страха. Самым же жутком зрелищем были их деймоны: они цеплялись за своих людей, пряча глаза и головы, воя, скуля, визжа… Карпелин и сам чуть не лишился чувств, ощутив сильнейший прилив ужаса.

А деймон-овчарка всё бегала, припадала к земле, подпрыгивала, скреблась у дверей, выла… Глубокое сострадание, которое испытывал Карпелин и его деймон, было смешано с отвращением из-за абсолютной неправильности происходящего.

–Откройте двери!—закричал кто-то. –Выпустите скорей эту тварь наружу!

«Тварь», ещё минуту назад бывшая частью человека, сделалась для всех порождением тьмы, ночной тенью, злым духом. За спиной у Карпелина кого-то стошнило. Один из мужчин, более отчаянный, чем другие, бросился к дверям часовни, но прежде, чем он их открыл, деймон в панике прыгнула на дверную ручку, и он, вскрикнув, отдёрнул руку.

Издаваемые ею звуки очень напоминали речь, но не немецкую, не французскую и вообще не европейскую. Карпелину невольно представилась выжившая после какой-то страшной катастрофы, воющая на развалинах деревни у тел своих мёртвых детей.

Мужчина дёрнул за ручку снова. В этот раз дверь распахнулась, и большинство присутствующих немедля бросилась к ней, толкаясь в попытках поскорее выйти наружу. Представлявший оратора священник был среди первых. Деймон забилась под стол для причастия и съёжилась там в самом тёмном углу, уронив голову и словно пытаясь похоронить свою морду под каменным полом.

Карпелин, человек любознательный и к тому же шпион, покинул часовню последним.

Его деймон-мышь прошептала: «Почему она не возле него? Почему она на него даже не смотрит? Она боится его больше, чем кого-либо другого».

Капелин понимал, о чём она. «Она боялась его, ещё когда он был жив»,—шепнул он в ответ.

Закладка:

Снаружи послышались громкие голоса, что-то объяснявшие, спорившие, требующие. Карпелин понял, что в часовне в любой момент могут появиться представители власти. Ему пришла в голову мысль: он опустился на колени, сложив руки в молитвенной позе. И вовремя: в дверях уже маячили люди в форме и с оружием.

Возможно, это была полиция, но внешне они больше походили на военных. Карпелин увидел на рукавах нашивки Управления Праведного Долга, почти такие же, как у некогда внушавшего страх Дисциплинарного Суда Консистории.

Первый из них, оглядевшись, заметил Карпелина, но тут же был оттеснён другим, который указал на дрожащего под столом деймона:

–Вон эта тварь! Гляди!

Опять «тварь»… Четверо или пятеро мужчин, подняв винтовки и рассредоточившись по всему периметру, двинулись к столу. Их деймонам, также имевшим облик собак, происходящее явно не нравилось: две из них даже пытались отступить, но тщетно.

–Эй!—позвал один из мужчин. –Выходи!

Деймон только сильнее вжал голову в пол.

Ещё один мужчина, в сержантской форме, направился к Карпелину, всё время оглядываясь на стол.

–Сэр… Сэр, пожалуйста, пройдите на выход.

Карпелин открыл глаза и взглянул на него, оставив ладони молитвенно сложенными.

–Я сказал: на выход,—произнёс сержант уже более сурово.

–Да, конечно,—ответил Карпелин. –Я вас понял. Но только не причиняйте ей вреда, ладно? Она так напугана…

–Никто не пострадает. Но вам нужно уйти. Давайте, живее!

Карпелин осторожно встал и начал протискиваться к проходу. И тут деймона Бранде что-то напугало. Она завыла, вскочила на ноги и выбежала из-под стола—отчего один из солдат перепугался и выстрелил, попав не в деймона, а в оконное стекло.

Деймона объял ужас: она со всех ног помчалась к дальней стене, словно решив, что та из бумаги, врезалась в неё и упала; морда и голова её были разбиты, но она всё ещё была жива. К ужасу добавилась боль; деймон Карпелина, жалобно пища, зарыдала, а сам он подумал, что бедное существо, должно быть, окончательно обезумело; и тут вошли ещё двое мужчин, уже в другой форме, неся с собой длинный шест с петлей из стального троса на конце.

К этому моменту сержант уже отчаялся удалить Карпелина и подключился к процессу поимки деймона. Карпелин едва мог на всё это смотреть, но решил, что кто-то же должен быть свидетелем, и, прижав своего маленького деймона двумя руками к груди, заставил себя остаться.

Деймон мертвеца отчаянно сопротивлялась, но совершенно не понимала, где она и что с ней. Её когти скользили по каменному полу, и пока мужчины пытались накинуть на её шею стальную петлю, она кричала, рыдала и выла в точности как… как человек, подумал Карпелин. Но ведь она и была человеком—конечно же, человеком; другая её половина лежала мёртвой, а эта никак не могла умереть, и собственный деймон Карпелина умоляла его сделать хоть что-нибудь, всё, что угодно, лишь бы помочь.

Но им удалось затянуть петлю, и четверо крупных, сильных мужчин потащили её к дверям. Это было для неё нестерпимо. Дверной проём был забит людьми, которые, толкаясь, заглядывали внутрь поглазеть: именно так представлял себе Карпелин поведение зрителей при публичной казни. Солдаты размахивали дубинками, расчищая путь к дверям для тех, кто тащил пленённого деймона, а она всё боролась, задыхаясь в петле…

Когда её выволокли наружу, и все эти перекошенные страхом и злобой лица исчезли, Карпелин со своим маленьким деймоном рухнул на ближайший стул; оба они рыдали от беспомощности и от горя.

* * *

Когда об инциденте сообщили Марселю Деламару, он был в саду La Maison Juste, наслаждаясь бокалом вина в обществе важных гостей.

–Останьтесь здесь, Матье,—тихо сказал он личному секретарю. –Я должен с этим разобраться.

Слухи уже разносились по городу, словно искры от неосторожно зажжённого костра, готовые воспламенить всё, что огнеопасно. Мрачная и скандальная известность Готфрида Бранде, вкупе со странными обстоятельствами его смерти, породили сенсацию, заглушить которую Магистериум не мог. Прибыв в штаб-квартиру Управления Праведного Долга спустя пять минут после получения новости, Деламар обнаружил, что у его главного входа уже стоит небольшая толпа.

–Месье Президент!—услыхал он, узнав голос Теофила Энгельмана, журналиста, специализировавшегося на религиозных темах, и в его голове тут же возник вопрос: если поговорить с ним сейчас—это пойдёт на пользу или во вред?

Он остановился и тяжело вздохнул.

–Добрый день, Теофил. Неприятный повод.

–Знали ли вы, месье Президент, что собирался сказать Готфрид Бранде в своей лекции?

–Святые небеса! Нет. Мы не занимаемся цензурой. Профессор Бранде, был, конечно же, совершенно свободен говорить всё, что хочет, и мы бы с большим вниманием выслушали мнение этого выдающегося ученого.

–А его деймон…

–Простите, Теофил, но в сложившихся обстоятельствах я ничего не могу сказать, пока сам не изучу это дело.

–Она жива или мертва? Намерены ли вы умертвить эту тварь? Вы собираетесь её усыпить?—раздались другие голоса.

Они звучали с разных концов толпы, которая уже разрасталась. Деламар поднял руку, покачал головой, печально улыбнулся и дал своему эскорту знак расчистить путь к дверям здания. Его деймон-сова раскрыла крылья и пару раз ими взмахнула, демонстрируя редкое для неё раздражение.

–Ну?—сказал Деламар резко, обращаясь к дежурному офицеру.

–Сюда, месье пре…

–Всё ещё жива?

–Да, но в плохом состоянии. Она не может…

–В том, что Бранде мёртв, нет сомнений?

–Никаких, месье. Апоплексический удар убил его мгновенно.

–А деймон был ранен? По чьей вине?

–Насколько я понимаю, она на бегу врезалась в стену, так что по её собственной. Возможно, в попытке…

–Немедленно проведите меня к ней.

Деламар последовал за офицером вниз по лестнице и вошёл в комнату, предназначенную для допросов. Стол и два стула были привинчены к кафельному полу; окон не было, только слепяще-яркая антарная трубка на потолке.

И ещё этот деймон—никогда ещё Деламар не видел столь жалкого существа. Он вспомнил прозвучавшее в толпе снаружи слово «тварь» и понял, что он означало.

Он сел на один из стульев, наблюдая, как существо пытается забиться в угол, потом под стол, потом в другой угол, прижимая измученную морду к стене и издавая нескончаемый сдавленный прерывистый вой.

–Оставьте нас,—сказал он офицеру.

–Но она может…

–Она ничего не может. Оставьте, немедленно.

–Я буду снаружи, месье Президент.

Он вышел и тщательно закрыл за собой дверь.

–Вы понимаете, что я сейчас говорю?—раздельно и чётко спросил Деламар.

Никакой реакции, кроме того же негромкого, наполненного болью звука. Деймон Деламара расправил свои совиные крылья и перелетел с его плеча на

Закладка:

Деламар перешел на немецкий:

–Вы знаете, где сейчас находитесь?

Ответа не было.

–Меня зовут Марсель Деламар. Вы в Женеве, на попечении Магистериума. Знаете ли вы, что произошло с вашим человеком? С Готфридом Бранде?

Она издала полустон-полурычание. Значит, имя узнала. Деламар продолжил:

–Мы могли бы попробовать вылечить ваши раны. Мы, безусловно, в состоянии обеспечить вам комфортные условия. Вы вообще можете говорить? Можете вы что-то произнести на каком-либо языке?

Деймон выдавила из глотки невнятный звук, и сова Деламара что-то произнесла в ответ.

–Персидский, по-моему,—сказала она Деламару, и затем, обращаясь к деймону, произнесла на этом языке фразу, которую тот вспомнил как приветствие.

В ответ деймон попыталась прикрыть морду лапой, но тут же её убрала, вздрогнув от боли. Глаза её были плотно закрыты. Единственным издаваемым ею звуком был тихий, едва слышный протяжный стон.

Деламар вновь заговорил по-немецки:

–Думаю, вы должны были общаться с профессором Бранде на этом языке, но если вы предпочитаете говорить на другом, и скажете, на каком именно, мы в состоянии предоставить переводчика. А пока, можем ли мы предложить что-то для вашего удобства? Хотите воды? Или коврик?

Ответа не было. Если бы не этот непрерывный, исполненный боли и страдания тихий стон, она могла показаться спящей или даже мёртвой, подумал он,—хотя нет, не мёртвой. В этом случае она бы исчезла. Может, она вообще не деймон?

–Не надо,—сказала его деймон-сова.

–Не надо что?

–Ты хотел до неё дотронуться.

–Просто чтобы убедиться, что она…

–Не делай этого. Она сразу умрёт.

–Умрёт от чего?

–От стыда.

–Это бы решило вопрос.

–Недостойным путём. Она точно деймон. Не прикасайся к ней.

Деламар откинулся на стуле, наблюдая за измученным существом. Она выглядела как тот, кто, дойдя до предела истощения и страданий, видит, что он один и никто ему не поможет.

–Но не его деймон,—сказал он внезапно.

–Ооо,—ответила деймон-сова. –Тогда… чей?

Вновь подавшись вперёд, Деламар спросил по-немецки:

–Готфрид Бранде—не ваш человек, да?

Деймон скрючилась в попытке прикрыть морду обеими лапами, но не смогла: это явно причиняло ей слишком сильную боль.

–Расскажите. Как случилось, что вы стали выдавать себя за его деймона? И почему он сам притворялся, что это так?

Деламар уже жалел, что не посетил лекцию Бранде и не встретился с ним до неё, упустив возможность понаблюдать его и этого деймона вместе.

Ответить ему она даже не пыталась, но из её глаз потекли слезы. Он продолжал:

–Думаю, вы понимаете мою речь. Сейчас вы одна и испытываете огромную боль. Я предлагаю попробовать её облегчить. У нас есть специалисты по лечению больных деймонов. Лекарства, целительные беседы; возможно даже хирургическое вмешательство. Никакой деймон не должен страдать и минутой дольше, чем это необходимо.

Слезы стекали на пол рядом с её изуродованной мордой. Теперь Деламар не сомневался, что она его понимает.

–Если вы хотите что-нибудь рассказать: например, о себе, о своей родине…

Деймон подняла голову и пробормотала: «Nichts».

А потом превратилась в дым и растаяла, оставив лишь лужицу слёз на полу.

–Что она сказала? Вот это последнее слово?

–Ничего. Ей было нечего сказать, и она это произнесла.

Деламар откинулся на спинку стула.

–Ну вот и всё. Что ж, извлечём для себя урок. Думаешь, это был персидский—что она там сказала?

–Последнее слово было немецкое—но да, с персидским окончанием, кажется.

Деламар встал и открыл дверь.

–Она умерла,—сказал он офицеру и двинулся по коридору на выход. Секунду спустя его деймон-сова приземлилась ему на плечо. Покидая здание, он распорядился немедленно вызвать чиновников и приближённых в La Maison Juste на совещание. В его голове уже зрела блестящая идея.

Линарт Карпелин для Оукли-стрит.

Сенсация, вызванная смертью Готфрида Бранде, не утихает. Официальная версия гласит, что Бранде сразил апоплексический удар, отчего его деймон, обезумев от страха, от него отделилась. Пока самим Бранде занимались врачи, её укрыли в La Maison Juste; но, несмотря на оказанную медицинскую помощь, он и его деймон скончались в течение часа одновременно.

Магистериум позаботился, чтобы текст его лекции был сохранен; сообщается, что будет рассмотрена возможность его опубликовать в память о профессоре.

История с деймоном остаётся загадкой. Все, кто видел это событие, знают, что Бранде умер мгновенно; никто не верит, что его деймон была хоть в каком-то смысле «нормальной». Слухи о её поведении после его смерти распространяются и множатся. Некоторые говорят, что она до сих пор осаждает часовню Святого Присутствия. Делегация верующих запросила проведение обряда экзорцизма.

Маленькое дополнение. Марсель Деламар, чьи манеры и внешний облик известны как безупречные, стал проявлять в этом небрежность. Пятно на лацкане, замеченное мною вчера, всё ещё не исчезло, а ногти у него нечищеные. Я сообщаю об этом лишь затем, что это весьма необычно.

* * *

–Публиковать это? Серьёзно?

–О, не как есть, разумеется. В отредактированной версии. Но я вижу здесь ряд моментов, которые отражают и даже предвосхищают наши собственные взгляды.

Уйдя в свои личные покои в La Maison Juste, Деламар и его деймон изучали текст записок, бывших при Бранде в момент его смерти. В гостиничном номере прошёл обыск; прочие рукописи, найденные в вещах профессора, лежали на столе перед президентом.

–Откуда мы возьмём на это время?—спросила деймон-сова.

–Тот молодой учёный, Максимов, сказал…

–Я ему не доверяю.

–Тогда кто-то ещё. Почти любой аспирант схватился бы за такую возможность.

–Тут то же самое. Марсель, единственный, кто может придать стройный вид этому запутанному и противоречивому словоблудию—ты сам. Но зачем тебе тратить время на…

–Затем, что там есть абсолютно новые идеи. То, что он говорит о языке…

–Ну и присвой их. Просто возьми себе. А бумажки эти сожги.

–Он двигался в нашем направлении, вот что важно.

–Спрячь всё это в сейф, запри и вернись к нему, когда закончишь с девушкой.

Деламар откинулся на спинку стула и забарабанил пальцами по столу.

–Да. Сегодня вечером она будет в Баку, и тогда всё это скоро закончится.

14. Подвижная картинка

Покупая билеты в кассе, Лира взяла листок с расписанием, согласно которому автобус прибывал в Баку спустя двое суток после отправления, в десять тридцать вечера. Она была склонна этому доверять, поскольку все промежуточные остановки пока что происходили точно в указанное время. Она проснулась, когда автобус остановился заправиться… где-то. Вокруг были покрытые лесом холмы; ещё она, кажется, видела там озеро, и

Закладка:

Стюард принес кофе и выпечку и сложил постель, превратив её вновь в сиденье. Лира с комфортом позавтракала, нежась в утреннем свете и наблюдая, как меняется окружающий пейзаж по мере того, как большой автобус медленно лезет в гору, минуя пшеничные поля, леса с тополями и дубами, обгоняя запряжённые ослами повозки; а однажды им пришлось ждать, пока пастух перегонит через дорогу стадо.

Дорога… Она поймала себя на мысли, что все дороги ведут к другим дорогам. Лира сознавала, что это не оригинальная и даже не самая интересная мысль, но она напомнила ей про подаренную старым турецким джентльменом коробку с карточками—«Мириораму». На них была изображена дорога: одна дорога, тянущаяся бесконечно.

Она достала из рюкзака потёртую коробку и разложила карточки на столе. Откуда они пришли? Где их напечатали? Рисунки выглядели так, словно их сделали в начале XIX века, во времена романтической поэзии и пейзажей, олицетворявших чувства. Эти фоновые пейзажи были, по преимуществу, европейскими: немецкие леса, итальянские горы, средиземноморский берег… Среди персонажей были крестьяне, солдаты, торговцы; возможно, разбойники; играющие дети; пастух со стадом, остановивший запряжённую лошадьми карету…

Совсем как тот пастух со стадом, что задержал недавно их автобус.

–Так,—сказала Лира. –И что это значит?

Она произнесла это тихо, но вслух, поражённая таким совпадением—конечно же, это было совпадение; но что такое «совпадение» вообще? Откуда берётся то, что заставляет его искать?

Ей вспомнилось, как она училась понимать алетиометр, пройдя через это дважды: в первый раз в детстве, движимая инстинктом, догадками и игрой, а во второй—уже после возвращения в Оксфорд с Севера, долгим, усердным и кропотливым трудом постигая искусство извлечения смысла из его показаний.

Не так ли работает и воображение? Видеть связи между вещами, связи, которые иначе бы остались невидимы, и находить в них смысл? Связь между пастухом со стадом, остановившим карету на картинке, и тем, что наблюдала Лира несколькими минутами раньше в реальной жизни: смысл там возник, когда Лира заметила это сходство, он не был заложен в самих вещах, которые в противном случае остались бы случайными и ничего не значили. Она была обязательным звеном процесса, тем, без которого смысл вообще бы не появился.

–Это твой новый алетиометр?—сказала Аста.

Деймон Малкольма дремала на солнце, сидя напротив. Лира почти забыла о её присутствии. События пары последних дней мчались стремительно, в вихре опасностей и страха, и теперь от самой возможности просто посидеть и подумать в тишине приятно кружило голову. Или же это было как оказаться высоко над землёй в корзине воздушного шара, как у Ли Скорсби, вместе с давно ожидаемым попутчиком; нужно теперь найти способ говорить с Астой так, чтобы не путать это со связью, какая когда-то была у них с Паном.

–Надеюсь, что что-то вроде,—ответила она Асте. –А Малькольму не приходилось использовать алетиометр?

–Нет, но мы видели, как Ханна Релф использует свой. Вопрос задаётся комбинацией из трёх символов?

–Да. Потом ты пытаешься понять ответ.

–Почему именно трёх? Там три стрелки, я знаю; но почему не две или четыре? Почему их сделали именно три?

–Потому что четыре—много, а две—недостаточно,—сказала Лира, вспомнив то, что она слышала на лекции о повествовательных моделях в народных сказках. –Нет, ну я просто хотела сказать, что с тремя он прекрасно работает. А учитывая большой набор символов, можно спросить у него всё, что угодно.

–Можно иметь возможность спросить, и другая часть системы—которая отвечает—даже может тебя понять, но всё равно нет гарантии, что это будет верное понимание.

–Почему?

–Потому что в любой системе, например, в математике, многое можно доказать, но всегда останется то, что доказать невозможно.

–А само это утверждение? Оно истинно?

–Оно не просто истинно, оно доказано. Можно строго доказать, что всегда будет то, чего доказать нельзя.

–Бесспорные вещи?

–Да. Они истинны, но, чтобы их доказать, нужно выйти за пределы системы и посмотреть на неё извне.

Лира задумалась.

–То есть, три символа, четыре или десять тысяч—не имеет значения?

–Нет. Кроме того, я думаю, что засунуть ещё и вторую, отвечающую, часть системы в такой маленький корпус было бы сложновато.

–Ну да, и это тоже.

Аста запрыгнула на стол и стала рассматривать карточки.

–Но вот здесь… Как они называются?

–На коробке написано «Мириорама».

–Здесь ты можешь взять сколько угодно карточек. Не обязательно только три.

–Я, вообще-то, не уверена, что её придумали для этого… Тот, кто мне её дал, с её помощью рассказывал ребёнку историю. К тому же это иллюстрации, картинки происходящих событий, а не символы, как на алетиометре, где у каждого есть свой смысл—многие слои смыслов.

–Эти картинки тоже могут передавать смысл. Только он динамичен, а не статичен.

–Что ты имеешь в виду?

–Ну, символ алетиометра—например, улей—имеет много значений, но каждое из них фиксировано…

–Да, верно. Так и есть. Улей означает, в первую очередь, плодотворный труд. Затем сладость. Свет. Порядок. Топографические данные… И да, эти значения фиксированы. Поэтому существуют книги, где они описаны. Нужно единое понимание их значений, иначе ничего не получится.

–Ты сама сказала: картинки на всех карточках разные. Они отражают ход событий. Иллюстрируют. Люди куда-то движутся. Кого-то встречают. С ними что-то случается. События происходят во времени. Поэтому он и смог через них рассказать историю. Сделать это через символы алетиометра было бы сложнее.

–Пожалуй,—сказала Лира, подумав. –Но алетиометр для этого и не предназначен. Его используют, чтобы выяснить о чём-то истину. Самое главное. Потому он и называется измерителем истины.

–Та штука, которой ты резала дверь камеры,—она же была его частью, да?—спросила Аста.

–Да. Была…

–Что с ним случилось?

Лира рассказала ей про Аль-Хан-Аль-Азрак, про одноглазого мужчину-скифа с пленным деймоном в клетке и про то, как, прежде чем разобрать алетиометр, она прижала его к щеке, любуясь этим прекрасным предметом. Пока она говорила, в её глазах стояли слёзы. Разрезать клетку, разбудить мужчину, видеть, как он хватает алетиометр и бежит вверх по лестнице, и там, наверху, его самого хватает грифон: всё это произошло как будто годы назад, а не несколько дней.

–Это всё, что у тебя от него осталось?

–И ещё стекло. Что ж, его всегда крали; мне ещё повезло, что он пробыл у меня так долго.

Она развернула конверт из листа бумаги и показала Асте иглу. Деймон наклонила голову, чтобы её рассмотреть, и осторожно коснулась кончиком когтя.

–Чтобы её хранить, тебе нужно что-то понадёжнее листка

Закладка:

–Знаю, но…

–Мы что-нибудь найдём. Или сделаем.

–Малкольм бы точно сделал.

–Конечно.

–Интересно, он смог бы сделать другой алетиометр?

–Если у него будет время, и инструменты, и золото, и… то, из чего сделана игла—думаю, смог бы.

Лира убрала иглу обратно.

–Вам раньше когда-нибудь приходилось быть друг от друга вдали так долго?

–Нет, ни разу. Было достаточно знать, что, если это понадобится, мы сможем.

–А вы знали ещё кого-нибудь, кто мог разделяться?

–Нет.

–Значит, вам не случалось видеть подобных штук.

Она нашла в рюкзаке маленький чёрный блокнот:clavicula adiumenti, и выложила его на стол. Аста раскрыла его, подцепив когтем, и стала внимательно изучать.

–Имена с адресами… аж до самого Хорезма.

–Это всё люди, способные разделяться.

–Откуда он у тебя?

Лира рассказала, как обнаружила его в рюкзаке убитого учёного, как выяснила, что это такое, и как нашла мага Агриппу в Праге и принцессу Кантакузино в Смирне.

–А там есть кто-то из Баку?—спросила Аста.

Лира полистала блокнот и нашла имя и адрес:

Гораций Грин: Баку, проспект Гусейна Джавида, вилла «Виктор Гюго», 23

–Английское имя,—сказала Лира.—Может, сходим к нему.

Она закрыла блокнот и продолжила:

–И всё же, странно. Казалось бы, мы всё равно должны чувствовать друг друга—в смысле, человек и его деймон,—даже если мы не рядом…

–Но ведь такая тесная связь возникает ещё и оттого, что мы смотрим друг другу в глаза, слышим, как звучит голос, ощущаем друг друга физически. Мы мыслим телом, мы понимаем телом, а не каким-то отвлечённым абстрактным умом. Умом я могу предположить, о чём думает и что чувствует Малкольм—и, вероятно, буду права, но знать это наверняка смогу, только если он будет рядом, и я увижу это в его глазах и услышу в голосе.

–Да… Но если, предположим, произойдёт что-то ужасное: несчастный случай, или же, я не знаю, что-то подобное, мы должны это ощутить. Когда Пан в Оксфорде увидел убийство, я, кажется, что-то почувствовала: шок или что-то вроде. Одновременно с ним.

–Да, и если это будет достаточно сильный шок…

–Мы оба умрём.

Обе они на время смолкли.

–Худшее, что может случиться,—сказала Лира,—это быть не с ними, когда…

Она не закончила, но этого и не требовалось: Аста и так её поняла.

В дверь купе постучали. Лира несколько раз моргнула, собралась с силами, села прямо и сказала:

–Войдите!

Это был Ионидес. Он быстро зашёл в купе, протиснулся на сидение напротив и тихо сказал:

–В автобусе агент Магистериума. Один как минимум, но может, и больше.

–Кто-то, кого вы знаете?

–Да.

–Он вас тоже узнал?

–Нет. Не думаю.

–Кто он такой? Где вы видели его раньше?

–В Бухаресте, два года назад. Тогда он называл себя Думитриу.

–Он вас знает? Сможет сейчас опознать?

Ионидес покачал головой.

–Не вижу причин. Мы с ним не общались.

–Как вы узнали, что он агент Магистериума?

–В Бухаресте я наблюдал, как он передаёт некие бумаги тому, кто точно представлял Магистериум. Позже я видел их двоих вместе с ещё одним человеком. Я смог это сделать, поскольку он проявил неосторожность.

–Может, вам теперь лучше не идти на своё место? Оставайтесь здесь.

–Нет, мисс Сильвер. Оттуда я смогу за ним наблюдать. Примерно через час будет десятиминутная остановка. Тогда нужно быть особенно начеку. У вас при себе ваша палка?

–Да, под рукой.

–Если придётся ею воспользоваться, бейте изо всех сил.

Прислушавшись предварительно у двери, он вышел и плотно её закрыл.

–Ну что же…—вздохнула Лира.

–Это немного странно,—сказала Аста.—Я думала, мы уже в местах, где у Магистериума нет власти. Взять хотя бы колокол «Ангелус»…

–Я не очень в курсе, о чём ты.

–Он был в числе запретов, введённых Кальвином, когда тот стал Папой—последним Папой. Контроль Магистериума всегда был настолько полным, что малейшие признаки вольнодумства искоренялись немедленно. А эти убийства на собрании производителей роз в Писидии… Хотя, ты же об этом не знаешь: мы до сих пор навёрстываем упущенное.

Аста рассказала Лире про собрание, проходившее в зале театра, про вторжение людей с гор и про то, как Малкольм убил их вожака.

–Он что—просто взял его и убил?

–Тот человек сперва сам убил ни в чём не повинного фермера. И они бы продолжили убивать. Это был наилучший выход из ситуации. Тот, что позволил всё сразу остановить. И, вообще-то, единственное, что ему оставалось.

–А Малкольм… Он убил много людей?

–Одного он убил, чтобы дать жить тебе.

–Да, знаю. Бонневиля.

Лира нащупала в рюкзаке палку Пекено и вспомнила слова Фардера Корама о том, что, если добрые люди хотят победить злых, им придётся заключить компромисс с совестью. Видимо, такой компромисс может включать и убийство. Думать об этом было тяжело.

Она собрала карточки Мириорамы в стопку и произвольно выбрала одну. Там была изображена молодая женщина, в раздумьях бредущая вдоль берега реки, где рыбачил мальчик.

Заметив, что Лира разглядывает карту, Аста спросила:

–Ну и что это значит?

–Полагаю, что… это я, а мальчик—Малкольм, и…

–Что он там ловит?

–Истину. Это река времени. А истина—как рыба: всегда ускользает.

–Ты всё это придумала.

–Это чистая правда,—сказала Лира.

ОС для МП

В спешке—плохие новости. Меня предали, но этого им не узнать. От меня пока всё. Соберись и лети куда нужно.

Годвин.

15. Остров в бурном потоке

Малкольм закрыл глаза. Виски пульсировали, и он ощущал слабое, на грани восприятия, потрескивание в ушах и мерцание в глазах, обычно предвещавшие появление его сверкающего кольца, которое он в детстве называл «аврора мигрени». Похоже, атмосферное давление стремительно падало: возможно, из-за того, что они были высоко в горах.

–Идёт гроза,—сказал Пан.

Он запрыгнул на парапет, и ветер начал перебирать его шерсть своими невидимыми пальцами. Завернувшись от ледяного холода в плед, Малкольм присоединился к нему и стал наблюдать, как над высоким горизонтом вспучиваются и темнеют облака, сами похожие на горы, а прорывающиеся иногда сквозь них солнечные лучи высвечивают, подобно театральным прожекторам, на несколько секунд ту или иную вершину, отчего те вспыхивали и гасли, словно сигнальные огни.

Внезапно в их жилище, похожее на орлиное гнездо, ворвался порыв ветра такой силы, что Пана едва не выбросило наружу. Рука Малкольма тут же протянулась к нему и на мгновение схватила, чтобы вернуть обратно. Ни тот, ни другой это не прокомментировали.

Молния, разветвлённая на сотни струек и ручейков, хлестнула перед ними тёмный воздух; спустя три секунды загрохотал

Закладка:

–Что они делают?—воскликнул Пан. Ему пришлось закричать, чтобы быть услышанным: с шумом, подобным топоту по земле тысяч копыт, на гору обрушился ливень, сравнимый по мощи только с муссонным.

–Кто? Что?—вопросительно крикнул Малкольм, пытаясь понять, куда смотрит Пан.

–Грифоны! Они летят прямо в грозу!

–Где? А, вон; пять или шесть—неужто они могут летать в такую…

Но они могли—сражаясь изо всех сил; рассекая дождь огромными крыльями; взмывая ввысь и внезапно проваливаясь, чтобы начать вновь пробиваться наверх—словно пловцы в бушующем море, борющиеся за жизнь каждым вздохом и каждым ударом сердца.

–Куда они собрались?—прокричал Пан.

Насколько привычным было видеть их в воздухе у горы—несущих дозор, посланных куда-то с вестями или же возвращающихся из внешнего мира—настолько же неожиданным стало наблюдать, как они рискуют жизнью в такую погоду. Риск, несомненно, было именно такой: щурясь, чтобы дождь не залил глаза, Малкольм и Пан следили за рваным полетом пятёрки грифонов через скалы и пропасти под этой грозой, которая в считанные минуты превратилась из потемнения неба на горизонте в гигантский катаклизм.

Свет, в котором они это видели, исходил в основном от непрерывных вспышек молний; но временами в тучах возникал огромный провал, сквозь который, как с другой планеты, в бурлящую массу пара и тьмы проникал солнечный луч. Именно в свете одного из таких лучей Малкольм заметил ещё один силуэт—иной и куда меньший, чем у грифонов. Он мчался через грозу вперёд, к горе, снижаясь лишь затем, чтобы вновь разогнаться и оседлать поток воздуха, легко проносясь сквозь его бурления и скользя в нём, как гольян в ручье.

–Смотри!—громко воскликнул Малкольм, пытаясь перекричать ветер.

В то же мгновение это увидел Пан, крикнув:

–Ведьма! Это же ведьма!

Малкольм напряг глаза, щурясь на ветру и моргая, чтобы их не заливал дождь.

–Я тоже уже понял—они хотят на неё напасть!

Борьба с ветром давалась пятёрке грифонов труднее, чем ведьме: их обширные крылья легче поддавались свирепым порывам, чем её тонкая фигурка на ветке облачной сосны, мчавшаяся, как ласточка, сквозь пропасти и каньоны туч.

Но они были могучие существа. Она оседлала стихию; они сквозь неё проламывались. И она была их мишенью: именно на ней сходились их взгляды.

–Один уже…—сказал Пан, а Малкольм затаил дыхание: грифон был уже достаточно близко, чтобы достать её лапой и полоснуть когтями; но для этого ему пришлось развернуться в воздухе; порыв ветра подхватил его и отбросил в сторону. Ведьма потянулась рукой за плечо—всё это освещали лишь вспышки молний—потом в её руках оказался лук, и она выпустила стрелу в следующего грифона, уже подлетевшего вплотную.

Его отбросило назад. Ветер принёс его крик, полный ярости и боли, а сам он полетел по спирали вниз, к скальному утёсу, врезавшись в него с такой силой, что они почти физически ощутили удар.

Лапы Пана обхватили Малкольма за руку, но никто из них этого не замечал. Всё их внимание было приковано к тонкой фигурке ведьмы, которая то пикировала, то вновь взлетала, уворачиваясь от когтей разъяренных грифонов. Она пускала в них стрелу за стрелой; большинство вхолостую улетали по ветру, но очередная нашла свою цель, вонзившись в горло того, что пытался обрушиться на ведьму сверху. Вскрикнув, грифон потерял контроль над полетом и чудом не зацепил её, когда падал.

Она сделала крутой манёвр и увернулась, но, заметив приближение других грифонов, бросила лук, чтобы взяться обеими руками за ветку облачной сосны и направить свой полёт вверх, к вершине, к ярко освещённому окну, к парапету—вместе с тянущимися к ней тремя грифонами, которые только ускорялись: их могучие крылья рубили воздух и с силой бросали его назад; их орлиные клювы уже раскрылись, чтобы вцепиться в плоть, которая была так близка…

–Сюда! Сюда!—закричал Пан, а Малкольм высунулся наружу и свис над обрывом, держась за парапет и тоже крича, вслед за Паном; ведьма была уже так близко, что могла поймать его руку—а сразу за ней, внизу, сверкали жуткие нечеловеческие глаза и раздавался яростный рёв.

–Хватайтесь за руку! Ну!—проорал Малкольм в попытке перекричать ветер и, захватив протянутую ведьмой ладонь, потянул её тело через парапет наверх—в то время как первый грифон уже вздыбился, цепляясь за балюстраду своими чудовищными львиными когтями—но они заскользили под проливным дождём, и потерявшее опору массивное существо было отброшено в сторону порывом ветра, тяжелым, как приливная волна.

Ведьма и Малкольм упали на пол, а Пан, поймав ртом тонкую ветку облачной сосны, уже поднятую было ветром, перетащил её через парапет в безопасное пространство комнаты.

Малкольм сел и повернулся к ведьме, чтобы ей помочь. Раненое бедро, сильно перегруженное в момент, когда он её поднимал, пронзила боль.

«Ведьма…»,—подумал он. «Ещё одно странное существо». Ни разу он не сидел с ними рядом; никогда даже не видел…

Хотя нет. Видел. Среди всей этой суматохи из мглы прошлого всплыла картина-воспоминание, запечатлённая его памятью много лет назад. Крошка Лира, спящая в каноэ на руках у Элис; Пан, в облике садовой сони свернувшийся между лап её деймона, пса Бена; потрёпанная «Прекрасная дикарка», мягко покачивающаяся на волнах на привязи; он сам, Малкольм—усталый и истощённый, но бодрствующий—на освещённом луной маленьком островке, окружённом со всех сторон тёмным бурным потоком паводка… И всего в нескольких футах от них—стройная гордая фигура женщины с далёкого Севера, с тонким цветочным венчиком вокруг головы и лежащей на камнях у её ног веткой облачной сосны: Тильда Васара, королева ведьм… как же называлась та территория?

–Тильда Васара? Это вы? Я правильно помню ваше имя?

Она была вся промокшая; волосы в беспорядке; чёрная одежда липла к телу—но выглядела ни днём не старше той юной женщины, чья красота так поразила Малкольма-мальчика: даже венчик из жёлтых цветов был тем же. Он с трудом встал и подал ей руку, затем оба взглянули в окно, за которым по-прежнему летали грифоны, крича и хлопая крыльями.

Он помог ей подняться, после чего высунулся наружу и закрыл ставни, проигнорировав огромных существ, все ещё царапавших мокрый камень парапета. Пан схватил зубами одну из тяжелых штор и задёрнул; Малкольм закрыл другую, после чего звуки снаружи слегка утихли.

–Я и не ожидала,

Закладка:

–Нет, не забуду. Как не забуду и этого. Что вас сюда привело?

–Мне нужно поговорить с королевой. Когда я узнала, что вы здесь, то подумала, что у моей миссии может быть шанс на успех.

–А как вы узнали, что мы здесь?

–Мой деймон видел вас на спине принца грифонов.

Снова воспоминание: полярная крачка высоко над ними в рассветном небе по пути к горе Дамаванд; и другое, с ним связанное—деймон в облике белой птицы что-то шепчет на ухо Бену, деймону Элис, сторожащему крошку-Лиру в каноэ.

–А где ваш деймон сейчас?

–Над грозой.

Малкольм глубоко вздохнул и откинул рукой назад волосы, которые упали на лоб и лезли ему в глаза.

–Присядьте. Можем предложить вам стул или эти меха. Вам не холодно?

–Холод нам не вредит, но спасибо. Меха подойдут.

Она села—так же грациозно, как, наверное, всё, что делала. Реакция Малкольма-мужчины на неё была сложнее и противоречивее, чем у Малкольма-мальчика: даже в этот момент изумления и сохранявшегося внутри него чувства большой опасности невозможно было не обращать внимания на её гладкую белую кожу, на гибкие мышцы плеч и рук, на то, как влажный шёлк облегает её талию и бёдра. Выбрось это из головы, подумал он, раз и навсегда.

–О чём вы хотите поговорить с королевой?—спросил Пантелеймон.

–Я хочу от неё помощи для своего народа, и намерена предложить нашу помощь взамен. Я хочу выяснить, знают ли они об опасности, которая угрожает всем летающим существам.

–Похоже, они не очень-то вам рады,—сказал Малкольм.

–Что-то из происходящего внушило им страх. В обычные времена мы не обращаем друг на друга внимания. Сферы нашей жизни почти не пересекаются. У нас разные заботы и разные интересы.

Малкольм подумал, что всего около суток назад он писал Гленис Годвин практически то же самое.

–Что же должно было произойти, чтобы это изменить?—спросил он.

–Воздух стал хуже. Ветра теряют силу. Это затронет всех нас, и нам нужно это обсудить.

–Воздух стал хуже?—переспросил Пан. –Но ведь, кажется… Этот ветер снаружи, он такой же сильный, как раньше, нет?

–Другие ветра. Подробнее объяснять долго, а за это время…

Тут раздался стук в дверь, такой громкий, что почти заглушил грохот бушевавшей грозы.

–Дайте мне с ними говорить,—сказал, обращаясь к ведьме, Малкольм. –Не произносите ни слова, пока мы не предстанем перед королевой.

Он широко раскрыл дверь и встал в проходе. Визирь c тремя стражниками приготовились войти, но прежде, чем они сделали первый шаг, Малкольм решительно произнёс:

–Чем моя гостья, королева Тильда Васара, заслужила такое грубое обращение?

–Она стреляла в моих стражников, и двоих убила!

–И вы её в этом вините? Она пришла сюда с миром, чтобы получить аудиенцию у вашей королевы по вопросу, имеющему первостепенное значение для всех летающих существ, а вы посылаете отряд воинов, чтобы напасть на неё и убить! Конечно, она защищалась. А теперь немедленно отведите нас к королеве Шахрнаваз, проявив должную учтивость.

Визирь потерял дар речи. Он застыл на месте, а Малкольм повернулся к ведьме и подал ей руку, чтобы помочь встать с мехов. Она поднялась с несравненной грацией, приняв у Пана из пасти ветку облачной сосны, которую тот ей протянул, словно скипетр. Поняв, что перед ним стоит королева не хуже Шахрнаваз, визирь отошёл в сторону, чтобы пропустить их вперёд, и все трое не спеша направились по коридору к большому залу: ведьма посередине, Малкольм и Пан по обе стороны от неё.

Пока они шли, до них доносились звучавшие в зале и за его пределами голоса, топот бегущих ног и низкий отдалённый звон гонга. Снаружи по-прежнему бушевала гроза: даже внутри горы был слышен вой ветра и раскаты грома.

–Где находится ваше королевство?—спросил потихоньку у ведьмы Малкольм.

–Онежское озеро.

Он кивнул. Грифоны общались между собой на повышенных тонах, словно что-то яростно обсуждали. Малкольму ещё не приходилось слышать, как они говорят друг с другом. Их язык его заинтересовал, но времени об этом думать сейчас не было: они уже входили в большой зал.

Ковёр был расстелен. Уже хороший знак, подумал он. Дело вышло на государственный уровень, а значит, их не предадут смерти немедленно. Потом он увидел два украшенных резьбой деревянных стула, поставленные друг от друга в нескольких футах и обращённые к месту, где стояла королева во время прошлой аудиенции.

Как и положено опытному придворному, визирь сразу всё понял и вывел Малкольма и королеву ведьм вперёд, указав ему сесть на правый стул, а Тильде Васаре—на левый. Из внешнего коридора слышалась суета и то, что напоминало ропот грифонов. Затем все звуки стихли, и вошла королева.

Орлиные головы грифонов не созданы для богатой мимики: свирепость—почти всё, что они могут выразить. Но что-то в её поведении—возможно, холодный взгляд, который она медленно переводила с Малкольма на Тильду Васару и обратно—подсказывало ему, что она на грани бешенства.

Малькольм хладнокровно поклонился; ведьма склонила голову. Шахрнаваз легла на ковёр и знаком предложила садиться. Тильда Васара сделала это с лёгкостью перышка; Малькольм же, которого мучила боль в бедре, сел на свой стул неуклюже, едва не упав.

Не стесняйся, сказал он себе. Просто говори со всем достоинством, на какое способен.

–Ваше величество,—сказал он твёрдо. –Позвольте представить вам королеву Тильду Васару, правительницу кланов ведьм Онежского озера.

–Где это?—требовательным голосом сказала королева грифонов.

–Далеко на северо-западе,—спокойно ответила Тильда Васара. –Немного южнее северных льдов.

–Почему же ты обратилась к моему ремесленнику, прежде чем говорить со мной?

–Он ремесленник?—сказала ведьма, явно удивлённая. –Для моего народа он человек огромной важности.

–В золотых царствах мастер-ремесленник—важнейший человек!—вмешался Пан.

Обе королевы повернулись к нему. Малкольм поразился его дерзости.

Шахрнаваз медленно кивнула. Малкольм продолжил:

–Королева Тильда Васара нашла у меня убежище после того, как подверглась нападению пятерых ваших воинов. Несомненно, они выполняли приказ; однако подобный численный перевес позорен. У неё есть сведения огромной важности, касающиеся всех летающих существ, от самых могущественных до самых ничтожных. Они должны быть переданы. Королева Шахрнаваз, вы были гостеприимны ко мне; прошу вас проявить такую же благосклонность к этой доблестной королеве ведьм и выслушать, что она скажет.

–Тогда говори,—сказала королева грифонов.

–Спасибо, королева Шахнаваз,—начала Тильда Васара. –Уже какое-то время ведьмы Севера замечают, что небо стало меняться. Одни ветры дуют сильнее, чем раньше, в то время как другие сошли на нет. Воздух стал затхлым и душным. Атмосфера теряет свежесть: медленно, постепенно; так, что вначале это было едва заметно; но чем дальше, тем

Закладка:

В зале царило молчание. Снаружи по-прежнему шумела и грохотала гроза, сотрясая гору, но все присутствующие живые существа замерли—стоя, или, как королева, лёжа на ковре—и наблюдали за ведьмой, говорившей с полной серьёзностью. Наконец, Шахрнаваз произнесла:

–Ты сказала правду, Тильда Васара. Нас тоже беспокоит то, о чём ты упомянула. Теперь ответь: ты говоришь от имени только своего клана, или же находишься здесь, чтобы представлять всех ведьм Севера?

–В прошлое новолуние на реке Лена было собрание, где присутствовали королевы всех кланов Севера. Мы согласились, что изменения, о которых я рассказала, как и другие, нами замеченные, не могут касаться одних только ведьм. По нашему мнению, они затрагивают всех обитателей воздуха. Только великий союз, более всеобъемлющий, чем любой из тех, в которые мы вступали раньше, сможет этому противостоять и с этим справиться. Другие королевы отправились на запад, восток и крайний север; я же была выбрана, чтобы лететь на юг, в великое королевство грифонов. По счастливой случайности здесь, в вашем дворце, сейчас пребывает этот человек, с которым я говорила много лет назад, когда он был юн. Я знаю его как храброго и правдивого представителя своего народа, и подумала, что он мог бы сделать то, что сделал сейчас, выступив перед Вашим Величеством от моего имени.

–Как ты узнала, что он здесь?

–Мы знаем многое, королева Шахрнаваз. Нам даже удалось кое-что выяснить об источнике всех этих проблем.

Все грифоны, и придворные, и воины, по-прежнему были в зале, демонстрируя неподдельную заинтересованность. Малкольм подумал, что в других местах правители в такой момент обычно уединяются, чтобы обсудить дела с глазу на глаз, но Шахрнаваз явно была только рада продолжать разговор публично, да и ведьмы, вероятно, тоже привыкли совещаться в общем кругу. Пан, сидевший на ковре рядом, слушал с горячим интересом, поворачиваясь поочерёдно к каждому из выступающих—и, несомненно, гадая, как это всё отразится на Лире, подумал Малкольм. Впрочем, он сам тоже.

–Тогда расскажи нам об их источнике,—сказала королева грифонов. –Что такого произошло, чтобы они появились? Подобные вещи—не новость. Мы наблюдаем изменения в атмосфере тысячелетиями.

–Конечно: так же, как и мы. На атмосферу влияет множество природных явлений: вулканы, пятна на солнце, падения метеоритов, океанские течения. Мы, так же, как и вы, хорошо с ними знакомы. Природа обычно берёт своё, и атмосфера восстанавливается. Но вот уже триста лет, как действует какая-то иная сила. Я сказала «триста»; некоторые из королев наших кланов считают, что две тысячи. Она неосязаема и безмолвна. Он разносится в скрытых от наших чувств облаках, которые нельзя отследить, сражаться с ними или уничтожить. Её невозможно даже описать нашим языком; возможно, любым другим языком тоже.

–Зачем же тогда об этом рассказывать?—сказала Шахрнаваз. –Подобная болтовня бессмысленна. Того, что ты нам описываешь, вполне может вообще не существовать.

–Позвольте, я скажу, Ваше величество!—воскликнул Пантелеймон.

Королева грифонов сердито взглянула сверху вниз на деймона, такого маленького и такого самоуверенного, но промолчала. Пан продолжил:

–Мне говорили, что мудрость грифонов учит их различать внешнее королевство и внутреннее. Внешнее королевство—это мир, по которому мы можем путешествовать, измерять, составлять карты; его разделяют и в равной степени могут познавать и грифоны, и ведьмы, и люди. Внутреннее королевство простирается до самой дальней звезды и включает тайны сердца и разума. У ведьм имеется схожее понимание. То, что описывает королева Тильда Васара, касается внутреннего королевства, а не только внешнего. Пока мы этого не поймём, нам будет трудно о чём-то договориться.

Прежде, чем Шахрнаваз успела ответить, Тильда Васара сказала:

–Деймон прав, Ваше величество. Насколько я знаю, у части людей есть для внутреннего королевства своё название: они называют его Тайная страна. Описанное мною явление влияет именно на эту часть нашего мира, на сферу чувств и мыслей: на внутреннее королевство.

Королева Шахрнаваз вновь повернулась к Пану.

–Во время нашей предыдущей беседы, деймон, ты рассказал мне о вещи, которую ищешь. Ты называл её воображением. Повтори это ещё раз.

–Я считаю, что оно помогает нам перемещаться между внутренним королевством и внешним, Ваше величество. И это та вещь, которая в значительной мере принадлежит к Тайной стране.

Королева грифонов смолкла почти на минуту. Склонив голову, она смотрела в ковёр. Потом вновь её подняла, чтобы взглянуть на Тильду Васару, на Пана, и последним на Малкольма.

После чего повернулась к визирю и сказала:

–Призовите учителя Рузбеха.

Визирь подошёл к одному из стражников, отдал неслышный приказ и вернулся своё на место. Больше никто не шевелился; все молчали. Малкольм пытался оценить, сколько это продлится; прошло не меньше пяти минут, прежде чем раздался гомон и ряды грифонов зашевелились, а затем расступились, пропуская древнего старика: не грифона, а человека. Его деймон, тушканчик, сидел у него на плече, глядя блестящими любопытными глазами. Старик опирался на две палки; Малкольм встал и предложил ему свой стул. Старик оценил его жест, королеву же он заставил вновь взглянуть на визиря, и через считанные мгновения появился грифон с третьим стулом, который Малкольм с благодарностью принял.

Королева Шахрнаваз заговорила с учителем Рузбехом на персидском, который Малкольм знал достаточно, чтобы понять, что она кратко и при этом вполне точно излагает сказанное до этого. Старик внимательно слушал, приблизив к ней ухо (Малкольм подумал, что он, возможно, слегка глуховат), но глаза его то и дело поворачивались к Малкольму, Пану и Тильде Васаре; эти древние глаза сверкали мыслями и гипотезами.

После того, как королева пересказала ему суть состоявшегося обсуждения, учитель Рузбех кивнул и ответил ей парой слов на том же языке. Затем он повернулся к ведьме.

–К сожалению, я не владею северными языками,—сказал он хриплым и тихим, но ясным голосом. –Надеюсь, мы сможем говорить по-английски.

–Да, так будет лучше всего,—ответила она.

–Для вас это тоже так, сэр?—обратился он к Пану, который, сдержав удивление, ответил:

–Э-э-э, да, для меня это тоже так.

Затем старый советник обратился к Малкольму на персидском:

–Я вижу, вы понимаете мой язык, но на вашем было бы проще.

Малкольм кивнул, и мастер Рузбех продолжил на английском:

–Если Её величество согласна, то так и продолжим. Вы обсуждали явление, которое сам я не познал на своём опыте. Одна из причин этого может быть в том, что с возрастом мои чувства притупились. Но ваши подданые,

Закладка:

Старик ненадолго умолк, чтобы передохнуть. Малкольм слышал, как при дыхании из его лёгких доносится хрип.

–Один из свидетелей, чьи сведения точны и подробны,—продолжил учитель Рузбех,—заметил, что в последнее время подобное разжижение воздуха иногда наблюдается в местах, где также были отмечены признаки быстротечных серных выбросов, произошедших на уровне земли. Природа этого нового явления не выяснена: оно напоминает извержение или взрывное явление; возможно, вулканического происхождения; однако не обязательно происходящее в местах, где есть вулканическая активность.

В груди у Малкольма ёкнуло; Тильда Васара повернулась и бросила на него быстрый взгляд. Он знал, что Пан тоже это почувствовал: оба вспомнили послания от Гленис Годвин на магнетитовом камне. Учитель Рузбех тем временем продолжал:

–В отсутствие, помимо этой, какой-либо другой информации, Ваше величество, я способен лишь строить предположения. Эти выбросы могут быть как причиной разложения воздуха, так и его следствием. А может, одно и другое вообще не связаны, и это лишь совпадение. Без дополнительных сведений всё, что я могу сказать, будет спекуляцией, и смею вас заверить, подобные спекуляции не принесут практической пользы.

Старик прервался, чтобы прокашляться. Это заняло некоторое время, а когда он смог продолжать, его голос ослаб.

–Есть слово, которое я слышал в этом контексте, но его значение для меня загадка. Это слово «алкагест». Познания мои невелики, Ваше Величество, и их границы достигнуты. Больше я ничего не могу вам сказать.

Снова толчок. Малкольм взглянул на Пана и вновь понял, что оба они уже во второй раз вспомнили послания на магнетите.

–Люди веками что-то взрывают,—сказала королева Шахрнаваз. –Если они делают это ради добычи золота, мы это позволяем. Те взрывы, о которых вы говорили, учитель Рузбех: они в золотоносных районах? Или же люди ищут что-то ещё?

–Я видела, как это происходит,—вмешалась Тильда Васара прежде, чем старик успел ответить. –Несколько одинаково одетых людей устроили взрыв возле священного источника, убив шамана, который пытался им помешать. Нам было непонятно, какую выгоду они могли из этого извлечь. В той земле не было ничего ценного. Мы, конечно, их всех убили; но мы слышали, что подобные действия совершают и другие люди в других местах.

Малкольм встретился с Паном взглядом; тот кивнул. Тогда он повернулся к королевам и, сделав глубокий вдох, произнёс:

–Ваши величества, позвольте, я скажу?

Царственные глаза королевы грифонов и зелёные глаза ведьмы могли привести в трепет кого угодно, но он спокойно встретил их взгляд, призвав всю доступную ему ясность речи.

–Судя по тому, что я видел,—начал он,—по тому, что я слышал и по тому, что смог сам заключить, в разных точках земной поверхности существуют места, где возможен переход из нашего мира в другой. Эти места встречаются редко, их трудно обнаружить, а когда это удаётся, те немногое люди, что про них знают, нередко перед ними благоговеют и стараются сохранить их в тайне. Эти взрывы—работа Магистериума, о котором вы, несомненно, слышали. Можно только предполагать, что целью является уничтожение указанных проходов; но то, что мы от них слышим, как и некоторые другие вещи, указывают именно на это. Слово «алкагест», упомянутое учителем Рузбехом, в связи с этой темой тоже встречается, но, я, как и он, не располагаю информацией о его значении.

Однако, судя по тому, что мне рассказали Тильда Васара и другие, представляется, что для ваших народов существование этих проходов важно, в том числе для сохранения чистоты воздуха. И то, чем мы можем ответить—грифоны, совместно с ведьмами, и те немногие люди, что об этом знают—это заключить союз, чтобы сорвать деятельность Магистериума и любой другой организации со сходными целями, как та, которую называют «люди с гор», а также коммерческих предприятий вроде «Тюрингия Поташ», стремящихся исключительно к наживе. Мы должны защитить проходы между мирами, закрытие и разрушение которых причиняет столько вреда. Вот наша задача.

–Минутку, ремесленник,—сказала королева Шахрнаваз. –Давай придём к полной ясности. Что именно вызывает ущерб, о котором мы говорим, то есть порчу воздуха? Взрывы? Или же закрытие этих проходов само по себе?

Малкольм согласно кивнул и сказал:

–Простите, что недостаточно точно выразился. Учитель Рузбех был прав, когда несколько минут назад говорил, что иногда нелегко различить причину и следствие. Я бы к этому добавил, что у одного последствия может быть несколько причин. Например, порча воздуха вряд ли могла быть вызвана только взрывами. Как объяснила нам королева Тильда Васара, изменения в атмосфере беспокоят ведьм не одно столетие, тогда как конкретно эти взрывы произошли гораздо позже.

Исходя из того, что мне известно из других источников, я склонен полагать, что, хотя распад воздуха и эти взрывы взаимосвязаны, первое не является прямым следствием второго.

Про взрывы мы точно знаем, что их осуществляют агенты Магистериума. Что же касается их целей, то можно сказать наверняка: они производят их в попытках перекрыть эти проходы. Если бы всё, чего они хотели,—это изменить состав воздуха, то есть и другие способы этого добиться, которыми они могли воспользоваться уже давно. Мне кажется, королева Шахрнаваз, что мы достигли предела в том, что можем совместно выяснить, и пришло время действовать. Наш враг закрывает эти проходы; наш долг—держать их открытыми. Как я уже сказал, чтобы это реализовать, нам следует объединиться. Это потребует огромных усилий и принесёт опасности. Я прошу Ваши величества рассмотреть этот вопрос, проявив присущие вашим народам мудрость и опыт. Согласны ли вы вступить ради этого в великий союз?

Согласны, подумал Пан. И сделают это прямо сейчас.

16. Запретная зона

Согласно расписанию, последняя остановка перед Баку была за час до прибытия автобуса на конечную станцию. Лира выходить не стала, сидя с Астой в купе и наблюдая, как одни пассажиры покидают автобус, а другие в него садятся. Она видела, что Ионидес вышел на платформу и ходит по ней туда-сюда, словно бы разминая ноги, но не уходя от автобуса далеко. Его глаза внимательно изучали каждого встречного.

–Нам не помешает карта Баку,—сказала Аста. –Интересно, где там этот проспект Хусейна Джавида?

–Нам

Закладка:

–Думаю, трудности не за горами, хотя… Знаешь, вполне возможно, что этот агент Магистериума тут вовсе не из-за нас. Может, у него какое-то другое задание.

–Смотри,—сказала Лира,—он его заметил.

Ионидес стоял у газетного киоска, с той стороны, куда не падал свет антарного фонаря, делая вид, что читает газету; но его глаза, как и глаза его деймона-геккона, следили за на мужчиной в матерчатой кепке, который без определённой цели бродил по платформе, как сам Ионидес до этого.

Лира села поглубже и слегка задёрнула на окне шторку; Аста сильнее вжалась в стол. Обе они не отрывали глаз от мужчины в кепке. Ионидес сказал, что, когда он его видел в прошлый раз, его называли Думитриу; он и вправду мог быть румыном: неброский синий костюм, руки в карманах брюк, небольшие усы… Его деймоном был воробей, сидевший на его плече, наблюдая за тем, что происходит за спиной, пока они прогуливаются.

–Его деймон заметила Ионидеса,—сказала Аста.

Воробей что-то чирикнул Думитриу в ухо. Тот склонил голову, но оборачиваться не стал.

Водитель автобуса посигналил, оповещая о скором отправлении. Думитриу не торопясь повернулся и стал ждать, пока войдут остальные.

–Он следит за ним, не глядя прямо,—сказала Лира.

–Если мистер Ионидес не поторопится, автобус уйдёт без него,—сказала Аста.

Ионидес аккуратно свернул газету, огляделся и перевел взгляд на табло, делая вид, что сверяет наручные часы (которых у него не было).

Посадка в автобус заканчивалась. Думитриу на Ионидеса по-прежнему не глядел, но его деймон—да. Наконец, они направились к автобусу, присоединившись к последним двум-трём пассажирам, ожидавшим очереди у двери; и тут Думитриу внезапно взглянул прямо на Лиру, которая от неожиданности не нашла ничего лучше, чем быстро спрятаться за оконную шторку.

–Дура, вот дура!—выругала она себя. –Он знает, что мы здесь, и я ещё это раз подтвердила. Хороша шпионка!

–Он уже и так понял, что вы его раскрыли и тоже за ним следите,—заметила Аста. –Ионидес всё видел; он будет в курсе.

–Всё равно мне следовало быть бдительнее…

–Без Пана это сложнее. Я должна была взять это на себя и предупредить, так что это и мой просчёт.

–По крайней мере, мы теперь знаем, как он выглядит,—сказала Лира.

Ионидес зашёл в дверь последним, прямо перед тем, как она закрылась. Автобус тронулся, вновь погрузившись в темноту, и в окно уже ничего не было видно.

* * *

Автобусная станция в Баку была ещё не достроена. Но сделанные Мустафой-Беем вложения осваивали энергично: работы продолжались даже ночью. По лесам карабкались люди, разгружавшие из цепочки грузовиков поддоны с песком и цементом, а освещённый на всю высоту прожектором кран устанавливал на место бетонную балку. Посреди всего этого выстроились автобусы, принимавшие и высаживавшие пассажиров у четырех уже готовых подземных платформ.

Ещё до того, как автобус припарковался, когда он, урча мотором, ждал своей очереди у пандуса, в дверь купе постучали, и вошёл кондуктор с запиской, написанной карандашом на клочке газеты:

Большие часы на платформе №1.

Идите прямо туда и ждите меня.

А. И.

Аста тоже её прочла. Лире ещё не случалось видеть почерк Иондеса; он оказался острым и колючим, но абсолютно разборчивым.

–А мы у какой платформы, интересно?—сказала деймон.

Лира прижалась к стеклу лицом и смогла частично обозреть платформу в длину, но номера нигде не увидела. Из стоявших впереди автобусов выходили люди, сталкиваясь со ждущими посадки; будет непросто протискиваться сквозь эту толпу, не теряя из виду человека, следующего за ней сзади.

–Может, стоит подождать, пока мы не увидим, что этот мужчина в кепке вышел?—предложила Аста.

Лиру даже слегка испугалась: та повторила вслух её мысли, как когда-то Пан.

–Да,—сказала она, когда автобус тронулся, чтобы занять место предыдущего. –А, гляди, вон табличка: это платформа номер два.

Наконец, они прибыли. Платформа по-прежнему была переполнена. Пневматические створки двери с шипением распахнулись, и кондукторы опустили ступеньку.

Лира выглянула из-за занавески, готовая спрятаться, как только Думитриу обернётся, чтобы найти её взглядом. Но дверь была слишком далеко от её окна, а толпа бурлила; одни стояли у борта автобуса в ожидании багажа, другие, встречавшие родственников или друзей, проталкивались вперёд в попытке их найти; третьи желали поскорее сесть в автобус и занять свои места.

–Я ищу кепку, но, может, он её снял,—сказала Лира. –Больше он ничем особенным не запомнился. А мистера Ионидеса я вообще не вижу.

–Там только одна дверь?

–Нет: мы же, вроде, садились спереди. Но, может, та была для посадки, а эта для высадки…

Толпа стала редеть.

–Надо идти,—сказала Аста.

Лира встала, проверила, что её палка лежит прямо под клапаном рюкзака, и сказала:

–Хорошо. Сядь ко мне на плечо. Или на рюкзак, если хочешь. Других вариантов, по сути, нет.

Аста оказалась там в один прыжок. Чувство от этого было совсем не похоже близость Пана: странное и тревожное, но также и ободряющее.

Лира резко открыла дверь купе, готовая встретиться с Думитриу лицом к лицу, но, конечно, его там не было. Несколько человек ещё ждали своей очереди выйти: молодые мужчина и женщина с младенцем на руках, мужчина средних лет с портфелем, в строгой одежде и очках в роговой оправе, и старая женщина с сопровождающей. Думитриу нигде не было видно. Далее по салону уборщики уже собирали мусор и подметали пол.

Лира заняла очередь за старой женщиной, которая с помощью своей ассистентки медленно и осторожно спускалась по ступенькам. Аста шепнула:

–Нигде их не вижу. Ни того, ни другого.

Выйдя из автобуса, Лира сразу же стала оглядываться в поисках указателя на другие платформы. Слева была ведущая наверх широкая лестница, а на платформе над ней—табличка с пронумерованными стрелками. Как и вся станция, лестница и платформа имели незаконченный вид: ничем не облицованные широкие колонны из грубого бетона; свисающие на проводах антарные лампы; полы без плитки; кое-как прикреплённые к стенам временные указатели. Стрелки над лестницей, впрочем, читались хорошо: они указывали, что платформа номер один слева.

Лира смотрела вперёд, Аста назад.

–Видишь их?—тихо спросила Лира.

–Нет. Иди дальше.

Обогнув женщину с сопровождающей, Лира пошла к лестнице. Молодая пара направлялась туда же. Их ребёнок плакал. У мужчины обе руки были заняты тяжёлыми чемоданами; женщина, с туго набитой сумкой через плечо, изо всех сил пыталась унять ребёнка и тоже была на грани слёз.

Лира подумала: если быть

Закладка:

–Да,—шепнула ей Аста. –Давай.

Они уже подходили к лестнице. Лира обратилась к молодой женщине:

–Вам помочь? Давайте я понесу вашу сумку.

Женщина повернула голову—растерянная, беспомощная, измученная. Было ясно, что она ничего не поняла. Тогда Лира показала жестом, и деймон женщины—щегол, сидевший рядом с младенцем,—что-то ей сказал. Она поняла и благодарно кивнула; но когда попыталась снять с плеча сумку, мужчина что-то ей резко сказал.

–Всё будет в порядке, обещаю,—ответила ему Лира; и тут, к её удивлению, Аста что-то произнесла: должно быть, на их языке.

Молодой человек коротко ответил, кивнув. Женщина отдала Лире сумку, и все трое стали медленно подниматься по лестнице. Когда они оказались наверху, Лира вернула сумку и улыбнулась ребёнку. Деймон мужчины, собака, одобрительно завиляла хвостом, и молодая семья, благодарно улыбнувшись в ответ, свернула направо.

По переполненной эстакаде Лира стала проталкиваться к лестнице, спускавшейся на первую платформу. Она внимательно следила за всеми, кто шёл впереди, уверенная, что Аста контролирует пространство сзади. Ни Ионидеса, ни Думитриу нигде не было. Мужчина в роговых очках шагал впереди поодаль; других знакомых ей людей Лира не видела, да и его вскоре потеряла из виду.

Лестница вышла в широкий коридор, залитый жёстким флуоресцентным светом, и основная масса пассажиров устремилась туда; лишь немногие продолжили спуск на более тёмную первую платформу.

–Видишь кого-то из них?—шепнула она Асте.

–Нет. Но большие часы—вон они.

Часы, висевшие над серединой платформы, показывали десять двадцать вечера.

Аста спрыгнула на землю и пошла впереди, оглядываясь. На этом уровне шум остальной части станции был приглушен. Автобусов, судя по всему, в ближайшее время не ожидалось: на скамейках сидело всего три человека. Ещё несколько стояли, изучая висевшее на стене расписание. Все они были Лире незнакомы, а уж Думитриу среди них точно не было.

–Нам лучше подождать здесь,—сказала она.

Недалёко от часов была свободная скамейка, и она села, положив рюкзак на колени. Аста вспрыгнула на сидение и села рядом.

–Прости, что заставила тебя сидеть на плече,—начала Лира.

–Других вариантов не оставалось. Вообще-то, было вполне удобно.

–Но, знаешь, я не…

Что сказать дальше, она понятия не имела. Между ними вдруг возникла неловкость.

–В случае опасности…—сказала Аста.

–Да, конечно.

–…Об этом не переживай. Но—смотри, кто идёт!

Освещение на платформе было ещё не доделано. Лампы висели на проводах как попало, и освещённые участки чередовались с широкими полосами тьмы. В одной из таких тёмных зон, справа от их скамейки, к ним медленно приближался мужчина. Первое, что бросилось в глаза Лире, когда он вошёл в полосу света—матерчатая кепка. Прежде, чем её козырёк отбросил на лицо мужчины тень, оно ненадолго осветилось. Сомнений не было.

–Думитриу!—прошептала Лира.

Она расстегнула клапан рюкзака и нащупала палку. Вот она, её туго обмотанная шнуром рукоятка: сбалансированная и в меру увесистая, палка удобно легла ей в ладонь. Думитриу уверенно приближался, не сводя с Лиры глаз. Зная, что её лицо ярко освещено, она слегка повернулась к нему, демонстрируя, что готова принять бой. Аста поднялась на ноги; её хвост медленно покачивался.

Мужчина шел посередине платформы, но, приблизившись, слегка сместился к дальнему краю. Может, хочет перед нападением оставить себе пространство для манёвра? Как это произойдёт? Есть ли у него пистолет? И где Ионидес?

Она слегка вытянула палку из рюкзака. Думитриу это заметил, отвёл взгляд и медленно прошёл мимо, глядя перед собой и удаляясь по платформе. Лира сообразила, что всё это время сидела не дыша, и выдохнула набранный в грудь воздух.

–Он видел, что ты сделала,—сказала Аста. –С палкой.

–Ладно. Он разворачивается.

Но он направился прямиком к расписанию, висевшему на стене напротив. Проведя пальцем по колонке—судя по всему, со временем отправления,—он взглянул на наручные часы, затем на часы над платформой, после чего снял свои и подвёл. Затем неспешно подошел к ближайшей скамейке и сел. На Лиру он так и не взглянул.

–Мисс Сильвер,—раздался голос Ионидеса.

Лира подпрыгнула. Он стоял всего в ярде от неё, расслабленный и непринуждённый.

–Но… смотрите, вон же он!—сказала она и кивнула в сторону Думитриу.

–Кто? Нет, это не тот. Вы видели мужчину в больших очках с портфелем?

–Хотите сказать, это был он?

–Да, но именно что был.

–Вы ведь его не убили?

–Да и не нужно. Ты видишь злодея, а рядом девушка с открытой сумкой и полицейский. Что ты делаешь? Правильно, вытаскиваешь у неё кошелёк, суешь злодею в карман и говоришь полицейскому, что видел, как тот его украл. Они будут долго объясняться, но полицейскому придется его задержать. Улика налицо. Неопровержимая.

–И всё это время мы думали…

Она ещё раз взглянула на мужчину в кепке. Теперь тот выглядел абсолютно невинным.

–Да уж,—произнесла Аста.

–Спасибо!—сказала Лира Ионидесу. –Ловко вы с ним управились.

–Ладно, мисс Сильвер. Что делаем теперь? Хотите, найдём гостиницу?

–Уже почти одиннадцать… Слишком поздно, чтобы беспокоить мистера Грина. Да, давайте найдём недорогой отель.

У Ионидеса был нюх на такие места. Не прошло и четверти часа, как они заселились в убогую, но чистую гостиницу в двух шагах от станции, и Лира уже засыпала в крошечной спальне. Аста сидела на подоконнике, озирая улицу.

* * *

Попутка довезла Элис Лонсдейл до церкви Святого Климента—как раз перед мостом Магдалены и началом оксфордской Хай-стрит. Водитель оказался вполне любезным, но немногословным и совершенно не интересовался, что молодая женщина делает в одиночестве. После нескольких попыток завязать разговор они ехали практически молча, пока фургон не остановился в конце Иффли-роуд, где Элис, поблагодарив водителя, попрощалась.

–Что будем делать, Бен?—спросила она.

–Искать, что бы съесть,—ответил он.

–Не будь болваном. Денег-то у нас нет. Я имею в виду—Иордан или «Форель»?

–Иордан ближе. Там сейчас как раз подают обед. Если через полчаса быть на Брейзноуз-лейн, кто-нибудь с кухни точно выйдет покурить.

–Можно попробовать. Но потом всё равно придётся идти в Годстоу.

–В смысле—чтобы там спрятаться?

–Временно. Наверное, ненадолго. А вообще-то,—добавила она,—может, ну его, этот Иордан.

–Сплетни?

–Ага. Если меня там увидят, через пять минут весь колледж будет знать, что я вернулась. А я этому месту больше не доверяю.

–Ну да. Хотя идти далеко.

–Лентяй чёртов.

–Мне иногда хочется стать мышкой или птичкой.

–Но ведь гадская мышь ноги мне не согреет, так?

–Зато я мог бы сидеть в твоём кармане.

Нужно прикинуться занятой, подумала Элис. Очень пригодилась бы какая-то сумка—тогда можно сделать вид, что идёшь за покупками. Она понимала: сойти за вышедшую на прогулку

Закладка:

Они миновали мост, свернули налево на Роуз-лейн и, пройдя мимо Ботанического сада, вышли на Кардинальский луг. День выдался серым и тихим; сезон туристов, крикета и прогулок на плоскодонках ещё не начался. Поблизости, на школьной площадке, резвились вышедшие после обеда на перерыв дети, а вот на Брод-Уок было пусто: пожилой мужчина в твидовом костюме—возможно, ученый; двое молодых людей в футбольной форме, направлявшихся на спортивную площадку на Иффли-роуд (один бросил на неё оценивающий взгляд, другой слегка улыбнулся; обоих она проигнорировала); и чуть поодаль—женщина с корзиной продуктов, только что свернувшая на Брод-Уок с Сент-Олдейтс.

–Сверни налево,—тихо скомандовал Бен. –К реке.

–Кто там?—прошептала Элис, следуя его указаниям и сворачивая на тропинку под названием Поплар-Уок.

–Сгорбись или вроде того. Опусти голову. Хромай.

–Кто там?

–Шейла Мерфи.

–Чёрт…

Женщина была ещё слишком далеко, чтобы узнать Элис, но они были старыми подругами: если та её заметит, разговора не избежать.

Они пошли чуть быстрее. Бен семенил впереди, чтобы казалось, будто они идут куда-то целенаправленно. Время от времени он останавливался и оглядывался—якобы в нетерпении, но на самом деле, чтобы посмотреть, не пойдёт женщина ли за ними. Но нет: та пошла по Брод-Уок прямо, направившись вверх, к Хай-стрит. Когда она скрылась из виду, Бен сказал:

–Нужно просто держаться ближе к реке. Меньше народу.

–Ага… Так и сделаем. Но лучше придумать на всякий случай какое-нибудь объяснение.

Так, кстати, будет и немного быстрее: река приведёт их на край Порт-Медоу, а оттуда два шага до Годстоу и «Форели».

–Интересно, объявили ли нас в розыск,—сказал Бен, когда они огибали участок у сортировочного депо Королевской почты, где Пан не так давно стал свидетелем убийства Родерика Гассаля.

–Мы не настолько важные птицы.

–Но мы же угнали грузовик. Сломали забор.

–Всё равно не настолько важные.

–Что скажем, если встретим кого-то из знакомых?

–Скажем, что нас задержали—просто загребли вместе с кучей других,—но не нашли, в чём обвинить, и отпустили.

–Да, это может сработать.

–Штука в том, что все без понятия, что они делают и зачем. Думаю, они на самом деле и сами этого не знают—большинство. Просто выполняют приказы, которых не понимают.

–Но всё же тот офицер очень хотел подставить Малкольма.

–Ублюдок…

–Когда в таком обвиняют… Честно говоря, от этого уже не отмоешься.

Элис тут же задумалась о Малкольме—где он сейчас, интересно—потом о Малкольме-мальчике, его каноэ, наводнении и о том, как холодно и свысока она поначалу с ним держалась; как он рискнул всем ради спасения крошки Лиры и как она, Элис, со временем это осознав, в конце концов его зауважала.

–Пойдём вдоль реки или срежем?—спросил Бен.

Они вышли на край широкого луга. Вблизи стояли две коровы, подошедшие к реке на водопой; чуть дальше, пощипывая траву, паслись несколько лошадей. Справа к мосту у Аристотель-лейн неспешно направлялась женщина с малышом; в нескольких сотнях ярдов от них вдоль берега шли, оживлённо беседуя, две девушки; слева, на лодочной верфи в Медли, работали двое мужчин—но больше никого поблизости не было.

–Пригнёмся пониже и срежем,—сказала Элис.

Луг был огромным. Понадобится добрый час, чтобы дойти отсюда до его дальнего края—туда, где у моста стоит паб «Форель»; по этому мосту они с Малкольмом когда-то, двадцать лет назад, спешно перебежали—прямо перед тем, как его снесло наводнением.

Шагая уверенно и быстро, они пустились в путь.

–И всё же, что мы намерены делать?—спросил Бен.

–Пока что я об этом не думала.

–Просто, мы ведь не можем вернуться на работу.

–Бренда найдёт нам дело. На кухне, подальше с глаз.

–Но это временно. Можем уехать в Лондон и скрыться там.

–Не глупи. Останемся в «Форели», пока не выясним, что на уме у ДСК—или как они там теперь называются—Бритсек, что ли?

С тех пор, как она потеряла связь с внешним миром, Элис чувствовала себя выпавшей из жизни. В мире происходили события, а она сидела без газет; женщины же, прибывавшие в лагерь позже, приносили мало новостей.

Они шли уже минут пять, когда она заметила кого-то впереди.

–Там что—человек на лошади?

–Не пойму… Да. Военный.

Всадник точно был в форме, а к седлу приторочена зачехлённая винтовка. Он скакал к ним галопом и был уже достаточно близко, чтобы до них отчетливо донёсся окрик:

–Стой! Стоять, не двигаться!

Деваться было некуда—пришлось подчиниться. Элис спокойно остановилась, а рядом, тихо рыча, замер Бен. Она не отрываясь глядела на всадника, который подъехал слишком уж вплотную—словно ожидая, что она дрогнет и отступит. Она, конечно, не поддалась—но тут же вспомнила, что она беглянка, сбежавшая заключённая, и меньше всего ей нужно сейчас бросать вызов какому-то задире в форме. Тогда она всё же сделала шаг назад и заставила себя выказать относительную покорность.

–Здесь путь закрыт,—сказал солдат. Он был молодой, едва за двадцать, и стал бы лёгкой добычей для властной Элис. Но не сейчас, подумала она, не сейчас.

–Ох. Я этого не знала. Почему? Что случилось, сэр?

«Сэр» было ему, конечно, не по чину, но она знала, как на него это подействует.

–Дальше территория луга реквизирована. Для нужд армии, учебный полигон. Завтра там установят постоянный забор. Вам нужно покинуть луг. Лучше всего вон там,—она указал себе за спину и влево,—и обойти по дороге. А вы куда вообще направляетесь?

–Да в Годстоу же. Повидать бабушку.

–Вы что, только сюда приехали? Откуда?

–Из Коули. Я там работала, но бабушке стало хуже, и я решила приехать, чтобы о ней пока позаботиться.

Он окинул её уверенным взглядом человека, ещё не проходившего настоящих испытаний.

–Хорошо, ступайте. Со следующей недели весь луг станет запретной зоной. Не забывайте. Нарушителей будут задерживать.

–Спасибо,—сказала Элис смиренно.

Она выдержала его пристальный взгляд и зашагала прочь—по тропе, ведущей в Иерихон. Минуту спустя донеслось позвякивание сбруи, а затем и стук копыт: он ускакал.

–Им никогда не закрыть весь луг,—сказал Бен.

–Хочешь поспорить?

Они дошли до пешеходного мостика, ведущего к Аристотель-лейн. Элис остановилась и посмотрела назад. На прилегающей к Годстоу части луга шла бурная деятельность—правда, слишком далеко, чтобы разглядеть подробности: лошади, транспорт, группа палаток, которые как раз устанавливали.

–Мир меняется,—сказал Бен.

–Лучше нам не высовываться. Надеюсь, с Брендой и Реджем всё в порядке.

Потребовалось ещё полчаса ходьбы, прежде чем они свернули в сад у «Форели», направившись сразу к

Закладка:

–Что-то неладно,—тихо сказала Элис Бену, протягивая руку к кухонной двери. Дверь была сверху застеклена, и было видно, что свет внутри выключен.

Помедлив, она повернула ручку и вошла. На кухне было холодно. Еду не готовили, и из внутренних комнат не доносилось никаких голосов.

Она уже собиралась идти в бар и искать Бренду там, когда дверь отворилась, и вошёл военный. Он был удивлен не меньше Элис, а его деймон, ворона, захлопала крыльями, сидя у него на плече.

–Кто вы такая и что здесь делаете?—требовательно спросил он.

–Я хотела спросить у вас то же самое,—ответила она мягко. –Я искала Бренду и Реджа. Они где-то здесь?

–Элис?—раздался из-за его спины голос Бренды. Звучал он не слишком бодро. Мужчина шагнул в сторону, чтобы её пропустить. Она несла стопку выглаженных салфеток и кухонных полотенец.

–Кто это такая?—спросил военный у Бренды, ткнув в сторону Элис большим пальцем. На его рукаве была сержантская нашивка.

–Это Элис.

–Что за Элис?

–Элис Лонсдейл. Подруга.

–Я приехала навестить бабушку,—объяснила Элис, стараясь говорить как можно рассудительнее, –и решила заглянуть поздороваться. Что тут происходит?

Лицо Бренды побледнело.

–Нас реквизировали,—сказала она. –То есть, для постоя войск, понимаешь?

–А, ясно,—сказала Элис, кивая так, словно ей сразу всё стало очевидно. –Я могу чем-то помочь?

–Вы живёте здесь, в Уолверкоте?—спросил сержант, всё ещё с подозрением.

–Нет. Я живу возле Коули-Уэй. Сюда приезжаю навестить бабушку. Раньше я тут работала: в баре и вообще.

–Ладно, продолжайте,—кивнул он, после чего вышел на терассу и стал осматриваться.

Бренда тихо сказала:

–Бери вон те простыни и поднимайся к кладовке для белья. Как ни в чём ни бывало.

Собрав сохнувшие над плитой свежевыстиранные простыни, Элис последовала за Брендой наверх.

–Он тут только один?—спросила она шёпотом.

–Пока да. Редж снаружи, говорит с офицером. Откуда ты… Мы думали, ты в… Где ты была?

–Я сбежала. Меня засунули в какой-то чертов лагерь—кажется, где-то за Хенли,—но охрана там такая бестолковая, что я смогла выбраться и доехала автостопом до Оксфорда. Я пыталась пройти через Порт-Медоу…

–Да, он теперь закрыт. Армия взяла здесь всё под свой контроль.

–Давно? Как-то всё это чертовски быстро.

–Большинство объявилось только вчера. Но такое чувство, что всё это планировалось месяцами. Элис, милая, с тобой всё в порядке?

–Я адски хочу есть и пить, а в карманах пусто. Сбежала из лагеря в чём была. К тому же угнала грузовик—теперь меня могут привлечь и за это, если они там вообще способны разбираться с бумагами. Задали мне кучу вопросов про Малкольма: где он, что делает и так далее. По-моему, ему повезло, что он за границей.

Рассказывать Бренде, в чём состояли эти вопросы, она не собиралась; она не скажет этого даже Малкольму, если ещё когда-нибудь его увидит. Пока они с Брендой складывали простыни, та рассказала о других людях, которых забрали.

–Словно мы вдруг очутились в другой стране,—сказала Бренда.—И спросить не у кого. Редж пытался поговорить со стариком Гордоном Радьярдом, но тот смог сказать лишь, что работа парламента «приостановлена в связи с опасной ситуацией»—так он выразился.

Гордон Радьярд был депутатом парламента от Оксфорда, сколько Элис себя помнила.

–А в чём опасность-то?—спросила она.

–Всё это провернули так шустро… Слушай, идём на кухню: я разогрею суп и сделаю тебе сэндвич. Будем поглядывать за тем сержантом и спокойно поговорим. А что с Иорданом? Ты там была?

–Нет. Подумывала зайти, но потом вспомнила, что это же они подвели меня под арест. Казначей, ублюдок, и этот, как его, доктор Хаммонд: новый Магистр. Если меня там кто-то увидит, слух разнесётся по колледжу в пять минут: они вызовут ДСК, и меня опять упекут. Только теперь, могу поспорить, туда, где охрана лучше. Бренда, мне нельзя тут долго оставаться; а больше довериться…

Элис вдруг поняла, что ей трудно говорить. Они вернулись на кухню и застали отца Малкольма у задней двери: он уже прощался с отвечавшим за постой офицером. При виде Бренды с Элис тот поднёс руку к фуражке, глядя поверх плеча хозяина, затем кивнул Реджу и вышел.

Редж закрыл дверь и повернулся поздороваться с Элис, пытаясь скрыть удивление.

–Как дела, Элис?—спросил он бодрым голосом, поглядывая при этом по сторонам.

–Привет, Редж. Бренда расскажет тебе, где я была и всё такое. Я скоро уже пойду.

–Никуда ты не уйдешь, пока не поешь,—сказала Бренда. –Сядь и отрежь себе хлеба с сыром—или там в кладовке есть отличный кусок ветчины; а я разогрею луковый суп.

Редж, крупный, крепкий и непоколебимый, сел за стол и взялся за хлебный нож сам. Элис поняла, что её руки дрожат, и с готовностью его отдала.

–Ладно, тогда я дождусь рассказа Бренды,—сказал он.—Сейчас важнее, что ты намерена делать дальше.

–Они ушли?—тихо спросила Элис.

Бренда взглянула наружу через застеклённую дверь.

–Да. Вон, спускаются по ступенькам к дороге. Их было только двое.

Она повернулась к плите и перелила суп из фарфоровой супницы в кастрюлю.

–Даже не знаю,—сказала Элис. –Наверное, я просто хотела вернуться домой, и, видимо, понимала под этим Иордан—пока не сообразила, что не смогу туда вернуться, пока… пока всё это не кончится. Поэтому я пошла сюда, но обнаружила, что Порт-Медоу теперь запретная зона, и… Я просто не знаю, что мне теперь делать. Но если я останусь здесь, у вас могут быть неприятности…

–Да брось ты…—махнул рукой Редж, а Бренда сказала:

–Что за чушь. Здесь тебе ничего не грозит.

Но Элис сказала:

–Нет. Знаю, вы меня не сдадите, но как у меня получится тут скрываться? Слишком многие меня знают здесь, в Годстоу, да и в городе. Я чуть было не столкнулась утром с Шейлой Мёрфи, но увернулась. Мне просто нереально здесь оставаться, Редж. Я же не могу сидеть весь день безвылазно в чёртовом шкафу. Нужно куда-то уехать.

–Есть мысли, куда?

–Даже не знаю. Бен говорит, в Лондон.

Отрезав толстый кусок ветчины, Редж сделал сэндвич, положил ей на тарелку и стал отрезать хлеб для следующего.

–Лондонской еде доверять нельзя,—сказал он.—Сэндвичи там делают—тоненькие, жалкие. Съешь целую тарелку, а через полчаса снова голоден. Знаешь там кого-нибудь?

–Да не особо. Просто там столько народу, что будет проще не засветиться. Наверное. С тем, чтобы найти работу, тоже особых проблем быть не должно.

Бренда поставила перед ней чашку с супом

Закладка:

–Ешь, пока не остыло.

–Здесь холодно,—добавил Редж.

Элис отправила в рот ложку супа и спросила:

–Тут что, собираются расквартировать солдат? Я правильно поняла?

–Тот офицер смотрел, сколько у нас помещений. По его расчётам, места хватит на тридцать пять человек. Тридцать пять!

–Я их потравлю,—сказала Бренда.

–Они намерены вам платить?

–Да вроде. Но за эти деньги пусть не ждут от меня кулинарных шедевров.

— Ладно, что хоть что-то,—сказал Редж.—Слушай, Элис, я всё переживаю насчёт Лондона. Из бывших слуг колледжа туда никто не перебрался, нет?

–Ну, вообще-то, Салли Джеймисон—насколько помню. Она получила работу в… как же он назывался… большой отель в Вест-Энде…

–«Габсбург»? «Савой»? «Клэриджс»?

–Да, точно. «Савой». Так и сделаю. Пойду туда и узнаю, сможет ли она устроить меня на работу. Запросто.

Она старалась говорить уверенно, даже бодро—но заметила, как Редж и Бренда тревожно переглянулись.

— Чудный суп, Бренда,—сказала она. –Каким варевом нас там кормили… ты бы просто не поверила.

Редж, всё это время продолжавший нарезать бутерброды, отошёл от стола и направился в кабинет. Деймон Бренды, барсук по имени Керин, тихо беседовал с Беном, и Элис знала: если в их разговоре прозвучит что-то важное, он обязательно это ей передаст.

— Полагаю, это вся одежда, что у тебя есть?—спросила Бренда.

–Ну да, естественно. Наверняка от неё воняет. Да и от меня, небось, тоже. Я же вырвалась оттуда внезапно, когда возникала возможность,—хотя мне всё равно особо нечего было с собой взять.

–Что ж, я, конечно, крупнее тебя, но можешь поискать что-нибудь в моем шкафу. Там должно быть пальто размером поменьше. И ванну прими, если хочешь. Когда чистый, чувствуешь себя совсем по-другому. Не забудь про бутерброды. Или ещё тарелку супа?

–Ах, Бренда…

Собственную беспомощность Элис ощущала лишь тогда, когда помощь предлагали ей самой; это было глупо, но тут она ничего поделать не могла. Сейчас было то же самое. У неё вырвался тихий полусмешок-полувсхлип; Бренда сделала вид, что ничего не заметила.

Редж вернулся из кабинета, вновь сел за стол и что-то на него положил. Что именно, Элис поняла, только когда промокнула глаза.

–Перец попался в супе,—сказала она. –Редж, ты что…

Это была пачка банкнот и немного мелочи. Он подвинул деньги к ней.

–Давай, бери, гусыня. Здесь хватит доехать до Лондона и прожить пару недель. Черкнёшь нам потом пару строк: где ты и как устроилась. И не спорь, чёрт возьми. Бери.

–Лондон, пожалуй, лучше всего,—сказала Бренда. –Чтобы затеряться в толпе и вообще…

Элис кивнула и спрятала деньги в карман. Говорить было трудно. Редж ушел подмести террасу—так он сказал,—а Бренда села.

–Как Малкольм?—заставила себя выговорить Элис.—Где он сейчас?

Бренда прерывисто вздохнула.

–В последний раз от него были вести из Константинополя. Я бы и сама хотела знать, где он. Мы даже не уверены, куда именно он поехал.

–А Лира? Он что-нибудь вам о ней писал?

Бреда помотала головой.

–Ни слова. Словно она вообще исчезла с лица земли.

Элис доела суп. Потом сказала:

–Помнишь, он с ней занимался? Лет пять-шесть назад?

–Да, смутно. А что?

–Там были какие-то трудности… Они поссорились или что-то в этом роде?

–Кажется, он жаловался на неё—мол, не работает, вечно находит отговорки,—но ничего серьёзного. Уже не припомню, честно говоря. У него было ещё несколько учеников школьного возраста—просто чтобы немного подзаработать.

–А-а-а… А мне она пару раз жаловалась на него. Но, прямо скажем, не хотела бы я ей что-то преподавать.

–Забавно, но когда она тут появилась—всего за несколько дней до того, как исчезла,—можно было подумать, что они никогда раньше не встречались. Вели себя как чужие: насторожённо и с какой-то преувеличенной вежливостью. Хотя, они ведь и вправду не виделись, став оба взрослыми.

Элис рассказала Бренде о том странном случае, когда она сидела в своей гостиной с Лирой, и туда неожиданно вошёл Малкольм.

Не успела та ответить, как дверь на террасу открылась, и Редж сказал:

–Слушай, Элис, у меня есть идея. Я могу прокатить тебя по каналу на новой лодке. На реке они выставили патрули, а на канале—пока нет.

–На новой лодке?

–Его гордость и радость,—сказала Бренда. –Грести ему лень мешает, а там бензиновый моторчик.

–Ну, спасибо…

–Спустимся к ручью Касл-Милл. Оттуда до станции рукой подать.

–Тогда забудь про ванну,—сказала Бренда.—От тебя не пахнет. Я соберу тебе кое-какие вещи.

–Это уже второй раз, когда я спасаюсь отсюда на лодке,—сказала Элис. –Так и привыкнуть недолго. Спасибо, Редж. Спасибо за всё вам обоим.

17. Учитель французского

«Вилла Виктор Гюго» на проспекте Хусейна Джавида оказалась помпезным зданием с мраморным фасадом, в котором, возможно, когда-то размещалось министерство или посольство крупной державы. Но было очевидно, что ныне оно в упадке: его поделили на квартиры и офисы, а часть территории занимал детский сад.

–Кто такой этот Гораций Грин?—спросил Ионидес, когда они остановились перед слегка обшарпанным входом. –Откуда вы его знаете?

–Я нашла его имя в одной записной книжке. У нас с ним есть нечто общее, и мне кажется, он должен помочь. Но только мне нужно идти туда одной. С Астой. Сможете нас подождать? Смотрите, тут рядом есть кафе.

–Потребуется помощь—выбегайте; я быстренько допью кофе. Потороплюсь, во всяком случае.

Было десять утра: Лира сочла, что для визита к незнакомцу это самое удобное время. Консьерж направил её на второй этаж, куда она поднялась на отделанном дубом лифте. Дверь номер 23 была одной из четырёх на площадке.

Она нажала на звонок.

Прошло с полминуты, прежде чем дверь слегка приоткрылась. Мужчина средних лет, лысый, в очках, смотрел на неё несколько секунд осторожным взглядом. Затем он опустил глаза на Асту; потом снова взглянул на Лиру, и его зрачки расширились. Он медленно кивнул, глубоко вздохнул и, сняв цепочку, раскрыл дверь полностью. Деймона у него не было.

Он что-то ей сказал; как показалось Лире, на персидском. Она ответила по-английски:

–Простите. У вас английское имя, и я подумала…

Он кивнул.

–Вы тоже из Англии? Вам нужны уроки французского?

–Нет. Это ваша работа?

–Я преподаю французский, да. Но большинство моих студентов или азербайджанцы, или персы. Я… Кажется, я догадываюсь, почему вы здесь. Входите, входите.

Лира прошла за ним в гостиную. Аста последовала за ней.

–Клавикула, да,—сказала она, показывая чёрную книжечку. –Вы помните человека, которого звали Родерик Гассаль? Он проезжал здесь… ну, где-то в прошлом году.

–Да, именно так. Это его?—он

Закладка:

Она дала ему полистать страницы. Найдя там своё имя и проверив ещё несколько, он сказал:

–О, пожалуйста, простите. Присаживайтесь, я принесу вам кофе. Или чай?

–Очень мило с вашей стороны. Кофе, если можно. И кстати, меня зовут Лира Сильвертонг.

–Лира Сильвертонг? Интересное имя. А…—он взглянул на Асту.

–Это Аста. Тут всё непросто: она деймон моего друга, а он сейчас в пути вместе с моим деймоном, Пантелеймоном. Я… Вы сейчас не заняты? Не хотела бы вас отвлекать, если придут студенты. Но этого быстро не объяснишь.

–Сегодня никого нет,—сказал он с едва заметным вздохом. –Я свободен.

Он ушёл на кухню, и пока наливал там воду и гремел чашками, Лира с Астой смогли осмотреться. Это была квартира читающего человека, вероятно, холостяка: скромная, но приличная; в меру захламлённая. Книжные полки были переполнены, стол у окна завален бумагами и словарями, а на стене на красной ленте висела мандолина. На каминной полке стояли фотограммы: юная женщина, затем та же женщина слегка постарше; но никаких признаков её физического присутствия в комнате не было.

Аста вспрыгнула на диван рядом с Лирой и прошептала:

–Хороший мужчина. Романтичный.

–Фотограммы?

–Мандалина…

Грин вернулся с подносом и поставил его на низкий столик между диваном и креслом.

–Мистер… эээ, доктор Гассаль сам дал вам эту книжку, свою клавикулу?

–Нет. Его убили. Она была в его рюкзаке вместе с другими вещами.

Он был искренне потрясён.

–Убили…? Как, когда?

–Наверное, будет лучше, если я расскажу всё по порядку,—сказала Лира.

–Да-да… Как это ужасно… О Боже…

–Думаю, нужно начать с того, как вообще Пан, мой деймон, стал от меня отделён. Мне требовалось пойти в одно место, чтобы… чтобы сделать то, что я обещала, а ему в это место было нельзя. Поэтому не оставалось ничего, кроме… Я страшно этого не хотела.

–Я понимаю. Продолжайте.

Потом заговорила Аста:

–Со мной было примерно так же. В том смысле, что мой человек, Малкольм Полстед, спасал Лиру от наводнения, когда она была ещё младенцем. Ему потребовалось отлучиться, чтобы сделать одно опасное дело. Я осталась за ней присматривать, и мы разделились. Это было ужасно, но ничего другого не оставалось.

Гораций Грин оказался хорошим слушателем. Лире потребовалось несколько секунд, чтобы всё упорядочить в голове, прежде чем она продолжила, начав с описания смерти Гассаля. По мере развития сюжета она ощутила себя музыкантом, играющим пьесу наизусть, зная, где в каждый момент находится и к чему движется, и загодя выстраивая музыкальную картину: не торопясь, но и не делая долгих пауз; сдерживаясь сейчас, чтобы эффектнее прибавить темп позже; где-то вставляя деталь, сыграющую впоследствии важную роль, а где-то убирая ту, что будет лишней. Она испытывала такое чувство впервые—не считая, конечно, своего детства, наполненного сказками, ложью и выдумками, которые и подготовили это новое и совершенно взрослое ощущение себя как творца.

На это ушёл час с лишним и два кофейника; и всё это время Гораций Грин внимательно слушал.

–Что ж,—сказал он, когда Лира дошла до момента, когда позвонила в звонок «виллы Виктор Гюго».—Бедный Гассаль… Придётся вычеркнуть его из моей клавикулы. Он мне понравился: было видно, что человек через многое прошёл, хотя он мало о чём мне рассказал.

–Тот алхимик, Себастьян Мейкпис, так и не объяснил Пану, моему деймону, что означает слово «clavicula», и второе, «adiumenti». Мне пришлось выяснять это по пути.

–Так называют ключик, иногда способный помочь, или нечто подобное. Каждое имя тут—это человек, который потерял деймона или от него отделён; тот, кто вас сможет понять. Вам повезло её получить,—сказал он, взяв со стола записную книжку и перелистывая.

–Как случилось, что вы потеряли деймона? Мне говорили, что этот вопрос не считается неприличным.

–Мы с женой были в Альпах. Деймоны у нас обоих были птицами. Нам казалось, что счастливее нас нет никого на свете. Но в один из дней ястреб—какой-то не виданный нами раньше ястреб-перепелятник—схватил её деймона прямо в воздухе. Моя Белисса полетела ему на помощь, но жена от такого шока мгновенно умерла. Её деймон исчез, а Белиссу, вырванную из моего сердца, ястреб унёс взамен. Я жив; значит, и она тоже выжила: но я так и не смог её найти, а моя жена погибла.

–Обе ушли в один миг…—тихо сказала Лира.

Они немного посидели молча. Затем он спросил:

–Чем я могу помочь? Что вы хотели бы, чтобы я рассказал?

–Всё, что знаете. Всё, что вы слышали про пустыню Карамакан, или про группу, именуемую «люди с гор». Или… или про Оукли-стрит.

В своем рассказе Лира про Оукли-стрит не упомянула: это был один из моментов, которые она решила опустить. Не было причин думать, что Гораций Грин может про неё знать, но, когда она произнесла это название, он неожиданно поднял голову. Аста переместилась на подлокотник дивана и села прямо.

–Оукли-стрит?—переспросил он.

–Вам знакомо это название?

–Я его слышал, но…—он покачал головой. –Где это?

–В Лондоне. В Челси.

–Один человек как-то его произнёс: он говорил не со мной; я услышал случайно. Но я не думаю, что это было сказано в связи с Челси. Наверное, есть ещё какая-то Оукли-стрит. А какой вам до неё интерес?

–Мне кажется… Может, это слово означает не улицу, а что-то другое? Знаете, как если бы там находилась известная часовня, или что-то подобное, и когда говорят «Оукли-стрит», все знают, что речь идёт, скажем, о «часовне Святого Бенедикта». Как, например, «Уайтхолл», под которым все понимают государственную службу. Не знаю, что это может быть. Может, это вообще не важно. Я просто однажды слышала, как кто-то её упомянул. Как и вы.

–Да,—сказал он. –Однако же, любопытно: это было на вечеринке в посольстве; меня туда приглашают не слишком часто. Там был человек, который интересовался почтой до востребования, поскольку ждал сообщения с Оукли-стрит; а тот, у кого он это спрашивал, поджал губы и слегка покачал головой. Я не мог этого не заметить. И, судя по тому, что я слышал о том втором человеке, мне кажется, он мог быть связан с разведкой. Ну, вы понимаете: шпионаж. Но наверняка я не знал. Их разговор тут же прервался, но…—Он пожал плечами. –Что там ещё… люди в горах?

–Люди с гор. Радикальная религиозная группа.

–Нет, простите,—сказал он, вздохнув. –Боюсь, здесь я не помощник. Я живу замкнуто. Газеты читаю иногда, но в последнее время всё реже.

–Да, и вот ещё что. Вам не случалось слышать слово «алкагест»?

–Забавное слово.

Закладка:

–Не знаю. «Разрушитель связей»—так ещё о нём говорили.

–Я заинтригован. Дайте-ка взгляну…

Он снял с полки огромный ветхий том старинной многотомной энциклопедии.

–Алкагест… Так, вот он. Это термин из алхимии. «Алкагест, или универсальный растворитель: одно из веществ, которые искали алхимики; воображаемая субстанция, способная растворять все прочие вещества». Тут есть продолжение, но оно мало что добавляет к сути. Видимо, потому, что его так никогда и не нашли. Вот вам ваш «разрушитель связей». Молекулярных связей, полагаю, в числе прочих.

–Спасибо,—сказала Лира. –Вообще-то, я не уверена, что поняла, но… Теперь, во всяком случае, я знаю чуть больше.

–Это что-то из того, что вы ищете?—спросил он, возвращая том на полку.

–Полагаю, да. Только не знаю, зачем.

–И куда вы дальше?

–На восток, далеко на восток. Только вот на моём пути море, и…

–Через него ходят паромы. Регулярно, три раза в неделю. До Красноводска, кажется; а если капитан решит или ему заплатят, то и дальше. А потом?

–О, потом вперёд, только вперёд. Вы слыхали про Мустафу-Бея? Знаете это имя?

–О боже, конечно, знаю. Он большой человек. Ни разу с ним не встречался. Не думаю, что он заинтересован в изучении французского. Наверное, уже его знает. Очень богатый, очень влиятельный. Почему вы о нём спрашиваете?

–Мы ехали из Алеппо в автобусе принадлежащей ему компании. Очень комфортабельном. Мне интересно, ходят ли его автобусы дальше на восток.

–Я не знаю, простите.

–Можно, я тоже вас кое о чём спрошу?—раздался с подлокотника голос Асты.

Лира видела, как она туда переместилась, когда речь зашла про Оукли-стрит, и была уверена, что деймон не пропускает ни слова. Грин тоже.

–Конечно,—сказал он. –Не знаю, смогу ли я ответить, но попытаюсь.

–Грифоны. Что вы о них знаете?

Вопрос его явно удивил. Он моргнул и провел рукою по лбу.

–Ну… Почти ничего. Думаю, они всё же существуют, но имеют так мало общего с людьми… Изредка их можно увидеть высоко в горах, как я понимаю, но мне самому не доводилось. Они относятся к тем полумифическим вещам из диких уголков мира, которые с трудом поддаются проверке. И они принадлежат к другому царству, другому типу существ, другому порядку вещей… Я не знаю никого, кто имел бы о них какие-то сведения. Большинство людей, образованных людей, вообще не станут их с вами обсуждать, как не обсуждают призраков или привидения. Просто сочтут, что вы слегка не в себе.

–Спасибо—сказала Аста.

–Почему вы это спросили?

–Мы видели одного.

–А-а,—сказал он, вежливо улыбнувшись.

–Думаю, нам пора дать вам заняться работой,—сказала Лира. –Вам, наверное, нужно готовиться к урокам. Ваши ученики, они в основном молодые, или студенческого возраста?

–По-разному. Есть школьники, которые готовятся к экзаменам. Есть взрослые, которые интересуются французской культурой, и у них появилось на это время. Есть несколько бизнесменов, желающих работать с франкоязычными странами.

Лира встала и пожала ему руку. «Меланхоличный человек»,—подумала она, и Пан бы с ней согласился.

Грин проводил их до выхода, и по пути вниз Аста сказала:

–Хороший человек. Поглощённый своей утратой, но стойкий. Жаль, он рассказал нам не слишком много.

–О, думаю, достаточно,—сказала Лира.

Выйдя наружу и потратив некоторое время, чтобы перейти оживлённую улицу, они обнаружили Ионидеса читающим персидскую газету на террасе кафе. Он заметил их приближение, но не поднял глаз.

–Не смотрите на меня,—тихо сказал он, когда Лира достаточно приблизилась. –Зайдите внутрь и пробудьте там минут пять. Потом идите по улице в ту сторону, встретимся чуть дальше.

Коротким кивком он указал направление. Не подавая никаких знаков, Лира прошла мимо в двери кафе, которое было вдобавок булочной и кондитерской. Она сделала вид, что долго выбирает, что купить, и наконец, расплатившись за небольшую булочку, не спеша, прогулочным шагом вышла на проспект Хусейна Джавида.

–Он заметил слежку,—сказала Аста.

–Я не могу всё время оглядываться. Ты не видишь, чтобы кто-то бесцельно шатался?

–С земли—нет. Слишком людно.

Стараясь не крутить головой, Лира стала следить за улицей хотя бы спереди и слева. У магазина одежды она остановилась, якобы затем, чтобы рассмотреть витрину, но в реальности изучая отражение тех, кто шёл позади. Затем медленно направилась дальше. Примерно через четверть мили она увидела пешеходный переход, у которого скопилось человек пять, ожидая сигнала светофора, чтобы перейти улицу.

Среди них был Ионидес. Лира и Аста подошли к светофору как раз в момент, когда зажёгся зелёный. Ионидес не оглянулся, и они последовали за ним в узкую улицу на другой стороне.

Он встал у книжного магазина и стал рассматривать витрину. Лира сделала то же самое.

–Этот ваш Грин, профессор французского, сказал что-то путное?

–Не насущное, но интересное. За нами следят?

–Да. Дом под наблюдением. Когда вы вошли, тот человек сделал пометку в блокноте и стал ждать. Он очень долго ждал, мисс Сильвер.

–Когда мы вышли, он был ещё там?

–Да. И снова сделал пометку. Но ни за вами, ни за мной он не пошёл. Остался там. Может, следил за этим вашим Грином.

–Надеюсь, не за нами. Мистер Ионидес, где тут можно получить почту до востребования? Не знаете, здесь есть почтамт?

–Неплохое начало. Думаете, там для вас что-то будет?

–Ну, за спрос денег не берут.

–Для мисс Сильвер или для королевы Татьяны?

Лира повернулась к нему и рассмеялась.

–Об этом я не подумала. Лучше для обеих.

–У вас там спросят документ.

–С тех пор, как Мустафа-Бей выписал мне пропуск на имя королевы Татьяны, я могу назваться и так.

–Придётся выбрать что-то одно,—заметила Аста. –Назвавшись одним именем, ты уже не сможешь использовать другое. Но кто вообще мог тебе что-то прислать сюда, в Баку?

–Хм… Никогда не знаешь. Но попробовать стоит; давайте найдём почту. А потом купим билеты на паром.

–На паром куда?—спросил Ионидес.

–Куда получится: главное, переплыть море. Мистер Грин говорил, до Красноводска. Что скажете?

–Надо подумать. Давайте сперва на почту, а там решим.

Мог ли кто-то прислать ей сюда письмо? Лира задумалась. Эта идея казалась глупой; но утренний разговор про Оукли-стрит никак не выходил у неё из головы, вместе с ощущением, что вещи могут влиять друг на друга через Тайную страну, минуя обычные причинно-следственные связи. Пока они шли по людным улицами туда, где, по мнению Ионидеса, был почтамт, Лира чувствовала одновременно и предвкушение, и тревогу. Это было, как если бы она решала сложную математическую задачу, и поняла, что ответ близок, но она пока ещё не способна его разглядеть. «Или вообразить»,—подумала

Закладка:

Но если она позволит себе тосковать о пропавшем деймоне, ушедшем в поход за её воображением, её затянет в водоворот горя, самобичевания и страха. «Плыви вперёд»,—сказала она себе. «Держись подальше от этого течения. Доверяй себе и миру, но плыви вперёд».

Здание почтамта стояло возле большой площади, забитой транспортом. Им пришлось долго ждать светофора, чтобы перейти улицу.

–Ну что?—сказала Аста, когда они подошли к дверям. –Ты решила, кем тебе быть?

–Вообще-то, лучше королевой. Только на это имя у меня есть документ.

–Я подожду здесь—сказал Ионидес, отходя к ближайшему газетному киоску.

Лира не сомневалась, что, если бы было время, Ионидес смог бы найти того, кто сделает фальшивые документы на любое имя, какое захочешь. Но в данный момент ей пришлось быть королевой, смирившись с сопутствующими трудностями: к примеру, как отыскать в огромном зале нужную стойку, если там вывески на трёх языках, и у всех незнакомые тебе буквы.

Она присела и тихо сказала Асте: «Прости, но я вынуждена снова позвать тебя наверх. Не могу прочесть вывески». Аста молча прыгнула ей на плечо.

Лира встала. Чувство от подобной, почти интимной, близости с чужим деймоном было по-прежнему странным, и это чуть не вогнало её в смущение; но Аста, владевшая теми же языками, что и Малкольм, быстро сориентировалась и спустя всего пару секунд сказала: «Налево—к стойке, у которой стоит женщина в красном пальто».

«Спасибо»,—ответила Лира и вновь присела, давая ей спрыгнуть.

Затем она подошла к стойке и встала в очередь за женщиной, чей деймон, сидевшая на её плече зеленушка, с любопытством разглядывал оттуда Асту, шепча что-то женщине на ухо. Та уже собиралась обернуться, но тут за стойку вернулся ассистент с пачкой корреспонденции. Взяв её, женщина расписалась в квитанции и пошла, игнорируя щебетание деймона, которого явно всполошила догадка, что Лира и Аста—не одно человеческое существо.

Подойдя и заняв её место, Лира положила на стойку пропуск от Мустафы-Бея. Ассистент поправил очки и углубился в чтение документа, после чего поднял глаза на Лиру, которая, собрав всю свою наглость, вложила её в высокомерный ответный взгляд.

–Эээ…, неуверенно склонив голову, протянул оператор, на что Лира ответила вопросительной улыбкой и развела руками.

Он пробормотал что-то про себя и повернулся к начальнику, чтобы спросить. Лира взяла бумагу и, сложив, спрятала в карман; но тут же достала вновь, чтобы показать её спешащему к стойке пожилому мужчине. Тот стал что-то говорить; Лире не требовалось его понимать: всё было и так ясно. Благоговейно пробежав глазами строчки, написанные рукой Мустафы-Бея, он что-то бросил резко ассистенту, и тот немедленно убежал.

Склонившись в полупоклоне, начальник сказал Лире ещё пару фраз; она доброжелательно улыбнулась и с пониманием кивнула. После чего отвела взгляд и стала изучать архитектуру зала: арочные окна, мраморные колонны и мозаичные картины на потолке, иллюстрирующие скорость и надёжность почты Азербайджана.

Когда ассистент вернулся, в руках у него, к большому удивлению Лиры, был небольшой пакет. Она не выказала никаких чувств и наклонилась расписаться в поданной ей начальником квитанции, после чего приняла из его рук пакет, на всякий случай ещё раз проверив получателя. Пакет был надписан чётко, умелой рукой, и совершенно точно адресован Её величеству королеве Татьяне Иорековой. Он был упакован с профессиональной тщательностью, обвязан верёвкой с сургучной печатью, и оказался на удивление тяжёл.

–Мерси, месье,—сказала она, встретив в ответ поклон и ассистента, и начальника. Стоявший за ней в очереди мужчина с интересом за всем этим наблюдал. Не удостоив их лишним вниманием, Лира элегантно проследовала к большим дверям, которые ещё один мужчина для неё придержал.

–Ну что же,—сказала Аста, пока они шли к стоявшему у киоска Ионидесу. –Я впечатлена.

–Поразительно, чего можно добиться, имея листок бумаги от Мустафы-Бея.

–Там было что-то для королевы?—тихо спросил Ионидес. –Ладно. У вас есть карман? Спрячьте это туда, только незаметно, так, чтобы никто не понял. А я пойду с той стороны, рядом.

–За нами снова слежка?—спросила Лира и, как могла, незаметно сунула пакет в левый карман юбки. У неё пока не было даже догадок, кто и зачем ей это прислал, но требовалось идти, и немедленно, поскольку Ионидес сказал:

–Двое мужчин. Они наблюдали, как вы туда входите, и ждут, когда выйдете. Держитесь поближе.

Он двинулся вперёд неспешной походкой, Лира за ним, а за нею вплотную Аста. Деймон-геккон Ионидеса сидела на его плече, глядя назад. Лира бедром ощущала тяжесть пакета в своём кармане.

Статуя конного воина, стоявшая в центре площади, видимо, была для жителей Баку признанным местом притяжения. Там располагался газон со скамейками, цветочными клумбами и киосками, где продавали еду и напитки. Ионидес указал на кольцевую дорожку вокруг статуи:

–Усевшись там, мы сможем видеть всё вокруг. Вы голодны, мисс Сильвер?

–Я съела булочку, но она была символическая. Тоненькая.

Дойдя до светофора, Лира и шедший слева вплотную Иондес остановилась в ожидании разрешающего сигнала. Кроме них, там собралось ещё человек пять-шесть.

–Они где-то рядом?—шепнула она. Ей ответил деймон-геккон:

–Они тут, смотрят. Когда зажжётся зелёный, будут переходить улицу вместе с нами.

Вполголоса, но так, чтобы Ионидес и Аста слышали, Лира сказала:

–Тогда мы пойдём медленно, отстанем от остальных, а потом развернёмся, словно бы передумали, и побежим назад. По моему сигналу. На красный они перебегать не рискнут.

–Мисс Сильвер…—начал было Ионидес, но тут зажёгся зелёный, и первые пешеходы вышли на проезжую часть.

Лира двинулась за ними, Ионидес шёл вплотную слева, а те двое присоединились к прочим. Пройдя переход на три четверти, Лира скомандовала: «Сейчас» и бросилась назад. Аста летела стрелой впереди неё; Ионидес тоже не стал мешкать.

Для их преследователей это стало сюрпризом. Сперва они замерли, намереваясь было последовать за Лирой, но потом, видимо, сообразив, что это их выдаст, заколебались. Светофор тем временем переключился, и транспорт начал движение, вынудив их бежать к ближайшему тротуару; в результате они оказались отрезанными от объекта слежки.

–Отлично, мисс Сильвер,—сказал Ионидес. –Теперь надо успеть скрыться, пока они на той стороне.

Они свернули на ближайшую отходящую от площади улицу, затем направо, на более узкую, потом налево, и оказались на ещё одной оживлённой торговой улице, у остановки, к которой как раз подходил автобус.

–Садимся!—скомандовала Лира.

Вместе с ещё тремя пассажирами они зашли в двери. Ионидес спросил что-то у водителя, купил билеты, и они заняли места поблизости от дверей.

–А вы везучая, королева Сильвер,—сказал он. –Знаете, куда

Закладка:

–Лучше и быть не могло,—ответила она.

–Пакет с почты ещё при вас?

–Конечно.

Когда автобус отъехал, все четверо: Лира, Ионидес, Аста и деймон-геккон огляделись, чтобы окончательно убедиться, что за ними нет слежки. Никого хоть сколько-нибудь подозрительного в салоне не было.

Лира достала пакет, обвязанный верёвкой и запечатанный сургучом. Её одолевало любопытство.

–Вы знаете, от кого он?—спросил Ионидес.

–Понятия не имею; но адресован королеве. Так что, думаю, он может быть только от Мустафы-Бея.

Она пригляделась к печати на сургуче, сравнив её с отпечатком его кольца на своём пропуске. И да, они были идентичны: две изящно сплетенные арабские буквы.

–Такая же, да?

–Да. Чтобы его вскрыть, придётся сломать печать; но, видимо, так и задумано. Жаль. Над ней основательно потрудились…

Автобус полз по пробкам в окружении плотного потока транспорта. Сломав печать и раскрошив сургуч, Лира увидела, что та скрывала завязанный на верёвке сложный узел. Пока она ослабляла ногтями одну петлю за другой, Ионидес вёл наблюдение за улицей, за всеми, кто входит в салон, за соседними зданиями и за тем, насколько успешно Лира продвигается к цели.

–Может, разрезать?—сказал он наконец.

–Нет. Уже почти всё. Вдруг понадобится верёвка.

–Малкольм бы тоже её прибрал,—сказала Аста.

Лира распутала последнюю петлю, сняла верёвку и, сложив, спрятала в карман блузки. Затем развернула коричневую бумагу и обнаружила внутри другой пакет, с другим адресом:Алеппо, кафе «Марлетто», Мустафе-Бею для мисс Лиры Сильвертонг.

Пока автобус делал очередную остановку, высаживая четырёх пассажиров и принимая трёх, Лира обнаружила, что вместе с этим пакетом внутри лежит записка с оттиснутой на ней красной печатью Мустафы-Бея:

Ваше величество, кем бы ни был человек, отправивший мне для вас эту посылку, он проявил большую находчивость и доверие, которые, надеюсь, будут вознаграждены, когда вы её вскроете. Надеюсь также, что путешествие в Баку было для вас комфортным. С сердечными пожеланиями, Мустафа-Бей.

–Как только окажемся на пароме, в безопасности, я напишу для него отчёт,—сказала Лира.

Второй пакет был запечатан уже не сургучом, а липкой лентой, и жирно надписан чёрными чернилами. Обратного адреса не было. И надпись, и упаковка подталкивали к мысли, что это делалось наспех. Лире пришлось долго отдирать эту ленту, и прежде, чем она развернула пакет, автобус остановился.

–Лучше пока спрячьте,—тихо сказал Ионидес.—Это конечная, паромный терминал.

Все пассажиры уже стояли на ногах, готовые к выходу. У некоторых были чемоданы и рюкзаки: видимо, они тоже ехали садиться на паром. Женщина с двумя маленькими детьми с трудом продвигалась по проходу к дверям, таща сложенную коляску и чемодан; но, когда какой-то мужчина вызвался помочь его донести, она нервно замотала головой. Один из её детей заревел. Мужчина снова предложил помощь, и она, тревожная и растерянная, нехотя позволила ему взять коляску. Люди позади нетерпеливо сгрудились в проходе; водитель оглянулся посмотреть, в чем задержка. Спрятав пакет в рюкзак, Лира откинулась в кресле и стала ждать, когда проход освободится.

Спустя пару минут другие пассажиры разошлись, а Лира с Астой и Ионидесом осталась стоять у терминала Новой Транскаспийской паромной компании. Пакет, так до конца и не вскрытый, лежал благополучно в её рюкзаке.

18. Noli Me Tangere

Оливье Бонневиль всё ещё залечивал раненого деймона и свою уязвленную гордость, живя у нунция в Алеппо под арестом. Так он представлял это сам: в реальности нунций был бы только рад избавиться от никчёмного мальчишки. Зато у Бонневиля был удобный предлог пока что избежать рисков, которые принесло бы ему освобождение. У него было трехразовое питание и комфортная комната, где он и проводил почти всё время наедине с алетиометром.

Ему удалось узнать много интересного—начиная с того, что девушка покинула Алеппо и двигалась на восток. Вот только новый метод всё время что-то сбивало с толку: либо тот был принципиально неспособен работать более чем в трёх измерениях, либо Бонневиль был сейчас не в той форме, чтобы им пользоваться. Последняя возможность представлялась ему столь абсурдной, что он сразу её отмёл и вспомнил про том «Alethiometrica Explicata» Спиридона Трепки, украденный им из библиотеки монастыря Святого Иеронима перед отъездом из Женевы. Он позволял получать от прибора сведения, избегая тошноты.

Трепка был ограничен и поверхностен, но, в доступных ему пределах, точен; и, хотя Бонневиль уже слегка утратил технику, следить с его помощью за путешествием Лиры было куда легче, чем используя новый метод. Вероятно, от пинка девушки пострадал его вестибулярный аппарат; или же сломанное крыло деймона нашло отражение в его психике: да, именно так. Когда оно заживёт, новый метод покажет всю свою силу. Как минимум, он всегда знал, где Лира находится. С этим тоже не всё было гладко—но пока неважно.

Другой сферой его интереса были Женева и Магистериум. Следить за этим издалека было даже отчасти досадно: он видел, что складывающаяся там обстановка порождает атмосферу, в которой он и его особые таланты могли бы блестяще расцвести.

Деламар наращивал свою власть очень искусно и деликатно: мало кто за пределами свежесозданного Высшего Совета обращал внимание, что полномочия его главы мягко, но неуклонно расширяются. Сам же Совет был настолько удовлетворён, как быстро, чётко и эффективно теперь всё делается, что все без исключения его члены поддерживали Президента. Помогало и то, что каждого он тактично вознаграждал: новая часовня здесь, творческий отпуск на средиземноморском курорте там, молчаливое понимание семейных проблем где-то ещё. Всех деталей Бонневиль разглядеть не мог, но общее развитие событий понимал очень чётко.

Для погружения в политику Высшего Совета он использовал новый метод; к его радости, оказалось возможным изучать её достаточно полно, не испытывая при этом тошноты. Разобравшись в многообразии составлявших Совет личностей, Бонневиль отложил древний том «Alethiometrica Explicata» и вернулся к более привычной практике.

Осторожно, короткими урывками, открывая понемногу щёлочку и отступая, как только его зрение начинало плыть, а голова кружиться, он изучал одного за другим людей, входивших в возглавляемый Деламаром совет. Пару из них он раньше видел, других знал по именам, а некоторые были ему совсем незнакомы. Стало более или менее ясно, что всего их двадцать четыре; что заседают они раз в месяц в La Maison Juste, и что те, кто живёт и работает за границей и не в состоянии приезжать ежемесячно, могут назначать представителей, имевших, впрочем, лишь совещательный голос. Вникнуть как следует в их дебаты прежде, чем новый метод даст сбой, Бонневиль не успевал; Трепке же подобные детали были недоступны.

Закладка:

* * *

В общем, Бонневиль не знал, что скрывалось за встреченными им препятствиями. Если бы его сеансы чтения алетиометра новым методом длились дольше, он, может, и выяснил бы первопричину—но на это у него не хватало физических сил.

А дело было в том простом обстоятельстве, что каждый из членов Совета получил от Марселя Деламара совет—в частном порядке, строго конфиденциально и в самой доброжелательной форме. Суть его заключалась в том, что и для Магистериума, и особенно для них самих будет лучше, если они не станут обсуждать друг с другом вопросы Совета вне его заседаний, без протокола. Подразумевалось, что сам этот человек, конечно, пользуется полным доверием Президента, но для других членов Совета это может быть не так. Общаться друг с другом в письменной форме они, безусловно, могут, но лучше, если такие письма будут проходить через канцелярию Президента, чтобы он имел возможность разъяснять тонкости политики либо разрешать недоразумения.

Всё это, как и сам Совет, было в новинку, поэтому выдвинуть возражения, ссылаясь на то, что раньше ему никогда не приходилось с подобным сталкиваться, никто не мог. Конечно, президенту виднее. А члены Совета, жившие вдали от Женевы, как правило, не были друг с другом знакомы и вряд ли могли встретиться случайно или частным образом; поэтому в таком порядке вещей никто не видел ничего предосудительного. И не было ни расколов на фракции, ни мало-мальских разногласий, способных вылиться в серьёзные споры. Поначалу.

Но всё же в Женеве и её окрестностях проживало заметное число членов Совета, и некоторые из них (случайно либо в частном порядке) порою оказывались в компании друг друга. А значит, учитывая человеческую природу, они с неизбежностью обсуждали и Совет, и Президента, и установленные им правила, и слухи о войне, и любые другие волновавшие их темы; к тому же (что столь же естественно), кое-кого из них раздражало правило, запрещавшее подобные разговоры.

И так случилось, что как-то вечером по чистой случайности четверо мужчин и женщина собрались в компанию после прелестного ужина в зале отдыха Коллегии епископов. Они пришли туда, чтобы вполне легально обсудить нечто, не имевшее никакого касательства к делам Высшего Совета, но, поскольку все эти вопросы были успешно решены несколькими часами ранее, и поскольку все пятеро были членами Совета, а прочие гости, не входившие в Совет, уже ушли, неудивительно, что разговор зашёл о том, как этот вновь созданный Совет работает.

Все они хорошо друг друга знали. Можно сказать, были старыми друзьями. Ничто, кроме устного предупреждения Президента, не препятствовало им делиться мнением в компании тех, кому они полностью доверяли и кем во многом соглашались. Кроме того, еда была превосходной, а вино наливалось щедро. В камине ярко горел огонь; кресла были удобны, дымный лист раскурен; деймоны развалились на коленях брюк, на подоле платья или на мягких спинках кресел.

Разговор начал хозяин, декан Коллегии епископов—худощавый мужчина, ревностный и энергичный.

–Я очень рад этой возможности пообщаться, пусть и в частном порядке. В свете того, о чём собирается объявить Президент, было бы отступлением от нашего долга не обсудить этот вопрос…

–А о чём он собирается объявить?—спросил крупный, рыжебородый, больше похожий на солдата Карл фон Ландсберг, один из высших функционеров Суда общего порядка.

–В этом вся суть, Карл. Нас должны были об этом предупредить—но нет.

–Но разве это относится к компетенции Совета?—сказала Мариетт Зайдель, профессор филологии из Лозанны.

–Вы имеете в виду предстоящее объявление войны?—спросил Юлиус Моршах. Этот полный, элегантный и добродушный на вид человек был банкиром, чьё богатство превышало все мыслимые границы.

–Да, именно,—ответил декан.

–Боюсь, для меня это действительно новость,—сказал пятый из присутствующих, Жорж Парментье, который до этого почти весь вечер молчал. Он был приходским священником в небольшом городке на восточном берегу озера, чья репутация честного и благочестивого человека была вполне заслуженной. –Война, вы сказали?

–Наш президент собирается объявить о начале «священной кампании»,—декан произнёс это так, что кавычки были почти слышны,—имеющей целью куда-то отправиться и что-то там захватить и уничтожить. Нечто, что он объявит источником вдохновения и предметом почитания врагов Властителя.

–Что-что? Священная кампания? Как это понимать?—спросил фон Ландсберг.

–Война,—сказал банкир Моршах. –Я видел черновой набросок того, что он намерен сказать.

–Но как…

–Откуда вы…

–Что вообще…

–Война?

–А вы не заметили, как он в последние несколько недель метался из столицы в столицу, ведя переговоры с правительствами по всей Европе и за её пределами?

–Ну, эти его разъезды туда-сюда освещались,—сказала профессор Зайдель,—но все сообщения о них были чрезвычайно скудными, почти бессодержательными. Мне интересно…

–Юлиус, расскажите нам об этом объявлении,—сказал фон Ландсберг.—Вы сказали, что видели набросок того, что он намерен сказать? Как вы его получили?

–Об этом я предпочёл бы пока умолчать. Но можете быть уверенным: он подлинный. Вот слова, которые планируется произнести от имени Властителя и всего сообщества верующих: «Пришло время покончить с источником зла, развращающего сердца и умы огромного числа людей, от невинных детей до тех, кто обладает влиянием и властью. Это нужно захватить и уничтожить.»

–«Это»? Но что «это» такое?—спросила профессор.

–Наркотики, и неудивительно,—уверенно заявил фон Ландсберг. –Опиум или что похуже.

–Что бы ни имелось в виду,—сказал декан, –его источник скрыт в сердце Центральной Азии, в одной из самых бесплодных и безлюдных пустынь, какие только можно представить. У президента есть о нём секретная информация. Но Совету он, конечно, об этом не доложил.

–Ну так надо потребовать, чтобы он это сделал!—сказал фон Лансдберг. –Это недопустимо!

–А все эти договоры, соглашения и так далее…,—начала профессор Зайдель.

–…Часть сложной дипломатической игры. С целью заручиться поддержкой—то есть, гарантировать предоставление войск и вооружения.

–Но зачем другим правительствам на это соглашаться? В чём их выгода?

–Стать частью большого движения. Заручиться благословением крупнейшего религиозного авторитета. Дать своему населению повод для радости и объект для ненависти,—стал перечислять декан. Его глаза горели мрачным огнём; профессору Зайдель было трудно в них смотреть.

–Но, чтобы воевать, нужен противник,—сказал Парментье. –Государство. Нации воюют друг с другом, а не с находящимся в пустыне безымянным неизвестно чем. Какая нация будет противником в данном случае?

–Ну, это может быть Кайтай, или тот его район, именуемый Синцзян.

Закладка:

–Что же это за вещь, в конце концов?

–Какое-то место или здание,—сказал декан. –Это всё, что известно. Не сомневаюсь, что вскоре начнётся агитация и пропаганда, и мы увидим в прессе сфабрикованные истории и преувеличенные слухи.

–А как отнесётся к этой «кампании» Кайтайская империя, мы уже знаем?—сказала профессор. –Ведь это можно считать вторжением на её территорию, правда?

–Кайтай непостижим,—сказал Моршах. До нас доходят лишь слухи, и вряд ли у других государств есть нечто большее. Якобы Золотому Императору нездоровится, или он умер, или телесно перенёсся на небеса, или его свергли и заменили механической куклой, управляемой злым духом—в общем, мысли и действия Кайтая предсказать невозможно. Но я бы исходил из того, что происходящее на их западных территориях им небезразлично.

–И что нам теперь со всем этим делать?—спросил фон Ландсберг.

–Это зависит от того, как в точности устроены отношения между Президентом и Советом,—сказал декан,—а они никогда не были чётко определены. Состоит ли наша функция только в том, чтобы поддерживать все слова и действия президента, без возможности это обсудить или наложить вето? А ведь именно мы, ничего не знающие об этой кампании, подвергнемся атакам со всех сторон: журналистов, политиков, ученых, общественности—не имея ни малейшего представления, что им отвечать. Как можно с таким мириться? Это совершенно нетерпимая ситуация.

–Когда он намерен это объявить?—спросил Парментье.

–Я слышал, в воскресенье,—сказал Моршах. –На праздновании Тайной вечери он произнесет проповедь, призывающую все верные Властителю нации присоединиться к кампании.

–Вы нашли точное слово, Жан-Поль,—сказала профессор Зайдель, обращаясь к декану. –Это нетерпимая ситуация. Мы должны его остановить.

–Нужно созвать чрезвычайное заседание Совета,—сказал фон Лансберг.

–Как?—спросил Парментье.

–Ну, связаться со всеми его членами и вызвать их в Женеву.

–У вас есть полный список с именами и адресами? Потому что у меня, например, его нет. Подозреваю, что его единственный экземпляр хранится у президента.

–Кое-кого я знаю, но про некоторых никогда раньше не слышала,—сказала профессор Зайдель. –И потом, он же наложил прямой запрет на наше общение. Уверена, эта встреча уже его нарушает.

На какое-то время повисла тишина.

–Как мы позволили себе оказаться в этой абсурдной ситуации?—сказал декан.

–Надо просто идти к нему и требовать встречи, прямо сейчас,—сказал фон Ландсберг, ощетинившись вместе со своим деймоном-барсуком.

–Он в Париже,—сказал банкир.

–Значит, завтра. Когда вернётся!

–Принципиальная, базовая проблема—сокрытие информации,—сказал декан. –Что-то происходит, а сведения об этом до нас доходят лишь косвенно. Или в виде слухов. Взять хотя бы того военного, со взрывом.

–Что за взрыв?—сказал Ландсберг. –О чём вы?

–Некий гвардейский офицер, действуя в одиночку, взорвал в лесу над Ле-Диаблере не то мину, не то гранату. При этом пропал или погиб человек. И никто ничего не знает. Вернее, не хочет говорить, когда об этом заводишь речь.

–Кажется, я про это слышал,—сказал фон Лансберг. Фамилия этого военного не то Шнайдер, не то Шрайбер. А может, Штайнер. Возможно, это была лишь случайность.

–А это имеет какое-то отношение к нашим нынешним заботам?—спросил банкир.

–Только в том смысле, что об этом нас тоже держат в неведении,—сказал декан.

–Это не первый раз, когда решения принимаются без нашего участия,—сказал фон Ландсберг. –Был ещё тот странный случай с деймоном, который не исчез, когда у этого, как там его… у немецкого профессора случился сердечный приступ. Нас не проинформировали о решении опубликовать текст его лекции.

–Который к тому же отредактирован до почти полной бессвязности,—сказала профессор Зайдель. –Это вообще очень странное дело.

–Потому мы и обязаны быть в курсе таких вещей. Думаю, следует высказать это президенту в лицо, и немедленно. Ну что? Кто согласен?

–Интересно,—сказал Моршах,—не имеется ли в умственном здоровье нашего президента некоторой, скажем так, нестабильности? Я слышал, его мать находится в доме для…

–Ах, это всего лишь сплетни,—сказала профессор Зайдель.

–Тем не менее, думаю, было бы разумнее,—сказал Моршах,—теперь, когда мы высказали друг другу свои опасения, не идти с ним на конфликт немедленно, а потратить несколько дней, выясняя, кто что сможет, и собраться вновь, когда все мы будем знать несколько больше.

–Осторожно,—сказала профессор Зайдель. –Аккуратно. Осмотрительно.

Они договорились поужинать на следующей неделе в банке Моршаха, придя независимо друг от друга и как бы случайно.

* * *

На пароме Лира выкупила отдельную каюту. Ионидес сказал, что ему лучше спать на палубе и быть настороже, хотя никаких признаков мужчин, шедших за ними от почтамта, либо какой-то иной угрозы, не было. Путь до Красноводска занимал сорок восемь часов, так что у Лиры было достаточно времени, чтобы умыться и переодеться, прежде чем она села за столик под иллюминатором и развернула полученный от Мустафы-Бея пакет.

В первую очередь она обнаружила там карточку, где было написано:

В большой спешке. Если вы это получили, я либо в тюрьме, либо мертва. Используйте карандаш. Гленис Годвин, Оукли-стрит.

Аста тоже это прочла, пока Лира разворачивала бумагу, в которую было завёрнуто ещё что-то. Это оказался плоский кусок чёрного с зелёным оттенком камня размером чуть больше её ладони. Одна его сторона была гладкой, но не блестящей, другая—более шероховатой.

–Я такой видела,—сказала Аста. –У Малкольма был похожий. Ему его передали, но для чего, я не знаю. Когда к нему пришёл мистер Ионидес, я видела, как Малкольм его от него спрятал. Он как раз начал с ним разбираться, но я дремала и пропустила.

Она вновь посмотрела на записку.

–Используйте карандаш,—прочла она вслух. –У тебя есть карандаш?

–Был где-то в рюкзаке…

Пошарив, она его нашла. Правда, он был тупой, но след на гладкой стороне камня оставлял. Она провела линию и стала её рассматривать.

–И что теперь?

–Она бы не стала тебе его посылать, если бы на нём можно было только писать,—заметила Аста. –Для этого есть бумага. Видимо, он…

–Смотри! Она исчезает…

Линия прямо у них на глазах словно бы впиталась в поверхность камня.

Лира написала на камне своё имя:Лира Сильвертонг. Кончик карандаша мягко скользил по гладкой поверхности.

–Что ты начала говорить?—спросила она Асту.

–Только то, что у него, видимо, какое-то другое предназначение. Смотри, опять исчезает.

Надпись медленно побледнела и исчезла. Затем случилось нечто иное: сама собою возникла точка и стала перемещаться, оставляя след, словно на камне кто-то писал. Это были буквы, которые сложились в слова:

Лира? Это ты?

Лира даже выронила карандаш, настолько была поражена.

Закладка:

Как только рот Асты освободился от карандаша, она сказала:

–Это почерк Малкольма!

Лира сразу вспомнила элегантный курсив, каким было написано догнавшее её на Болотах письмо. Точно такой же.

Сердце её стучало, пальцы едва держали карандаш, но она написала вот что:

–Где находится Оукли-Стрит?

Ответ пришёл немедленно:

Оукли-Стрит не в Челси.

Лира продолжила:

–Да, причём на всём протяжении.

Ответ был:

Она тянется до самой набережной. Лира, это правда ты? Где ты находишься?

–На пароме из Баку в Красноводск. А ты где?

На гигантской горе, именуемой Дамаванд, в плену. Пан со мной.

Лиру проняла слабость. Её пальцы разжались, и карандаш вновь выпал. Она откинулась на спинку кресла; сердце бешено стучало, и эти удары отдавалось болью в горле.

Аста повторно подняла карандаш. Лира его взяла: рука дрожала так, что она едва вывела буквы:

–А Аста со мной.

По её телу, от пальцев ног до кончиков волос, прокатилась волна эмоций. Лира не смогла бы даже найти этим эмоциям название: достаточно было чувствовать их силу и неумолимую власть. Схлынув, волна оставила её поникшей и беспомощной.

Вы обе в порядке? Обе целы?

–Да-да

Откуда у тебя этот камень?

–Мустафа-Бей прислал—вернее, через него—Малкольм, это правда ты? Я не сплю?

Правда я.

–В плену? В смысле—ты в тюрьме?

Не совсем. В гостях, но под стражей. У грифонов.

–А где это?

Дамаванд лежит к югу от Каспийского моря. Хочешь поговорить с Паном?

–О, да, конечно, да, но только не так. Достаточно знать, что он с тобой. Он там?

Да, жив-здоров. Читает всё, что мы пишем.

–Как и Аста. Ох, как же мне хочется… не знаю… сказать Пану, что мне очень, очень, очень жаль.

Он знает. Ему тоже.

Лире пришлось на несколько секунд остановиться, прежде чем она смогла продолжать. Она написала:

–Что, грифоны? Правда?

Это дворец их королевы Шахрнаваз. Жажда золота для них превыше всего, и прямо сейчас я чиню ей алетиометр. Пока не закончу, она меня не отпустит.

–Откуда он взялся? Это мой?

Наверное. Пан считает, что да.

–Его у меня украл грифон. Он сильно сломан?

Циферблат сломан, но я извлёк его вместе с механизмом, а золотой корпус перекую, придав ему другую форму. Королеву интересует только золото. Все важные детали я сохраню и установлю потом в другой корпус.

–А у меня есть игла и стекло!

Пока Лира это писала, прозвучал свисток, и она ощутила лёгкую вибрацию: двигатели начали вращать винт. Она посмотрела в иллюминатор и увидела, что набережная и стоящие за ней здания медленно отдаляются. Паром выходил в открытое море.

На камне вновь возникли слова:

Ионидес с вами?

–Да. Столько всего нужно рассказать, что даже не знаю, с чего начать. А ты с ним знаком?

Когда я был в Алеппо, он пришёл ко мне сам, а потом привёл в посольский сад, где ты спала.

–Это когда тебя забрали грифоны?

Да.

–А Пан был с тобой?

Нет. Уже у грифонов.

–Он был в Хан-аль—не знаю, как пишется—прямо передо мной. Там грифон и схватил человека, забравшего мой алетиометр, и с ним улетел. Его крадут снова и снова.

Я сам украл его у Бонневиля во время потопа.

–Украл, конечно! А потом отдал мне!

–Спроси, как он намерен оттуда выбраться,—сказала Аста.

–Аста интересуется, как ты намерен оттуда выбраться. И я тоже.

На спине грифона. Пан знает, как с ними разговаривать. Красно-как?

–Красноводск. С другой стороны Каспия. Когда ты закончишь ковать золото?

Ещё день или два. Ах да, здесь ещё ведьма. Она пытается заключить союз между их народом и грифонами, впервые в истории. Чтобы сразиться с Магистериумом, потому что его войска уже движутся на восток.

Лире потребовалось время, чтобы это переварить.

–Просто так много всего,—написала она и остановилась.–Я, наверное, тебя задерживаю. Тебе нужно делать эту золотую штуковину. Но как же здорово было поговорить! Этот камень не откажется вдруг работать, нет?

Не думаю; и да, это здорово. Кажется, эти камни называются «магнетитовыми резонаторами». Мой мне прислала Гленис Годвин из Оукли-стрит. Но откуда они взялись изначально, понятия не имею.

У Лиры в голове щёлкнуло. Мир мёртвых—галливспайны—у них были устройства наподобие, чтобы общаться с их командиром, находившимся где-то далеко…

–Я, кажется, знаю. Но это потом.

Немного поколебавшись, она написала:

–Береги себя и работай хорошо. С любовью, Лира.

Возможно, это было слишком. Но поздно: слова уже таяли в камне. Паром набирал скорость, выходя в плавание через Каспийское море.

* * *

Главной отличительной чертой Жоржа Парментье, приходского священника восточного берега Женевского озера, была чрезвычайная скромность. Его деймон имела вид землеройки; и даже она иногда находила его робким. Когда она ему это говорила, он в ответ извинялся; её это раздражало, но она была слишком добродушна, чтобы его за это упрекать. Он ничего не мог с собой поделать, и она это понимала. Жизнь, которую они вели в небогатом приходском доме тихого пригорода, была упорядоченной, целомудренной и простой. Он даже не догадывался, как любят и ценят его прихожане, как доверяет ему начальство, как широко известна его репутация. Он был глубоко поражен, оказавшись сперва в Высшем совете, а теперь в его небольшой фракции, возникшей, казалось, не чьей-то волей, а почти естественным образом, чтобы противостоять всему, что делает Президент—если он, Парментье, правильно понимал суть дела. Способность понимать суть тоже была одним из качеств, которые он в себе недооценивал.

–Что же нам делать, Сильви?—спросил он, потягивая утренний травяной чай в маленьком саду. Лето ещё не наступило, но день начинался с солнца, греться в лучах которого, сидя под ореховым деревом, было очень приятно.

–Выяснить все подробности, конечно,—сказала его деймон.

–Да-да, тут нет никаких сомнений. Но с чего начать? О чём спросить в первую очередь?

–Что нас больше всего отталкивает?

–Совет. Мне категорически не следовало соглашаться в него войти.

–Не следовало; да ты и не хотел. Потому и согласился. Чтобы ещё раз почувствовать, что приносишь себя в жертву.

–О, нет-нет, не преувеличивай. Я чувствовал, что должен это сделать, невзирая на дискомфорт.

–Знаю. Но у тебя был выбор.

–А сейчас эта… группа.

–Они попросили тебя прийти. Хотели, чтобы ты был за них.

–И уже замышляют заговор против Президента.

–Теперь уже преувеличиваешь ты.

–Не думаю.

Она спустилась по его ноге и стала шарить в траве в поисках насекомых. Потом, поймав

Закладка:

–Тебе было неловко быть с ним, а теперь неловко быть против него?

–Да, было. И есть. Но история со взрывом—этого я не понимаю, и хочу разобраться, что произошло. Как и все прочие вчера.

–Пойди и поговори с генералом.

–Я боялся, что ты это скажешь.

Деймон-землеройка мигом взобралась по его штанине и строго посмотрела на него снизу вверх, с колена.

–Нет, ты надеялся, что я это скажу,—произнесла она резко. –Допивай свой чай—всё равно он уже остыл—и сейчас же иди к нему.

Вот так, наверное, и выглядит, в каких-то своих проявлениях, жизнь в браке, подумал он в сотый раз, моя и вытирая чашку. Безбрачие не было обязательным требованием Магистериума, но при подготовке к рукоположению ему ясно дали понять, что брак—скорее помеха, чем достоинство. Даже скромный приходской священник будет служить Властителю куда ревностнее без сложностей и отвлекающих моментов, связанных с женой и детьми. Но всё же такая жизнь против естества, тайно думал он в глубине души: строгая привязанность между ним и его деймоном важнее всего; но добрая женщина, тёплая, нежная, понимающая, с мягким телом…

Но хватит об этом. Он должен встретиться с генералом. Так сказала Сильви.

* * *

–Я по военному вопросу,—сказал он служанке, вышедшей на звонок в дверь.

Она вечно забывала, как его звать. Он не служил в армии, а к таким она питала презрение.

–Генерал занят.

Она говорила это всегда, когда он приходил.

–Я знаю. Много времени я не отниму.

Она нехотя отошла в сторону. Её деймон, ласка, хмуро глядел из кармана её фартука.

Он вытер ноги и последовал за ней по неосвещённому коридору к двери кабинета.

–Впустите его,—крикнул генерал, прежде чем она успела постучать.

Служанка открыла дверь и впустила Парментье, следя за ним, как за бродягой.

–Видел, как вы подходили к дому,—сказал старик, вставая, чтобы пожать руку. –Как ваши дела, святой отец?

Он был одет, словно на выход: плотный твидовый костюм, начищенные кожаные туфли на шнурках, туго застёгнутый воротник и полковой галстук. Парментье любил этого отставного вояку: генерал Равиньяк уважал долг, людей и традиции. Его крупный деймон-спаниель, хрипло дышащая в отдельном кресле, открыла один глаз и дважды стукнула хвостом по подушке, прежде чем снова его закрыть.

–Как движется работа над вашими мемуарами, генерал?

Генерал неопределённо махнул рукой в ​​сторону скопившихся на его столе бумаг и, подойдя к Парментье, сел рядом у камина.

–Слишком много всего. Слишком много воспоминаний.

–Значит, вам повезло. У некоторых их с каждым днём всё меньше.

–Никак не могу выделить главное, понимаете. Есть вещи, которые мне довелось сделать, а есть то, что оставило наибольшее впечатление… Что я должен туда включить, а что нужно отбросить… Не уверен. Знаете, какое моё самое яркое воспоминание?

–Расскажите.

–Девушка, которую я не смог поцеловать. Даже не сказал ей ни слова. Онемел, понимаете. Самая красивая, что я видел за всю свою жизнь, с тех самых пор… Мне было тогда, ох, восемнадцать. На балу в каком-то большом доме. Просто не хватило смелости.

–Да, сожаление… Кто-то сказал, что больше всего мы сожалеем о вещах, которых не сделали.

–Ну, я никогда этого не узнаю, разве что в загробной жизни. Возможно, там нас будут больше наказывать за то, чего мы не сделали, чем за то, что сделали. Есть ли на этот счёт богословское мнение, святой отец?

–Почти наверняка, но в чём оно состоит, я не знаю. Генерал, мне интересно, встречали ли вы когда-нибудь офицера гвардии, которого недавно видели в Ле-Диаблере? Кажется, его фамилия Шрайбер или, возможно, Шнайдер.

Глаза старика расширились.

–Уж не о том ли вы беспечном глупце, что убил лесника?

–Я не знал, что там кто-то погиб. Там был взрыв?

Генерал наклонился вперёд, приблизив лицо к нему.

–Да, взрыв. Откуда вам это известно?

Парментье предвидел этот вопрос.

–Я вхожу в новый Совет, как вы знаете. Высший совет при Президенте Магистериума. Этот вопрос обсуждался в подкомитете. Я подумал, что мне следует выяснить, что за этим стоит.

–А своего шефа вы не могли спросить?

–Месье Деламара? Мне очень не хочется отнимать его время. Так что случилось с тем лесником?

–Беднягу разнесло в клочья. Вскоре после этого местный житель видел спускающегося с горы человека в берёте Альпийского батальона.

–И это было в Ле-Диаблере?

–Где-то в лесу над этой деревней, на крутом склоне.

–Это кто-то расследовал?

–Нет. Издан так называемый приказ NMT. «Не прикасайся ко мне»; ну, вы знаете.

–NMT… Noli me tangere*. Ну и ну! Никогда о таком не слышал.

(*Noli me tangere (лат.): Не прикасайся ко мне!—фраза из латинского текста Нового Завета; первые слова, сказанные воскресшим Иисусом Христом узнавшей его Марии Магдалине.)

–Да и никто слышал. Почти. Это распоряжение, отдаваемое журналистам: ничего об этом не публиковать. Никто не должен об этом писать и даже говорить. Я про тот случай не знал, и никто из широкой публики тоже, но деревенский полицейский в Ле-Диаблере—мой старый товарищ; он мне рассказывает, что происходит.

–Да, странно… Может, тот военный испытывал какой-то новый тип мины?

–Именно это я и предполагаю.

–А о месте, где она взорвалась, что-то известно?

Генерал нахмурился. Парментье не хотел утомлять старика, у которого был озабоченно-рассеянный вид.

–Всё это очень тревожно,—мягко сказал священник.

–Хочу вам кое-что рассказать. Год или два назад ко мне приходил один человек—англичанин, Биминг, кажется, или Бимиш, какой-то учёный. Он приехал сюда, потому что слышал, что я вырос недалёко от Ле-Диаблере, а он искал там некое место—какое-то геологическое образование, что ли. Или атмосферное? Я не совсем понял, чего он хочет, так что ничем не смог помочь. Но знаете, в детстве я постоянно слышал одну и ту же историю—про дверь в страну фей на горе, в лесу. Я сказал ему об этом. Всё это, конечно чепуха, старушечьи сказки—сам я её так и не нашёл. И никого, кто бы нашёл, тоже не встречал.

–Вы искали её, будучи ребёнком?

–Ну, пару раз принимался. Так и не нашёл. Однако же тёмными ночами было кое-что слышно. Пение и звон колокольчиков. Не из деревни. Ничего общего с церковью, или трактиром, и вообще любыми знакомыми нам обычными звуками. Бесконечно далёкие и… Простите…

Он развернул безупречно выглаженный платок и вытер глаза. Этот старый солдат плакал. Парментье ничего не сказал и стал ждать, пока генерал откашляется и спрячет платок.

–Чёртов старый дурак,—пробормотал он. –Простите, святой отец. Застало меня врасплох… То пение было

Закладка:

Парментье представил мысленно своего друга, этого страдающего артритом старого вояку, героя осады Монтеррея, в походной палатке накануне битвы, посреди спящей армии: кто-то из его солдат, несомненно, молится; другие, несомненно, пьяны; а этот молодой офицер не спит, тоскуя по девушке, чья красота заставила его онеметь, и пению и звону колокольчиков из иного мира, разбившими ему сердце.

Генерал ещё раз откашлялся и хрипло сказал:

–Простите, дружище. Не слишком много от меня толку сегодня.

Парментье помолчал ещё с минуту и продолжил:

–Вы упомянули военного в форменном берёте. Альпийского батальона, вы сказали?

–Раньше существовал полк—«Альпийские егеря». У них был свой цвет берета, не спутаешь. Чёрный. На этом парне явно был он. И ещё значок—свидетель мне его описал, но мне такой незнаком. Маленькая римская лампа с пламенем на конце. Может, инженеры или что-то вроде. Сейчас всю армию переиначили; я и половины не понимаю.

–Что ж, ясно. А об этом погибшем леснике что-то известно?

–Нет. Взрыв—и нет человека. Ни тела, ни вообще ничего. Он признан мёртвым.

–Может, он нашёл дверь в страну пения и колокольчиков…

Генерал хмыкнул.

–Так значит, полиция не проводила расследования?—продолжил Парментье.

–NMT.

–Ах да, ясно. А кто издаёт приказы NMT, не знаете?

–Раньше это делала организация под названием La Maison Juste. Но теперь…—Генерал надул щеки и многозначительно пожал плечами. –Будьте поосторожнее. Публике не положено знать о таких вещах.

La Maison Juste, подумал священник. Деламар…

Он резко встал и пожал старику руку.

–Простите, мой друг, что не провожу вас до выхода,—сказал генерал.—Всегда рад с вами поговорить. Приходите ещё.