Роман о вечности ("Роскошный часослов герцога Беррийского")

Союз Зимы и Земли

Иные произведения искусства – как межевые знаки времени. Мавзолей Галлы Плацидии – еще поздняя античность, уже раннее средневековье. Гентский алтарь – то ли заря Возрождения, то ли зенит готики...

Или вот – «Роскошный часослов герцога Беррийского», одна из лучших работ на стыке времен – высокой готики и раннего Возрождения во Франции.

…Каждому порой снятся сны настолько яркие, логичные, убедительные в деталях, что даже долгое время спустя они кажутся реальнее действительных событий. Вместе с тем, каждый такой сон – символ, обобщающий наш опыт, переживания и вопросы. Подобным «сном» предстает и календарный цикл «Роскошного часослова» герцога Беррийского.

Часословы – один из самых интересных видов религиозных книг: молитвенник, календарь, увлекательное чтение и картинная галерея в миниатюре (точнее, в миниатюрах). В узком смысле слова это богослужебная книга, содержащая так называемые «службы часов» – молитвы суточного цикла богослужения. Они предназначались как для исполнения литургических текстов в церкви чтецами и певчими, так и для чтения вслух или про себя во время домашней молитвы. Именно последняя функция часословов – как молитвенников у состоятельных мирян – определила их популярность в XIV–XV веках, в период, который Й.Хойзинга назвал «осенью средневековья». Именно в этот период часословы, появившиеся в Западной Европе в XIII веке, начинают обильно украшать и иллюстрировать, превращая из собственно молитвенника в предмет роскоши и занимательного досуга. Их оформление заказывают лучшим художникам, их коллекционируют, из них составляют целые библиотеки.

Жана, герцога Беррийского, называли «Королем часословов». Третий сын Иоанна (Жана) II, французского короля из династии Валуа, брат короля Карла V и дядя Карла VI (вспоминаем события Столетней войны), Жан Беррийский вошел в историю как покровитель искусств и, прежде всего, как человек, благодаря которому мир получил одно из самых великих произведений позднего средневековья – миниатюры «Роскошного часослова».

Кому принадлежит авторство этих миниатюр? На слуху и в памяти поколений остались три брата Лимбург – Поль, Эрман и Жан, – с именами которых его ассоциируют. На самом деле в создании «Роскошного часослова» принимали участие и другие художники (одни исследователи говорят о тринадцати, другие – о двадцати семи), в том числе Жан Коломб, испытавший в своем творчестве несомненное влияние самого великого из живописцев французской «осени средневековья» Жана Фуке, – а также целая плеяда безымянных мастеров, включая «Промежуточного» мастера (какое обидное прозвище для художника, а им ведь может оказаться утонченный певец куртуазии Бартелеми д`Эйк, автор миниатюр к «Книге любви» короля Рене). А некоторые просто утверждают, что создан «Часослов» после 1416 года, не выдвигая предположений об авторстве. Эта полу-анонимность представляется символичной и отнюдь неслучайной.

Часослов весь – о времени. О часах церковной службы, по которым отмерялись день и ночь; о сезонах в природе и деятельности человека, цикличность которых, по убеждениям средневековья, подтверждает (и до некоторой степени отражает) до- и сверх-человеческий смысл круга праздничных и ежедневных богослужений; о том, наконец, метафизическом Времени, которое есть Вечность, явленная в Событиях (слишком много заглавных букв, но с вечностью всегда проблема, ее невозможно передать словами и не получается обойти молчанием).

Парадокс, но ближе всего к неделимой и невыразимой Вечности оказывается дробная и вполне понятная повседневность: брейгелевские «Охотники на снегу», «Менины» Веласкеса. Или цикл миниатюр «Времена года» из того самого часослова.

Жан Беррийский был заказчиком целого ряда часословов, заслуживших восхищение современников, в том числе Прекрасного часослова Богоматери и двух богослужебных сборников, также названных «прекрасными». Но Роскошный, или Великолепный часослов – первый среди них, как январь – первый среди месяцев. В нем скрупулезно переданы приметы эпохи – одежда и орудия труда, замки владетельных сеньоров и крестьянские хижины, труд землепашца и герцогский пир, купание в реке и соколиная охота. Все настолько достоверно, что «Роскошный часослов» используется в научных исследованиях самых разных направлений, от истории искусства до истории военного дела. В то же время календарный цикл Часослова – иносказание о суете всякой земной достоверности, ибо единственная Достоверность лежит за пределами зримого.

Союз Зимы и Земли

Зиму редко называют чувственной, это определение отдают лету, но – глотните крепкий, как «Егермейстер», воздух, закутайтесь в непроницаемую мглу январской ночи, коснитесь огненно-холодных в своей наготе веток дерева у соседнего дома – и услышите, как смеется избыточная фламандская чувственность, которой живет первый месяц года.

Январь щедро телесен. Плотный. Темноту его утра и вечера не разогнать никакому городскому освещению. Его туманы раздвигаешь руками. Его холод можно нарезать ножом, как ветчину. Платяной: от него закрываешься теплой одеждой, а он пробирается под нее, как герои фаблио под юбки любвеохочих горожанок. Празднично-деятельный: у него много энергии, но это энергия пира, веселья, звено, соединяющее уходящие святочные гулянья с грядущим карнавалом масленицы. Зима, которую часто представляют сумрачной, будничной, унылой, на деле – почти непрерывный праздник.

Праздником открывается цикл миниатюр в «Роскошном часослове герцога Беррийского», посвященный месяцам года.

Праздничная чувственность начала года переливается лазурью, пурпуром и жемчужной белизной в изображении январского пира. По трактовке одних исследователей, мы видим один из эпизодов праздника Богоявления (или Дня Трех Царей), завершающего святочный цикл, когда, по традиции, вассалы подносили дары своему сюзерену и подтверждали клятву верности. По другой трактовке, на миниатюре изображен пир в честь конкретного события – завершения переговоров с англичанами в замке Жиак 6 января (то есть, опять же, в день Богоявления) 1414 года. Изображенные на миниатюре персонажи также весьма конкретны. Это, прежде всего, сам Жан Беррийский. Одетый в роскошный синий, отороченный мехом и расшитый золотом наряд, он беседует с прелатом, в котором исследователи предполагают епископа Шартрского Мартина Гужа. Автор миниатюры, Поль Лимбург, похоже, изобразил на ней и самого себя (молодой человек в сером колпаке, стоящий на заднем плане наискосок от епископа), а рядом своих братьев, также работавших над оформлением «Роскошного часослова».

«Январь» привлекает внимание исследователей обилием деталей, свойственных обиходу аристократии того времени, а также указывающих на обстоятельства личной жизни владельца часослова. Но мне интереснее другое: сочетание в изображенном мирского и сакрального. Творчество братьев Лимбургов – пограничная зона французского искусства, где встречаются высокое средневековье и ранний Ренессанс, где интерес к человеку как автономному объекту бытия не оторван от интереса к человеку как творению Бога. Поэтому вполне мирское, светское событие смотрится как сцена из мистерии, рассказывающей о волхвах, прибывших в Вифлеем поклониться младенцу Христу, пиршественный стол внезапно приобретает сходство с алтарем (которое усиливается присутствием прелата), а хлебодар и виночерпий на переднем плане получают неожиданно символический смысл. Мистериальный дух превращает земной праздник в космическое торжество Зимы и Земли среди геральдических цветов мороза, снега и огня очагов, в образ земного дома человечества, где среди тревог и забот находится место ликующей, избыточной, чувственной радости начала нового цикла времени.

Люди той эпохи зиму, мягко говоря, недолюбливали. Что не удивительно – слишком много давала она поводов для гибели. Затянулись холода, закончились припасы – неизбежен голод. Усилились морозы, вышло топливо – замерзнешь насмерть. Попасть на зуб дикому зверю в дороге – обычное дело. Как там в «Игре престолов» говорили? «Ночь темна и полна ужасов»? Вот и зима тоже.

И только от одного бедствия избавляла зима – от войны. Конечно, бывали исключения, но все же, как правило, в разгар зимы распри прекращались. Мир ставит себе в заслугу Зима в «Словопрении Весны с Зимой» Алкуина. Время мира – время пира для тех, кому позволял достаток.

«Много богатств у меня – так много и пиршеств веселых,

Есть и приятный покой, есть огонь согревающий в доме», –

говорит Зима в поэме Алкуина.

А о сражениях напоминали лишь шпалеры и гобелены, как на миниатюре «Январь» в «Роскошном часослове герцога Беррийского». Время мира. Золотой век на снежном троне. Недолгий, но такой желанный.

Лабиринты февраля

Февраль; зима истончается, словно убывающая луна…

«Роскошный часослов герцога Беррийского» еще раз подтверждает, что с прошлым нас связывают не прямые линии, а запутанные переплетения ходов вечного Лабиринта. Знаки, оставленные культурой (культурами) других эпох, могут нести в себе совсем иной смысл, нежели тот, что мы пытаемся в них вложить. Абсолютно, на первый взгляд, ясное может оказаться столь же абсолютно темным и загадочным. Например, шутка, смех, юмор. Действительно ли в XIV–XV веках смеялись над тем, что кажется нам смешным сейчас? Действителен ли фарс в кажущихся нам фарсовыми сценках? Вопрос, поднимаемый исследователями в связи с исландской прядью о Торстейне Мороз-по-коже, приходит на ум и в связи с миниатюрой «Февраль» в календарном цикле, созданной... кем? «Февраль» приписывают и Полю Лимбургу, и второму из братьев, так называемому Рустикальному мастеру. Но кем бы ни был автор «Февраля», он создал миниатюру многозначную и двойственную, вроде бы и не подходящую молитвеннику.

Первое, что бросается в глаза, – убедительная материальность изображенного. Зритель видит почти бесконечный мир хозяйственных необходимостей зажиточной крестьянской усадьбы: овчарня, ульи, телега, покрытые снегом бочки, вязанки хвороста, стог сена за оградой, сама ограда, выписанная ошеломляюще подробно и точно. Стая ворон, «зимних» птиц, представляется символом того «потустороннего» сна, в который погружена природа, но в то же время вороны клюют зерно – намек на близящееся «прорастание» весны. Но не менее вероятно и то, что никаких намеков на символы зимы и весны здесь нет, а просто художнику, жившему в эпоху раннего Ренессанса, хотелось изобразить птиц, которых он видел каждый февральский день из окна собственного дома. Точно так же нам не удастся понять до конца, что изображает сцена, в которой показано, как у очага греются хозяева усадьбы – двое мужчин, снявших с себя исподнее, и вполне благообразная женщина, скромно опустившая глаза и приподнявшая подол платья. То ли вольная шутка, навеянная сюжетами плутовских новелл, то ли скрупулезная бытовая зарисовка, то ли и вовсе отсылка к назидательным историям из проповедей, обличающих распущенность нравов. Имеет ли «Февраль» хоть какое-то отношение к смеховой культуре и традиции масленичных карнавалов, часто приходившихся именно на последний месяц зимы? Этого нам, наверное, уже никогда не узнать. И уже представляется несомненным, что это рассказ о мире материальном, повседневном, занятом телом, не душой.

В самом деле, что может выглядеть более обыденным и преходящим, чем попытки крестьянской семьи согреться у очага в пронзительно снежный февральский день? А то, как они согреваются (вернее, что согревают в первую очередь), у современного зрителя вызывает совсем не благочестивое оживление и вопрос: а что, так можно? В часослове? И где здесь вечность?

…Она – в контрасте между пестротой одежд, предметов обихода и обиходных действий и – властной, всеподчиняющей белизной снега, сродни ангельским крыльям. В отрешенности лиц и почти космической обособленности персонажей. Она – в овчарне, крестообразный навес которой так напоминает крышу собора, а сквозь дыру в нем продолжает литься свет невидимой вифлеемской звезды. В клюющих зерно сестрицах-сороках и бредущем по заснеженной тропинке братце-ослике, нлядя на которого невозможно не вспомнить Бегство в Египет. В зимних деревьях, мерцающих, словно храмовые светильники. В городе на заднем плане, который так легко вообразить Римом или Иерусалимом, или вообще Градом Божиим. Иллюстрация обычных занятий обычных людей превращается в притчу о душе, идущей от мирского к вечному по снегам собственного одиночества.

У древних римлян февраль был месяцем очищения. И это тоже – о времени, уносящем обиды, стирающем пыль мелочей, укрывающем под снежным покровом забвения давние невзгоды... как на миниатюре, созданной шесть столетий назад.

Мартовские иды

Весна прорастает из крови Адониса, смерти Сиявуша, плача Деметры, пепла сожженного Камы. Убийство Цезаря, так символично пришедшееся на мартовские иды, преобразуется из реального события в миф, утверждая сакральную необходимость смерти как условия жизни. Ежегодная евангельская мистерия разворачивается весной. Весна прорастает из жертвы. Зерно уходит в землю Страстной Субботой, чтобы взойти Светлым Воскресением.

Автор миниатюры «Март» из «Роскошного часослова герцога Беррийского», казалось бы, о весенней драме не подозревает. В изображенных им сценах всего лишь сошел снег, зеленеет первая трава, начались работы в поле и на виноградниках. Всё мирно. Всё обыденно.

Но сам характер работ – пахота, сев, уход за виноградными лозами – отсылают к евангельским притчам о смерти и воскресении, а стадо овец вдалеке не оставляет сомнений в том, что художник стремился изобразить не только простые людские заботы. И сказочный дракон на башне замка Пуату, с ошеломляющей неожиданностью ворвавшийся в трудовую и размеренную реальность, символизирует не столько герцогов Лузиньянов (вернее, фею Мелюзину, считавшуюся их родоначальницей), сколько неразрывную связь жизни, смерти и бессмертия.

Умение видеть сакральное в людских буднях и праздниках роднит «Март» с «Январем», внимание к повседневной жизни – с «Февралем». Однако искусствоведы отказывают трем этим миниатюрам в едином авторе. Нет единого мнения и о том, кто именно создал «Март». Первоначально считалось, что это старший из братьев Лимбургов, Поль. Впоследствии один из исследователей «Роскошного часослова», Эдмон Поньон, обратил внимание на несколько миниатюр («Март» входит в их число), где перспектива выстроена более умело, чем на прочих, а изображенные люди и животные более объёмны – в частности, они отбрасывают тень. Поньон предположил, что автором «Марта», а также «Октября» и «Декабря» является один и тот же художник, оформлявший «Часослов» позже Лимбургов, чью работу трагически оборвала эпидемия чумы 1416 года. Поньон назвал его «Мастер теней». Многозначное определение, если учесть, что загадка авторства «Роскошного часослова», подобно загадке Шекспира, вряд ли когда-нибудь будет разгадана. И что с воплощенным в «Часослове» замыслом (кому бы он ни принадлежал) идеально согласуется идея рассказать о жизни земной как вечной божественной драме, где свет весеннего солнца неразлучен с тенью уходящей зимы.

Жеста апреля

В последние апрельские вечера нарежьте букет из молодых побегов роз и жасмина, найдите баллады Гийома де Машо, откройте «Роман о Розе» и – непременно – вспомните миниатюру «Апрель» из «Роскошного часослова герцога Беррийского».

«Апрель» – видение в волшебном зеркале, приключение Гавейна, сон в весеннюю ночь. Персонажи легки, настроение прозрачно, краски радостны, и даже черный цвет смотрится светло, и даже неумение художника выстроить перспективу органично вписывается в эту календарную утопию, добавляя ей сказочной логики, неправильной, но оттого тем более очаровательной. Вполне земное событие – помолвку (исследователи называют даже реальные исторические лица: по одной из версий, здесь представлено обручение заказчика «Часослова» герцога Жана Беррийского с его второй супругой, Жанной Булонской) художник превращает в роман, рассказанный языком живописных символов. Как же хочется, чтобы нашелся автор, который переложит эти символы в слова, поведав читателю «Жесту апреля»...

Вместе с тем, «Апрель», как все миниатюры календарного цикла «Часослова», говорит нам о мире земном и вполне узнаваемом. Замок на заднем плане – владение герцога Беррийского (по другой версии – герцога Орлеанского) у реки Орж. К слову, на каждой календарной миниатюре присутствует один из замков Пуату, обозначая, как гербы и эмблемы, что заказчиком и владельцем часослова является их хозяин, герцог де Берри. На реке возле замка идет рыбная ловля. Даже сказочный мир живет по законам земного, облагораживая и осветляя их.

Автором «Апреля» был, скорее всего, Жан Лимбург. Исследователи «Часослова» давно обратили внимание на то, что места в тимпанах миниатюр, безусловно принадлежащих братьям Лимбург, остались незаполнены астрономическими данными, соответствующими месяцу. Сравните «Март» и «Апрель», и вы сами в этом убедитесь. Однако в случае с «Апрелем» незавершенность миниатюры неожиданно становится завершающим штрихом в изображении мира грез.

Ведь и во сне образы неокончательны и оттого тем более прекрасны.

Сияющий мир

«Май» – самая красивая и одновременно самая архаичная из календарных миниатюр «Роскошного часослова герцога Беррийского». Забыты не только тени и простор «Марта», но и наивная «многоугольная» перспектива апрельского обручения. Фигуры и пейзаж строго одномерны, «Май» смотрится не картиной, пусть и миниатюрных размеров (чего зритель вправе ожидать от книжных иллюстраций XIV–XV веков), а гобеленом. Чистейшая высокая готика. Однако это возвращение к готическим принципам изображения после ренессансных «Февраля» и «Марта»– не шаг назад, а, пользуясь определением Эрвина Панофского, использование прежних форм для решения художественной проблемы. Главной философской и художественной проблемой искусства средневековья являлось осмысление единства мира. Собственно, в этом и состоит главная заслуга средневековых архитекторов, иконописцев, миниатюристов, поэтов и музыкантов: они подарили нам ощущение мира как некоей цельности, одухотворенной и освященной Богом. Отсутствие перспективы в нашем понимании в искусстве готики означает всего лишь другую перспективу – невещественного света, в котором растворяются тени, тело теряет объем, становясь, по сути, бестелесным, а дальнее и близкое уравниваются, ибо для небесного света нет расстояний. Эта концепция предельно ощутима, даже образ Солнца, присутствующий в тимпане каждого изображения месяцев, смотрится не «технической» частью календаря, а аллегорией светоносной силы, объединяющей мироздание.

Для средневекового богослова или художника мир настолько един и осиян свыше, что с точки зрения современного человека может восприниматься только как сказочный. И в этом сказочном мире движется сказочная процессия – идеальные, утонченные, неземные дамы и кавалеры, которых легче принять за эльфов Летнего Двора, чем за людей, отягченных плотью и вполне предсказуемыми недостатками. И все же, это вполне земные, реальные люди: в крайнем слева персонаже исследователи видят самого Жана Беррийского, в даме, возглавляющей процессию,– жену герцога, Жанну Булонскую, либо его дочь, Жанну Беррийскую (и тогда кавалер в красно-бело-черном наряде оказывается ее женихом, герцогом Бурбонским). И одеты эти земные персонажи в наряды своего времени, а не в условные эльфийские одеяния. Персонаж на переднем плане, обращенный к зрителю спиной, красуется в великолепном темно-синем упленде – верхней одежде для торжественных случаев, отличавшейся расширенными книзу рукавами, настолько длинными, что иногда они волочились по земле. Едущий рядом персонаж в разноцветном (красное, белое, черное) костюме демонстрирует шаперон – головной убор, который мог иметь форму тюрбана или берета со свисающим на плечо длинным шлыком.

Независимо от фасона одежды и головных уборов, все участники процессии украшены венками и гирляндами из молодых зеленых веток и листьев. Деталь неслучайная: на миниатюре изображено так называемое майское шествие, или празднование первого майского дня. Встреча первого дня мая – традиция, восходящая еще к языческим временам. Соблюдали ее и крестьяне, плясавшие вокруг «майского дерева» (коим обычно выступал шест, украшенный зелеными ветками), и владетельные сеньоры, состязавшиеся в пышности конных ристалищ, рыцарских и поэтических турниров и пиров на открытом воздухе. На такой праздник направляется эльфийский Летний Двор, прикинувшийся двором герцога Беррийского: существа, светящиеся, словно лиможская эмаль, на фоне тихо мерцающего леса, чьи деревья напоминают древнюю вышивку, и тонущих в глубоком синем сиянии башен замка Риом в Оверни.

Вид из окна

Простор, легкость, естественное, с переходами из одного тона в другой, небо, естественный ритм, в котором движутся персонажи, главное же – любование человеком, «венцом всего живущего», и миром вокруг – всё это делает «Июнь» из «Роскошного часослова герцога Беррийского» такой же квинтэссенцией принципов раннего Ренессанса, как «Май» – принципов готики. На первый взгляд, в миниатюре, изображающей покос, нет ничего принципиально нового: ни обнаженных тел, ни античных богов, ни переосмысления места и роли человека в социуме или мироздании. И все же, по сравнению с предыдущими миниатюрами, она принципиально нова. Сюжет летних работ, привычный и традиционный, кочевавший из календаря в календарь, художник использует как материал для воссоздания реального мира. Все предыдущие миниатюры – живописные гностические трактаты, предельно насыщенные символикой, подразумевающие множество смыслов. Зритель буквально проваливается в них, оказываясь в лабиринте толкований живописного шифра. «Июнь» прозрачен, ясен и возрожденчески прост. Можно и здесь искать и найти символы,– не символического искусства, видимо, вообще не существует,– но очевидно, что автору «Июня» ближе не метафизика, а физика реального мира. Ему интересно, как располагаются по отношению друг к другу ближний и дальний планы и как можно развернуть на них действие. Его интересует согласованность движений работающих людей и как ее изобразить. Он замечает, что небо меняет цвет от зенита к горизонту. Он тщательно выписывает плывущую по реке лодку, тонкие ветви деревьев, камизы (рубахи) косцов и платья женщин, собирающих скошенное сено в стога. Любопытная деталь: косцы на миниатюре показаны полуголыми, а с точки зрения той эпохи они фактически обнажены. А вот головы их покрыты, и не только потому, что стоит летняя жара и солнце в зените. Выйти на полевые работы без штанов было делом привычным: одежду берегли, изнашивая часто до лохмотьев. Появиться же на людях с непокрытой головой считалось позором и утерей статуса – что для женщины, что для мужчины.

Действие, как и на всех миниатюрах календарного цикла в этом часослове, разворачивается на фоне замка. На этот раз художник изобразил королевский дворец в Париже и одно из самых красивых сооружений эпохи готики – королевскую часовню Сен-Шапель. Сам же покос происходит на маленьком острове посреди Сены, одном из двух, существовавших до XVI века (они были засыпаны при возведении Нового моста в 1578–1604 годах). Возможно, в «Июне» изображен остров Жюиф и сельская идиллия показана там, где не так давно по приказу короля Филиппа Красивого сожгли великого магистра ордена тамплиеров Жак Молэ с его соратниками. Увидеть остров и королевскую резиденцию так, как они даны на миниатюре, можно было из окон Невильского отеля в Париже, принадлежавшего герцогу Жану Беррийскому. И это тоже одна из примет Возрождения – поделиться со зрителем не сном, видением, грезой или размышлением над святой книгой, а тем миром, что просто открывается из окна…

Июльское перепутье

Художественно оформленное пространство вырастает из философской идеи. Архитектор, скульптор, художник могут ничего не знать о философских школах и системах, но испытывают на себе их влияние. Неважно, как оно транслируется – через институты власти или кружки вольнодумцев. «Роскошный часослов герцога Беррийского» создавался в пору, когда общество то бросалось в водоворот видений Мейстера Экхарта, то резало себя бритвой Оккама, не в силах выбрать между мистиками и рационалистами. Что есть мир – движение универсальных идей или сумма уникальных объектов? Что есть душа – независимая от тела субстанция или всего лишь организующий тело принцип? Что есть взгляд смотрящего – фиксация материальных очевидностей или познание нематериальных тайн?

Миниатюры календарного цикла Часослова – хроника непоследовательности, которой буквально дышала «осень средневековья». После захватывающего простора, ритма и любования молодой жизнью в «Июне» нас ждет словно бы срезанный «Июль». Сцены жатвы и стрижки овец производят двойственное впечатление. С одной стороны, тут есть пространство. Кажется, его даже много: фигуры жнецов свободно расположены на прямоугольнике поля: небо за башнями замка, тоже, вроде бы, не дает взгляду упереться в глухую стену. И все же от «июньской» свободы не осталось и следа. Небо зажато подступающими с двух сторон горными пиками. Оно не плещется бескрайним океаном над землей, а будто «сползает», «утекает» за горизонт, и редкие облака смотрятся островами, проступающими на мелководье. Стройные башни замка утяжелены тщательно прописанным деревянным мостом: деталь любопытная, но лишняя в плане художественном. Овцы на лугу сбились в кучу и загромождают угол миниатюры справа от смотрящего.

Нагромождение деталей обычно вызывает чувство тревоги.

Используй автор «Июля» этот прием сознательно, мы получили бы «прото-Босха» или даже «прото-Бунюэля». Но художник (Поль Лимбург или кто-то другой, оставшийся безвестным) влюблен в мир и любуется им не меньше творца «Июня». Его восхищает все – от белых замковых стен до ослепительно-синего платья стригальщицы, от трогательных овец, похожих на левреток, до ножниц, которыми их стригут, от шляп жнецов до каменных блоков, поддерживающих мост. Торжество номинализма. Мир как сумма объектов, равно уникальных и равно ничем не объединенных. Готика видела скрепу мира в Боге. Возрождение углядит эту скрепу в разуме идеального человека. «Осень средневековья» не знает, чему отдать предпочтение, и чередует философские и художественные приоритеты, как месяцы в календаре.

Сефира

Август – сфера, сефира... зефирка? Священная полнота и профанная пустота, императорская щедрость лета и предчувствие скудного зимнего недосвета, расточительство царского пира и гобсековская экономия, адамов труд и полуденная праздность фавна. Время брейгелевского жнеца, месяц, долгий, как жизнь, и короткий, как проглоченная на ходу сладость. Почти неземной в своей идеальной шарообразности и вытекающий в земное из сотен отверстий трансцендентной сферы; пьянящий вполне мирским вином, услаждающий вполне осязаемым медом. Август – свадьба года и поминки лета. Он связан с жатвой, что неизменно наводит на мысли об итоге дел земных, но та же жатва обещает сытую и беспечную жизнь и веру в то, что доживем до следующего августа и снова вкусим меда и вина, льющихся из переполненной благодатью небесной сферы. Никто в живописи не передал священно-профанный август лучше, чем Жан Лимбург, или Куртуазный мастер, или Мастер B (по атрибуции разных исследователей), – а, может, это ангел, попавший случаем в одно из владений герцога Жана де Берри – замок Этамп, развлекался и оставил людям эту удивительно красивую, странную, немного грустную и не вполне чинную зарисовку быта и нравов XIV столетия. У подножия замка кипят полевые работы: там жнут созревшее зерно, вяжут снопы, убирают их на телеги. И тут же, рядом с этим апофеозом труда,– апофеоз блаженного ничегонеделанья. Уставшие от трудов праведных жнецы, мужчины и женщины, купаются в реке. Интересная деталь: мужчины купаются одетыми, а женщины предпочитают нырять в костюме Евы. Казалось бы, логично: все-таки цель купания – смыть грязь с тела. Но мы в средневековье, когда к телу относились с настороженностью, и можно предположить, что наш не совсем известный художник не всю сцену срисовал, как видел, что он изобразил женщин, купающихся без одежды, из ренессансного интереса к обнаженной натуре.

На фоне этой суматошной летней обыденности движется почти ритуальная процессия. На самом деле «Август» рассказывает о столь же привычном событии в жизни знати, как жатва для крестьян. Художник изобразил всего лишь выезд герцогской соколиной охоты, – однако неторопливые движения, задумчивые взгляды, серьезные лица и пышные одеяния персонажей первого плана делают их похожими на пилигримов, отправляющихся поклониться особо почитаемой святыне. Соколы в их руках выглядят дарами святому патрону, а маленький золотой колокольчик на запястье придворной дамы, едущей позади своего кавалера на лошади с красной сбруей, заставляет вспомнить о четках. Скорее всего, «Август» действительно принадлежит одному из братьев Лимбургов: только они умели поднять заурядное и привычное действие дворцового быта до уровня священнодействия, увидеть драгоценный камень сакрального в породе профанического и извлечь его из породы, заставив сверкать множеством граней, каждая из которых рождает искус нового толкования.

Процессия первого плана резко отделена от того, что происходит на реке и у стен замка,– самой рекой, цветовой гаммой (желто-серая с вкраплениями зеленого на заднем плане и яркий, чистый жемчужно-серый и все оттенки синего с вкраплениями красного – на переднем), главное же – настроением. На первый взгляд, эти миры не соприкасаются, они дальше друг от друга, чем мы от соседней галактики, но август, лето, весь мир – сфера, в которой всё заключено и всё со всем перекликается: ярко-синее платье, брошенное на берегу купающейся крестьянкой, и такой же ярко-синий упленд знатной дамы с выразительным лицом и обращенным внутрь себя взглядом; упомянутая дама, служащая центром притяжения всей композиции, и маленькие собачки у края миниатюры, композицию уравновешивающие, роскошная сбруя на лошадях и веселая зелень, окаймляющая поля, как будто на августовское изобилие тоже набросили сбрую, чтобы сдержать, удержать плоды летних трудов, надежд и ожиданий. Круговое движение участников соколиной охоты подчеркивает сферообразность мира, стремящегося ввысь, туда, где на небо, кажется, тоже накинули синий упленд, и дальше, к еще большей и еще более томительной синеве, где сияет золотой шар в руках господина Солнце, а над ним гуляет златогривый лев, и дева строгим выражением лица напоминает о том, что сладкая зефирка августа почти доедена и скоро наступит осень.

Вино земное и небесное

Сентябрь пахнет виноградом. Душистые гроздья не умещаются в корзины, распирают их, грозят вывалиться и вывалять все вокруг в сладком, пьяном соке. Еще не вино, но уже кружит голову, и молодой сборщик урожая, аппетитно надкусывая виноградную кисть, явно мечтает о том, чтобы опрокинуть чарку. Шапка лихо сдвинута набекрень, а взгляд как-то особенно задумчиво отведен в сторону от молодки на сносях. Может быть, все вполне благопристойно, и едок винограда – законный муж своей весьма недурной половины. А может быть, законный муж усердно трудится на сборе господского винограда чуть впереди, не подозревая, что кто-то тем временем поработал в его собственном «винограднике». Сюжет для «Декамерона» или иллюстрация к нему. Художник, создавший передний план миниатюры «Сентябрь» в «Роскошном часослове герцога Беррийского», ориентировался на популярные в эпоху Возрождения сборники новелл, где обыгрывались все возможные варианты любовных похождений. Впрочем, не только занятная парочка, но и каждый персонаж здесь может стать героем плутовской новеллы, будь то меланхоличный, похожий на Пьеро паренек, управляющий телегой с собранным урожаем, или еще один сборщик, непочтительно подставивший зад прямо под нос зрителю. Перед нами – страница живого, бойкого, непочтительно умного текста, и ковер виноградника, сотканный из бледных оттенков зеленого, голубого и желтого, выглядит ее виртуозным обрамлением, а светлые прочерки дорог – полями, что отделяют одну страницу от другой.

Самое интересное, что молодое вино плутовского переднего плана налито в старые мехи. Работу над миниатюрой начинал кто-то из братьев Лимбург, и начал он ее с заднего плана, с изображения замка Сомюр возле Анжера. Замок сохранился до наших дней, но не ищите в нем сходства с архитектурной грезой на миниатюре. Реальный замок неоднократно менял владельцев и даже назначение (например, служил тюрьмой в начале XIX века), но главное – кто бы из Лимбургов ни начинал работу над этой миниатюрой, он создавал собственный сюжет, и это – сюжет аллегорического рыцарского романа сродни «Роману о Розе». Некая молодая женщина, которая выглядит как знатная дама, переодетая пастушкой, то ли направляется к замку, то ли выходит из него. В руках у нее дорожный посох, и стоит она – да, да, на том самом сказочном перепутье, когда любая из дорог ведет в неизвестность, но нужно выбрать одну, единственно верную. К даме приближаются осел и впряженные в повозку быки. Символ страстей? Опасностей? Испытаний? Что бы то ни было, оно рождает тревогу. Но из белоснежного замка скачет оседланная лошадь, и это видится знаком спасения из беды, ведь сам замок – скорее храм Грааля, чем владение некоего земного и не слишком-то возвышенного человека.

Если бы автор заднего плана продолжил работу над миниатюрой, мы увидели бы еще одну мистерию в духе «Мая» или «Августа». Но пришла чума, художник умер, как и заказчик, а работу, уже для нового заказчика, продолжил Жан Коломб, мастер, придерживавшийся новых взглядов и нового направления в живописи. Рыцарский роман, как и готическое искусство, для него были пыльной ветошью, которую стоило сбросить с телеги современности, нагрузив телегу по-житейски увлекательными плутовскими байками. А поскольку миниатюра уже была наполовину готова, то он ее не переписал, а просто продолжил. Так и получилось, что влил новое вино в старые мехи. И, знаете, случилось чудо. Старые мехи выдержали. Два плана ужились друг с другом. Более того, все мистические ассоциации, связанные со сбором винограда, отчетливо проступают сквозь мирской мотив, взмывая к золотым флюгерам замка, к осеннему прозрачному небу и выше, выше, выше – к самому сердцу зрителя.

О жизни нашей сны...

Мир за окном обволакивает влажный сумрак. В нем, словно золотые паникадила, горят увядающие листья. Где-то в небе готовится дождь. И самое время вновь раскрыть «Роскошный часослов герцога Беррийского», вспомнить его календарный цикл – самое грандиозное повествование о жизни, уместившееся в двенадцати миниатюрах. Там Лимбург отряхает на лист пергаментный о жизни нашей сны...

«Октябрь» подобен магическому зеркалу, в котором доверчивый зритель видит второстепенное, принимая его за основное. Мы принимаем за чистую монету зрелище сева озимых и боронования поля на переднем плане, горожан, прогуливающихся у Нельского отеля,– на заднем, саму королевскую резиденцию, воспроизведенную столь тщательно, что теперь по этим рисункам историки реконструируют ее внешний вид. Деревья по краям поля, сороки и грачи в правом переднем углу, разнообразные головные уборы добавляют всей картине реалистичности и обыденности. Но давайте зададим обратную точку отсчета и рассмотрим «Октябрь», идя не от первого плана к дальнему, а наоборот.

Вот замок – символ обитаемого и благоустроенного пространства. Здесь должна кипеть жизнь,– и нам показаны люди всех сословий (придворные, идущий к замку монах, поднимающийся от реки крестьянин, рыбаки в лодках). Бегающие по набережной собаки делают сцену динамичной. Мы как будто не только видим, но и слышим день в разгаре его нехитрых дел и удовольствий.

Этот пестрый, звонкий, ежедневный мир отделен от переднего плана рекой. Вроде бы ничего необычного – все средневековые замки окружала водная преграда. Но здесь река столь четко делит миниатюру на две части, что выглядит не конкретным географическим объектом под названием Сена (все изображенное происходит в Париже), а переходом из мира в мир. И тогда лодочники становятся перевозчиками душ на другой берег, а каждая лодка ждет кого-то из прогуливающихся по набережной. И тогда чучело в виде лучника, стоящее посреди поля, чтобы отпугивать птиц, оборачивается уносящей души смертью – безликой, но всевидящей, застывшей в косной неподвижности, но безошибочно поражающей цель. Зерно созрело, упало в землю и – должно прорасти. И крестьяне, боронящие и засевающие поле, становятся воплощением евангельских притч о погребенном и воскресшем зерне и о зернах, расклеванных птицами, а сами птицы оборачиваются предупреждением против легкомыслия и праздности духа. Взгляните внимательнее: сеющий зерно на миниатюре смотрит не вниз, на землю, а вверх. Его глаза подняты к небу, он в мире, но не от мира, занят земным, но земным не отягощен, и силки, расставленные смертью, остались далеко позади него.

А замок и беспечных горожан, и реку, и чучело с луком и стрелой, и тех, кто трудится на первом плане, – всех озаряет по-осеннему неяркий, созерцательный, тихий свет, идущий с безоблачного неба, из единого источника, хотя сам источник не виден тому, кто рассматривает миниатюру. Беспрерывно струится свет, и его нежность единственно реальна среди снов земной жизни.

Медитативный реализм

«Роскошный часослов герцога Беррийского»– аллегорическое повествование, воплотившее в красках все жанры и сюжеты литературы Средних веков и Возрождения: от рыцарского романа до фаблио, от лирики трубадуров до народных баллад, от назидательных поучений до фарсовых представлений. Вы хотите мета-роман в духе борхесовского сада? Раскройте «Часослов».

Вот хотя бы на «Ноябре» раскройте. Казалось бы – что тут такого. Пасут бесштанные крестьяне жилистых свиней на опушке промозглого, готовящегося к зимней спячке леса. Грубоватые, хотя и колоритные, лица пастухов, виртуозно выписанные хвостики свиней, и даже пни и голые ветки не забыты,– автору «Ноября» (им, скорее всего, был Жан Коломб, работавший над «Часословом» после Лимбургов) присущ реализм. Только реализм – явление неоднородное. Что делает брейгелевское возвращение с зимней охоты картиной мира? Медитативность изображения. Замедленный «темп», выбранный ракурс, построение композиции, цветовая гамма – всё притягивает взгляд и долго не отпускает. То же самое – в «Чете Арнольфини» Яна ванн Эйка. Картина – хрустальный шар на гипнотическом сеансе. То же самое – календарный цикл «Роскошного часослова». «Ноябрь» можно рассматривать, не замечая времени. Сначала взгляд выхватывает забавные детали, вроде тех самых свиных хвостиков. Потом замечает богатство цвета: все оттенки синего на заднем плане, разнообразие желтого, белого, бурого, серо-зеленого в кронах деревьев, светло- и темно-розовый и лиловый в котте крестьянина, светло-серые оттенки – в шерсти пса. Замечает бесчисленное множество деталей: одинокое дерево с голыми ветками на вершине горы, реку вдали, за лесом, желуди на земле, белые ягоды на кусте, клочковатую яму в земле, первые звезды в небе.

А потом открывается новый план. «Ноябрь» – не только сцена из крестьянского быта и не столько описание сезонных работ. Это – «зерцало» и «поучение», популярнейшие жанры средневековой литературы, в коих говорится о человеческих пороках и добродетелях, мерах самовоспитания и цели жизни. И уже не кажется странной театральная поза виллана на первом плане – ведь это не виллан вовсе, а страж, сдерживающий человеческие пороки (как тут не вспомнить неоднократные упоминания в житийной литературе ветхой и неприглядной одежды великих святых, по которой их принимали за сервов и вилланов и обращались соответственно), и саркастичные улыбки свиней (олицетворяющих те самые пороки), и строгий, внимательный взгляд собаки (бдительность – первое оружие в борьбе со своими недостатками). Замечу здесь, что изображения животных в «Часослове»– тема, заслуживающая отдельного рассмотрения, но здесь уже нужны мастерство и знания искусствоведа.

Примечательно, что реалистичный первый план переходит в изображение волшебного леса (снова тот самый дантовский «сумрачный лес») и вымышленного замка: в отличие от замков на предыдущих миниатюрах, этот не имеет реального прототипа, а светлеющая за темными деревьями река выглядит трансцендентным реальному миру Беловодьем. Равно как и сапфирового цвета горы, между которыми она течет,– скорее, горы, огораживающие Эдемский сад, чем конкретная местность на карте Франции. Туда, к неземной реке и мистическим вершинам, обращен взор человека на первом плане. Там – высшая цель и конечная точка земного пути. Но – работа еще не окончена, и надо оставаться в мире земных вещей, сдерживая свои вполне земные несовершенства...

Гончие декабря

Короткие дни, быстрые дни,– будто гончие Времени настигают уходящий год, впиваясь в него клыками воспоминаний, на опушке декабрьского леса, деревья которого, словно зрители, обступили участников охоты, случившейся когда-то возле Венсенского замка и случающейся накануне каждого Рождества. «Декабрь», завершающий календарный цикл «Роскошного часослова герцога Беррийского», как и все миниатюры этого красочного универсума, – одновременно до осязаемости земной и до осязаемости ирреальный. Охота – любимое зимнее развлечение средневековой знати, пополнявшее, к тому же, припасы для святочного стола. Охота – магический ритуал, демонстрирующий силу правителя. И пусть ко временам создания «Часослова» его смысл забылся, – традиция осталась. А еще охота на кабана – самая подходящая из метафор завершения года, времени, в котором неизменно присутствует смерть – и новая жизнь, приходящая ей на смену. За пожелтевшими, словно выгоревшими на холоде деревьями на фоне изумительно выписанного неба, переходящего от насыщенной бирюзы в прозрачный аквамарин, встают белые башни. Они кажутся плодом авторской фантазии, однако художник изобразил вполне исторический Венсенский замок. Эта деталь перекидывает мост от темы смерти к теме рождения: в Венсенском замке появился на свет заказчик «Роскошного часослова» Жан де Берри. Герцога Беррийского мы увидим в «Январе», миниатюре, открывающей цикл сезонов, и будьте уверены – затравленный накануне Рождества кабан присутствует на празднике в честь Дня Трех Царей. «Декабрь» закольцовывает историю года, парадоксально открывая путь в новый месяцеслов. В парадоксах, переплетениях смыслов и взаимозаменяемости мимолетного и вечного заключена истинная роскошь «Роскошного часослова герцога Беррийского» – самого, пожалуй, таинственного произведения в мировой живописи.

***

Есть мнение, что произведение живописи невозможно выразить словами – очарование субъективного восприятия пропадает от иллюзорной объективности объяснений. Согласно этой точке зрения, живопись нельзя прочитать – ее можно воспринять лишь на интуитивном уровне, пережив нечто подобное сатори дзен-буддизма.

Мне же искусство представляется текстом, написанным с помощью красок и линий, притом, текстом совершенным, совмещающим в себе эмоциональность и образность художественного произведения, отрешенность и универсализм философского трактата, и символику мистической поэмы. Среди этих красочных текстов есть такие, что раскрывают самые глубокие тайны через самые простые, если не сказать – поверхностные предметы и проводят зрителя через волшебный лес из романов артуровского цикла, чащу смыслов, сплетающихся в единый и вечный смысл, к Монсальвату человеческой культуры. «Роскошный часослов герцога Беррийского» – один из самых ярких примеров такого рода текста, а эта серия коротких заметок – очень маленькая и скромная, но искренняя попытка воздать ему должное в надежде на появление автора, который сможет достойно пересказать этот коллективный живописный «роман о Граале».