Рога & Копыта

*1

"...носорог скучает очень, носорогу трудно жить, почему никто не хочет с носорогами дружить..."

© Песня про носорогов

Раньше я был живой носорог... Когда я им был, то был большим, сильным, страшным и свирепым, почти таким же, какими были остальные носороги, только ещё молодым...

Так же, как и у других носорогов, у меня на голове рос нос, а на носу мы носили рога. Спереди был большой рог, а чуть позади — рог поменьше. Ещё на голове у меня росли уши. Уши у носорогов вырастали маленькие, как у шреков, которые живут на болотах, а голова у меня была большая... а может, и не очень... потому что живот, который был тоже мой, был ещё больше, чем большая голова.

Носорогам обязательно нужен большой живот. Мы складываем туда траву. Я и другие носороги очень любим траву. А когда ты что-то любишь, то обязательно это складываешь, и чем больше любишь, тем больше нужно пустого места, чтобы складывать.

Пустых мест у носорогов всего два. Это голова и живот. Вам уже понятно, почему мы складываем траву в живот... так ведь? Он больше, чем голова. И получается, что пустых мест у нас не два, а только одно — это голова, потому что в животе всегда лежит сложенная трава.

Всё это мне рассказал мой дедушка, когда я был маленький. Тогда мой большой рог был как маленький, а маленький рог ещё не был. Дедушка мой был мудрым. А ещё он был «матерный носорожище» — так звала его моя бабушка.

Я этого никогда не понимал, потому что дедушка не мог быть носорожающей матерью... а может, и мог... потому что, когда я спросил, как стать мудрым, мне сказали, что мудрость рождается в муках.

Я сразу с этим согласился, потому что я сам рождался в муке — это мне сказала моя мама, а маме я верю. Поэтому очень тяжело родить мудрость, чтобы в неё поместился весь мой огромный дедушка с его большими ногами-столбами, которые передвигали огромный дедушкин живот с травой, которая сейчас сложена в животе над той травой, которую мы ещё любим, одновременно стараясь не угодить в ту траву, через которую мы уже переступаем, а также со всеми другими ему принадлежащими выпуклыми индивидуальностями, а именно: маленьким хвостиком, маленькими ушками, как у шреков, и огромными рогами.

Мой дедушка мне сказал, что это природа наградила его такими рогами — самыми большими в нашем стаде. Потом я узнал, что на самом деле это моя бабушка подарила дедушке эти рога, когда он был в командировке в Лондоне, в гостях у британских учёных.

Я думаю, что это правда, ведь бабушка очень любит моего дедушку, и ей для него не жалко даже самых больших рогов... А кто такая природа и почему она должна заботиться о моём дедушке, я не знаю...

И ещё... моя бабушка очень скромная, потому что, когда я спросил её о рогах дедушки, она незаметно покраснела в своих добрых, маленьких, черепашьих глазках и отвесила мне очень заметный пендель... Мне почему-то кажется, что бабушка не хочет, чтобы я говорил об этом с дедушкой.

Да, и мне самому нравится говорить про мудрость больше, чем про рога, хотя мой папа уверен, что одно от другого неотделимо, как недавно родившиеся в нашем стаде сиамские близнецы Инь и Янь.

** 2

Мой дедушка думает, что он мудрый, потому что знаком с британскими учёными. Я ему верю, ведь я уже знаю, что мудрость рождается в муках, а когда дедушка был в командировке, ему было очень мучительно.

Кроме того, что дедушка скучал по бабушке, так ещё ему пришлось участвовать в специальных исследованиях. Дедушку замеряли и анализировали его друзья и коллеги — британские учёные. Это от них дедушка узнал, что его живот больше головы, и разные другие научные данные.

Но, как мне известно, наука требует жертв, и один раз дедушке даже пришлось достать из своего большого живота всю сложенную туда траву.

Дедушка потом рассказывал, что все его коллеги-учёные очень его хвалили и были довольны количеством травы, выложенной моим дедушкой. Особенно радовался один из них — в резиновом костюме и сапогах, который пытался помыть дедушку из шланга, но не мог подойти достаточно близко... Застревая по грудь, он громко и возбуждённо выкрикивал: «Fcking shit!!!... Fcking animal... No more... Stop it...»

Позже, уже вернувшись домой, дедушка серьёзно задумался об организации бизнеса по поставке «травы, через которую мы уже переступаем» в форме сухих брикетов партнёрам в далёкую туманную Англию, но ему пришлось решать какие-то проблемы с бабушкой, возникшие в его отсутствие, а потом начался сезон дождей, и вопрос брикетирования отпал...

Жидкими брикеты не получались, а по-другому мы не могли поставлять из-за удорожания логистики.

Как сказал дедушка, в море орудуют пираты, и фрахт танкера мы позволить себе не можем. К тому же партнёры из Голландии категорически отказываются брать неправильной консистенции, так как английский чай «Ёрл Грей» они не пьют, а всё так же, по традиции, забивают косячки.

Но если честно, то вопросы бизнеса меня никогда не интересовали. Я был особенный. Ведь мама родила меня в муке, и поэтому я был мучного цвета.

Откуда у мамы взялась там мука, я не знаю. Папа сказал, что, когда он проверял, то мучило его не то, «что там», а мысли из его же головы, что проверка вот-вот может кончиться.

*** 3

Я узнал, что не такой, как все, когда ещё жил у моей мамы в большом животе. Живот у мамы был тогда больше, чем у дедушки, и почти волочился по земле, а мамины ноги подгибались под такой грузностью.

Это всё мне рассказал мой папа, и мне это было понятно, ведь мама хотела сделать мне мягко и удобно, а чтобы было мягко и удобно, надо очень много «травы, которая сейчас сложена в животе».

Вы уже, наверно, поняли, что мы, носороги, делим траву на три сорта... на «траву, которую мы ещё любим»... на «траву, которая сейчас сложена в животе» и на «траву, через которую мы уже переступаем».

Трава, которую мы ещё любим и через которую уже переступаем, живёт в Саванне, а вся остальная трава сейчас сложена в наших животах.

Дедушка, выступая на стадном сходе, всегда говорит, что мы, носороги, любим траву больше всех, и мы родились в Саванне с миссией защитить её от других, чтобы те другие её не съели, а поэтому нам надо всё время траву любить, складывая в живот.

Получается, моя мама делала миссию и любила меня одновременно, и это, наверно, хорошо. Я говорю «наверно», потому что мне непонятно: если всё было хорошо, то почему потом маме было плохо и она рожала меня в муке, и ещё почему я теперь мучаюсь в мучном цвете.

Иногда, когда мне грустно, я задаю себе вопрос: почему Великая Саванна так не любит меня, а любит моего дедушку с его самыми большими рогами... Но потом я вспоминаю, что меня любит мама, и всё опять становится как всегда.

Ведь, как говорит мой мудрый дедушка: «Не важно, что тебя не любят, главное — тебе любить»... Я думаю, он говорит про траву.

**** 4

Я думаю, что мой дедушка действительно Великий Носорог. Ведь он так любит траву и одновременно очень занят и заполнен важными делами... своими рогами... своей мудростью... своим бизнесом... своими выступлениями на стадных сходах и разговорами по своему крутому мобильнику со своими британскими друзьями.

Когда я сказал об этом своему папе, то он буркнул в ответ, чтобы я не забивал себе голову дерьмом, а сам продолжил тянуть пиво, лёжа в тенёчке фигового дерева.

Я немного удивился, потому что слово «дерьмо» было ругательным, а в школе нам даже запрещали его произносить, и поэтому из нас, молодых носорожек, никто толком не знал, что это значит. Но я знал, что, когда носорожки чего-то не знают, то они могут это узнать у сиамских близнецов Иня и Яня.

Близнецов родила тётя Аномалия. Кто такая тётя Аномалия, я понял сразу, когда о ней нам рассказали в той же школе и даже продиктовали под запись... Вот что у меня получилось:

«...Аномалия развития — это совокупность отклонений от нормального строения организма...»

Всё правильно!.. Тогда думал я...

Близнецы были совокупностью, ведь они были сиамские... это раз.

Совокупность в то же время нераздельно делилась на две головы, один живот и восемь ног, и вся та же совокупность, в свою очередь, постоянно отклонялась. Головы фыркали друг на друга и отклонялись, а ноги всё время куда-то бежали зигзагом, отклоняясь от направления... и это было два.

Близнецы родились совсем недавно и были ещё маленькими, но всегда почему-то занимали всё окружающее нас пространство. Может, потому что головы их всё время фыркали и спорили, а может, из-за клубов пыли и топанья сразу восьми ног, но, по моему мнению, всё это происходило из-за ихней совокупности.

Получалось так: «Что куда ни глянь, везде Инь и Янь».

Что такое «нераздельно делиться», я не знаю, но мой дядя сказал, что это сама сущность близнецов. На мои уточняющие вопросы — кто такая сущность? Почему она сама, а близнецов двое? И как одна может жить сразу в двух? — дядя тогда ответить не успел, так как провалился в какую-то нирвану.

Но давайте вернёмся к дедушкиному дерьму.

Инь с Янем в своём ответе на мой вопрос были на удивление совокупны, высказав чёткую мысль, которая тут же «нераздельно разделилась».

Мысль была следующей: «Дерьмо — это и есть „трава, через которую я уже переступаю“, и та, „которая сложена сейчас у меня в животе“».

Я, конечно, растерялся от такого неожиданного ответа. С одной стороны, я знаю, что близнецы мудрые, потому что в постоянных муках её, эту самую мудрость, непрерывно рожают. Ведь почему-то так случилось, что у них только один живот на две головы, и поэтому они всё время спорят, чья очередь любить ту «траву, которую мы ещё любим», а чья — «сложенную траву, которая сейчас в животе».

Из-за этих споров, а также потому, что травы поступает гораздо больше, чем пустого места в их совокупном животе, они обречены Великой Саванной на все эти страдания, споры, отрыжки, изжоги и запоры.

Как позже объяснил мне мой дядя, когда в очередной раз сумел выбраться наружу из «непонятно откуда», «муки — это и есть запоры, в которых содержание тупо тычется в форму, её сдерживающую».

Но с другой стороны, подумайте сами, как я мог поверить, что забивать голову дедушкиным дерьмом — это забивать ту же самую, мою родную голову «травой, которая сейчас сложена в моём животе». Это утверждение категорически в эту самую голову не складывалось.

С другой травой — «через которую мы уже переступаем» — было чуть легче, но всё равно возникали непонятки.

Ведь глубокоуважаемые партнёры моего мудрого дедушки из Голландии верили, что забивают этой травой косячки, а на самом деле получается, что забивают свою голову дерьмом моего дедушки.

Голова моя шла кругом, а ноги начали вступать в ту траву, «через которую мы уже переступаем», так что, если уважаемый читатель вдруг почувствовал то же самое, то может с лёгкостью и без последствий для себя пропустить все мои последующие петляния, кружения, вступания и вступления в этой главе, или голове...

Продолжая тыкать и ворошить эту бесформенную, саморасползающуюся кучу полученных ответов своими острыми, беспрестанно возникающими вопросами в безуспешных попытках резюмировать и придать ей хоть какую-то форму, я вдруг вспомнил про утверждение своего дяди о «муках и запорах» и, взглянув на всю эту шевелящуюся массу под новым углом, вдруг отчётливо осознал, что содержание наконец-то перестало тупо тыкаться в форму и наконец-то пробило себе путь на долгожданную свободу бесформенной кучей.

А затем, вспомнив совет моего папы — «не забивать свою голову дерьмом», — с облегчением переступил и зашагал, на радость дедушке, любить траву и впитывать величие Саванны.

Как потом сказал мой дядя, это было моё первое осознанное сатори.

P.S. И вот оно случилось. Содержание победило форму. Голова прояснилась, живот опустел, а Саванна показалась особенно вечной и особенно пахучей.

Я понял: всё, что выходит из нас, — путь к просветлению. Главное, чтобы не на босу ногу.

***** 5

Как вы уже поняли, я не такого цвета, как другие носороги. Я альбинос. И этот вопрос для меня тоже не совсем ясен, потому что получается, что меня родила не моя мама, а какая-то тётка Аномалия. И если это так, то я, получается, тоже близнец, но только без совокупности.

Мама говорит, что для совокупностей мой третий рог ещё недостаточно вырос. Я с ней не спорю, потому что сейчас меня интересует моя голова, тем более что третий рог растёт в другом месте.

Когда я задал этот вопрос папе — о том, кто моя мама: тётка или всё-таки моя мама, — то он в ответ хмыкнул и сказал, чтобы я не забивал свою голову дерьмом.

Вскупоривая очередную банку пива и лениво отмахиваясь хвостиком от слепней, он лежал в тени фиги, гармонизируя прилегающее пространство всепоглощающим пофигизмом. И мне, глядя на него, всё стало просто и ясно, и только подумалось: как такие глупые вопросы только могли прийти в мою голову.

С тех пор я перестал мучиться от запоров, как близнецы, хотя по-прежнему страдал от отпоров, которые получал от других носорогов из нашего стада.

Как говорит мой дедушка: «I am too far sensitive»... Это значит, что я не такой толстокожий, как другие носороги. Дедушка с тех пор, как вернулся из Англии, очень часто разбавляет свою речь умными иностранными словами.

А ещё он привёз журнал «Нэшионал Джиографик», и они с бабушкой часто обсуждают его содержание и рассматривают картинки, закрывшись у себя в комнате.

Раньше я думал, что такой же, как другие носороги, но потом понял, что не дотягиваю до остальных, и меня это беспокоило.

Ведь большинство носорогов очень любят траву. Я её тоже люблю, но с тех пор, как я стал складывать мысли в свою голову, то вдруг оказалось, что проталкивать «траву, которую мы ещё любим» через не очень большую голову — тем более если там что-то сложено — в большой живот стало труднее.

Как бы получается, что траву я ещё люблю, но уже не очень. Ведь ты любишь, когда всё просто, а когда всё сложно, то мучаешься.

Я боюсь говорить об этом моему дедушке, потому что он будет недоволен. Мой дедушка любит повторять, что надо держать живот в труде, а голову в пустоте. Он говорит, что только так из дикой африканской глубинки можно вырастить современное и цивилизованное общество потребления.

Но мой папа с ним не согласен — он вообще теперь ни с кем не согласен. Мама говорит, что папа пофигист и больше не любит траву, а любит пиво. Я знаю, что это правда, но я думаю, что он пофигист потому, что ушёл от мамы и живёт под фиговым деревом.

У папы теперь живот, как у дедушки, а соседи говорят, что рога тоже скоро вырастут такие же большие, если мой папа не вернётся в семью... но моему папе пофиг.

Раньше, когда я был ещё у мамы в животе, а папа ещё не был пофигистом, он часто прикладывал своё маленькое ухо от шрека к маминому огромному животу, где меня было очень мало — и очень много травы, «которая сейчас в животе».

Я это хорошо помню, потому что, когда папа так делал, то маленькое ухо от шрека щекотало мамин огромный живот, и мама громко хохотала... а у меня случался мамин живототряс.

А потом, когда я уже родился, мама с папой поругались, и папа стал пофигистом. Он говорит, что бабы мужиков на самом деле не любят, а любят только детей от этих мужиков. А мама говорит, что мужикам главное — залезть бабам под хвостик, а на семью наплевать.

А я думаю, что на самом деле всё так и не так. Папа должен через любовь к тому, что у мамы под хвостиком, научиться любить сначала саму маму, а потом своё носорожье потомство — то бишь меня. А мама, опять-таки, через любовь ко мне постигнуть папину мужскую суть, а не ограничиваться только папиным рогом, который он не носит на носу.

Но кому нужны «мысли, которые сейчас сложены» в голове отторгнутого своим стадом альбиноса.

****** 6

Недавно у нас гостил дедушкин брат. Он вместе с моим дедушкой был в Англии и тоже знаком с британскими учёными, но потом мой дедушка вернулся в Саванну к бабушке, а тот, другой дедушка, благодаря своим связям смог зацепиться в Лондонском зоопарке.

Это я случайно подслушал, когда мой дедушка разговаривал с бабушкой. Мне стало сразу жалко того, другого дедушку, ведь ему было очень больно, когда его старые связи за что-то зацепились в зоопарке.

Скорее всего, это были прутья клетки, через которые каким-то образом старый дедушка сумел пролезть, а связи застряли. Но для себя я сделал вывод, что если ты что-то отращиваешь, то убедись, что отращенное не волочится по земле, иначе оно обязательно за что-то зацепится.

У того, другого дедушки, кроме больших старых связей, был ещё большой нос, и мой дедушка его за это очень уважал, потому что дедушка был бизнесмен и всё время говорил, что в бизнесе очень важно держать нос по ветру, потому что только когда нос по ветру, можно унюхать гешефт.

Когда я попросил дедушку объяснить мне, что такое гешефт, то дедушка сказал, что я всё равно не пойму, потому что мой нос недостаточно велик, а связи ещё недостаточно развиты, но добавил, что весь цимес в гешефте.

Я до сих пор не могу сложить вместе всё сказанное дедушкой. Ведь цимес — это должно быть что-то большое, тем более если он весь. Но в то же самое время, если он весь может поместиться в гешефт, то гешефт, наверное, размером с живот моего дедушки или папы, который пьёт пиво под сенью фиги.

А если гешефт такой огромный, то как он может прятаться в совсем маленькой траве, «которую мы ещё любим»? А если он не прячется, то тогда зачем его вынюхивать?

А может, я совсем ничего не понял, и большой нос нужен, чтобы обнюхивать старые связи.

******* 7

Иногда мне кажется, что мой дедушка в глубине души обижен на бабушку. Нет, я точно знаю, что он очень ей благодарен за рога, которыми бабушка его наградила, но есть один момент, в котором дедушка винит бабушку. Это их дети.

Из всех дедушкиных и бабушкиных совокупностей, случившихся между ними, Великой Саванной были отобраны две, в которых Она и решила проявиться в самой себе через принятие совершеннейшей и благороднейшей формы РогоВенцеНосца...

«Это так иронично...» — любит философствовать вслух сам с собой дедушка за ящичком виски «Джонни Волкер» с чёрной этикеткой, который по старой памяти в качестве презента ему высылают британские учёные.

«Let's cut all this shit off...» — так обычно продолжает дедушка уже ближе к финалу, когда блуждание его мудрой философской мысли начинает спотыкаться о количество пустых бутылок в подарочном ящике... Что означает на литературном носорожьем: всё, что сказано ранее, является просто сухим брикетом травы, «через которую мы уже переступаем».

Всё, что дедушка хочет явить на свет из глубин его мудрейшего чрева, — это то, что, кроме моего папы, полного пофигиста и дедушкиного разочарования, у него есть ещё один сын, папин старший брат, а заодно мой дядя по имени Абстракт, которого дедушка считает совсем конченым отморозком, ренегатом и общественным маргиналом, ломающим социальные устои.

Дело в том, что дядя Абстракт категорически отказывается признавать законы общества потребления и быкует по своим понятиям. Таким образом, со слов моей мамы и бабушки, проявляется его неразделённая и роковая любовь к красавице Доминанте.

Дедушка выражается проще... «Чудило...» Тут я не совсем уверен в точности произнесённого дедушкой слова... «Который ради того, что под хвостиком, бросил семейное дело и стадо сородичей и ушёл быковать к бизонам».

Дело в том, что дядя Абстракт — отшельник, он не живёт вместе со всеми остальными носорогами. Где он живёт, я точно не знаю. Он говорит, что большую часть времени проводит в какой-то нирване. Я опять же точно не знаю, где это, но, как мне видится, а вернее, нюхается, это какая-то неровная яма, непонятно чем наполненная, где-то на краю Саванны, где дядя часто то ли принимает ванны, то ли туда проваливается.

У дяди, единственного из всех нас, «большой живот» совсем не большой, а «не совсем большая голова» — большая. Ещё, как я понял, никакие «что под хвостиком» ему совсем не интересны, а доминанта бытия — это смысл жизни, а не какая-то там бычиха. Именно поэтому у дяди тот рог, который мы не носим на носу, совсем не рог.

А ещё дядя не быкует, а ищет бизона, который принадлежит какому-то фермеру Хиксу. На мой вопрос, друг ли этот Хикс моему дяде, дядя Абстракт сказал, что он друг другому человеку по имени Альберт.

Я хорошо помню этого волосатого чудака с хитрым взглядом, отдалённо напоминающего мне то ли бабушку нашего знакомого, льва Бонифация, то ли редактора радиостанции «Эхо Саванны». Его фотография так и стоит до сих пор на запылённой книжной полке в бывшей комнате дяди Абстракта.

Мне очень тяжело во всём этом разобраться, так как у меня не хватает мыслей, а не хватает мыслей потому, что я не знаю, должен ли я их любить, ведь дедушка говорит, что любить надо только траву.

Поэтому, когда меня спрашивают, на кого я хочу быть похожим, когда вырасту, то я где-то теряюсь и не знаю, что ответить.

Мне очень нравятся дедушкины огромные рога, ужасно хочется лежать под фигой и пить пиво, как папа, и ещё обязательно найти эту неровную вонючую яму, куда проваливается дядя Абстракт.

******** 8

...Сегодня мой дедушка сообщил мне новость. Дело в том, что его брат, он же мой двоюродный дедушка, проживающий в Лондоне, передаёт мне привет.

Как оказалось, обнюхивая свои старые связи в поисках гешефта, он таки его там поимел. Теперь он звезда шоу-бизнеса и работает в цирке. Сейчас он, видимо, хочет поиметь ещё немного гешефта и предлагает мне перебраться к нему в Лондон, где, по его мнению, я смогу сделать успешную карьеру.

Как он говорит: «Альбиносика из Туманного Альбиона публика жарко примет и крепко сожмёт в своих объятиях», а он, так уж и быть, тряхнув своими старыми связями, поработает моим импресарио.

Эта неожиданная новость ударила меня как било, и моя пустая голова завибрировала и зазвучала как колокол, зазывающий работников с близлежащих плантаций к обеду.

Немного собравшись с мыслями, я сказал дедушке, что мне надо подумать и посоветоваться с папой, на что дедушка ответил:

«It's a f*cking waste of time to talk to this clown...» — что, как я понял, было его восхищением по поводу такого моего не по годам мудрого решения попросить отцовского совета, ведь молоденькие носорожки моего возраста, как правило, отличаются особым своеволием, упёртостью и капризами.

...Добравшись до папы, я застал его под сенью фиги...

Он лежал, благодушно развалившись... опустошая очередную банку пива, которое вливал медленной и тонкой струйкой, со знанием дела стараясь направлять янтарный поток строго посередине, так, чтобы не задеть стенок широко раскрытой пасти, а потом, блаженно закатывая маленькие, заплывшие пофигизмом глазки, одновременно навостряя маленькие, «как у Шрека», ушки, внимательно прислушивался к водопадику пивного наслаждения, который, разбиваясь о дно его огромного носорожьего живота, являл в этот живот рапсодию маленьких брызг.

Ему было так хорошо, что он даже забывал обмахиваться своим маленьким хвостиком от чёрной тучи слепней, облюбовавших его здоровенный афедрон.

Я стоял и ждал, не решаясь прервать эту волшебную мистерию папиных чувств.

Мне кажется, улучив свободную минутку, будет правильным рассказать вам о моём папе чуть подробнее.

Дело в том, что если в глазах моей мамы он обыкновенный пофигист, то я вижу, что дела обстоят немного иначе.

Мой папа, увлёкшись ещё в молодости философом Сенекой, стал ему подражать, и вот с тех пор он пофигиствует или философствует (тут я всё время путаю), а также стоически возлегает под сенью большой фиги. Раньше он наслаждался сенью с томиком Сенеки, а сейчас перешёл на пиво, объясняя это тем, что передвижная библиотека — редкий гость в нашей эйкумене...

Видимо, дождавшись последней пивной капли, прозвучавшей финальным аккордом, папа наконец-то открыл глаза и громко пустил газы, чем вызвал ропотливый переполох среди слепней, а затем, заметив меня, произнёс:

«Только пиво принадлежит нам...»

Здесь опять надо пояснить, что стоики, к которым и принадлежал мой папа, проповедуют презрение к быту и подавление страстей, а также самодостаточность, которая достигается через жизнь в соответствии с природными данностями.

Папина самодостаточность выражалась в том, что он категорически отказывался следовать уделу рабов и жевать подножный корм. Он говорил, что надо питать своё тело устремлением к небу.

Что он и делал: спиливал свою природную данность в виде «большого рогатого устремления к небу» по кусочку и обменивал его на пиво в автолавке аборигенов.

Выслушав мой рассказ о перспективе заманчивой карьеры... об Альбиносике из Туманного Альбиона и жарких и крепких объятиях восторженных почитателей, он, задумавшись на пару секунд, изрёк:

«Не забивай свою голову дерьмом...»

А потом, уже перевернувшись на другой бок, заметил что-то уж совсем философское и стоическое. Не дословно, но близко к оригиналу это звучало так:

«Самые жаркие объятия, которые существуют, — это объятия тугого корсета и пятого размера сисек...»

Колокольный набат в моей голове сразу прекратился, а я ещё больше зауважал моего папу.

Я понял, что значит быть настоящим пофигистом: «...Это когда ты философски пьёшь пиво, а твой стоик думает о сиськах...»

********* 9

...Вчера один знакомый носорожек сказал мне, что я изменился. На самом деле это сказал не носорожек, а носорожка.

Дело в том, что носороги делятся на трирогих и двурогих... Как мне потом объяснил дядя Абстракт, носороги не туфельки от инфузории и не делятся, а, наоборот, совокупляются, и из двух получается один, а не из одного два...

Но тогда я, как всегда, ничего не понял, ведь живот мой был полон «травы, которую мы ещё любим», а голова была пуста, чтобы трава легче проталкивалась в живот.

Сейчас я, правда, изменился, потому что уже кое-что понял.

Когда мы маленькие, мы цельные, и в животе у нас живёт Любовь, которой мы наполняемся вместе с маминым молоком, ведь мамы нас очень любят, а в голове — Пустота. А когда становимся старенькими, то мы опять цельные, только Пустота расширяется и переходит в живот, а любовь густеет и начинает перетекать в голову.

Раньше мне становилось не по себе, когда я думал, что я — это большие песочные часы с рогами и на ножках, и у меня внутри всё время... Представляете?.. Всё-всё-всё Время, которое только есть, есть у меня в животе... Всё время что-то пересыпается, переливается, перемещается.

Но потом я вспомнил своего папу, как он здорово умеет переливать пиво в живот, а пустоту — в пивную банку, и мне больше не страшно, а даже нравится, и я тоже чувствую рапсодию и переживаю мистерию.

Но моя мама меня почему-то совсем не понимает и называет меня глупым носорожком.

Она говорит, что, когда мой маленький рог, «который смотрит в землю», набухнет, как молодой кукурузный початок, впитавший солнце, приподнимет свою голову и шире откроет глазок, то и я вместе с ним тоже поменяюсь и начну через этот глазок замечать, что девочки красят на ножках ногти, на рожки вешают бантики, а хвостики заплетают косичкой.

Наверное, так и будет, ведь мама меня не будет обманывать: она же меня любит. Только я не понимаю, откуда она знает, как набухают кукурузные початки.

А ещё почему так... что когда кого-то любишь, то совсем не понимаешь, а когда понимаешь, то уже не так любишь?..

Я люблю свою маму, но не всегда её понимаю, а папу я всегда понимаю, но не всегда люблю.

********** 10

...Мой дедушка говорит, что трава — это молоко Матери Саванны, и мы его любим, потому что оно полно любви, и очень здорово, когда это чувство заполняет наши огромные животы.

Но мой папа отказывается кушать «траву, которую мы ещё любим», а вместо этого пьёт пиво. Мама говорит, что папа не дружит со своим животом, и от этого у него все проблемы.

Наверное, мама права, потому что папа очень часто и громко отпускает газы на волю, но я думаю, что, может, ещё и потому, что он очень свободолюбивый и борется даже за права газов.

Один раз он мне сказал, что на самом деле мир устроен совсем иначе, чем принято думать обывателю. Если бы наши огромные животы были полны любви, то мы бы не топтали «траву, которую мы любим» своими массивными ногами, а лежали бы под фигами и пили пиво.

А потом добавил, что, когда ты кого-то любишь, то не будешь его ни топтать, ни есть поедом.

Папа хоть и говорил о траве, но мне показалось, что он имеет в виду маму.

И ещё он сказал, что трава совсем не молоко Саванны и что всё это мифы и сказки носорогов-функционеров и толстосумов, которые хотят пасти стадо и делать свой гешефт.

Здесь я немного не понял, потому что думал, что гешефт сам заводится в старых связях и его надо там вынюхивать, а оказывается, его надо делать.

Папа сказал, что молоком и любовью из своих сисек женщины кормят только маленьких, а взрослых из сисек кормят похотью, а похоть — это скисшая любовь, которая пучит позже отношения между мужчиной и женщиной.

Если мужчина это вовремя не поймёт, то он потеряет свою свободу, а мужчина без свободы — это поломанный мужчина, и в конце концов он окажется на свалке поломанных мужчин.

Поломанные мужчины совсем никому не нужны, в отличие от испорченных женщин.

Ещё папа говорил, что мужчины поставлены природой в тяжёлое положение. Они отягощены злом.

Папа сказал про какой-то тестостерон, который связывает нас на пути свободы и оставляет нам выбор только трахать и убивать. Поэтому он пытается этот тестостерон приручить пивом.

В конце, когда я окончательно запутался и ждал, что папа даст мне свой мудрый совет про «дерьмо и голову», он неожиданно промолчал и этим запутал меня ещё больше.

*********** 11

...С дядей Абстрактом дела обстоят не так просто, как кажется. Иногда кажется, что он тут, а на самом деле тут он не весь.

Дядя почти всё время сидит на своём носорожьем седалище, сложив ноги крендельком, и смотрит не моргая своими маленькими глазками, как у черепахи Тортилы, в пространство.

Когда дядя не сидит, то он делает гимнастику, поэтому, когда он делает йогу первой ступени, то попадает в яму, а когда переходит на вторую ступень, то выбирается в нияму.

На мой взгляд, так и должно быть. Даже Нео из «Матрицы» не смог перепрыгнуть яму с первого раза и упал.

Дядя говорит: «...Чтобы карабкаться наверх, надо почувствовать себя внизу...»

Он, так же как и мой папа, не ест «траву, которую мы ещё любим», но папа любит, когда есть пиво и сень Большой Фиги, а дядя любит массировать точку «хуэй» и сублимировать на своей мандолине или кундалини, которую он постоянно то поднимает, то опускает.

Сначала я думал, что кундалини — это такая лестница, по которой дядя всё время карабкается, выбираясь из своих ям, но дядя мне сказал, что это большая спящая змея.

Теперь я думаю, что, когда он играет на своей мандолине и массирует точку «хуэй», змея просыпается, а дядя этому радуется.

Может, дедушка Гешефт решил пригласить дядю Абстракта работать в цирк укротителем змей и дядя готовит номер?

Когда я спросил дядю, куда он девается, когда он не тут, то дядя сказал, что он всегда тут, просто мы всё время спим, а он бодрствует, а когда он со мной разговаривает, то он тоже спит, поэтому он с нами, но может проснуться, когда захочет, а мы, все остальные, просыпаться не умеем.

Когда я спросил дядю, почему мы не умеем просыпаться, то дядя сказал, что научиться можно, только если сильно захотеть.

Мне стало жалко дядю, потому что он тут совсем один, когда мы тут все спим.

Потому что, когда я ходил в садик и у нас был тихий час, все носорожки спали, потому что хотели, а я просыпался, потому что тоже хотел, и мне было очень одиноко, ведь все лежат здесь и хотят спать, а я лежу здесь и тоже очень хочу писать.

Может, мой дядя так частит, потому что у него цистит и расстроен пузырь, и ему надо всё время просыпаться в туалет?

Ведь когда у тебя разтроен пузырь, то вместо одного пузыря у тебя целых три и тебе нужно ходить в туалет в три раза чаще.

Если ты в чаще, то это ничего страшного, можно ходить прямо там, хотя и в чаще бывает страшно, но мне всё-таки кажется, что в цирке страшнее, а когда страшнее, ещё больше хочется, а прямо там ходить нельзя.

Поэтому я немного переживаю, как же дядя сможет выступать в цирке.