Родишь мне сына

Эпилог

Закладка:

Родишь мне сына

1

Лана

Хотите знать мою историю? Она похожа на сказку. Но без хэппи-энда.

Жили были две девочки. Чернявые близняшки — радость мамы и папы. Потеха всем, кто смотрел на них и не мог понять, где кто. Кого зовут Леной, а кого — Ланой. Разве что первая слыла озорной гулякой и лучшей подругой хулиганов. А Лана прилежно училась, была тихой, спокойной, послушной... И вот как-то раз они вылезли на крышу. Поздно ночью — Лена слышала, как взрослые говорили одно и то же. Они твердили о северном сиянии. В ту ночь его было видно как никогда хорошо. И сестры вылезли из спальни, чтобы посмотреть на чудо, посмотреть на то, как в небе струилась красота и загадочный зеленый свет. Он становился то белым, то синим, то опять разливался изумрудом.

Тогда я твердо решила, что северное сияние — это самое красивое, что можно видеть в своей жизни. И что ничего красивее я уже не увижу.

И Лена меня толкнула. Она просто поскользнулась, оступилась. Но это уже неважно. Я упала с крыши дома и ударилась затылком. Меня окутала тьма, я потеряла сознание. А когда пришла в себя, то слышала только голоса. И ни капельки света.

Северное сияние — это последнее, что я видела в своей жизни. И когда я представляю мир — я представляю его. Северное сияние.

***

— Прости, Лана, мне очень жаль, — смотрела на меня сестра, а я ее только слышала.

Прошло столько лет, а я опять падала вниз вместо Лены. Она убила человека, а отвечать придется мне. То ли ирония, то ли судьба. Но я должна была прикрыть ее и использовать свой недостаток как преимущество. Просто притвориться ею, чтобы спасти от тюрьмы.

— Девочки, у нас мало времени, — нервничал отец и расхаживал по комнате. Он то и дело смотрел в окно, шурша занавеской.

Звуки и запахи — единственное, что у меня есть. Я через это вижу мир вокруг, я этим фактически живу.

А еще у меня есть семья: мать и отец, сестра-близняшка Лена, которую должны судить за случайное убийство. И так как я не приношу своей семье ни грамма пользы, я должна пожертвовать собой. Должна сделать вид, будто я Лена, а не Лана. И просто потеряла зрение в аварии. А не десять лет назад, как это было на самом деле.

— Ты плачешь? — спросила я отца. — Я ведь это чувствую. Ты плачешь.

Он прижал меня к себе и поцеловал в макушку.

— Все будет хорошо, — говорил он то ли мне, то ли самому себе. — Все будет хорошо. Тебя освободят, по-любому освободят. Адвокат сказал... — снова выглянул он в окно, — сказал, что суд признает тебя недееспособной. В таком состоянии ты просто не можешь отвечать за содеянное. Тебя признают... — заплетался у отца язык от спешки. — Судья заменит наказание лечением. Мы уже обо всем договорились. Юрист обещал, что все пройдет гладко. А теперь... Теперь давай поспешим — конвоиры вышли из машины и идут к нашей двери. Лена, — крикнул он сестре, — прячься! Мы выходим.

На улице было тепло — светило солнце. Но я его не видела, а просто ощущала на лице. Я любила выходить на улицу. С того момента, как зрение пропало, я долгое время находилась в четырех стенах. Я забыла, как гулять по тротуару, как гонять мяча, как бегать, как... просто переступать порог своего дома. Но все изменилось, когда мне исполнилось восемнадцать и общество слепых подарило мне поводыря.

— Стоять! — рявкнул конвоир и расчехлил оружие с пугающим щелчком. — Фу! Убрать собаку! Собаку!

За мной выбежала Марла. Мой единственный друг и защитница — самоотверженный доберман, не терпящий чужих. Она почуяла опасность и бросилась меня защищать.

— Папа, убери Марлу! — просила я, чтобы никто не пострадал. — Папа, пожалуйста! Держи Марлу! Не дай ей убежать!

Собака громко лаяла на чужаков и рвалась ко мне. Но это был последний раз, когда мы с ней виделись. На моих руках защелкнулись браслеты — тяжелые, холодные. Они словно тянули меня вниз, тянули в бездну, из которой не вылезти. Сев в машину для зеков, я почувствовала, как иду на дно. Мы отъезжали от дома, и я понимала, что ошиблась. Возможно, все это было шибкой — мне не стоило соглашаться. Зачем я так поступила? Ведь это не я виновата, а она.

Лай Марлы утихал, мои глаза роняли слезы одну за другой. Мне было очень страшно. Я не понимала, что творю. Я просто доверилась родным, как и обычно. Но порой я не была с ними согласна и мечтала о свободе. Ведь это из-за них я стала затворницей — меня элементарно не пускали из дому. И только когда мне подарили абонемент в бассейн и вручили поводок для Марлы... Я ощутила, как налаживается жизнь.

Вот только теперь все пошло крахом. И я опять спускалась ниже. Шла на дно без надежды хоть за что-то ухватиться. Ведь я сижу в полной тьме — я просто слепая девчонка. Отброс и испорченный материал. Без личной жизни, без парня. Без профессии и хобби. Серая тень, как будто неживая кукла в руках зрячих людей.

— На выход, — скомандовал мужчина.

От него пахло водкой, сигаретами. Пахло порохом и длительной вахтой в несколько бессонных суток. Я пыталась понять, где земля, и медленно спускала ногу. Но надзиратель был глуп и не понимал, как это трудно делать в полной тьме.

— А! — вскрикнула я, когда почувствовала его руки на себе.

Он схватил меня за плечи и нахраписто толкал куда-то вверх по ступенькам. Мы поднимались все выше и выше, пока не вошли через входные двери. Двустворчатые, старые, тяжелые. Я оказалась в суде.

Там было душно и шумно. Много людей. Все о чем-то говорят и толкаются. Я ощущала взгляды на себе и слышала отовсюду имя сестры — во мне видели подсудимую. Вот так легко я превратилась в козла отпущения. Все хотели будто оторвать от меня кусочек перед тем, как я сгорю на костре подобно ведьме.

А я откровенно не понимала, почему я должна все это терпеть за ошибки Лены и ее парня, который вел ту злосчастную машину и просто удрал с места ДТП как жалкий трус!

— Леночка! Лена! — услышала я голос мамы. Она называла меня именем сестры, чтобы никто не узнал о подмене. — Дочка, слава богу, ты здесь!

— Мама...

Она обняла меня и шепнула на ухо:

— Адвокат сказал, что бояться нечего. Суд освободит тебя от наказания как инвалида.

“Инвалида”

Это слово звучало в голове как надоедливый писк комара. Как будто звон от колокола — он напоминал мне о том, как никчемна моя жизнь. И как меня видят близкие люди. Они видят во мне инвалида. Но не человека. И даже не женщину.

Как бы я хотела найти того, кто не видит во мне просто слепую...

Меня пустили в туалет перед судом. Конвоир снял наконец наручники, и я в истерике бросилась к крану. Стала мыть руки с мылом, чтобы вывести этот гадкий запах — вонь жестокости и равнодушия. Запах пассивности, полного отсутствия выбора. Запах грязных потных рук — запах неизвестного мне мужчины, который прикасался ко мне, будто имеет на это право.

— Это ради семьи... — говорила я, стоя у зеркала. Хоть я и не видела отражения, но все равно уговаривала себя как собеседника. — Это ради Лены. Ради мамы. Ради отца. Ради всех моих родных... Ради Марлы... Ради...

После этих слов я застыла.

Где-то за спиной послышался легкий скрип дверных петель. Дверца одной из кабинок открылась. И я бы решила, что это не страшно, если бы... если бы не ощутила чей-то взгляд.

— Кто здесь? — задала я вопрос. Но в ответ была тишина. — Здесь кто-то есть?

Там кто-то стоял. Кто-то точно стоял в паре метров от меня. Я не могла это видеть глазами, но слышала тяжелое дыхание. Я ощущала незнакомца каждой клеточкой тела. Ощущала, как он смотрит, как стоит, как он ждет чего-то и медлит.

Но затем я услышала шаги. Едва уловимые, тихие, очень аккуратные. Но все равно тяжелые. Он подходил ко мне все ближе с каждым мгновеньем. И через несколько секунд это дыхание было на расстоянии вытянутой руки.

— Кто тут? — повторила я. — К... кто здесь?

Мой язык заплетался, горло сдавливало комом. Ноги подкашивались — я пятилась назад, но уперлась спиной в умывальник. А он стоял совсем рядом. Стоял и молчал. Неужели мне мерещится? Мне это кажется? Это просто страхи? Мне послышалось?

Закладка:

Превозмогая ужас, я подняла трясущуюся руку и медленно выпрямила ее, чтобы проверить воздух перед собой. Сперва едва разогнув. Но потом выпрямляя кисть все больше и больше, пока не уперлась кончиками пальцев в НЕГО.

Я ощутила ладонью твердую грудь.

— А! — вырвался крик.

Я закричала, а он схватил за руку, заломил ее за спину и прижал меня лицом к холодному зеркалу, будто хищник свою жертву. Как мощный орел, поймавший робкую добычу.

— Привет, — сказал он хрипло мне на ухо. — Наконец мы встретились, Лена.

— Кто вы?! Отпустите! — трепыхалась я.

Но незнакомец просто взял и вдавил меня в стекло еще больнее.

— Тут я задаю вопросы, сука!

— Боже... — плакала я без права шевельнуться. — Не делайте мне больно, умоляю.

— Что, мразь, думала сбежать от меня? Сначала натворила дел, а потом просто спрыгнула с темы? Ты устроила страшную аварию, отняла жизнь у моей беременной невесты, — цедил он злобно через зубы, — а теперь делаешь вид, будто не можешь понести наказание? Будто ничего не видишь и потеряла вдруг зрение?

— Но это правда...

— Молчать! Меня ты не проведешь! Я таких, как ты, насквозь вижу...

— Умоляю, отпустите, — рыдала я. — Вы принимаете меня за другого человека.

— Ты просто жалкая лгунья, вонючая убийца, которая корчит из себя ангелочка. Но я накажу тебя, я с тобой разберусь. С парнем твоим я уже разобрался, — говорил незнакомец с особым наслаждением. — Он думал сбежать от мусоров, но я нашел его первым. Теперь настала твоя очередь, плакса. Просто знай, от меня тебе не убежать. Для тебя у меня особая участь. Раз уж ты лишила меня самого дорогого, отняла у меня наследника... Я заставлю тебя родить мне ребенка, Лена.

Он прижимал меня весом своего мощного тела. Он пах опасностью, пах смертью. Это был запах, который ни с чем не спутать. Смесь нездоровой сексуальной страсти и терпкого одеколона. Она выдавала в моем мучителе жестокого мужлана без капли тормозов. Без зачатков морали и совести. Он мог легко сдавить мое горло и задушить девчонку прямо в этом туалете, но он хотел меня проучить. Хотел преподнести мне урок. А точнее, не мне, а моей сестре...

— Но я не Лена! Я Лана... Вы ошиблись. Это ошибка, ошибка. Все не так, как кажется.

Я рыдала словно кролик, прижатый к траве клыками голодного волка. Он уже точно знал, что будет есть меня. Вопрос заключался в другом — как и когда.

— Ты родишь мне сына, — рычал он на ухо. — Хочешь этого или нет. Нравится тебе это или нет. Будешь ты послушной девочкой или же начнешь сопротивляться до потери пульса.

— Нет... Это страшная ошибка! Я ни в чем не виновата! Клянусь!

Но он намотал на руку волосы и донес слова сквозь туман моей боли:

— Ты родишь мне сына вместо моей невесты... А теперь посмотри внимательно в зеркало и скажи мне, что ты видишь.

Слезы заливают мне лицо. Но перед глазами, как и прежде, стоит тьма.

— Я ничего не вижу! Я правда ничего не вижу!

— Взгляни на это лицо, — приказывал он, натягивая волосы еще сильнее, — на это жестокое лицо со шрамом! Запомни его хорошенько! Ты будешь видеть его каждый прожитый день в течение следующих девяти месяцев...

— Это ошибка... Ошибка... — повторяла я. — Ужасная ошибка. Я не та, за кого вы меня принимаете.

— Если ты думаешь, что сможешь улизнуть от меня, перехитрив судью, то ты ошибаешься. Я уже все порешал. Тебя ждет сюрприз, малышка. Нехилый такой сюрпризик.

Он еще раз вдавил меня в зеркало и просто бросил. Резко отпустил, словно сердечный приступ. Как будто страшный кошмар, который тянет ледяные руки к самому сердцу. И ты уверена, что вот-вот умрешь. Что вот-вот погибнешь и больше не вдохнешь и капли воздуха.

Мой палач исчез. Но не было хлопка двери, я не услышала звериного дыхания — он просто растворился в воздухе, как будто привидение. Словно персональный призрак. Полтергейст.

И только холод от открытого окна напоминал о том, что этот ужас мог вернуться ко мне в любое мгновенье.

Когда я вышла к маме, меня всю трясло. Я пыталась рассказать ей, но она меня только подгоняла.

— У нас нет на это времени, — говорила она. — Заседание вот-вот начнется.

— Но это важно! — вырывалась я из рук конвоиров, но они опять меня заковывали в сталь. Холодную и режущую руки сталь. — Он говорил, что жаждет мести. Говорил, что погибшая — его невеста. Он говорил, что...

Мама взяла меня за плечи и сказала:

— Давай поговорим об этом, когда все пройдет. Когда все закончится. Хорошо? Я понимаю, тебе страшно. Понимаю, ты боишься, что... Ты сама все понимаешь, — косилась мама на смотрителей. — Юрист сказал, что все пройдет очень быстро. Тебе лишь надо все признать и согласиться с обвинением.

— Но что если это ошибка? — задыхалась я от безысходности. Беспомощно хлопала ресницами, не видя ничего перед собой, кроме пустоты. И голосов.

— Судья дала предварительное согласие на то, чтобы заменить лишение свободы домашним арестом. Это будет просто домашний арест на пару лет, — говорила мать и гладила меня по щекам, — ничего такого. Ты будешь с нами, как и прежде. Со мной и папой, мы будем вместе. Нас просто назначат твоими опекунами. Твоя жизнь вообще никак не изменится, малышка... Только выходить на улицу нельзя.

— Но как же... — не могла я сдержаться, мне было почему-то чертовски грустно. — Но как же Марла? Ей нужно гулять...

— За Марлу не волнуйся. Мы ее пристроим, — успокаивала мама. — Отдадим в хорошие руки. Тебе поводырь больше не понадобится.

Люди вокруг затихли, а по шагам в конце зала я поняла, что пришла судья.

— Итак, — листала она бумаги, — суд собрался рассмотреть уголовное дело по вопросу привлечения к ответственности гражданки Российской Федерации Елены Николич. Она обвиняется в том, что допустила дорожно-транспортное происшествие, повлекшее за собой смерть потерпевшей... Что ж, Елена, — обратилась ко мне женщина, и я покорно встала, — вы признаете себя виновной в содеянном? Вы согласны с обвинением? Мы видимся с вами уже пятый раз, и... как я вижу, зрение к вам не вернулось? Это так?

— Да, — кивнула я. — Да, ваша честь. Я абсолютно слепа.

В тот момент я снова ощутила его запах. Мне было трудно понять — это кажется или он и правда где-то рядом. Где-то здесь, в одной комнате со мной.

— Понятно... — выдохнула судья. — К делу прилагается экспертиза, которая полностью подтверждает это заявление. Прошу внести это в протокол... Так как у меня через пятнадцать минут назначено следующее слушание, то предлагаю перейти сразу к заключительной части. Обвинение, защита — вы не против?

— Нет... Нет, ваша честь, — отвечали чьи-то голоса неподалеку.

— Подсудимая, вы признаете свою вину?

Вопрос судьи заставил снова задуматься. У меня был шанс отказаться, последняя возможность развернуться и бежать. Пусть не буквально — я хотя бы спасу себя от ложных признаний. Но перед глазами были мама с папой, моя здоровая счастливая сестра — они надеялись, они ждали от меня кивка. Они просто хотели, чтобы Лана взяла на себя вину и промолчала.

— Да, я признаю свою вину. Это была я.

Я даже не верила, что  сказала это. Будто говорю не я, а кто-то посторонний.

— Суд решил признать Елену Николич виновной в неумышленном убийстве Валентины Розиной. В качестве наказания избран домашний арест вместо лишения свободы. — Адвокат и мама выдохнули. Суд сказал именно то, на что они рассчитывали. Вот только это еще не все... — Срок домашнего ареста — восемь лет.

— Что? — вырвалось у меня. — Восемь лет?

Я была ошарашена.

Мне придется провести под замком целых восемь лет. Это практически столько же, сколько я помню себя без света. Без солнечных лучей, без ощущения дня и ночи. Без знания того, как выглядит моя мама, как выгляжу я сама, какого цвета шерсть у Марлы.

Все эти восемь лет я не смогу выходить из дома. Не смогу ходить в бассейн, больше не буду плавать — делать единственную вещь в этой жизни, которую могу делать реально хорошо. Безо всяких натяжек. А я ведь так хотела поучаствовать в соревнованиях. Весной. Уже через полгода... И все это рассыпалось в труху всего за несколько минут.

Закладка:

Я стояла посреди зала и плакала. Слезы капали, не слушаясь. Ведь мир отнял у меня последние крупицы радости — разве это справедливо?

Но когда мне показалось, что все очень плохо... Я вдруг переосмыслила то, что считала несправедливостью.

— На время домашнего ареста, — добавила судья между прочим, — суд назначает опекуна в лице Марата Стрельбицкого.

Все были в шоке. И мама, и юрист, и те, кто был как заседатель... Но в особенности я сама. Ведь я опять вдыхала этот запах.

Его зовут Марат. Загадочный Марат Стрельбицкий. Человек, которого я не знала до этого дня, но который превратил мою жизнь в сущий ад. Чтобы затем поднять меня на небеса. Он стал моим проклятием, моим капканом, моей смертоносной ловушкой. Он был петлей, которая сжимала мою шею с каждым выпитым мгновеньем. Но он же был и воздухом, питавшим мою душу как легкие человека — глоток за глотком.

В ту секунду я его возненавидела. Но еще не знала, что пройдет неделя — и я возненавижу Марата еще больше. Он был тварью и сволочью. Жестоким ублюдком, который взял меня за волосы, намотав их на ладонь. Он обращался со мной, словно с животным. Хотя сам был не лучше зверя — похотливого монстра с голосом дьявола.

И этот голос мне тогда сказал:

— Я же говорил, не убежишь. Ты убила Валю, отняла у меня ребенка. Ты сама это признала только что. Хотела избежать тюрьмы и думала, что домашний арест — твое спасение? Хах... — упивался он властью надо мной. — Тебе нет спасения — я и есть твое наказание. И накажу тебя по всей строгости... Ты станешь моей женщиной и подаришь мне наследника. Родишь мне сына вместо нее.

2

Лана

Все, что ни делается, делается к лучшему. Именно так звучит поговорка. Но в тот ужасный день я не могла поверить, что не сплю. Что он и правда ворвался в мою жизнь, чтобы сделать ее гораздо хуже. Гораздо страшнее. Гораздо невыносимее. Он не спрашивал разрешения родителей, Марату не было интересно мое мнение. Он просто взял и отнял меня у семьи. Отнял семью у меня. И сделал это за то, чего сама я не совершала.

Он был уверен, что я лишила его чего-то дорогого и важного, чего-то немыслимо ценного. Но это была не я. Рокировка с сестрой обещала стать безболезненной помощью Лене. Меня все уверяли, что это безопасно — что все пройдет гладко, никто не догадается и не узнает правды... Вот только нашелся человек, который мыслил по-другому: ему было плевать на детали, он пришел не выяснять, а карать. Жестоко и беспощадно.

— Пошла! — тащил он меня по коридорам. — Живо! Не ломайся!

Я тащилась за ним, как собака на поводке. У меня просто не было выбора — Марат держал меня за плечо мертвой хваткой. И пока запястья сковывали наручники, я не могла ничего с этим поделать. Лишь звать на помощь... Вот только это не помогало.

— На помощь! — ревела я. Но просто слышала, как голос отражался эхом. — Помогите! Меня похитили!

Он вывел меня из суда другим путем — через черный ход. Там ждала машина. И уже через секунду меня бросили на заднее сиденье, словно тушу. Будто я испуганный ягненок, которого забьют сегодня к ужину. К визиту важного гостя.

Впрочем, Марат не собирался меня с кем-либо делить. Он открыто заявлял, что я принадлежу ему и больше никому. Он взял меня с собой не просто так и обязательно добьется своего. Ублюдки вроде него не знают слова “нет” — они просто идут до конца, чего бы им это ни стоило. Пусть даже ценой разрушенных жизней.

Двери захлопнулись. Мотор ожил, и мы тронулись с места. Быстро набирали скорость. Я понимала, как теряю связь со всем тем, что было раньше. Меня уже второй раз за день забирали в новый ад. И если в первом случае была надежда, люди утверждали, будто я вернусь и буду жить как прежде... То теперь я точно шла на бойню. Никаких гарантий, никаких обещаний — лишь билет в один конец, который действует девять месяцев. А дальше...

Можно только представить, что он сделает со мной после родов.

— Приехали, — бросил Марат.

И я снова ощутила хватку его пальцев. Они впивались в мое тело, словно гарпуны — как будто он хотел войти в меня как можно глубже, причинить побольше боли.

— А! — вырывалась я. — Отпусти, мне больно!

Но он встряхнул меня так сильно, что я прикусила губу. Почувствовала привкус крови и умолкла.

— Слушай внимательно, сучка... Будешь выебываться — я тебя в бараний рог скручу. — Его рот у меня возле виска. Казалось, что еще мгновенье — и он всадит зубы в мою плоть. Начнет жевать мою шею, словно людоед. Страх одолевал меня все больше с каждым сказанным словом. — Но если будешь послушной... — дышал он в мои волосы, как зверь, — я обещаю, что боли будет меньше. Ты знаешь, что такое боль?

Он смотрел на меня, а я склонила голову подобно жертве. Пыталась выдавить хоть слово, но дрожала от ужаса и молчала.

— От... отпустите меня... Умоляю.

— Хах... — оскалился Марат. — Отпустить? Отпустить тебя? После всего того, что ты натворила? Это шутка? Ты надумала шутить со мною, детка?

— Нет, я...

— Юмора не понял, — отчеканил он и толкнул меня вперед, навстречу новому “дому”.

Я споткнулась и упала на ковер. Боялась, что он набросится на меня прямо сейчас — как и делают насильники. Судорожно вскочив на колени, я ползла назад, держа руки за спиной. Они по-прежнему были в наручниках. Марат это знал и не спешил. Он ходил вокруг меня словно акула — нарезал вальяжные круги, осматривая со сторон. Все думал, откуда начать свой пир.

А я стояла на коленях и шумно дышала. Просто задыхалась от предчувствия — сегодня что-то будет. Очень скоро. И это пугало до дрожи.

— Что ты задумал?! — вырвалось у меня. — Куда ты меня привез?! Кто ты вообще такой?!

Мой голос звучал как предсмертные крики. Он был звонким, но неуверенным. Я нутром понимала, что надежды нет — он затащил меня в паутину, как паук. Обратного пути уже не будет. Для меня — так точно. Отсюда я уже не выйду.

— Это мой дом, — ответил он. — Ты будешь тут жить, пока я не получу свое.

— То есть... Что это значит?

Я слышала звук посуды. Шумела вода, цокала ложка. А через пару минут запахло кофе. Терпким, обжигающим. Я к такому не привыкла, у нас никто такого не пил — только обычный “три в одном” или чай. А этот запах меня тревожил и дурманил одновременно. Все было настолько дико и необычно, что я оторопела и молчала. Просто слушала. Вдыхала новый запах.

Раздались шаги. Он подошел поближе, придвинул стул. Запах кофе стал отчетливее — будто чашка дымилась прямо передо мной. И я не знала, что мне делать: отползать или ждать чего-то. Думаю, так и выглядит лань. Заметив, как на водопой пришел гепард.

— Теперь ты моя. Ты мне принадлежишь, — говорил Марат размеренно и спокойно. Но от этого не становилось лучше — его тихий хриплый голос был как шум дождя перед ударом молнии. В любой момент пойдут раскаты грома. — Я стану твоим мужчиной.

Эти слова казались чем-то невообразимым. Мозг отказывался верить в это.

— Нет, — качала я головой. — Это... это неправильно. Просто неправильно. Так нельзя.

— Тебе ли говорить о том, что можно и что правильно, Ленуся?

— Я не Лена! — кричала я надрывно. — НЕ ЛЕНА! Я ее сестра — Лана!

— Ха-ха-ха... Слепая сестра... — издевался он, не веря мне даже отчасти. — Да мне поебать, что ты скажешь. Хоть и станешь впаривать, будто девственница и собралась в монастырь... Мать Тереза. Покладистая Мэри Поппинс. Невинная Золушка и Белоснежка в одном флаконе.

— Ты делаешь ошибку, — дрожали мои губы. — Просто чудовищную ошибку.

— Я рад, что мы уже на ты. Это хороший знак. Скоро мы станем ближе. Очень скоро. Прямо этой ночью... Мне нравится твой сарафан. Хочу его снять и видеть на вешалке. Хочу взглянуть, что под ним. Ты не против?

Я опять заплакала и опустила глаза. Тихо ревела, потупив взгляд. И Марату это не нравилось.

— Подними глаза, — произнес он сперва спокойно, но с холодом в голосе. Это не предвещало ничего хорошего. — Смотри мне в глаза, когда я с тобой говорю. — Его речь постепенно трансформировалась в рык — звериное рычание. А если зверь рычит, то он будет кусать. — ПОДНЯЛА СВОИ ЧЕРТОВЫ ГЛАЗА И СМОТРИ НА МЕНЯ!

Закладка:

— А!

Он схватил меня за лицо и сжимал теперь скулы, словно пытался раскрыть мне рот.

— Смотри на меня! Не опускай глаза! СМОТРИ!

И я крикнула в ответ:

— Я не могу!

— МОЖЕШЬ!

— Я СЛЕПА!

Но Марат дернул меня за волосы и сделал так, чтобы я не опускала головы.

— Нет, сучка. Ты не слепая, нет... Ты просто хренов симулянт. Не более того... Думаешь, ты крепкий орешек? Думаешь, я тебя не расколю? Скоро ты будешь послушной, как шелк. И я запрещаю тебе говорить, будто ты слепая. Ты не слепая — я тебе не верю. Поняла?

— Ты не можешь держать меня здесь силой.

— Могу, — ухмылялся он. — Еще как могу. С этого дня я уволил прислугу. Не хочу, чтобы кто-то мешал нашим характерам притираться. Так что привыкай к своим обязанностям. Будешь наводить порядки и готовить. Прямо с этого момента. — Сказав это, он вылил свой кофе на пол. — Взяла швабру и убралась... ЖИВО! — рявкнул он и отбросил меня как мусор.

— Чего ты хочешь от меня?

— Взяла швабру и натерла все до блеска. Сейчас же.

— Я не знаю, где швабра...

Но Марат не собирался шутить и повторять мне дважды.

— У тебя есть ровно минута, чтобы взять сраную тряпку и вытереть пролитый кофе... А если не успеешь — я тебя саму порву на тряпки.

— Но... — была я просто в ужасе. — Но ведь я...

— Время пошло!

— Пожалуйста! Не надо! Я ведь ничего не... — так и душили меня эти слова изнутри. Я так и хотела кричать, что незряча. Но он мне запретил это делать — запретил говорить это вслух, будто запреты что-то меняют.

Вместо того чтобы спорить и пререкаться, я стала ощупывать каждый сантиметр комнаты в поисках шкафа или тумбы, или... Да я просто исследовала его как опасный лабиринт. Словно крыса, над которой ставят эксперименты. Я должна была с завязанными глазами найти артефакт — ту злосчастную швабру, о которой говорил ублюдок. Швабру! Где я могла ее найти, где?!

— Осталось тридцать секунд, — сказал Марат, как будто приговор перед казнью.

Я буквально ощущала под собой электрический стул. Еще полминуты — и он меня линчует. Порвет на тряпки, как и обещал.

— Где она, я не могу ее найти!

Я паниковала. Время почти вышло, а руки за спиной лишь ощупали пару метров вдоль стены. Все, что мне попалось — это шторы, подоконник...

— Десять секунд...

Но затем я добралась до шкафа. Я открыла дверцу и принялась судорожно шарить пальцами по полкам. Сперва на первой, затем на второй. Было похоже на чулан под лестницей. Швабра могла быть где-то здесь, я это знала. Но... руки вдруг наткнулись на сталь. Холодную и твердую. Нечто инородное, совсем непохожее на тряпку или швабру. Или губку... Это было оружие — тяжелый пистолет. Я нашла пистолет в его чулане.

— Время вышло, — произнес мой мучитель и схватил меня за плечи.

— Нет! — визжала я. — Умоляю! Нет!

Марат бросил меня на ковер и начал рвать на мне одежду. Он вонзил свои руки в ворот сарафана, а затем я ощутила, как трещат истошно швы по всей длине. Его крепкие пальцы растерзали ткань в одно мгновенье — просто рвали сарафан как бумагу на подарке. Лоскут за лоскутом...

Я извивалась, вырывалась. Но он прижал меня своим телом, не позволив и пикнуть. В итоге я осталась лишь в одном белье. Марат жестко раздвинул бедра и прижал меня к полу, словно уже все предрешено. И это случится прямо сейчас.

— Ч-ш-ш-ш... — успокаивал он. — Тише, детка... Ч-ш-ш-ш...

Но я трепыхалась до последнего.

— Нет! Отпусти! Я не буду! НЕТ!

Он смеялся мне в лицо, держа руку на бедре. Его пальцы скользили все выше и выше, пока я ничем не могла защититься. Просто ощущала эту ноющую боль и напрягалась всем телом. Сладкую ноющую боль от смешанных чувств.

— Будешь ломаться и дальше — я сдеру с тебя трусы вместе с кожей, — шептал он хрипло на ухо. — И выставлю голой на ночь на мороз... Ты боишься холода? — спрашивал он, обжигая мою кожу жаром крепких рук. — Бывала когда-нибудь на Севере? Знаешь, что такое настоящий холод?

Он говорил это, а я представляла в голове его. Северное сияние. Слова Марата о Севере вызвали странные ассоциации. Вместо того чтобы рвать на себе волосы, я вдруг с облегчением выдохнула. Мне стало легче дышать. Паника уменьшилась. В темноте возник красивый мираж — я смотрела на него и шла ему навстречу, как под гипнозом.

— Да, — шепнула я еле слышно.

Не знаю, что это значило. Но я согласилась. Закрыла глаза и просто лежала под ним, думая о свете — о Северном сиянии в конце туннеля.

— Вот и отлично, — говорил вполголоса Марат и ласкал мое лицо ладонью. Бережно и аккуратно. Совсем не больно. — Умница. Ты не такая тупая, как мне показалась изначально. Наконец-то поняла, что бессмысленно сопротивляться.

Но тишину вдруг разрезал звонок — звонил мой телефон. Он все это время был в нагрудном кармане и выпал на ковер, когда Марат порвал одежду. И вот теперь он лежал на полу, и звонил рингтон, под которым записана мама.

— Мама! — крикнула я и попыталась дотянуться наощупь. — МАМА!

Марат вырвал у меня смартфон и навалился весом тела, прижимая снова к полу.

— “Мамуля”, — цитировал он надпись на экране. — Как же это мило...

— МАМА! — визжала я из последних сил.

Но он зажал мне рот ладонью и принял звонок:

— Алло, — сказал Марат без капли сострадания. Предельно цинично и властно. Как отменный урод.

— А... алло? — На том конце провода была мать. Самой собой, она пришла в шок и замешательство. Ведь ее дочь просто выкрали средь бела дня. И теперь на звонки отвечала не она, а похититель. — А кто... кто это вообще? С кем я говорю? И где моя дочь? Сейчас же дайте ей трубку!

— М-м-м-м... м-м-м... — это все, что я могла выдавить из себя в тот момент. Он заткнул мне рот, оставив участь пассивного слушателя.

— Вы плохо воспитали свою дочь, — говорил Марат таким голосом, что у меня просто мурашки паслись по коже. — Это вы во всем виноваты. Вы не уберегли ее от глупых поступков, — сказал он и коснулся губами моего потного лба. — Больше не звоните на этот номер. Он все равно будет выключен после этого разговора.

— Боже... — всхлипывала мама. — Господи... Но кто вы такой? И на каком основании отняли у меня дочь?

Марат дышал у меня возле шеи — нездоровым тяжелым дыханием. Меня это пугало до звона в ушах.

И он ответил моей матери:

— Уже все решено. Вы ничего не измените. Просто смиритесь с тем, что дочери у вас больше нет. Теперь она моя. Ваша Лена принадлежит мне. Я ее законный опекун на следующие восемь лет. И все, что вы можете сделать — это обжаловать решение суда в вышестоящий орган... Но это ни к чему не приведет, просто поверьте мне на слово.

— Но... — была в отчаянии мама. — Дайте мне хотя бы номер вашего адвоката!

— Адвоката? — удивлялся Марат. — Я сам лучше любого адвоката. Юрист мне просто не нужен. Знаете выражение “адвокат дьявола”? Так вот... Я — это дьявол.

3

Лана

Марат закончил разговор и с треском разломал смартфон. Теперь от этой штуки пользы не было. Он поднялся на ноги и бросил на мое голое тело рваный сарафан.

— Вот твоя тряпка — вытри лужу на паркете. А то я тебя выпорю.

Он расстегивал запонки на манжетах и стаскивал с себя рубашку со зловещим шорохом. Я могла лишь догадываться, зачем он это делает и что будет дальше.

— Зачем ты раздеваешься?

— Постирай рубашку, — сказал Марат и бросил мне в лицо одежду. — На ней пятно от кофе. Ненавижу пятна... Возьми средство и выведи его. Затем постирай на деликатном режиме.

Такая задача казалась мне издевательством. Я никогда не стирала вещей, так как не видела грязных участков. Я могла только догадываться, где надо тереть и какого цвета материал, что написано на бирке... Для меня это было непостижимым. Но Марату было все равно.

— В каком месте пятно? — спросила я, едва не плача. — Может, подскажешь мне? Пожалуйста...

Закладка:

— Сама увидишь, — бросил он небрежно и опять включил кофемашину.

Она тихо гудела, перемалывая зерна. А я стояла на коленях и глотала слезы.

— Я не могу.

— Что? — сказал он с претензией. — Я не расслышал. Повтори еще раз, пожалуйста. Только громко и отчетливо.

Гул механизма утих, в чашку постепенно капал кофе. И каждое слово, сказанное мной, было как на блюдечке.

— Я... — дрожал мой голос, — не... могу...

— Что ты не можешь?

— Не могу... увидеть, — душил меня ком в горле. — Я бы очень хотела, но не могу. Я не вижу, где пятно на рубашке. Прости меня, пожалуйста... Но я не могу его увидеть.

— Почему? — звучало как подпись под приказом на расстрел.

— Потому что я... я... — спотыкалась моя речь. — Я слепая. Незрячая. Я потеряла зрение в девять лет и с тех пор ничего не вижу.

Мне казалось, что он снова это сделает. Что меня опять накажут — что Марат возьмет и выльет кофе. Только на этот раз он брызнет кипятком мне прямо в лицо. Он подходил шаг за шагом, а я все больше ежилась от страха, прикрывшись его рубашкой.

Только не боль. Только не боль. Умоляю.

— Ты сама с этим справишься, — сказал он холодно. — Ты увидишь пятно и выстираешь то место. Выбора я не дам. Ты или сделаешь это, или я просто заставлю тебя это сделать. Поняла?

— Да, — кивала я, прижав к себе рубашку.

Она пахла потом и одеколоном. Пахла дымкой табака. А еще... Еще она пахла мужчиной — пахла тем, чего у меня еще никогда в жизни не было.

— Я отказываюсь это принимать. Ты говоришь, будто не видишь? Нет... Ты все видишь. Повторяй за мной: "я все вижу". Ну же... Я, — всунул он палец мне в рот, — все...

Сглотнув слезы, я послушно кивала:

— Я все вижу... Я все вижу. Я вижу.

— Вот и умничка. Я так и говорил.

Но я продолжила фразу...

— Вижу, какая ты бездушная тварь. Это единственное, что я на самом деле вижу.

Марат затих и какое-то время просто молчал.

— Забавно... — сказал он после паузы. — Ты ведь даже не представляешь, насколько я тварь... Бездушная? Да, так и есть. Мою душу выжгла жажда мести. Все, чего я хочу — отомстить убийце моей невесты. И я это сделаю, — гладил он меня краешками пальцев по лицу. — Я уже это делаю... Но это только начало. Каждый твой новый день в моей компании будет хуже предыдущего. Он будет ужаснее, тяжелее. Ты будешь просыпаться от страха. Не сможешь уснуть из-за боли. А мое лицо станет символом страданий... Абсолютно заслуженных страданий, Лена.

Он оставил меня в покое.

Закрыл замки на входе и растворился в комнатах, хлопнув дверью. Я постепенно привыкала к новой реальности. Все меньше плакала. Но больше представляла, как бы мучилась все эти восемь лет. В заточении. Только не здесь, а дома. Возле мамы и отца. Что из этого было лучше — какая из зол казалась меньшей? Отмучиться быстро и подохнуть от руки маньяка или же вянуть постепенно, в окружении родни и привычных стен?

Восемь лет. Целых восемь лет. За ошибку сестры.

Она связалась с парнем — он продавал наркотики. По крайней мере, так говорила мама. Они с отцом пытались образумить Лену, закрывали ее дома, как меня. Отнимали деньги, блокировали карты. Но все было тщетно. Лена влюбилась и прыгнула в Омут с головой. Ей этот дилер казался идеальным, они кутили сутки напролет. Порой она возвращалась домой поздней ночью и рассказывала мне о своих приключениях.

Я лежала в кровати и слушала о наркоте, об алкоголе. О танцах в ночном клубе. О пьяной езде за рулем, хотя водительских прав у сестры не было. Слушала о дружбе с другими ребятами, сверстниками, золотой молодежью. Но больше всего я любила слушать о сексе.

Я ей завидовала.

Когда Лена спрашивала, хочу ли я узнать, как прошла ее ночь, я с учащенным пульсом кивала. Я пыталась это представить. Пыталась понять, как это. Я представляла секс ее глазами, ее пальцами, ее кожей. Ее губами. Порой это лишало меня сна, и я просто лежала всю ночь, не сомкнув ресниц. Ничего не видела, но представляла. Представляла, как могла сложиться моя жизнь, не толкни она меня с той крыши...

— А?

Я вздрогнула от шума. Спустя много часов он опять был здесь. Провернулась дверная ручка, скрипнули петли, и он вошел.

Была уже ночь. За окном пели сверчки. Я закуталась в рубашку и лежала на диване. Вдыхала его запах. Он был странным и непохожим на то, к чему я привыкла. Запах Марата не был похож на то, как пахнет мой отец. Он был другим. Более терпким, более резким. Будоражащим.

Он стоял и молчал. Я только слышала почти беззвучный цокот льда в его стакане.

— Что ты пьешь?

— Виски, — ответил он. — Хочешь, я и тебе налью?

Я хотела отказаться, но... застыла перед ответом.

— Не знаю.

— Не знаешь? — удивился Марат. — А кто же тогда знает, если не ты? Ты любишь виски?

— Не знаю, — повторила я шепотом. — Я никогда его не пробовала.

— Вот как... — сделал он шаг ко мне и стал ближе. — А что ты любишь? Что ты пробовала? Расскажи мне, что ты пробовала в свои девятнадцать лет? — Его голос был другим. Более мягким и плавным. Более расслабленным. Не таким, как в прошлый раз. Марат был немного пьян, и это ощущалось. — Ты уже должна была многое пробовать...

— Алкоголь я не пробовала. Я вообще ничего не пробовала... в свои девятнадцать лет.

— Хм... — задумался он и сделал еще глоток, звеня кубиками льда. — Интересное заявление... А как насчет интимной жизни?

Он был пьян и силен, стоял от меня в каком-то метре. Со стаканом виски в руке. Марат определенно не хотел уходить. А то, что он спросил — было только началом, только намеком на цель визита. Он пришел взять то, ради чего забрал меня домой.

— Интимной жизни? — повторила я с нервной хрипотцой. — Ты хочешь узнать... была ли я... — гасли мои слова в тишине, — была ли я с парнем?

Марат протяжно выдохнул. Эта тема его беспокоила, он хотел от меня услышать конкретики. Хотел узнать все подробности, все сюжетные линии моих любовных похождений. Но проблема заключалась в том, что их не было — этих сюжетных линий. Этих любовных похождений. Не было ровным счетом ничего. И мой единственный парень был выдуманным. Таким же нереальным, как и Северное сияние.

Но если небо я больше никогда не увижу... То к мужскому телу я хотя бы могла прикоснуться.

— Ну... — сказал Марат, — может, с парнем ты и была. Это мне не интересно. Ты лучше мне скажи... была ли ты... с мужчиной?

Он поставил стакан на тумбу и подошел ко мне вплотную. Я почувствовала новый запах.

Этот аромат был иным. Пахло чистой грубой кожей и ментоловым шампунем. Пахло теплом, влагой распаренного тела — оно слегка вспотело после душа и порции виски. А еще был привкус спирта — именно не запах, а привкус. Я его ощущала во рту, украдкой смаковала, растирая языком, чтобы представить выпивку в стакане. Представить, что он пьет. Что он чувствует сейчас.

Возникала жажда впечатлений. И эта жажда пугала.

— Что ты делаешь? — спросила я, когда он взял меня за руки.

На моих запястьях снова оказались путы. И пускай он давно уже снял с меня наручники, эти крепкие пальцы были хуже всяких замков.

— Успокойся, — шептал он так тихо, что казалось, будто в комнате другой — кто-то еще. Но не он. Не ублюдок Стрельбицкий. — Чш... Я не сделаю больно.

Он положил свои ладони на мои. Большие и жуткие. Но в это мгновенье они не страшили — нежно гладили девичью кожу и были такими теплыми. Такими горячими. Их касание просто жгло.

Эти руки потянули меня вверх. Очень аккуратно, без лишней спешки. А я не противилась — просто поддавалась им. И уже через пару секунд стояла с Маратом посреди гостиной один на один. Не имея ни малейшего представления, чем все закончится. Что он задумал на самом деле.

— Зачем? — шептала я. — Что... что ты со мной делаешь?

Он положил мои ладони на себя. Прижал их к голому телу...

Сперва это была шея. Непривычно толстая, широкая. Я ощущала на ней мускулы и плотно выступающие вены. Ощущала пульс, движение, динамику. Он дышал и был живым. Таким невероятно близким и реальным — прямо у меня под пальцами. Я скользила ими по лицу, словно читала каждый выступ. Каждую морщинку и шероховатость. Будто это была книга. Портрет, написанный шрифтом Брайля.

Закладка:

— У тебя красивое лицо, — призналась я вполголоса. — Ты говорил о шрамах, но я их не вижу. Где же они? Красивые черты... Они грубы, но в этом и есть их красота.

Кончики пальцев цеплялись за отросшие щетинки. Я вела ими от подбородка до уха. От скулы — до угловатого носа. Щупала впадинку под глазом. Гладила бровь и веко. Ловила капли пота на высоком лбу — они растирались о кожу, заставляя чувствовать тепло совсем иначе. Оно становилось другим, более близким и жарким.

Но потом Марат схватил меня за руку и сказал:

— Нет... Только левую сторону.

Моя ладонь зависла у него перед лицом — ее держала мощная рука, не позволяя прочитать мне весь портрет.

— Но почему?

— Правую не надо. Не хочу. Не надо ее трогать.

Он опустил мои пальцы ниже — на плечи в бархатном халате. Такой мягкий, приятный на ощупь материал. Он был недешев и тактильно радовал мои ладони. Но прошло мгновение — и тело обнажилось.

Халат упал к ногам. А я с приливом крови на щеках почувствовала его плечи. Скользила по ним дрожащими руками, будто боялась испортить. Боялась нарушить эту симметрию. Эту гармонию. Боялась, что он запретит мне это делать.

Такие сильные, ладно скроенные плечи. Слегка напряжены, но в целом естественны. Их форма была прекрасна. Будто высечены из камня. Мужчина не может быть так хорош. Или я просто не встречала их раньше, представляла иначе?

Марат стоял возле меня всего лишь в паре сантиметров. Я его вдыхала и чувствовала. Щупала каждый кусочек этого сна, хотела запомнить его как можно лучше. Как можно ярче. Чтобы потом вспоминать, страдая в одиночестве.

— Спускайся ниже, — прозвучало в тишине. — Не надо стесняться. Дай рукам волю.

И я позволила себе пойти на поводу у жажды.

Скользнула пальцами по выступающей груди. Нарочито упругой, сбитой. Не похожей ни на что другое, что я трогала в своей жизни. Он был накаченным подонком. Чтобы иметь такое тело, нужно изнурять себя нагрузкой. И он нагрузок явно не боялся...

Рельефные выступы на прессе. Я о таком лишь слышала. Еще девчонкой видела в журналах, на картинках. Но вживую это было в первый раз. Все это было в первый раз.

Я первый раз была не дома поздней ночью. Первый раз ночевала не в своей кровати. Первый раз была одета не в свою одежду, а в мужскую рубашку. Первый раз я дышала алкоголем и мужчиной. Первый раз я... бессовестно касалась тела.

Не своего, а чужого.

Руки опустились ниже. И случилось то, что не оставило меня в покое.

— А! — вскрикнула я и отшатнулась. — Что... нет...

Я только что дотронулась до члена.

Марат был неодет — абсолютно голый. И стоял передо мною в этом виде.

Я ощутила его твердость и размеры. К такому мои пальцы точно не привыкли, это стало шоком. Настоящим шоком. Я отползала в угол, поджимая ноги. Все это было слишком — я на такое не подписывалась. Только не так. Он чересчур самоуверен, если думает, что я прикоснусь к нему хоть раз. Хоть маленький разочек.

— Что, испугалась? — взял он меня за прядь и убрал ее со щеки. — Ну извини. Я возбудился... Не трахался уже, наверное, с месяц. Если не больше. Ты даже не представляешь, как мне хочется всадить его поглубже и как следует прочисть тебе трубы.

— Это ужасно, — трясло меня от адского стыда. — Это... это отвратительно. Просто омерзительно. И грубо. То, что ты сказал — это ужасно грубо.

Он пытался меня успокоить, но все эти подачки только портили картину. Он элементарно домогался. Нет разницы, делает он это силой или выдает за нежность.

— Успокойся... Ты слишком напряжена, — гладил он меня по шее пальцем.

— Я просто не могу поверить, что сделала это. Что... прикоснулась к... этому...

Марат присел возле меня на свой роскошный диван. И предложил мне выпить.

— Хочешь? — поднес он стакан. — Хороший односолодовый виски... Просто отхлебни глоток — и сразу станет лучше.

— Я не хочу.

— Тебе понравится.

Я ему не доверяла. Я не верила ни капли в то, что мой палач вдруг стал нормальным и хочет угодить своей жертве. Этот жест внезапной доброты выглядел как последний ужин перед казнью. Только вместо электрического стула — кожаный диван. А вместо ужина — холодный виски.

— Не хочу это пить, — сказала я, но не убрала стакан от лица.

На самом деле я дышала ароматом виски. Выдержанный в бочках. С нотками изюма, земляники и печеных яблок. Сколько легенд и мифов ходит о нем. А я просто беру и отказываюсь.

— Не ломайся — пей. Хотя бы попробуй.

Я понимала, что вариантов мало. Он либо сделает это сейчас, либо даст мне сначала выпить... Было бы глупо просто отказаться. Отказ ничего не изменит. Потому что он уже пьян и сделал свой выбор.

— Ну хорошо. Я попробую.

Мои ладони обняли стакан. Такой холодный и вспотевший ото льда внутри.

Но когда я пригубила, то во рту вдруг стало жарко. Пламя разливалось по губам, по языку. Оно согрело мое горло и заставило прокашляться. Я ощущала, как тепло разносится по венам — достает до пальцев, циркулирует в груди. Разжигает огонек под животом.

Это было необычно.

— Ну как? — спросил он в предвкушении. — Как ощущения? Понравилось?

Я не ответила. Только поднесла стакан к губам и снова пригубила. Я глотнула еще — и на этот раз тепло уже согрело мозг. Я понемножечку плыла. Такое чувство, будто руки не твои. Пальцы сладко покалывало — хотелось прикоснуться ими там, где я обычно глажу свое тело. Лежа в ванне.

— Ты ведь это сделаешь?

— Что? — задал он риторический вопрос. А затем прикоснулся губами к моему плечу.

Рубашка сползла, и кожу жалил поцелуй.

Я этого не ждала — он коснулся ртом плеча и проскользил губами до ключицы. Так непринужденно и уверенно... Будто делал это сотни раз.

А меня передернуло.

— Что ты... что ты делаешь?

Он провел рукой по шее и спустил рубашку ниже. Она сползла до самой груди, обнажая декольте. И хотя я вцепилась в одежду мертвой хваткой, Марата это мало волновало. Он явно собирался раздевать меня без лишних разговоров — нагло стаскивал рубашку и царапал мою шею щетиной. Так прямо и пошло.

А я лишь глубоко дышала и пила холодный виски. Допивала его с хрустящим льдом на дне, задрав донце кверху. Это был момент страданий и борьбы с самой собой. Он окутывал меня похотью, проламывал барьеры и пользовался мною, как игрушкой. Как рабыней. Как бездумной куклой из секс-шопа.

И даже алкоголь не помогал. Он не мог заглушить голос совести. Голос разума. Я была словно в бреду, но все равно осознавала, как низко опускаюсь. Как просто я сдаюсь и как легко он получает свой подарок.

Он жадно меня гладил. Укладывал на спину, открывая тело новым поцелуям. Ему не терпелось овладеть девчонкой, что так долго препиралась, называя его тварью. Его руки были в волосах, он гладил ими плечи, шею, бедра... Слизывал пальцами влагу на моих губах.

И я не запрещала это делать. Я закрыла глаза и тихо повторяла: "терпи, просто терпи... просто терпи, ты ведь так много вытерпела в своей жизни... ты сможешь, ты справишься... просто терпи".

Марат спустился ниже и вонзил горячий рот мне возле пупка — как будто ударил стрелой и вызвал дрожь на бедрах. На груди. По всему телу. Я изнемогала от огня и могла просто отдаться грязному уроду...

Но вместо этого я врезала стаканом по лицу.

— А! — гаркнул он, пока я отползала по ковру. Искала угол, чтобы спрятаться от этих рук. От этих губ. От этих наглых пальцев, что давили на меня словно на клавиши рояля. Просто песня по заявкам. А кто девушку заказывает, тот ее и танцует. — Какого хера?!

— Не трожь меня...

Я прижалась к стене и молила бога, чтобы он меня оставил. Просто оставил в покое. Хоть и понимала — это бред. Он меня сломает. Так или иначе.

— Ты что, охуела?! — показывал себя Марат с реальной стороны. — Ты ебнулась вконец?!

Уже не было прежней нежности. Прежней ласки. Он стал таким, каким являлся без прикрас — напористым, несдержанным, жестоким. Именно таким он был на самом деле. И доза виски не заставит меня верить в напускное. Может, я и незряча, но уж точно не слепа.

Закладка:

— Пожалуйста, не трожь меня!

Но он подходил все ближе и ближе.

— Ты что, сука?! Хочешь, чтобы я тебя силой брал?! Да?! — ревел Марат как зверь. — Силой?! Силой тебя взять?!

— Умоляю... — плакала я, забившись в угол, словно кролик перед тигром. — Отпусти меня, не делай этого! Прошу тебя!

— Хочешь жестко?! — крикнул он и взял меня за горло. Одна рука схватила шею, а вторая стаскивала то, что прикрывало мое тело. Нитки рвались, пуговицы падали на пол. А он вжимал меня в стену и повторял: — Я это могу! Мне это проще пареной репы, Лена! Хочешь, чтоб я брал тебя силой — я прижму тебя к двери и вставлю свой толстый член! Я не буду церемониться, просто захуярю тебе по самые яйца!

— Нет... — глотала я слезы, осознав ошибку. — Умоляю!

Лучше бы я согласилась. Это был единственный путь к компромиссу. Если выбрать меньшее из зол, то лучше сделать это без побоев. Без кошмара принуждений и жестокости от явного садиста.

— Даже смазывать не стану! — продолжил Марат и развернул меня лицом к стене. — А ты будешь орать как свинья недорезанная!

— А!

— Этого ты хочешь, детка?! — рычал он как животное.

— Нет... — мотала я головой и плакала. — Нет! Совсем не этого!

— А по-моему — да...

Он вжимал меня в стену голым торсом, и я чувствовала, как твердеет его эго. Как он упирается им в ягодицы. Просовывает между бедрами.

Касается запретных мест, куда я не пускала никого все девятнадцать лет.

Марат прижал мои ладони к стенке, чтобы я не мешалась. Чтобы я не отбивалась и дала ему сделать все, как он любил. Как он привык. Как требовал его инстинкт — звериное нутро самца.

И я кусала губы до крови — пыталась делать все, чтоб не кричать. Чтобы это прошло быстро и как можно легче. Без лишней борьбы и неизбежной боли.

Причем боли не столько физической, сколько душевной. Как расплата за все то, что было вызвано ошибкой Лены. Моей сестры...

Но в последний момент меня спасло чудо.

— Какого? — отвлекся Марат и смотрел куда-то на диван. Или на дверь. Не знаю, куда именно, но точно не на меня. И это было странно. — Что еще за хрень?

Он хотел это отбросить и заняться сексом — грубо взять меня как шлюху. Как продажную шваль на панели. Но... телефон. Он звонил и звонил. Опять и опять, не выключаясь. Это давило, мешало. Марат не мог отвлечься от гудков. Он то и дело чертыхался, не желая отпускать мои ладони.

— Блядь... — бросил он напоследок и подобрал телефон. Он был в его халате. Грозно вибрировал, словно по вопросу жизни и смерти. — Алло.

Я медленно сползала по стене. Размазывала слезы по щекам и понимала, что отсрочка — это лучшее, что ждало впереди. Он не отступит и станет злее. В следующий раз прелюдий не будет, это точно.

— Привет, Стрелок, — звучало из динамика. Немного сиплый, низкий голос незнакомца. — Приезжай. Есть дело.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, — повторил звонящий.

— Шварц, ты при своем уме? Три ночи...

— Ну и что? К тебе заказ.

— Да мне пох на твой заказ — я тут занят, вообще-то. По самый не балуйся... Давай уже утром.

— Нет, — отрезал тот сухо. — Приезжай сейчас. Дело только для тебя. Я жду.

— Ну так дай мне хоть час, я быстро...

— Ты забыл про долг, Марат? Ты мой должник.

Последовала пауза. Я надеялась, что это будет мой спасательный жилет. И я не утону в пучине домогательств этой сволочи. Хотя бы немного — еще денек. Всего лишь день отсрочки.

— Ладно... — выдохнул тот, кто еще минуту назад хотел порвать меня на части. — Окей, буду через полчаса. Не кипишуй.

4

Марат

Таких, как я, называют аудиторами.

Я тот, кто решает проблемы. Разгребаю завалы для тех, кто хорошо за это платит. Сделки, компроматы, политика и крупный бизнес — я на этом собаку съел. Практически буквально.

Дорого платят, но и работа не сахар. Всегда в напряжении, на стреме. Готов к труду и обороне. Впрочем, обычно это одно и то же. Род Стрельбицких — знатная династия царских времен. Ее сыновья не расстаются с пистолетом. Оттуда и фамилия.

Стрельбицкие.

Мой дед воевал всю свою жизнь. И его дед — тоже. Дед моего прадеда... Мой отец прошел весь Афган и хотел меня видеть достойным продолжением себя. Он повторял мне, что я должен быть сильным. Должен быть смелым. Должен быть готовым пожертвовать главным ради достижения цели. Вот только я не думал, что самым дорогим в моей жизни станет не собственно жизнь, а женщина.

Когда мы встретились с ней впервые, то я решил, что Валя чересчур роскошна для меня. Валентина Андреевна. Валентина. Босс. Больше никто ее не звал так, как я. Валей...

Она была умна, образованна. Вела финансы у известного авторитета. У Шварца.

Именно он нас познакомил. Я обязан ему многим, если не всем. Когда спецура меня бросила в больнице подыхать, именно Шварц меня вытащил из ямы. Только он один в меня верил. Он видел во мне потенциал и предложил начать все сначала. Забыть о прошлом, забыть о службе в спецназе, забыть об офицерах и полковниках. Теперь он сам был моим полковником. Шварц поставил меня на ноги, и очень скоро я прослыл отменным аудитором.

Не только в Питере, но и в Ленинградской области. Если надо было, я решал вопросы у московских друзей Шварца. Он был надежен, справедлив. Ценил мою преданность. Ценил то, что я был человеком слова. Если поклялся — обязательно выполню. Каким бы ни было дело. Я брал любой заказ, который поступал от командира. Как в старые добрые времена, когда я был в нашивках с черепом на фоне автомата.

Стрелок.

Именно так меня прозвали после армии. Все это имя знали. Все его боялись. Все его уважали. И если кто-то прознавал, что я внес его в свой список посещений... Бежать уже никто не смел. Лучше просто ждать, пока приду. Разве что сходить к нотариусу — время составить завещание.

— Стрелок, — кивнул мне браток возле входа. — С чего в такое время?

Небо еще было черным. Мосты развели — они грустно смотрели вверх, но звезд не видно. Где-то над горизонтом разгоралась зорька, но до рассвета было далеко. Сыро. Холодно. Безлюдно. И вот я через полчаса уже стою у входа в логово разврата. Как того желает Шварц — именно сейчас и не часом позже.

— Босс позвонил. Что-то срочное.

— А... — кивал браток, растирая кисть в бинтах.

Он надавил на кнопку вызова, и с минуту на минуту дверь должна открыться. Таков был порядок. Шварц засел в реальном бункере. Укрепточка Сталина. На картах ее раньше не было. Нет и сейчас. А бункер есть. И вхожих очень мало.

— Что с рукой?

— Съездил по зубам тут одному, — хихикал парень. — Знатная была заруба... Босс велел нагнуть тут одного предпринимателя. Независимый типа, — отметил он и покрутил пальцем у виска. — В Питере нет независимых. Просто одни платят боссу, а другие — нет. Но это временно.

— Понятно, — кивнул я без энтузиазма.

Лезть в эти дела я не хотел. Шварц был сильным игроком, и с таким лучше дружить. Он уважал только силу. Именно потому мы сработались — он видел во мне бешеного мудака, головореза и просто отбитую сволочь. А мне тут было нечего добавить. Каков уж есть, к вашим услугам.

Я шел по длинным коридорам, и каждая шестерка мне кивала, повторяя одно слово: "Стрелок". Только так. Это был мой позывной, моя визитная карточка. Мой фирменный почерк. Так меня прозвал сам Шварц. А то, что говорил здесь босс, ценилось выше Библии.

Пройдя штук пять постов охраны, я вошел к самому шефу. Правда, он склонялся к мысли, что я друг ему, даже брат. Но никак не подчиненный. Что-то в этом было.

— О, Стрелок... — произнес он довольно и дал знак потаскухам.

Они прошлись по мне голодным взглядом и ушли за дверь. Меня такой типаж ничуть не радовал. Если б я хотел пердолить грязную шваль, то не искал бы сложных путей. Я прекрасно знал, где валом проституток. Шварц держал отменный бордель.

Закладка:

И по иронии... о Валентине я узнал также от него. Хоть она и на каплю не была шлюхой.

— Шварц, — кивнул я и сел за стол. — Что за спешка? Отчего такая вакханалия?

— О... — качал он головой, откинувшись на спинку кресла. — Стрелок наш зол. Небось я разбудил тебя?

— Разбудил? Пф... — было мне просто смешно. — В последнее время как-то не спится.

— Понимаю, — кивал он, опустив глаза. — Понимаю, Марат. Соболезную. Мне очень жаль, что так вышло с Валентиной. Пусть я знал ее просто как специалиста, сотрудника и надежного друга... я и на йоту не был с ней так близок, как ты. Но я тебе сочувствую всем сердцем, брат. Это огромное горе. Она ведь была еще и беременна, верно?

— Да, — произнес я тихо. — Да, была беременна.

Эта тема — просто боль. Она колола мое сердце до кровавых полос на лице.

Валя меня восхищала, я носил ее на руках, видел в ней идеальную женщину. Уверен, такой она и являлась. Умная, красивая, гордая, неприступная как крепость. Когда я впервые ее увидел, то подумал, что со мной она не будет никогда. Я урод, я жесток, я груб. Жизнь из меня высекла топор — идеальное оружие. Просто аппарат для удаления мусора, сорняков. Покажи мне пальцем на человека — я его испепелю. Как в переносном смысле, так и буквально.

А она... Я сидел и снова думал о ней. Смотрел на большой прозрачный стол из закаленного стекла и словно видел в его бликах Валентину. Эти белые волосы, укладка, макияж, сверкающие влагой губки. Она была словно мечта, словно обложка. Будто... недосягаемая звездочка на небе. А я возле нее — как кусище говна. Ублюдок, что и знает только то, что разрушать, делать больно, отбирать, угрожать. Сеять горе.

Наша связь была хрупка, но я так сильно мечтал о ребенке, о наследнике.

Я был последним в роду. Династия Стрельбицких — она иссякала. Воины живут недолго. А после того, как Шварц меня чудом достал с того света, я всерьез подумал о семье. О верной жене, о ребенке. О детях. О сыне. Мне так захотелось стать отцом и увидеть свою копию. Обучить малого рукопашке, научить его стрелять. Отшлифовать в нем лучшее, что есть во мне. Найти волшебные точки — превратить ребенка в культ, посвятить ему остаток жизни. Уберечь его от ошибок, дать совет, подготовить к испытаниям и защищать от врагов, пока не окрепнет. Пока не станет на ноги и... не скажет мне однажды: "Батя, я уже большой. И могу за себя постоять. Береги себя, я вернусь..."

И когда я понял, что Валя беременна, то чуть не сбрендил. Я реально слетел с катушек: запускал салюты, ездил бухой и орал на небо Питера, что я самый счастливый человек на свете.

Но потом мы поссорились. Мы поскандалили. Она меня бросала.

Это не было связано с тем, что я нажрался или матюкнулся. Или был похож на грязную свинью. Я вообще не бываю похож на грязную свинью — я ненавижу грязь, я ненавижу пятна. Пятна — моя фобия, мой главный триггер. Этот страх шел аккурат вторым после измены.

Я очень боялся трех вещей: пятен на белой рубашке, неверности жены и... Я боялся потерять ее. Потерять Валентину. И мой худший кошмар стал реальностью.

Она сказала, что уходит. Не объяснила, почему. Не призналась, к кому. Валя не сказала вообще ни слова. Только прощание. "Я ухожу", — бросила та, что превратила меня в тряпку. Превратила в теплого и любящего. Сраного мечтателя. Я грезил счастьем и добром, уютом, очагом. Женой в переднике и парочкой детей. Определенно мальчиков. Но хватило бы одного — очень крепкого, бойцовского пацана. Я бы вырастил солдата, отменного десантника как папа. Как я сам.

Но Валя просто растоптала это в крошку. Она сдавила все мои мечты железной шпилькой — и мир разрушился. Я не давал ей ходу, не хотел терять. Я ее не отпускал. Она бежала — я преследовал. Уж так меня учили. Не терять из виду то, что делало тебя живым. Делало всемогущим, отбитым от реальности романтиком, которому и море по колено. И слово "нет" — как белый шум.

Она бежала от меня, а я летел ей вслед. Пытался образумить, пытался отыскать ее в толпе. Пытался убедить, что люблю по-настоящему и готов свернуть ради нее все горы. А потом... я сам же ее и убил.

Она боялась, что я догоню и найду. Она ехала и ехала навстречу ночи. Пока не врезалась и не погибла. Если б я ее просто отпустил, ничего бы не случилось. Она бы выжила. Пусть без меня, но была бы жива. А в итоге вышло так, что виноват был я. Ее кровь осталась на моих руках. Ее страх, ее ненависть, ее тревоги — это всецело на моих руках. Я ее пугал, она меня боялась. Я урод и ублюдок. Я убил своего ребенка вместе с его матерью.

Но вместо того, чтобы винить себя, я вымещаю злость на тех, кто стал у нас на пути. Эту случайную девку. Лену. Будь она неладна. Отняла у меня последнее счастье. Это все она — не я. А она. Да, так и есть на самом деле. Валю убил не я, не ревность, не властность, не тяжелый характер жениха. А девчонка с ЛСД под языком.

Как же я ее ненавижу!

— Стрелок, с тобою все в порядке? — взял меня Шварц за плечо и заглянул прямо в глаза. — Ты как будто не здесь. Может, тебе взять отпуск? Отойти от дел...

— Не мели ерунды, — отмахивался я.

— Что? — нервно усмехнулся Шварц.

Он любил меня за то, что я не лебезил, не кланялся ему как королю. Мы были на равных. Но временами он не мог это стерпеть, его давило самолюбие. Стрельбицкий раздражал, он его бесил. Но таков уж я есть — остров в себе. Все это "братство" меня не колышет.

— Во-первых, я похоронил невесту. Это непросто... А во-вторых, — криво улыбнулся я, — какой еще отпуск? Ты ж меня не отпустишь.

— Конечно, Стрелок. Именно так, — кивал он, прищурив глаза. — Я тебя не отпущу. Ты слишком хорош, чтоб тебя отпускать. Слишком хорош.

— Давай ближе к делу. Что за заказ?

— Заказ деликатный. Есть одна бабенка. На рожу ничего, даже сиськи при ней, но вредная пиздец. Короче, сука она и мешает людям работать.

Он протянул мне фотографию. На ней была девушка моих годов. Широко улыбалась, жала руку оппозиционеру. Я ее где-то видел... Возможно, по телеку.

— Кто она? Политик или менеджер?

— Журношлюха, — отчеканил Шварц с презрением. — Ее зовут Азиза Листьева. Может, ты слышал это имя?

— Слышал, — смотрел я на фото и видел в ней Валю.

Черты лица той девушки менялись. Цвет волос, фигура, форма носа и губ — они превращались прямо на глазах, возвращая в мир того, кого больше нет. Я не мог с этим справиться, просто не мог. Любая нормальная баба становилась Валентиной — я пытался отыскать ее вокруг себя. Я раз за разом убеждался, что это бред, она умерла и больше не вернется.

Но проблема была в том, что она внутри меня. Я не мог ее выбросить из головы. Из окаменевшего сердца. Она засела в нем словно в тюрьме и скребла меня кошками каждую ночь, каждое прожитое мгновенье. Я просто выпадал и прокручивал "нас" опять и опять — вспоминал все хорошее, идеализировал, дополнял, дорисовывал... делал его лучшим и последним, что я мог почувствовать в нормальной жизни.

С ее уходом я погиб. Я просто умирал и становился пропастью — черной дырой. И в эту дыру мог попасть теперь кто угодно. Кто... угодно...

— Работаем по ней, Стрелок. Дедлайн — эта пятница. Она должна брать интервью у одного петуха. Так вот... — поджал губы Шварц и многозначительно причмокнул. — Этого интервью не будет. Она его не возьмет, не опубликует в интернете. Ты меня понял?

— Понял, — ответил я сухо, все еще любуясь призраком на фото. — Я тебя понял, Шварц. Работаем по Листьевой.

— Вот твои бабки, — подсунул он кейс, набитый деньгами. — Все в рублях, как ты любишь. Достойная плата за чистую работу.

— Хорошо, — кивал я, даже не глянув на деньги. Все смотрел и смотрел на эту Азизу.

Все еще молодую, полную энергии. Но она была такой же, как и Валентина — обреченной.

— Стрелок... — был обеспокоен чем-то Шварц.

— Да.

— Это просто бизнес. Просто дело, заказ. Она не человек, не смазливая девка — она просто...

Закладка:

— К ней не будет поблажек, — отрезвился я как после душа. Я взял себя в руки и спрятал фотографию в пиджак. — То, что она баба, ничего не меняет. Я выполню заказ до четверга, никакого интервью не будет... После смерти Вали я стал жестче. Это сделало меня сильнее. Теперь никакой жалости. Ни к кому... Особенно к бабам.

Я поднялся и хотел уже уйти, но Шварц у меня спросил:

— Надеюсь, ты уже поквитался с уродами, что это сделали?

Задумавшись на мгновенье, я кивнул.

— Да. Почти.

— В твоих словах я слышу неопределенность. Это не похоже на того Стрелка, которого я знаю. Ты ведь всегда поражаешь цель и достигаешь желаемого... Ты ведь никого не щадишь. Никогда.

— Все не так просто, — говорил я и думал о Лене, которую оставил дома, словно в клетке. — Убить человека физически — слишком малая плата за такие грехи.

— О... — потирал руки Шварц. — Месть психологического плана страшнее в разы. Ты убиваешь человека медленно, с наслаждением. Заставляешь его каяться снова и снова... Ну и как успехи?

— Скажем так — я в процессе.

— Что ж, — похлопал меня старший брат по плечам. — Желаю, чтобы процесс принес тебе как можно больше удовольствия.

Когда я приехал домой, было уже утро. Солнце восходило, заливая гостиную светом.

Я подошел к дивану и хотел ее поднять, но... В последний момент моя рука зависла над Леной. Она лежала на боку, спиной ко мне. И мирно сопела. Девчонка уснула.

Были сперва мысли разбудить и наконец-то ее трахнуть, как и обещал. Ведь я не трепло. И если что-то говорю, то сто процентов выполняю без задержек. Но это ровное сопение было словно антидот — оно не дало мне сорвать с нее и так уж убитую рубаху. Я легонько тронул ее пальцами. Но Лена не проснулась. Дыхание текло словно ручей: неспешно, едва уловимо, беззащитно. И кристально чисто.

Мне стало жаль ее будить. И я отступил.

Лана

Я лежала на диване с плотно закрытыми глазами. Из последних сил пыталась сделать вид, будто сплю. Будто не слышу его шагов и не знаю, что он рядом.

Меня трясло мелкой дрожью от самой только мысли, что он здесь. Что он вернулся и опять захочет это сделать. Я лежала и молилась, чтобы он ушел. Чтобы он подумал, что я сплю, и больше не мучил меня.

Просто уйди. Умоляю тебя. Подумай, что я сплю — оставь меня в покое и уйди...

5

Марат

Я поставил кресло напротив дивана со спящей паршивкой и сел в него, задумчиво скрестив руки. Просто смотрел на нее, наблюдал. Сидел и охранял ее сон. А еще не хотел, чтоб она убежала. Хотел дождаться, пока Лена встанет, чтобы нормально поговорить — как взрослые люди. Хотел ей объяснить, что она тут надолго, и в ее же интересах будет пойти на уступки. Либо она спит со мной в одной постели... либо она спит со мной в одной постели. Третьего не дано.

Но сперва я решил дать ей нормально выспаться. Она устала, я выжал из нее вагон и малую тележку слез — для бабы это стресс. Пускай поспит. Это только на пользу.

Я сидел в глубоком кресле, не сводил с нее глаз. Все думал о Вале, о ребенке. О теплом женском теле. Об обычном человеческом счастье, которого нет.

А потом уснул.

Проспал почти весь день и очнулся уже вечером. От сильного грохота.

— А?! Что?! — вскочил я от шума.

За окном бушевала гроза. С крыши лила вода, слепила молния. Небо затянуло тучами, все было черным, беспроглядным и грустным. А самое главное — не было ее. Диван был пуст.

— Лена!

Я встал и глянул замки. На входной двери были открыты все, кроме магнитного — его эта сучка не могла открыть. Он электрический, со сканером пальца.

— Вот тебе и слепая, мля. Как заправский медвежатник. Стоило закрыть глаза... Лена! Думаешь в прятки играть?!

Ее нигде не было. За окном льет дождь, входная дверь закрыта. Свет горит только в гостиной. Где же она? Неужто убежала?

Первым делом я проверил окна. Везде были решетки, но она фигура хрупкая, могла пролезть и между прутьев при желании. Только этого мне не хватало. Черт!

Я поднялся на второй этаж, вошел в хозяйскую спальню — тут была открыта дверь на балкон. Ветер мотал уже мокрую штору, она хлестала словно кнут. А на балконе никого. Пусто.

— Лена! — крикнул я еще раз. Но кричал я в темноту. Повсюду темно, нет ни души, ни огонька. Ни одного света фар.

Не могла же она вот так просто прыгнуть вниз...

Постояв под ливнем минут десять и придя в себя, я просто смирился и закрыл эту дурацкую дверь. Она ушла, я снова был один.

Спустился вниз, открыл любимый бар. Плеснул вискаря. Сделал пару глотков. Но уже не вставляло. Мне казалось, я хожу по кругу. Этот цикл повторялся снова и снова, словно лабиринт. Я вертелся как белка в колесе. Даже не в колесе — скорее в мясорубке. Я сам крутил ее ручку и сам же себя мучил, перемалывая жизнь. Гребаный день за гребаным днем.

Все это было глупой затеей с самого начала. Вся эта линия с местью, ребенком, фальшивой слепотой. Из этого не могло что-то выгореть. Я просто гнался за воздушным замком, которого не было.

Зашел в ванную, включил кран на всю, чтобы вымыть руки и лицо. Вода била фонтаном в ладони. Впрочем, из-за дождя за окном было и так довольно шумно. Закатав рукава до локтей, я окунулся под холодную струю и стал тереть свою страшную рожу. Поднялся и взглянул на себя в зеркало. Хотел увидеть эту морду еще раз. Эти черные убитые глаза. Небритые щеки. И шрам.

Он никуда не девался. Огромная отметина от глаза до самого подбородка. Вся правая часть лица превратилась в нечто несуразное. Шрам делал меня чудовищем. Это видели все, кто контактировал со мной. Стоило войти куда-то в здание или в кабинет — и меня уже не забывали. Никогда. Это лицо со шрамом становилось моей фишкой, слава о нем шла впереди хозяина. Люди оглядывались, перешептывались. Боялись. Ненавидели меня. Все от меня бежали словно от монстра.

А я только и привык, что рычать и гнаться за ними вслед. Как бешеный пес. Словно маньяк. Больной на всю голову психопат. Так оно и было — каков снаружи, таков и внутри. Истинный урод — и физический, и моральный. А плата за это — одиночество.

Порой мне хотелось невозможного. Чтобы нашелся кто-то, кто не видел всех этих ужасов. Кто бы решил, что я не такой, каков есть на самом деле. Кто-то такой, кто бы не увидел моих шрамов — на лице и в душе. Только Валя так умела, только она. Только она меня видела другим...

С ее уходом дом опустел. Постель холодна. Мне уже больше ничего не хочется. Ни денег, ни престижа, ни уважения. Только сдохнуть. Уснуть и забыться, чтобы ничего этого просто не было.

Я подумал о снотворном и полез за ним в шкафчик. Долго там шарился на полках, открыв дверцу. А когда ее захлопнул, то увидел ее.

Девушку в душе.

Она была от меня в паре метров. Стояла под струями чистой воды и просто мокла, закрыв глаза. Такая юная, красивая. Вода, ударившись о волосы, сбегала по плечам, по нежной шее. Она струилась по округлой груди и капала с темных сосков.

Я просто прилип к перегородке из стекла и жадно ловил это мгновенье, словно сон. Она была так чиста и сексуальна. Мои ладони упирались в твердое, но я мечтал о мягкости тела. Хотел приблизиться и обнять ее. Прижать к себе и больше не отпускать.

В ту секунду я ловил флэшбек. Передо мной словно была опять она. Валентина. Стояла под душем и мыла свое тело. Гладила себя по шелковистой коже. Мылила волосы шампунем. Покрывалась стекающей пеной. Ее глаза закрыты. А когда она и поднимает веки, то все равно словно не видит — не обращает на меня внимания. Будто призрак — это я, а не она. Мы с ней словно в разных мирах и видимся только во сне.

Открыв стеклянную дверь, я вошел под душ.

Прямо в одежде — не снимая брюк и голубой рубашки.

Вода была теплой и приятной, будто в сказке. Я моментально намокал до нитки, но все делал шаг за шагом, чтобы прикоснуться к ней. Взять ее в замок из рук и впиться ртом в эти розовые губы.

Закладка:

— А! — взвизгнула она и вжалась в стену. — Боже!

— Успокойся, это я...

Она смотрела на меня стеклянными глазами и пятилась к углу. Прикрывшись ладонями. Готовясь выпорхнуть из моих рук, как канарейка. А я не оставлял ей выбора — только в этот раз отбросил предрассудки и просто пил ее как виски. По чуть-чуть, не спеша. С наслаждением. И медленным глотком.

— Прошу, не трогай!

Забившись в угол, Лена дрожала, как листочек на ветру. Но я бережно обнял ее за шею и сомкнул свои грубые губы с ее — такими нежными и сладкими. Как первый мед. Собранный в мае. Еще когда мир полыхает в цветах и обещает быть лучшим годом твоей жизни. Пахнет вишней и акацией. В воздухе запах сирени. С опаской раскрываются тюльпаны — всего лишь на день, на два. А потом их лепестки осыпаются, падают на землю. И вот один из таких лепестков я сейчас целовал.

Он был беззащитен и влажен. Просто таял на моих губах. А я прильнул к нему ртом и все никак не мог напиться этой сладостью. Этой невинностью. Этим бархатным нектаром ее губ.

Лана

Он меня поцеловал.

Это был мой первый раз. Я первый раз в жизни целовалась с мужчиной. Его губы вжались в мои, я ощущала в них мелкую дрожь страсти, ощущала жар. Он не давал мне уйти от поцелуя — просто держал меня за шею, не оставив выбора.

Марат проникал в меня дыханием, теплом. Он проник в меня языком и прикасался им к моему... Это было неописуемо.

Неописуемо жарко и страшно. Очень волнующе и бестактно. Безумно пугающе и в то же время очень сладко. Я сперва отбивалась, препиралась, хотела вырваться из объятий. Но вскоре мое тело поддалось волне голода — он овладевал руками, делал ноги не моими, делал их ватными. Они подкашивались в коленях и не слушались меня.

Я просто застряла в этих тисках — в этих мокрых от воды руках, между жаждой прыгнуть в это море соблазна и желанием ударить его чем-то тяжелым. Чтобы вырвать пару мгновений и банально выскользнуть из рук. Не позволить себе признаться, что хочу. Что я на самом деле мечтала о таком: грезила возможностью почувствовать его внутри, почувствовать его тепло и мощь, превозмогая предрассудки.

Но я не поддалась.

— А! — крикнул Марат от боли. А я прекрасно знала, почему. — Ты меня что, куснула?! Серьезно?! — не верил он и просто смеялся, будто радуясь боли.

Укусила за язык. Я просто взяла и сомкнула зубы. Больше он не рискнет это сделать — мой хозяин-самозванец и не вздумает теперь просунуть в меня язык. Ни язык. Ни что-нибудь другое.

— Насильник! — кричала я, словно злая собака, терпящая произвол день за днем. — Ненавижу тебя!

Я нащупала полотенце и наспех обмоталась им, чтобы уйти куда подальше от Марата. Скрыться от подонка и представить, что есть шанс. Что я еще смогу отсюда вырваться — была бы возможность. Я пыталась открыть замки, пока он спал. Я колдовала над ними несколько часов, открывая один за другим. Но последний мне так и не поддался. Он был необычным — ни скважины под ключ, ни засова. Дверь была словно намертво приклеена, как будто там был магнит, который открывался особой командой или картой. Но ничего такого я не нашла в его вещах.

И хотя де-факто я сдалась и смирилась с тем, что мы вместе. Пустить его в себя, преодолев тупую боль внутри, я все же не могла. Еще не научилась быть такой циничной...

— Куда ты собралась?! — кричал он мне вслед. — Куда ты идешь?!

— Мне все равно! — огрызалась я. — Как можно подальше! Хоть и в соседнюю комнату! Главное, не слышать твой запах...

— Мой запах? А что не так с моим запахом? — не понимал Марат. Он медленно шел за мной по пятам и просто смеялся. — Не, ну вы видели такое — взяла меня, сучка, и цапнула за язык... Ха-ха-ха...

— Просто отстань от меня! Отстань, умоляю!

Но он шел и шел. Гнал меня из угла в угол, будто издеваясь. А я не могла найти себе места, ведь понимала: за окном ненастье, это идеальное время для грязных дел. В этот раз Марат меня точно не оставит в покое. Он этого добьется, я чувствую телом. Оно покрылось гусиной кожей, как от мороза. Я не могла от этого уйти — как будто попала в силки и беспомощно билась, глядя на охотника рядом.

А он упивался моментом.

— Да успокойся ты... — говорил Марат. — Я не причиню тебе зла.

— Я тебе не верю!

— Да постой же ты... — хватал он меня за край полотенца. За последнее, что отделяло меня от пропасти. — Я не хочу, чтобы ты меня боялась. — Он схватил меня за плечи и сказал в лицо: — Лена, перестань. Давай мы просто поговорим как люди...

— Поговорим как люди? — была я обескуражена. — В тебе проснулась человечность? Серьезно? — задавала я вопрос, который был скорее риторическим, нежели нес смысловую нагрузку.

Я видела перед собой лишь тьму. Я не видела человека — только один беспроглядный мрак. И готова была поспорить, что в реальности все было точно так же.

— Я не хочу быть похожим на насильника. Но ты не оставляешь мне просто выбора.

— Выбор есть всегда, — подступали слезы. — Просто отпусти меня. Разве это так сложно? Если ты и правда не желаешь мне зла, то отпусти.

— Отпустить тебя? — прижал он меня к себе. — И куда ты пойдешь? Куда ты вернешься? Тебя ведь никто там не ждет, никто не заступится. Если б ты и правда там кому-то была нужна, тебя бы уже пытались отнять у меня... Но ты нужна только мне. Я единственный, кто говорит тебе правду. Ты нужна мне только для одного, и я говорю это прямо. Без лукавства. Пиздежа. Говорю как есть. Разве это плохо? Разве вранье будет лучше?

Он отпустил меня, и грянул гром. Очень сильный. Задрожали стекла.

А Марат открыл свой мини-бар и стал наливать мне виски.

— Ты просто пьян и играешь в доброту. Как в прошлый раз. Но я так не хочу. Дважды в одну реку не войду.

Я пятилась от него, не желая снова это ощущать. Этот привкус алкоголя и обмана на губах. Эти жаркие слова, объятия — они не для меня. Для кого-то другого. Он просто сумасшедший. Сошел с ума из-за гибели невесты. Но я тут не виновата. Ни капли. Я не хочу это терпеть, я хочу вернуться домой. Чтобы все было как прежде — и родители, и Марла, и покой. И никаких мужчин. Лучше быть одной, чем с такой тварью.

Марат

Я наливал ей вискаря и желал лишь одного — чтобы она успокоилась. Чтобы помирились, насколько это возможно. Насколько позволяла вся эта блядская ситуация. Мне не хотелось ее больше прижимать как шавку. Пусть она убийца и лгунья, но прежде всего она человек. Она баба, а не мусор. Да что уж там говорить — Лена будущая мать моих детей...

— На вот, выпей, — накладывал я льда из морозилки. — В прошлый раз тебе понравилось. Ведь так и было? Тебе понравился виски? Только не ври, что не... — обернулся я и просто охренел, — понравилось...

Она стояла со стволом. Обняла его обеими руками и нацелила в меня.

Марат

— Ты меня отпустишь, — трясло ее в истерике. — Или откроешь сраную дверь, или сдохнешь.

Я медленно поставил стакан на барную стойку и поднял руки вверх.

— Спокойно, малышка. Не надо делать глупостей. Мы ведь оба знаем — ты не будешь стрелять.

— Заткни свой рот и открой тот замок! — кричала она, с трудом удерживая пистолет.

В нем было больше килограмма веса, не считая пуль. Для хрупкой неподготовленной девочки Лена неплохо держалась... Но надолго ее не хватит. Руки скоро станут опускаться — тогда-то я ее и завалю на пол.

— Ну и что ты будешь делать? Выстрелишь в меня? Убьешь человека? И не будет жалко?

— Тебя не будет жалко, — шмыгала она. — Человека убить жалко, но ты не человек. Ты сволочь. Тебя не жалко.

— Вот оно как... Понятно. Ну так стреляй, чего ты ждешь? Стреляй.

— Я выстрелю.

— Стреляй, кому говорят! — давил я на Лену.

Ведь прекрасно знал, что не выстрелит. У нее кишка тонка. Она просто девчонка. Напуганная, уставшая от вранья и показухи. Ее ложь зашла слишком далеко, и теперь она не знала, как все закончить. А я не дам ей этого — не дам закончить, не дам ей уйти.

Закладка:

Она моя. И точка. Я к ней слишком привязался, чтобы отпустить.

Но она никогда не выстрелит. Просто блефует и вскоре сдастся.

— Как он открывается?! — допрашивали меня с пристрастием. — Как мне открыть этот ДОЛБАНЫЙ ЗАМОК?!

Она была уже на взводе. Лену трясло от истерики. Еще мгновенье — и она может выстрелить. Возможно, я ошибся. Ее глаза были ужасны в гневе. В них не было привычной жизни, как это бывает у людей. В них я видел только пустоту, только бездонную боль, которой не описать. Она смотрела прямо на меня, но было такое чувство, будто нет. Словно она не видит, не замечает — как перед этим в душе.

— Я тебя никуда не отпущу, — подходил я к ней ближе медленным шагом. Очень аккуратно, чтобы не спугнуть. — Лучше брось оружие. Слышишь?

— Нет! — отходила она дальше. Пятилась упрямо к стенке. Будто это что-то даст, будто я мог еще отступить.

Но я не отступлю. Я никогда не отступаю — я дерусь на смерть.

— Ты сейчас же откроешь замок и выпустишь меня!

— Ошибаешься, детка. Сейчас ты просто успокоишься и отдашь мне пистолет... А замок я не открою.

— Тогда я сама его открою! — кричала она, буквально задыхаясь от отчаяния.

— Не откроешь.

— Дай мне ключ!

— Там нет ключа, — говорил я спокойно, делая попытку подойти на расстояние руки. — Это магнит. Он работает от электричества. А ключ — я сам, мой отпечаток пальца... Что будешь делать дальше? Отрежешь мне палец?

Лена снова ревела. Из ее холодных глаз стекали слезы. Они делали дорожки на щеках и беззвучно падали в ковер. А за окном тем временем гремело, словно ад. Мы были предоставлены друг другу. И было только два варианта, как это разрулится. Ни первый, ни второй не допускал ее ухода от меня. За этот порог в ближайшие девять месяцев Лена Николич точно не выйдет. Только через мой труп.

— Я тебя ненавижу...

— Я тебя тоже, — говорил я почти правду. — Это взаимно. И не помешает моим планам.

— Каким еще планам?! — орала она, едва удерживая ствол. — Каким?!

— Ты выбьешь из головы все это дерьмо и начнешь со мною спать.

— Нет... — текли ее слезы ручьем. — Только не это...

— Тебе некуда деваться. Просто смирись. И получай удовольствие.

Я сделал последний шаг, чтобы выхватить оружие, но Лена вдруг схватила ствол покрепче и взвела курок.

— Стоять! Даже не смей шевелиться! Если ты думаешь забрать у меня пушку, то это ошибка... Ты дорого за это заплатишь.

— Ого... Не знал, что ты владеешь пистолетом.

— Было время потренироваться. Ты сам мне его показал.

То ли я терял контроль над ситуацией и злился. То ли я боялся ее потерять. Но меня этот цирк уже достал по самые яйца.

— ОТДАЙ МНЕ ЧЕРТОВ СТВОЛ!!!

Но она и не думала сдаваться.

— Я ни за что и никогда не соглашусь с тобою лечь в одну постель, ублюдок! Ни за что и никогда, — повторила она с привычной пустотой в глазах. — Ничто меня не заставит это сделать. Слышишь? Ничто и никогда...

Я смотрел на нее и замечал одну странность. Стоило только умолкнуть, как прицел сбивался. Дуло смотрело куда угодно, но не на меня. Но как только я что-то говорил, Лена опять безошибочно целилась мне в морду, как заправский снайпер. При этом могла даже не смотреть в глаза. Она вообще никогда не смотрела в глаза. Даже сейчас, когда хотела убить.

Сделав шаг в сторону, я ушел с прицела. Аккуратно отошел и опустил уже руки, в этом не было нужды. Она в меня не выстрелит, не выполнит обещанное. Не всадит в мою голову свинец, ведь... Она меня попросту не видит.

— Ты украл меня! Забрал от семьи... — говорила она со слезами на глазах, а я тихо обходил ее со стороны.

Шел по дуге, рассматривая руки с пистолетом. Рассматривая слезы на щеке. Рассматривая ту, которую считал мошенницей. Я был уверен. Был готов поклясться, что она врала. Что никакая она не слепая. Что это наглая ложь и позерство. Нелепая выдумка, чтобы уйти от наказания.

Я ее ломал. Я ее унижал. Заставлял признаться в том, чего на самом деле нет. А то, что казалось бредом... на самом деле оказалось правдой.

— Я хочу, чтоб ты вернул меня домой! — перекрикивала Лена грохот за окном. — Хочу к родителям! Хочу туда, где мне спокойно и привычно! Где есть уют и покой! Где нет места жестокости, — плакала она, пока я слушал это за спиной. — Где нет места всему тому, чем являешься ты! Боже... — опускались ее руки вместе со стволом. — Господи, Марат... Я хочу куда угодно, где не будет тебя. Главное, чтобы не было тебя. Понимаешь? Ты понимаешь, о чем я? — спрашивала она того, кто находился с другой стороны.

Просто тихо стоял и молчал под раскаты грома.

И тогда я совершил ошибку. Опрометчиво сказал:

— Я здесь.

Она резко повернулась и выстрелила.

— А! — вскрикнула Лена, выронив пистолет.

Ствол упал на пол с характерным лязгом. Но еще до того, как это случилось, пуля пронеслась у меня возле виска, чиркнув по коже огненной полоской... А затем со знатным фейерверком угодила прямо в кабель. Перебила в стене электропроводку. И со страшной канонадой разрывающихся лампочек на люстре — отрубила свет.

Все вокруг погасло, стало темно. И только искры, падающие с потолка, едва-едва давали разглядеть, что происходит.

— ЛЕНА, БЛЯДЬ! — орал я в сердцах, осознавая, как был близок от фиаско. — ТВОЮ Ж, БЛЯДЬ, МАТЬ!!!

Лана

Я думала, что он стоял передо мной. А он успел подкрасться сзади и чуть не выбил пистолет. В тот момент я страшно испугалась и просто выстрелила.

Это было случайно. Полный экспромт. Я не хотела его убивать, но палец сам нажал на спусковой крючок.

Грянул выстрел. Пистолет ударил по руке и просто выпал. Мои руки жгло, я почти не ощущала пальцев. Я только поняла, что выстрелила. И единственной мыслью тогда было: "Как он? Неужели я его убила?"

Это продолжалось очень мало, просто доли секунды. Но я успела испугаться. Сверху падали искры, обжигая кожу. Было жутко и воняло порохом. Очень резкий неприятный запах, который ты ни с чем не спутаешь. Так пахли только те, кто убивал.

Неужели я убийца?

— Сука, Лена! — орал Марат буквально в метре от меня. Пытался щупать черный воздух, но все тщетно. — Перебила хуев кабель! Дура — вырубила свет! Я ни хрена не вижу! Где ты?!

Я замерла на месте и не двигалась. Ведь понимала, что теперь мы с ним на равных.

— Что, не нравится?! — кричала я под грохот грома за окном.

И тут я поняла, что звук стал громче. Будто кто-то открыл дверь.

ЗАМОК! СВЕТ ПРОПАЛ — И ОН ОТКРЫЛСЯ!

— Лена! — бушевал Марат сильней грозы. — Где ты?!

Но я его не слушала. И думала лишь об одном.

— Добро пожаловать в мой мир, ублюдок!

Марат

Я услышал, как скрипнула дверь. А потом увидел свет — яркую вспышку от молнии. Прямо у себя в гостиной.

— Нет... — опомнился я и последовал за ней. Но было уже слишком поздно. — Лена, нет! — Чертов магнитный замок обесточился и открылся. А моя девчонка испарилась. Я выглянул на улицу, где лило как из ведра. Сверкали молнии. Гремело так, что просто уши закладывало. Но я набрал в легкие воздуха и что есть мочи прокричал: — ЛЕ-ЕНА-А!!!

Лана

Я пролезла между прутьев кованых ворот и шла по пустой дороге. На ней не было машин, никаких людей — только новый гладенький асфальт и одинокая девушка в банном полотенце.

Я не понимала, что творю. Я не понимала, куда иду. Я просто уходила от него.

Наощупь ковыляла по дороге и орала одно и то же:

— КТО-НИБУДЬ! ПОМОГИТЕ! УМОЛЯЮ!

Но никто не отзывался. Никто не проезжал на транспорте, я не слышала моторов, голосов — только жуткий ветер, гром и шум воды. Она хлестала меня, будто в наказание. Словно я делала глупость. Словно убежала не от палача, а от родной семьи. Будто за спиной остался отчий дом, а сволочь Марат — не кто иной, как мой рок. Моя судьба. И мне придется возвращаться.

Закладка:

Ведь... куда я направлялась? Куда я шла? Где я вообще? Он определенно жил где-то за городом. Тихое, уединенное место для таких ублюдков, как Марат Стрельбицкий. Здесь ему никто не мешал вершить закон, как он это представляет. В этом доме он мог делать все, чего захочет. Мог закрыть в нем невинную девушку. Мог запереть ее в четырех стенах и требовать близости через боль. Он мог назвать меня симулянтом, убийцей своей невесты, просто лгуньей. И он не слышит никого, кроме себя.

Я в его жизни была лишней. Он просто садист. Он просто конченый урод, которых надо поискать... Но иногда...

Порой мне казалось, что это не так.

Я дошла до развилки и просто не знала, куда повернуть. Я снова кричала. Опять и опять. Но никто не отзывался. Вокруг было глухо и безлюдно. Ни души, ни хоть какого-то звука, кроме грохота от туч и барабанящего ливня.

Капли били меня по голове. Они били меня по плечам. А я ревела под дождем, не зная, как поступить.

Я никому не нужна. Он был абсолютно прав. Марат был абсолютно прав, когда сказал, что мне некуда идти. Ведь не прошло и часа, как я осознала — мне и правда некуда идти. Просто некуда.

За мной никто не придет. Никто меня не ищет. Никто меня не хватится.

Я села посреди дороги и ревела. Сидела одна на перекрестке, обняв холодные колени. Они сильно замерзли. Ног я почти не чувствовала. Холод сковывал меня по всем фронтам, и вскоре я стала ледышкой.

Не могла уже кричать. Не было сил куда-то идти. Не было сил даже подняться.

А дождь тарабанил. Разбивался об асфальт. Собирался в лужи.

Его звук был ровным и громким. Не было ни примеси лая собак вдалеке. Ни шума электрички, бегущей в ночь. Ни клаксонов вездесущих машин, стоящих в пробках. Только мощный беспросветный ливень, который не кончался.

Я была с ним один на один. Только я и он. Оставленная всеми незрячая девушка. И равнодушный дождь, накрывший Петербург однажды ночью.

Но затем звук изменился.

Он стал более глухим. Будто сталкивался с чем-то большим. Это не был звук ударов об асфальт — капли бились о что-то другое. И я знала, обо что.

Он был рядом.

Пускай я не чувствовала его запах. Его перебивал озон — запах молнии, грозы. Запах грома и сырости. Но он был уже рядом. Стоял возле меня и просто смотрел, ничего не говоря.

Марат бережно взял меня под коленями и поднял на руки.

Он понес меня домой без лишних разговоров. А я думала о том, как хорошо.

Как хорошо опять дышать им украдкой. Упереться в него носом и закрыть глаза. Как хорошо просто прижаться к его теплой груди и слушать стук сердца. Как хорошо наконец-то найти свой маяк и вернуться в привычную жизнь.

Вот только ирония в том, что новая жизнь мне понравилась больше, чем прежняя. Я к ней быстро привыкла. Мне было стыдно это признать. Но я хотела обратно — хотела вернуться к нему. Хотела снова им дышать, как прежде. Хоть и сомневалась до последнего. Было стыдно...

Но Марату не бывало стыдно. Вообще ни за что. Он просто нашел меня и забрал. Забрал себе. И в глубине души я ему за это благодарна.

Я мысленно его благодарила за то, что не оставил. Что пришел за мной. Он был единственным, кто у меня остался. От него мне не уйти. И уже казалось бессмысленным бежать — семья меня не ждет. Не пытается меня вернуть. Им я просто не нужна.

А даже если бы пытались вернуть — Марат все равно не отдаст. Я принадлежу теперь ему.

6

Марат

Я боялся, что не найду. До пятен в глазах опасался больше ее не увидеть.

Она была особенной. Я это понял не сразу, но постепенно чувство отделялось от тьмы и становилось все более четким. Я не мог от него отделаться. Мне хотелось держать ее в руках. Хотелось пить ее до дна, не зная при этом, где же это дно. Лена для меня была большой загадкой. Странной бездной. Идеей фикс и проклятьем, от которого я ехал крышей.

Выбежав на улицу, я ужаснулся. Не было видно вообще ничего. Фонари не горели, дорогу залило словно реку. Я шел по ней и не знал, туда ли иду — пошла она в эту сторону или отправилась в противоположную. Может, она вообще не уходила со двора и где-то спряталась за домом? Просто ждет, пока я выбегу на улицу, чтобы вызвать мусоров по телефону...

Но я бежал. Я рыскал по дороге, почти в кромешной тьме. Я ничего не видел и не звал ее. Ведь сразу понимал — она не отзовется. Услышит мой голос и куда-то спрячется, я для нее враг. Я тот, кто ее похитил и держал вдали от родных. Я чертов псих, и это уже не лечится. Но когда она появилась в доме... Мне вдруг показалось, что... что мне стало лучше. Она затягивала мои раны, была чем-то вроде терапии, амулета. Или даже... волшебного лекарства, которого мне так не хватало все эти годы.

Лена не была похожа на Валю.

Сколько я ни пытался утолить в себе жажду вернуть ее, ни к чему хорошему это не вело. Они были разными. Полностью во всем: во внешности, цвете волос, манере говорить и одеваться. Не было общего ровным счетом ничего, кроме... Кроме того, что и у той, и у другой были красивые лазурные глаза.

Вот только Валины смотрели на меня, а у Лены... У Лены они лишены любых ориентиров. Я все никак не мог забыть ее взгляд — взгляд человека, который смотрит, но не видит.

Я это ясно понимал и не мог себе простить, чтобы она потерялась. Я шел и шел, я бежал по залитой дождем улочке. Пока не дошел до самого леса. Это был тупик.

Тогда я пришел в ужас. В лесу она просто не выживет. А отправиться за ней туда в такую бурю — словно искать иголку в стоге сена.

Я отступил. Уходил из тупика поверженным. Вероломным предателем, который бросил то, что не хотел терять из виду. Я оставил то, что делало меня тем самым гребаным романтиком, которому море по колено. Я уходил домой с чувством презрения к себе, я себя ненавидел еще больше, чем тогда... Когда узнал, что Валентина разбилась в машине, уезжая от меня как можно дальше.

Мне казалось, что все люди вокруг меня просто уходили. Они меня оставляли, лишь бы только не видеть этого лица. Не видеть этого жуткого шрама на полголовы.

И даже Лена...

Я вдруг замер возле калитки. Подошел уже буквально к дому. Было жутко холодно и мокро, я замерз и устал. Устал от порочного круга, когда вижу человека, с которым хочется иметь что-то большее, чем просто секс. А он от тебя убегает.

А ведь Лена была первой, кто не видел моих шрамов по-настоящему. Она точно не лукавила, когда говорила, что у меня красивые черты лица. Пускай она была наивна и незряча... но слепым тут был только я сам. Я сразу этого не заметил — не увидел, как идеально мы подходим друг другу.

Сверкнула молния, весь район на долю секунды накрыло вспышкой. И я увидел ее в пятидесяти метрах от дома.

Маленький комочек обычного мужского счастья. Укутанная в полотенце. Сидящая на дороге, так и не осилив развилку. Она ревела под дождем и думала, что про нее забыли. Что за ней уже никто не придет, она просто никому не нужна.

Но в жизни так бывает: тебе кажется, что ты пустое место и отброс, бракованный материал... а на самом деле тебя кто-то ищет. Просто этот кто-то сделал глупость, он пошел не той дорогой, чтобы отыскать свою судьбу.

Я взял ее на руки, словно что-то очень дорогое. Будто я добытчик на приисках и увидел самородок где-нибудь в грязи. Я прижал ее к себе и медленно понес домой, не говоря ни слова. Не произнося и звука. Мне было достаточно того, как она мирно сопела на груди. Как ее тело постоянно вздрагивало от холода, а я понимал, что вот оно — мое золото. Я его нашел и никому не отдам.

Ночь была тяжелой.

Лену знобило, она была слаба и простудилась. Я дал ей пару проверенных средств. И она, как ни странно, все покорно выпила. Дал ей жаропонижающее, чтобы сбить температуру. Какое-то время бедняжку трясло, она стонала и ворочалась, пока я сидел у кровати. Я просто ждал, пока ей станет лучше. И смог облегченно вздохнуть только под самое утро — когда озноб ушел и Лена наконец уснула крепким сном.

Закладка:

Я поставил программу на кофе, а сам вышел покурить. Зажег спичку, прикурил. Сделал затяжку и бросил спичку в пруд. Он был неглубоким, просто декоративным, шел вместе с фонтаном. Но после ночи дождя все было залито до краев. А фонтан и вовсе молчал без электричества... Часть дома была обесточена — придется лезть за инструментом, вспоминать армейские годы, когда был мастер на все руки. Не то что сейчас... Тяжелее пистолета и хуя я в руки ничего не брал уже много лет.

Но посторонним здесь не место. Сегодня мне придется поработать от души. Солнце просыпалось, обнажая результат ночной грозы. В предрассветной серости я видел дерево, лежащее на выезде из гаража. Где-то с крыши сорвало тарелку. Телек я почти не смотрю, но вернуть ее на место все же надо.

Я делал последнюю затяжку и закатывал рукав, чтобы взяться за дело. Но в следующее мгновенье просто застыл — у меня перед домом стоял доберман.

Огромный и черный. Он смотрел на меня, а я на него.

Ненавижу доберманов.

Это вообще не собаки. Они непригодны для службы, из них не сделать друга детства — они тупы и опасны для хозяина. Их обычно берут или полные дебилы, или мажоры вроде мелких бандитов и воров в законе. Впрочем, обычно это одно и то же.

Я неподвижно докуривал сигарету, а доберман не спеша проскользнул между прутьев ворот и оказался в десяти-двенадцати метрах. Плюс-минус. Просто идеально для стрельбы из гладкоствола. Эта черная тварь себе даже не представляет, как много я прибил таких шавок, как она...

Аккуратно открыв гараж, я взял со стены ружье. Оно было уже заряжено и висело на крайний случай. Например, когда во двор придет ничейный и голодный доберман.

Но суки уже не было. Собака словно испарилась. Я вскинул ружье на плечо и стал осматривать свой двор в прицел. Нарезал небольшие круги, но добермана не было. Что могу сказать? Ему крупно повезло. А точнее — ей. Потому что если бы она не ушла, то я бы эту сволочь очень быстро бы...

"Сука!" — вырвалось у меня, когда собака вдруг набросилась исподтишка.

Она впилась в мою руку зубами. И я от неожиданности выронил ружье, пальнув по свинцовому небу. Оно по-дурацки сделало сальто и упало прямо в пруд.

"Твою ж мать!"

Эта псина была просто бешеной — она вцепилась в мой рукав и стала рвать его на тряпки. А вместе с рукавом под зубы шло и тело. Она рвала меня как добычу. Как сбежавшего из лагеря смертника, которого все равно уже расстреляют. Это был реально самый жесткий доберман из тех, с которыми мне приходилось встречаться. Обычно у нас с ними разговор короткий. Но эта тварь — она была просто за гранью. Реально исчадие ада! Откуда она вообще тут взялась?! Какая-то бойцовская машина для убийств!

"ПОШЛА ВОН!" — гаркнул я и отбросил добермана в лужу.

Но тот отряхнулся и снова ринулся в бой. Он словно знал меня в лицо и явился отомстить за хозяина. Долго выслеживал, искал меня по следу, по запаху. И вот нашел того, кого любой ценой просто надо загрызть.

И я отступил. Рванул к порогу. Но не потому, что испугался — в этой дикой схватке не было робких и напуганных. Но зато у меня в доме был пистолет, вот за ним я как раз и отправился. Вскочил в коридор и попытался закрыть дверь — но куда там...

Чертова псина влетела в гостиную, развернулась и оскалила клыки на хозяина. На владельца дома.

"Ах ты ж хренова тварь!"

Черная собака подходила все ближе и ближе. Она кровожадно рычала, показав свои намерения. Довольно серьезные, надо сказать. Меня уже давно на трепала собака. Рука кровоточила, пальцы немели. И главное — я не мог подступиться к стволу. Он лежал на барной стойке прямо по курсу. А еще на этой траектории была зловещая собака — рычащий как чертяка доберман. Он подходил ко мне все ближе, и было очевидно, что в живых останется один. Я ее забью кочергой от камина. А затем просто вынесу в лес и закопаю, чтобы не видела Лена. Мне только не хватало, чтоб она расплакалась из-за какой-то бесхозной псины. Она ведь могла быть и бешеной...

— Ну что, дрянь? — отходил я к камину. К набору кованых приблуд для работы с поленьями. Я нащупал самую большую кочергу и приготовился ударить добермана острым краем. — Подходи, сучара! — разминался я, словно гольфист перед ударом. — Еще немного... самую малость... давай же... Подходи — и я размажу твою морду с первого удара!

Я говорил ей это прямо в упор. Уставшей, озлобленной псине. В ее глазах была готовность укусить меня — схватить меня за горло и загрызть, как свинью. Но мне плевать, что она там хотела и зачем пришла в мой дом. Живой она отсюда уже не выйдет.

Еще раз глянув в эти страшные глаза, я замахнулся и...

Услышал голос Лены:

— Марла?!

Лана

Я проснулась от выстрела.

Услышала громкий хлопок и впопыхах надела его свитер. Элементарно первое, что нашла в шкафу. Большой, просто огромный по моим меркам, но теплый и... пахнущий им.

Но когда я вышла в коридор и подошла аккуратно к ступенькам, то почувствовала другой знакомый запах. Это не был аромат цветов возле подъезда или запах свежеиспеченного домашнего хлеба.

Пахло псиной. Мокрой собачьей шерстью. И этот запах я могла узнать среди тысячи других.

— Марла?! — вырвалось у меня само по себе. И она довольно заскулила. Как в те редкие моменты, когда видела в руках свой поводок. Она знала, что мы идем на прогулку. И эти прогулки были для меня самым лучшим из прежних воспоминаний. — Марла! Девочка! — звала я свою любимицу и все никак не верила, что жизнь нас опять свела вместе. — Иди ко мне...

У меня на глазах клубились слезы. Я была так счастлива опять ее почувствовать руками. Этот холодный острый нос. Эти стоячие ушки. Эту короткую гладкую шерстку... Ее надо бы выкупать сперва — вся в грязи и колючках, будто пробиралась через джунгли.

— Какого хера происходит?! — гаркнул Марат.

И Марла тут же зарычала. Она чувствовала угрозу и просто защищала меня. Вот и все. Она ведь не знала, враг он или друг. Я и сама до конца не поняла, кто он на самом деле. И если надо было выбирать между Марлой и тем, кто меня преступно украл, чтобы сделать невестой... То я без сомнений выберу собаку — она мне точно зла не причинит. Она — это единственное, что я по-настоящему любила в своей жизни. К Марату это пока не относилось, он был чем-то другим, и нам еще предстоит в этом разобраться.

Впрочем, Стрельбицкий не хотел разбираться. Он был из тех, кто сперва стреляет, а затем уже спрашивает.

— Я повторю свой вопрос! — психовал он, стоя рядом. А затем еще сильней повысил тон и просто заорал как животное: — ЧТО... ЗДЕСЬ... ПРОИСХОДИТ?!

Марла сорвалась на лай и хотела вцепиться в него пастью.

— Перестань так кричать! Она может решить, что ты опасен, и даже укусить!

— Да не может быть! — орал Марат, будто мой поводырь ему что-то сделал. — Неужели она может укусить?!

— Если будешь так орать, то может!

Я успокаивала Марлу, но она вырывалась и яростно щелкала зубами возле ног Марата.

— Отойди от нее!

— Нет, это ты от нас отойди! Ты ее нервируешь!

— Это я ее нервирую?! — прицепился он вдруг, словно моя собака была его врагом номер один. Она на самом деле очень добрая. И мухи не обидит. Не говоря уже о том, чтобы напасть на человека. Но Марат тут был иного мнения. — ЭТО ОНА МЕНЯ НЕРВИРУЕТ! С КАКОГО ХЕРА Я ДОЛЖЕН ТЕРПЕТЬ ЭТУ ВШИВУЮ ТВАРЬ В СОБСТВЕННОМ ДОМЕ?!

— Она мой друг!

— Не мели ерунды! Отойди — я ее пристрелю!

— НЕТ! — взвизгнула я и едва удержала собаку за шею. Она так и порывалась цапнуть того, кто угрожал ей расправой. — Марла — мой поводырь!

— Марла?!

— Она собака-поводырь! Она не кусается! — закрывала я собой Марлу, только бы он не обидел ее и не сделал то, что обещал на психах.

— Серьезно?!

— Да!

— И с каких это пор тупые доберманы стали вдруг поводырями?! — не верил мне Марат.

Закладка:

Хотя мне нечего было доказывать. Преданность Марлы была неоспорима. Я готова была поклясться, что она не предаст.

— МАРЛА НЕ ТУПАЯ!

Моя собака вырвалась из рук и укусила Марата. По крайней мере, мне так показалось. Потому что она дернулась, а он закричал и после этого уже не слушал моих просьб.

— Ты даже не представляешь, сколько я застрелил таких шавок за свою жизнь...

— Не говори так! — Марла рычала у меня из-под рук. Я пыталась ее утихомирить, но сделать это на фоне озлобленного мужчины было тяжело. Он что-то делал. Я слышала, как Марат что-то взял со стола. — Что ты задумал?!

Он сделал нечто такое, что заставило вздрогнуть меня до мурашек...

— Я знаю этих доберманов... — его слова перемешивались с лязгом металла. И я знала, что это за лязг. Я отлично помнила, что за предмет издавал подобный звук.

— Марат, прошу тебя.

Но он меня не слушал. Просто вынул магазин из пистолета и опять его защелкнул, чтобы точно знать — в обойме есть патроны.

— Их берут только ради понтов тупорылые мажоры, — говорил он, снимая рубашку. Был нетерпим и стаскивал ее, срывая пуговицы с треском ниток.

— Пожалуйста, скажи мне правду, — пропищала я от страха. Пока Марла защищала меня и преданно лизала руки. — Что ты задумал?!

Марат снял рубашку и приблизился к нам на расстояние руки. Очень опасная дистанция, если он не хочет ее спровоцировать. Ведь если Марла сорвется и попробует опять напасть...

— Есть только одна нормальная собака, — говорил со мною тот, кто знает о войне не понаслышке. — Это немецкая овчарка... Ну еще восточно-европейская овчарка. Все... — подытожил он и заставил Марлу зарычать в преддверии броска. — Остальное — понты и ворох врожденных болезней. А у доберманов, — говорил Марат под истерический лай, — так вообще сносит крышу. Я знаю массу историй о том, как чертовы доберманы сходили с ума и загрызали собственных хозяев.

— Перестань! — кричала я сквозь слезы. Я прекрасно понимала, к чему он ведет. И это меня безумно пугало.

— Она просто всадит зубы тебе в горло и загрызет тебя однажды ночью.

— Хватит! — закрыла я уши ладонями. — Хватит, перестань! Это неправда! Ты совсем ее не знаешь!

Но он просто сказал мне:

— Ненавижу доберманов.

И отнял у меня Марлу.

— НЕТ! — истерила я вдогонку, а моя собака оказалась жертвой собственного долга. — ОНА НЕ ВИНОВАТА! МАРЛА НЕ ХОТЕЛА! УМОЛЯЮ!

Он набросил ей на морду рубашку, чтобы не кусалась. Будто мешок на голову смертнику — тому, кого вот-вот должны были вздернуть на виселице. Или расстрелять на улице.

Марат волок ее из дома, а я плелась за ним в надежде что-то изменить.

— С меня довольно! — гаркнул он, едва перекрыв скулеж моей родной собаки. — Умолкни, сука!

— Нет, умоляю! Пожалей ее! Прошу! Пожалуйста!

— В моем доме не будет животных!

— Но Марла не животное, а друг!

Он был настроен очень серьезно. Хотел пристрелить мою Марлу... А ведь она меня нашла. Сама. В одиночку. Просто по запаху. Я себе даже не представляю, как она это сделала.

А теперь он ее убьет. Просто потому, что он так хочет. Потому что может. У кого в руках пистолет, тот и решает, кому остаться в доме.

Черт! Я просто должна что-то сделать! Я обязана ее спасти!

— Я ее ни за что не оставлю! — сказал Марат и передернул затвор. — Грязным собакам тут не место!

— Но я умоляю тебя! Пожалуйста!

— В мире нет ничего такого, что бы заставило меня передумать, Лена! Если ты решила, что меня разжалобит история вашей дружбы, то ты не по адресу, детка... Я сейчас просто всажу в ее тупую башку десять грамм свинца. А если она все равно не сдохнет — то всажу еще. Единственное, чего мне не жалко для Марлы — это патронов.

— Нет!

— Лучше отойди и закрой уши, — предупредил меня Марат и сказал: — На счет три... Один... — Это был отсчет перед кошмаром. Она меня только нашла, и вот мы снова прощаемся. Только это навсегда. — Два... — Он не оставил мне вариантов и был готов нажать на спусковой крючок.

— Не надо! — щупала я холодную сталь пистолета. Его дуло упиралось в смятую рубашку. А под ней — скулящая Марла.

А ведь еще мгновенье — и он выстрелит. Обязательно выстрелит. Такие люди не блефуют.

— Лена, убрала руки!

Но я держала пистолет за ствол — пыталась как-то помешать этой ужасной казни. Ведь она ни в чем не виновата. Разве можно просто взять и застрелить животное? Кем надо быть, чтобы такое сделать?

— Ну что я могу сделать?! — ревела я навзрыд. — ЧТО?! СКАЖИ!

Он просто молчал и не думал изменять своим принципам. А я понимала, что это все. Он уничтожит все, что у меня осталось. Ведь после этого мне уже не жить нормально. Я вообще от нормальности как от Луны. И Марла была тоненькой соломинкой, которая вела меня во внешний мир.

Порой неуклюже. Порой слишком быстро. Порой мы гнались за котами. И обе бросались на велосипеды.

Я помню, как мы познакомились. Она была игрива и гоняла возле дома как ужаленная. Но стоило мне лишь позвать ее по имени — и все, поводырь был на законном месте. Надеваю поводок. И выходим в свет... Вернее, так звучит. Ведь света я не видела. А вот верную подругу отыскала. И сейчас она умрет.

— Три, — сказал Марат.

Но я в последнюю секунду выкрикнула:

— Хорошо, я согласна!

Он замер и не сделал этого.

— На что ты согласна? — задал он вопрос, по-прежнему вжимая пистолет в рубашку. — Я не слышу...

Я понимала, что делаю ошибку. Но ставки были слишком высоки. Мне пришлось пойти на уступки.

— Я буду спать с тобой в одной постели.

Сказав это, я почувствовала облегчение. Марла высунула язык через маленькую дырочку в ткани и стала лизать мои пальцы. Она так словно благодарила за спасение. Я отдала за ее жизнь единственное, чем могла поторговаться. Свою девственность.

— Я ее пристрелю, — отрезал Марат и вызвал волну животного страха.

Но я проявила настойчивость и коснулась его лица. Прижалась ладонью к щеке и сказала:

— Нет, ты не сделаешь этого...

— Почему?

— Потому что ты хочешь того же, что и я... Ты хочешь, чтобы я была послушна и счастлива здесь. Рядом с тобой. А для этого мне требуются две вещи.

Марат протяжно выдохнул и щелкнул пистолетом. Это означало, что патрон не выстрелит. Оружие на предохранителе. И я сделаю все, чтобы так продолжалось как можно дольше.

Но для этого нужны были два условия.

— Что это за вещи? — спросил он, разжимая хватку на собачьей шее. — Что за условия?

— Во-первых, ты отпустишь Марлу. Она останется здесь и будет жить с нами в доме.

— Пф... — был он явно недоволен. — Собака в доме... Да еще и сраный доберман.

— Ты пообещаешь мне не обижать ее. Поклянись мне, что не причинишь ей зла. Что ты не убьешь и не ударишь Марлу. Не отравишь ее и не выгонишь из дома.

— Черт... Какой же это бред.

— Пообещай! — настаивала я, схватив его за руку. — Для меня это важно! Ты человек слова, Стрельбицкий?!

— Лена, кончай — это просто собака!

— Ты человек слова?! Или балабол?!

— Я человек слова! — бесился Марат, но именно этого я и хотела. Чтобы он понял — я настроена серьезно. — Да, Лена, я человек слова! Что еще? Какое второе условие? Что я должен делать? Мыть ей лапы, кутать пледом? Читать ей сказки перед сном?

— А во-вторых, — сжала я его ладонь так сильно, как только могла, — не называй меня Леной. Мое имя — Лана. И так будет всегда.

7

Марат

Тот день стал холодным душем для нас обоих. Лена пошла на уступки ради своей ручной гиены. Марла прыгала вокруг нее, будто ребенок. Хозяйка ее купала в гостевой ванне, не жалея шампуня на эту почти лысую от природы сволочь. Но чертов доберман приносил Лене радость.

Я смотрел на все это — как она улыбается и смеется, снова встретив свою псину, а долбаная Марла ловила пастью пузыри и слизывала пену языком. Но на самом деле просто думал: как же хорошо, что у меня просторный дом и есть гостевая ванна. Потому что если бы это обслюненное чудо оказалось в моей ванне... Мне пришлось бы мыться на улице — лучше уж мокнуть под дождем, чем принимать ванну после собаки.

Закладка:

Одна только шерсть чего стоит. Очень скоро она будет повсюду. Лене в этом плане повезло — она хоть не видит все эти черные ворсинки на одежде, мебели, на шторах... Но на самом деле я все никак не мог поверить, что она не видит. В самом деле ничего не видит, будучи незрячей. Я впервые в жизни так ошибся. Не заметил очевидных вещей.

Еще до суда я за ней следил. Я дежурил у нее под домом и видел, как она выходит без чьей-либо поддержки — без поводыря, без темных очков или палочки для слепых. Обычная себе девка, которая не прочь выпить отвертку в ближайшем баре. Я ни разу не заметил за ней слепоты. Ни разу. А теперь понимал, что ошибся. Она была незрячей, и это многое меняло. Вопрос только — что? Что именно это меняло для меня и для нее, для нас обоих...

Она слепа. В моем доме. Из-за меня перебралась сюда с собакой.

Я ненавидел собак. За исключением годных овчарок. Но доберманы вместе с ротвейлерами были для меня просто за гранью добра и зла.

Я ненавидел грязь. Но теперь она повсюду. Приходится брать в руки веник, швабру, включать чертов пылесос, будто я хренова домохозяйка. Ведь она ничего не видит. Вообще ничего.

И тут мы добрались до самого главного — она слепа. В моем доме оказалась абсолютно незрячая девушка, которую я привез, не зная правды. И вот теперь, когда она оказалась бракованной... я должен был исправить ошибку, должен был вернуть ее обратно и про все забыть.

Но что-то не давало мне это сделать. Что это? Жалость? Властный характер? Чувство вины? Неумение признать свои ошибки? Или что-то другое?

Она ведь слепая, Марат. Зачем ты ее держишь здесь? Сделай одолжение ей и себе — просто отвези ее домой. Вместе с собакой. Просто оставь ее там, куда она стремилась. Она ведь так хочет домой. Там ей привычно. А тебе нужна была здоровая баба, чтобы родила наследника...

Разве эта девчонка похожа на мать твоих детей? Она могла бы выносить тебе ребенка? Это смешно, она по факту ни на что не годна — просто инвалид на весь остаток жизни. Ведь никто не дал гарантии, что зрение вернется.

Черт... Что я наделал?

Я смотрел на нее, в моем теплом клетчатом свитере. С голыми ногами. С такой нежной подтянутой попкой в черных трусиках... уфф... Похоже, я слишком долго не трахался, вот и все.

Или же меня и правда в ней что-то привлекло. Тогда что? Хороший вопрос.

Я стоял в дверях ванной и ощущал, как в штанах становится тесно. Это было бы неловко, если бы она могла видеть мою реакцию. Ну а так мне было нечего стесняться. Марла моего секрета не выдаст. Не думаю, что собаки-поводыри на такое способны. Если она вообще поводырь — что-то я сильно сомневаюсь на этот счет.

— Тебе звонят, — вырвала меня из мыслей Лена.

— Что? — пытался я выбросить из головы пошлые фантазии.

Ведь не могу отрицать — она меня возбуждала. Было в ее слепоте нечто необычное, привлекающее. Может, это банальная беззащитность. Даже не знаю. Но вкусить это тело я уже давно хотел. И хотел — еще сильно мягко сказано.

Или сегодня. Или прямо сейчас.

— Я слышу рингтон твоего телефона, — пояснила мне Лена.

— Да? — удивился я и начал судорожно щупать карманы. — Не могу его найти...

— Он либо на кухне, либо в гостиной. Судя по звуку.

Меня поражало то, как хорошо она слышит. Не могу назвать себя глухим, но у Лены слух явно чувствительней. Ведь мне и правда звонили.

Это служба доставки. Привезли заказ из ресторана. Так как сам я готовить не умею, а Лена даже не отличит нож от вилки, я решил вопрос вот так. И волки сыты, и овцы целы.

— Чем это так вкусно пахнет? — спросила она. — Откуда взялся этот запах?

Было интересно думать, как же все видится это ей. Глаза не видят, а тело чувствует. Это касалось всего: еды, выпивки, погоды на улице, одежды и... даже секса. Как будто ты пробуешь с закрытыми глазами.

Я внезапно осознал, что это мне в Лене и нравится больше всего — она не видит меня настоящим. Я могу себя показать таким, как мне захочется. Решу сыграть доброго и обходительного — легко. Захочу скрыть свои шрамы — нет проблем. Да, это был обман. Но зато с ней я мог сделать то, что мне недоступно со всеми остальными. Могу стать для Лены кем угодно. Для нее я пока что чистый лист. А то, что уже было подпорчено, мы просто сгладим ужином. Хорошим и вкусным. Это ведь любят все бабы. Особенно те, которые нормально не ели уже несколько дней.

— Прошу за стол, — пригласил я свою гостью, приодевшись по случаю.

Знаю, она это не видит, но на мне была свежая белая рубашка. Выглаженная. Манжеты и воротник накрахмалены. Долго не мог решить, что надеть — галстук или бабочку... Но галстуков нормального праздничного цвета у меня нет, а бабочка — я это уебище только к фраку надевал. Однажды. Очень давно.

В итоге выбрал самый простой вариант: белая рубаха, пара пуговиц сверху расстегнуты. Хотел сперва брюки, но вариант со светлыми джинсами тоже ничего. Тем более (я это себе постоянно повторял) — Лена ведь этого всего не видит. Я мог выйти к ней в одних трусах. Или даже без них, просто в халате, как в прошлый раз. Но... мне не хотелось становиться на те же грабли. Хотелось некого прогресса в наших отношениях.

И когда я вышел к столу, то увидел, как она хороша. Своей простотой и аккуратностью.

Ноль грамм косметики. Волосы — просто темные, расчесаны обычной расческой. Лена надела платье. Я сказал ей, что она может взять все, что ей понравится. Не знаю, как это вышло, но она выбрала просто идеальный наряд. Он был... мы как-то купили его вместе с Валей. На шопинге за границей. Но ей он не понравился — я настоял.

Такой необычный зеленоватый цвет. Даже не зеленоватый... Не знаю, не разбираюсь в этом. Но правда нравится.

— Ты очень... — сглотнул я слюну то ли от ароматов пищи, то ли от ее голых плеч. — Ты очень красива сегодня.

Ее бледные щеки стали бесстыже розоветь.

— Спасибо, — почти шепнула Лена, опустив глаза даже ниже обычного.

— Что-то не так? Я что-то не то сказал?

— Нет, просто... — нервно дергались углы ее губ. — Просто мне обычно не говорят такого. Я ведь, знаешь... даже не могу...

— Тебе очень идет. Это платье — оно... Ты не подумай, оно новое. Вообще неношеное. Там бирка была...

— Опиши мне его цвет.

Она сказала это, и я будто выпал в осадок. Цвет? Описать ей цвет платья?

Черт, как же все это странно.

— Ну... оно зеленое.

— Зеленое?

— Да, — кивал я, понимая, что просто филоню. Оно ведь никакое, нахер, не зеленое. Оно "зеленоватое". — Зеленое. Определенно.

— А какой оттенок? Я помню цвета, мне просто... — смущалась Лена, — просто надо, чтобы ты сказал мне это — я представлю.

— Представишь цвет?

Я осознавал, как это важно для нее. Какая большая ответственность легла на мои неотесанные плечи.

Твою ж мать.

— Да. Представлю цвет. Какое оно на вид? Как бы ты его описал? Мое платье...

— Ну, оно... Э... Скорее бирюзовое, чем просто зеленое.

Я немного нервно выдохнул, смотря на девичий румянец. Ведь понимал, как она хочет услышать от меня что-то интересное. Мне хотелось передать Лене то, насколько мне нравился ее вид в тот вечер.

— А бирюзовое — значит ближе к голубому или к изумрудному? — терялась она в догадках. — Может, голубая бирюза?

— Да, — подхватил я вдруг, только запутав ее больше. — То есть...

— Что "да"? — хмурила она свои тонкие брови. Опустив глаза куда-то в стол. Лена ждала от меня романтики. Ну или мне так показалось тогда.

Я просто сказал себе: "Успокойся, тихо, ты сможешь. Ты не такой твердоголовый, каким кажешься".

— Морская волна, — выдавил я из себя. Преодолев волнение. — Мне кажется, это оттенок морской волны.

И она улыбнулась.

Это было так странно. Так чувственно. Я сказал ей обычные вещи, а она вдруг улыбнулась. Так искренне и мило. Будто услышала шум прибоя. Реально представила звук океана. Звук моря. Только не нашего холодного, а далекого и теплого. Цвета лазури. Как ее глаза.

Закладка:

— Мне нравится, — сказала она тихо. — Спасибо.

Думаю, мы оба ощущали некую неловкость.

Я дал собаке костей, которые специально привез курьер из ресторана. Но бараньи ребра ей, видите ли, не понравились. И она слопала порцию лазаньи, нагло украв ее с кухонного стола. Благо рост волчары позволял. Марла просто дождалась, пока я отвернусь, и схватила еду пастью. Больше я эту лазанью не видел... Хорошо, что я взял полное меню с приличным запасом на завтра.

Лене я об этом не скажу. Вернее, не хотел говорить. Но она вдруг сама об этом спросила.

— Марла? — слышала она звук из-под стола, но не могла понять, что грызет эта скотина. — Ты что, дал ей кости?

— А что, — пожал я плечами, — собакам нельзя кости? Это же собаки... Они созданы для костей. А кости созданы для них.

— Ей нельзя давать кости!

— Да, ладно. Брось. Почему это вдруг?

— Они портят ей зубы и могут повредить желудок! — была раздосадована Лена. Она склонилась к своей паршивке и начала ее ругать: — Так, Марла! А ну отдай мне кость!

— Успокойся, малая. Это не кость.

— Ты уверен?

— Уверен, — качнул я грустно головой и откупорил вино.

— Чем же ты ее покормил?

— Дал ей немного лазаньи.

Пусть она думает, что все было именно так. Я просто очень добр. Особенно к собакам. В своем доме. Которые крадут еду со стола. Да и не только еду.

— Но ведь... — недоумевала Лена. — По звуку совсем не похоже на лазанью. Она грызет что-то твердое, тяжелое, довольно большое и...

— Мужская туфля, — заметил я без доли сожаления. — Сорок пятый размер.

А о чем тут было сожалеть? Теперь это просто игрушка для собаки. Жвачка для зубов, от которой методично отрывают кусок за кусочком.

— Туф... о нет... Ты что, дал ей свою...

— Нет, — ответил я на риторический вопрос. — Твоя Марла просто пошла в прихожую и взяла там туфлю. Меня она не спрашивала... Вина?

Все было великолепно. За исключением грызущей мою обувь гадины под столом. Но так она хоть не мешалась. И я не мог допустить, чтобы какой-то бесхвостый обмылок испортил этот вечер.

Это был наш вечер. Не ее — только наш. Вечер для людей, не для собак.

— Что ж... — поднял я бокал и хотел элегантно чокнуться. — За нас. За этот... вечер...

Когда я выпрямил руку, она... просто взяла и стала пить вино. Внюхиваясь. Пробуя на вкус хороший каберне. Но Лена не знала, что я хотел с ней чокнуться. Попросту не видела. Это было весьма неловко.

— Приятный запах... Оно красное? Или белое?

— Оно... — не переставал я удивляться странным вопросам. — Это каберне — оно...

— Значит, красное, — кивнула она и пригубила еще глоточек.

Я смотрел, как она неспешно берет приборы. Отправляется ими на разведку в тарелку с салатом. Мне было так странно за этим наблюдать, что я даже забыл про еду. Элементарно сидел напротив нее и просто смотрел.

Думаю, Лена это почувствовала. Потому что через пару минут она вытерла губы салфеткой и замерла подобно мне.

— Почему ты сам не ешь?

Мы сидели в неловкой тишине. Я смотрел на нее. А она — куда-то в стол. Опустив привычно веки.

— Так значит, — пришел мой черед задавать риторические вопросы, — ты ничего не видишь? Ты и правда полностью слепа? Я все верно понимаю?

Ее пальцы скользнули по скатерти и наткнулись на бокал. Лена сделала глоток.

И тихо произнесла:

— Я ведь говорила тебе. Я повторяла тебе это с самого начала.

— Да... — кивнул я и тяжело вздохнул. — Да, ты говорила. Но я не слушал. Не верил...

Я ощущал, как между нами оставалась пропасть. Она слепа, а я этого сразу не увидел. Все это далеко не самая красивая история. И мне было реально жаль, что так вышло.

Да, она виновата. Она была в той долбаной машине. Но не за рулем... Он мне все рассказал. Ее дружок. Он был моим единственным конкурентом. Но больше на эту девочку никто не претендует. Она моя. Даже теперь... Тем более теперь. Я не хочу ее отпускать.

И во мне говорит не вино. Возможно, похоть. Но что в этом плохого? Что криминального в том, что я ее хочу? И не буду ни с кем делить. Убью любого, кто станет на пути. Любого сосунка.

— Ты хочешь попросить прощения? — словно читала она мои мысли.

— Да... Да, черт подери. Лена, извини меня, что...

Но ответ меня ранил, как нож по сердцу.

— Твои извинения мне не нужны.

— Что? — матерился я в мыслях.

Какого? Я ж со всей душой!

Ну как она так может? Просто взять и вытереть об меня ноги? Теперь? Вот прямо сейчас? Я же к ней с извинениями пришел, а она...

— Они все равно ничего не изменят.

— Блядь, Лена... — сорвался я и немного стукнул рукой по столу. Признаю это. — Ну зачем ты вот так?! Не могла хотя бы подыграть немного?!

— Я не Лена, а Лана!

— Хорошо — Лана! — раздражался я от такой хрупкости нашего мира. — Ты бы не могла быть ко мне как-то... ну не знаю, подобрее?!

Я был уже прямо на взводе. Мне казалось, что она вообще не хочет стараться найти компромисс. Будто это я, а не она, оказался в такой опасной ситуации под крылом у отбитого мерзавца вроде меня. Она даже не представляла, как я легко мог сорваться. Достаточно было самой мелочи, какой-то малозначимой ерунды, чтобы мне просто опять сорвало башню.

Но она... Она просто взяла и сделала ЭТО.

— Хм... — улыбалась она снисходительно, качая головой. Будто смотря куда-то в сторону. — Ты мне напомнил Володю.

— Что? — мои уши навострились больше, чем у добермана, догрызавшего мою туфлю под столом. — Как ты сказала? "Володю"? Какого еще Володю?

Я налил себе вина, но выпить не успел. Просто грел его в руке и жаждал только одного — узнать как можно больше о неком Володе. Загадочном Володе, о котором я впервые слышу. Ведь того торчка, что был в машине, звали иначе. Это уже кто-то другой. И мне с ним тоже придется разобраться. Раз он претендует на Лену.

— Ну, Володя — он хороший.

— Да ты что... — прищурился я и был весь внимание. — Продолжай. Я с удовольствием послушаю. Расскажи мне об этом Володе побольше. Кто он и где живет, где работает?

Я говорил это, а сам нервно сжимал бокал — представлял, что это шея жмура, которого звать Володей.

— Он работает в бассейне, — говорила Лена, слегка улыбаясь. Этот ублюдок к ней явно подкатывал. Между ними что-то есть. Ну или, по крайней мере, точно было.

— О... бассейн, — качал я головой. — Место, где люди лишаются одежды и комплексов... И вы плавали с этим Володей в одном бассейне? С вами был кто-то еще? Ты можешь говорить мне все без стеснений, Лена... То есть Лана. Прости. Я тебя слушаю.

Стакан слегка поскрипывал, но я все еще верил, что успокоюсь и просто выпью это блядское вино. Каким бы ни был ее рассказ об отношениях с Володей.

— В общем, как-то у Марлы стали кровоточить лапы... — Начало этой истории меня слегка обескуражило. Звучало это довольно странно. Особенно для лавстори. — Это из-за реагентов, — вздохнула Лена. — Дело было зимой. И коммунальные службы посыпали тротуар каким-то опасным едким веществом, чтобы бороться с гололедом.

— Вот оно как. А что делал Володя? — хотел я узнать побыстрее самое главное. — Что делал этот гаденыш? Этот... парень... Он вымыл лапы Марлы в своем бассейне?

— Нет, — мотала она головой. — Вовсе нет. Марла скулила, ей было больно, а я не знала, что делать. Ведь я даже не знала, что там. Я просто начала паниковать. И тогда...

— Что тогда? — натирал я фужер большим пальцем. Будто готовился нажать на Володину сонную артерию.

— Тогда Володя сбегал в аптеку и купил там одно средство, чтобы смазать им...

— Стоп, — дрогнула моя рука первый раз. — Вот с этого места, пожалуйста, поподробней. Что именно смазал Володя и зачем?

— Ну... — нахмурилась Лена. — Он смазал мазью подушечки лап. Марле. Просто смазал воспаленные места. Вот и все.

— И это все? Это вся история? Он просто смазал собачьи лапы?

Закладка:

— Да, — вспоминала Лена с улыбкой на лице. Будто этот Володя ей не только собачку смазывал. Но и киску. Так или иначе, но мой фужер трещал. Я этого не заметил. Но вот Лену этот растущий треск весьма тревожил. — Эм... А что это за странный звук? Будто что-то...

— Продолжай-продолжай. Что было потом? После того, как Володя все смазал...

— А, да... — запрятала она прядь за ушко, а я в тот момент будто видел на волосах не ее тонкие пальчики, а чьи-то жирные мужские сардельки. Они гладили Лену, трогали за шею и стаскивали одежду. И все это под тревожный треск стекла в моей ладони. — Марле стало лучше, я была ему очень благодарна, и... Володя сделал джентльменский поступок — он предложил мне провести меня домой.

— Я так и знал.

— Представляешь, он нес ее на руках... — вспоминала своего супермена моя девочка.

А я сжимал нервно зубы и представлял его разбитое лицо. Которое бил и снова бил об колено.

— Представляю. Конечно. А как же не представить такую прелесть?

— Володя донес Марлу до самого дома и даже ни разу не пожаловался. — Было видно, как легко этот мудак стал кумиром юной девушки. Пронес сраного пса каких-то пару шагов — и на тебе, она готова для него на все. Будто он лучше меня. — Хоть она и немало весит, но... — сияла на ее лице улыбка, — но Володя повел себя как настоящий мужчина.

В тот момент я потерял контроль. Я сжал бокал и расхерачил его на кусочки.

Вино разлетелось по столу алыми каплями. Что-то брызнуло в тарелки, что-то на скатерть, что-то Лене на платье. Но в основном — на меня. Я был весь покрыт долбаным каберне и представлял, что это его кровь. Я только что сдавил его пустую башку. И это только репетиция будущей встречи.

— О... — вытерлась Лена салфеткой. — Что это? Что... что произошло?

— А, ерунда, — отмахивался я и перематывал руку льняной салфеткой. — Стакан перевернул. Извини.

— Кхм... — умолкла она, будто догадавшись о моих эмоциях. — Ну вот. Все вот так и было. Володя спас Марлу и помог мне решить проблему. Донес ее до дома... Дал мне ту мазь про запас, и...

— И...

Я зубами затягивал повязку и ждал от нее финального аккорда. Хищно щурясь, как охотник.

— И Володя обещал, что подаст на них жалобу.

— Жалобу? — резануло слух такое глупое слово. — Подаст жалобу?

— Да. На коммунальщиков. Чтобы больше не сыпали опасных реагентов. Ведь от них страдают кошки и собаки.

Я откинулся на спинку стула. Минут пять упорно думал. Просто молчал.

Затем еще раз прокрутил все в голове и спросил у нее прямо:

— Но секса не было? — После этих слов ее лицо так покраснело, что казалось будто я облил его вином от самых губ до черной челки. — Не было ведь? Скажи мне честно...

И она мне ответила:

— Марат... у меня вообще секса еще ни с кем не было.

Она была девственницей.

Еще ни разу ни с кем. По крайней мере, она так говорила. Верить этому или нет? Хороший вопрос. Для такой смазливой мордашки, когда все при тебе...

Но какой был смысл размышлять об этом или спрашивать? Надо просто узнать ее ближе. И тогда все станет на свои места.

Ей не было смысла мне врать. И я пытался верить. Мне вообще очень трудно кому-то верить. Я утратил способность доверять. Везде ищу обман и подставу. В любом слове, любой клятве. Ни к кому не осталось доверия — я просто брал, что считал своим. Ничего не спрашивая, забив на правила, условности.

Вот только с Леной мне хотелось чего-то другого. Не просто взять силой, шантажом. А убедить ее саму, что я не так уж плох, как выбор для первого раза. Если он и правда будет первым. Если она не врет и сказала правду.

— Знаешь... — взяла она бокал трясущейся рукой и хотела отпить, но там было пусто. — Я ведь о тебе совсем ничего не знаю. Налей мне вина и что-нибудь расскажи. Кто ты и чем занимаешься. Для меня ты просто большая загадка. И... — гладила Лена ножку бокала, — мне бы хотелось узнать поближе человека, с которым собралась делить постель.

Я налил ей вина, опустошив уже бутылку. Подумал о том, что бы она хотела услышать... И решил не говорить ей в лоб, чем на самом деле занимаюсь.

— Ну, я аудитор.

— Аудитор? — неподдельно удивилась Лена. — То есть... выходит, ты бухгалтер?

Я посмотрел на потолок и мысленно скрестил пальцы.

— Да, я бухгалтер. Типа того.

— Это неожиданно. — Ее губы коснулись поверхности вина. Но глубоко не погружались. Она хотела от меня правды, а не красивого дурмана.

— Мне кажется, ты слишком груб и импульсивен для бухгалтера. Скажи мне честно, чем ты занимаешься. Только не ври, пожалуйста.

Протяжно выдохнув и глянув на оружие, висящее в кобуре на вешалке... Я молча кивнул и решил немного сгладить.

— Я выполняю разную работу. Просто решаю проблемы.

— Финансовые? — прикусила она губу. В надежде слышать что-то нормальное. — Ты имеешь в виду вопросы финансов? Тебя нанимают, чтобы решить проблемы предприятий?

— Э... — Я понимал, что не могу просто соврать. Она уже узнала обо мне слишком много. Какой из меня бухгалтер? На офисный планктон я совсем не похож. Я уж точно не канцелярская крыса. — Ну... Не только для предприятий. Я решаю вопросы и для частных лиц. Вопросы долгов, юридических нюансов. Заключение важных сделок. Или же их незаключение... Всякое, — добавил я и стал теребить в руке винную пробку. — Такова работа аудитора.

— Никогда не думала, что аудиторы могут стрелять... Зачем тебе оружие, Марат?

— В мире неспокойно. Мне приходится работать с разными людьми. Пистолет мне нужен чисто для защиты. Ради спокойствия. Не более того. Так что...

— Тебе приходилось стрелять в человека? — спросила Лена, убрав от себя бокал. — Ты кого-нибудь ранил? Убивал?

Я нервно скоблил пробку и не знал, как ей ответить. Сказать всю правду и испортить вечер или же солгать? Что будет меньшим из зол?

— Раньше я служил в армии. Был солдатом. И выполнял приказы. Это все... Но с прошлым я покончил.

Понимал, что я кривлю душой и говорю только отчасти правду. Но такой была цена желания понравиться. Ведь если я скажу как есть... Она меня возненавидит.

— Это хорошо, — кивнула Лена, выпив каберне. Она осушила бокал и поставила его на стол. — Это главное. Мы все можем делать ошибки. Но надо быть сильным, чтобы признать это. И двигаться дальше. Если это возможно. — Она вытерла вспотевший лоб рукой и откинулась на спинку стула.

Она словно намекала, что готова. Ее румяные жаркие щеки будто шептали мне: "Давай, мужик. Просто сделаем это прямо сейчас. На этом столе. Пришло время взять меня по полной".

Я снова ощутил, как кровь прилила к члену. Он уверенно твердел и заставлял меня думать о сексе. Я представлял, как раздеваю ее и насаживаю — плавно, но уверенно. Сантиметр за сантиметром. Стон за стоном. Пока не погружусь на всю длину в эту нежную кису...

Но тут мой кайф поломал телефон. Он снова звонил. И это уже не служба доставки — это Шварц.

— Черт, — глянул я на имя контакта и извинился перед Леной. — Я сейчас. Одну минуту. Всего пара слов с деловым партнером...

— Хорошо.

Я отошел в другую комнату, но дверь не закрыл. Мне показалось, что этого будет достаточно, чтобы наш разговор не вышел за пределы стен. Но это была моя ошибка.

— Шварц?

— Как продвигаются дела, Стрелок? Ты ее уже убрал?

— Э... — тер я переносицу. — Нет. Я пока был занят своими вопросами.

— Не похоже на тебя... — дышал он в трубку. Это значило, что ноздри уже ходят словно паруса. — Тянешь с заказом?

— Я тебя хоть раз подводил?

— В том и проблема, что нет. Но в этот раз ты меня разочаровываешь. Так что я скажу тебе всего два слова. Два: Азиза Листьева.

— Успокойся, Шварц. Я же обещал, что решу этот вопрос до пятницы.

— До четверга, Стрелок. До четверга. Ты обещал по ней отработать до четверга, — процедил он через зубы. А потом раздраженно добавил: — Четверг уже почти закончился.

Закладка:

— Вот черт...

Я стоял с телефоном в руке и массировал себе глаза через веки. Этот разговор стал отрезвляющим звоночком. Из-за девки я терял контроль. Совсем забылся, потерял счет времени. Со мной такого еще не было. Даже с Валентиной... Она меня напротив стимулировала быть для Шварца форпостом. Самой главной и надежной опорой. Эта женщина была готова меня ждать с любого дела. Каким бы грязным оно ни было.

— Если ты не выполнишь заказ до понедельника, эта сучка через пару дней выпустит интервью. И это говенное интервью может испортить имидж многим людям. Очень важным, — подчеркивал Шварц, — и известным людям... Разберись с ней, Стрелок, не размазывай сопли.

Я стиснул зубы и сжал телефон так крепко, что на экране проступили пятна:

— Не забывай, с кем говоришь. Я профи и все выполню в два счета. Никакого интервью не будет. Как и самой Азизы Листьевой. Понятно?

— Вот это другой разговор... Жду звонка. Я надеюсь, что мне показалось. И ты по-прежнему тот самый человек, с которым я работал столько лет. Не заставляй меня контролировать каждый твой шаг. Я на тебя рассчитываю... брат.

Я постоял в дверях какое-то время и вернулся за стол. Пытался вспомнить, где мы были с Леной до звонка... Но вдруг заметил, что она поникла.

Неужели все слышала?

— Э... — хотелось мне сгладить углы. — Все нормально? Ты не обиделась? — Она безмолвно качала головой. Но даже не повернула ко мне лица. Только этого мне не хватало — молчаливых обидок на ровном месте. — Слушай... — откупорил я еще бутылку. Но уже покрепче — с коньяком. — Я вот все думал и думал... Все из головы не выкину вопрос: почему Марла?

— Что? — поморщилась Лена. — Что ты имеешь в виду?

— Я размышлял об этом весь чертов день. Почему не Клеопатра? Не Джесси? Не Герда? Не... — думал я о популярных кличках, — Бася или просто Жучка, в конце концов? Почему Марла? Откуда такое странное имя? Марла... Может, из мультика какого-то? Из какого-то дурацкого японского аниме?

— Так зовут известную бегунью. Марла Ранян.

— Бегунью? — удивился я. — И чем же она так известна — эта Марла Ранян? — Я неодобрительно покачивал башкой и лил на дно рюмки коньяк. Тоненькой струйкой, чтоб не выветрить букет. — Что-то я о ней не слышал никогда. Что в ней такого особенного? Пф... Дай угадаю. Она стала, не знаю, первой трансгендерной женщиной, которая пробежала вокруг земли за восемьдесят дней?

Мне тогда эта шутка казалась смешной. Но когда я поднял глаза на Лену, то стало понятно — это фиаско.

— Нет, — ответила она без доли юмора в голосе. — Марла Ранян стала первой незрячей женщиной, которая дважды пробежала марафон. И оба раза финишировала восьмой. Опередив кучу абсолютно здоровых бегунов.

Я завис на этой реплике. Тупо застыл с открытым ртом. Коньяк лился в стаканчик и уже хлестал через края, разливаясь по столу. А я был в шоке от услышанного.

— То есть... Она была слепой и при этом бегала? — Для меня это стало парадоксом. Как незрячий человек мог бегать? — Это типа как? Бежать марафон с закрытыми глазами? Это вообще реально?

Я наконец заметил, что творю, и чертыхнулся. Начал вытирать салфеткой лужу на столе. Но мысли Лены были далеки от алкоголя.

— Ты себе даже не представляешь, как много всего можно делать, закрыв глаза.

— Серьезно? — усомнился я. — Ну например? Удиви меня...

Она грустно улыбнулась краешками губ и неожиданно поддела:

— Например, тратить свою жизнь на грязную работу. Которую боятся делать другие.

Я остановился, бросив полотенце на тарелку.

— Чего?

Это только что был выпад в мою сторону? Она... она меня просто уколола самым наглым образом. Она определенно слышала мой разговор.

— Ты просто закрыл на это глаза и делаешь ужасные вещи. В сравнении с твоими успехами, марафон — просто детский лепет.

Она встала из-за стола и собралась уходить.

— Чего? А ну постой! — хватал я Лену за руки, но она лишь отмахивалась. Демонстративно уходила, прихватив с собой собаку. — Стой, кому говорят! Мы с тобой не закончили, не смей уходить! Что ты хотела этим сказать?!

Но Лена лишь хлопнула дверью и бросила псине:

— Марла! Сторожить!

Эта сука прыгнула под дверь и стала на меня рычать. Как будто я в этом доме на птичьих правах, блядь!

— Лена, твою мать! ЛАНА! — Но все было тщетно. Я ей клялся, что не стану бить собаку... А ведь так хотелось. — Долбаные доберманы! Ненавижу!

8

Марат

Она себе даже не представляла, кто я такой. Упрекнуть меня в том, что я делаю "грязную работу"? Это было словно комплимент. Потому что я тварь. Самая настоящая. Без преувеличений и натяжек. Таким уж я был от природы, таким меня воспитывал отец. Таким меня сделала жизнь. Я не умел жить по-другому. Просто не умел.

А вот у Лены был еще шанс.

Я ее не испортил. Просто оставил дома, а сам уехал. Отключил тот долбаный замок и позволил ей уйти. Ее похищение было ошибкой, я не понимал, что творю, и просто хотел заглушить свою боль. Заполнить чем-то пустоту. Но в моем случае этим "чем-то" была только одна субстанция — злоба. Только злость и жестокость. Это все, что я мог продуцировать. А она такого не заслуживает.

— Алло, Шварц... — звонил я прямо за рулем.

Отправившись за той, ради которой привлекли специалиста. То есть меня. Отъявленного киллера без тормозов и предрассудков. Для меня существовал лишь один-единственный принцип: любое дело будет выполнено, каким бы оно ни было.

— Рад тебя слышать, Стрелок. Есть какие-то новости?

— Пока еще нет, но будут. Вот только не от Азизы Листьевой. Она новостей уже не расскажет.

— Хе-хе-хе... — радовался Шварц. — Это отличные новости, брат. Мне очень приятно видеть тебя в форме.

— Мне тебе перезванивать?

— Нет... Если все пройдет нормально, можешь не звонить. Просто отдохни, развейся. Сними шлюх, накати вискаря. Сходи в мой клуб. Там для тебя всегда открыто.

— Отлично. Так и сделаю. Будь уверен.

Были уже сумерки. Позднее время. Но она работала.

Известный журналист. Прослыла детективом и охотницей на виллы олигархов. Листьева искала пентхаусы в центре Москвы и дорогие яхты, которые принадлежат чиновникам. Видным людям с баранкой в декларации. Она вместе с командой таких же самоубийц сутки напролет шерстила реестры недвижимости, проводила журналистские расследования. Все это было опасно.

Если ты решил заняться таким делом, ты должен понимать — этот день придет. Он обязательно настанет. Ведь чем выше ты забираешься, ты выше будет рост амбала, которого пришлют по твою душу.

И судя по всему, Азиза была высоко.

— Всем пока! — махала она ручкой, направляясь к лифту.

Еще довольно молодая, но успешная женщина. Она сплотила журналистов и стала символом независимости. Символом раскрытия тайн и грязных секретов нашей власти. Ее выпуски смотрели миллионы. Не только у нас — по всему миру. Немудрено, что Шварцу заказали эту бабу. Я без понятия, кто настоящий заказчик. Но это мог быть кто-то крупный, кто-то очень известный — кому уж очень не хотелось, чтобы вышло интервью.

Первое правило: подкрадывайся. Чтобы сделать все чисто — просто сойди за своего и не дай овце подумать, что ты волк в овечьей шкуре.

Я дождался, пока она зайдет в офисный лифт, чтобы спуститься вниз, на паркинг с машиной. Вот только я знал, что за руль она уже не сядет.

— Добрый вечер, — улыбнулся я фальшиво и вскочил в этот лифт в последнюю секунду. — Уже домой? Так рано?

Она слегка смутилась и хотела разобраться, кто я и откуда ее знаю. Но проблема побличных людей — в их публичности. Их знают все в лицо. А вот они, по существу, не знают никого.

— Да я... — пожимала она плечами. — Сегодня день рождения у сына.

— А, понятно. Это важно.

На моем лице все так же была улыбка. А пальцы нажимали "вниз".

Закладка:

— Вам тоже на паркинг? — спросила она. — Потому что мне...

— Да, — кивнул я без заминки. — Нам как раз по пути. Безо всяких сомнений.

Правило номер два: отрежь мосты для отступления. Чтобы жертва не смогла сбежать, пока ты готовишь оружие.

— А вы... Вы из юридического?

Ее пытливый ум хотел понять, кто я на самом деле. Возможно, это чуйка. А возможно, она и не думала, что в следующее мгновенье я нажму на кнопку. Заблокирую наш лифт, чтобы без лишней спешки выполнить заказ.

— Нет, — ответил я сухо и нажал на аварийную кнопку. Катушки замерли на месте, трос напрягся и слегка тряхнул наше место встречи. — К сожалению, я не из юридического.

Я достал из кобуры пистолет и принялся накручивать глушитель.

— Что? — покрыло ее губы мелкой дрожью. — Нет, пожалуйста... Помогите!

Она стала лезть на стену, словно кошка, загнанная в угол. Будто я был пес и готовился ее порвать. Лишь потому, что я пес. А она — просто кошка. Таковы были законы природы. Не я их придумал.

— Камера отключена, можешь не стараться. Тебя никто не услышит, Азиза. Лучше стань на колени и расслабься.

— Нет... — прижалась он к стенке. — Нет, я умоляю вас! Вы делаете ошибку! Я просто журналистка!

— Я это прекрасно знаю. Потому и послали. У каждого своя работа, — говорил я со стволом в руке. — Кто-то пишет заголовки для желтой прессы. А кто-то наводит порядок.

— Но это не просто заголовки!

— Мне плевать. Можешь называть это как хочешь. Мне все равно. Мне тебя заказали. И я это сделаю.

— Это из-за интервью?! — поняла она без лишних разговоров. — Из-за интервью ведь, да?! Говори мне прямо, тварь!

Баба оказалась жесткой. И это неудивительно. Чтобы копать под наших чинушей, надо быть не просто смелой — надо от природы иметь железные яйца. И у Листьевой они были. Уж побольше, чем у тех, кто ее заказал.

— Да, красапета. Из-за интервью. Но ты уже ничего не изменишь. Заказ есть заказ. Ничего личного... Спустилась на колени, опустила голову. И лучше не дергайся.

— Нет... Прошу... — катились у нее слезы по щекам.

Красивые очки в бордовой оправе запотели. Я их снял, чтобы не мешали. И уверенно нажал на женское плечо — чтобы она все поняла без разговоров.

— Советую закрыть глаза и не дергаться. Будет лучше, если все произойдет легко и с первого выстрела. Не заставляй меня стрелять тебе в сердце — это больно и грязно...

Но никто не хотел умирать. Вообще никто.

Она достала телефон. Но не затем, чтоб позвонить в полицию — она показывала мне заставку.

— Посмотри, вот мой сын!

Она держала перед пистолетом фото мальчугана лет двенадцати. Может, меньше. В эти годы я тоже лишился матери. Но это пошло мне только на пользу — жизнь закаляет. И тут мы подошли к самому главному.

Правило третье, оно же последнее: никакой пощады и сомнений.

— Да мне посрать на твоих детей! Убрала телефон и руки за голову!

— Нет! Ты ведь тоже человек! Ты ведь должен меня понять! Я не верю, что тебе по барабану! Неужели тебе правда все равно?!

Она прижимала смартфон к своим губам и будто целовала малого на прощание. А я просто взводил курок и готовился сделать свое дело. Готовился стрелять в упор.

— Я не человек — я солдат. Я просто выполняю приказы. И мне все равно, есть ли у тебя семья, собака или больная мамка. Я просто аудитор. И если бы мне поручили убить твоих детей, твоего мужа, твоих друзей — будь уверена, моя рука бы не дрогнула. Всадил бы пулю в каждого. Я выполню все, что прикажут, Азиза. Поэтому обычно с жертвами не базарю, — вжимал я дуло глушителя ей прямо в лоб. — Со мной бессмысленно торговаться. Все, что ты можешь выбрать — это получить пулю в висок и сохранить свое лицо нетронутым, или смотреть мне и дальше в глаза, как долбаный герой, но поехать на кладбище в закрытом гробу. — Она стояла на коленях и билась в истерике. Она ощущала дыхание смерти, но не хотела склонять головы. — Вот, — ткнул я себя пальцем в правую щеку, — видишь, как выглядит пуля, попавшая в лицо?! Я знаю, каково это! Смотри на этот шрам! Смотри! У тебя будет такой же, если не наклонишь чертову башку!

Я опустился на одно колено, чтобы показать свое уродливое лицо во всей красе. Чтобы она прочувствовала мою боль, как чувствую это я сам. Все эти годы после воскрешения. После того, как начал жить заново и теперь бесконечно отдаю долги своей темное стороне. А другой и не осталось...

— Ты просто бездушная тварь, — говорила она через слезы. — Твои шрамы — только вершина айсберга, полного дерьма. Внутри ты еще ужаснее, чем снаружи. — Она сказала это и плюнула в лицо. А потом злорадно добавила: — Как жаль, что пуля не убила тебя. Желаю сдохнуть от рук такого же упоротого киллера, как и ты.

Я выпрямился и схватил ее за горло. Прижал к стенке лифта так сильно, что у нее из носа пошла кровь.

— Умолкни, сука!

Но она и не думала молчать. В ней проснулась жажда мести — ей хотелось сделать так, чтобы заказ заполнился надолго.

— Стреляй! — орала она с огнем в глазах. — Сделай это! Выполни свой долбаный заказ! Ты же никого не щадишь! Стреляй!

— Закрой рот! — крикнул я и с силой вжал глушитель прямо между глаз той сучке.

Но в следующее мгновенье что-то произошло. Я почувствовал нечто странное.

— Твою гнилую душу видно даже без шрамов! — смеялась моя жертва через боль и страх. — Надо быть просто слепым, чтобы это не заметить!

Мое тело вдруг пронзила судорога. Словно дернуло током от рук до кончиков пальцев на ногах. Я увидел ее — передо мной стояла Лана. Прямо в этом лифте, на коленях. А я держал ее на мушке, собирался выстрелить.

— Нет... — тряс я подбородком и пытался выбить из головы эту картинку. — Нет! Замолчи!

— Стреляй, скотина! Давай же! Стреляй! Чего ты ждешь?!

Она повторяла мне это снова и снова, а я не мог избавиться от видения.

— Умолкни! Заткнись!

Но Азиза кричала это слово без умолку. Она проговаривала это опять и опять, будто правда хотела умереть.

— ДАВАЙ ЖЕ! СТРЕЛЯЙ! УБЕЙ МЕНЯ, УБЛЮДОК! ПРИСТРЕЛИ!

— Заткнись!

— УБЕЙ! СТРЕЛЯЙ! ТЫ ЖЕ ЭТОГО ХОЧЕШЬ! ТАКОВА ТВОЯ РАБОТА!

— ЗАТКНИСЬ!!!

И я не выдержал. Я это сделал.

Надо быть слепым, чтобы это не заметить. Надо быть слепым, чтобы это не заметить. Надо быть слепым... чтобы... это не... заметить...

Лифт открылся на подземном паркинге. И я буквально вывалился из него. Не вышел, а именно вывалился. Меня будто ударили чем-то тяжелым, огрели по голове. И я просто полз к машине, сжимая виски.

Это было больно. Это было ужасно. Но я ничего не мог поделать.

Ведь она была права. Абсолютно права. Только Лана этого не видит. Не видит, что я... сущее зло.

Я ехал по городу словно в бреду. Шварцу не звонил, как он и сказал. Я не хотел никого видеть, не хотел ни с кем говорить. Мое сердце сдавливали спазмы — я впервые понимал, что сделал неправильно. Это было впервые. Так не должно было быть, просто не должно. Я очень сильно оступился, зашел не туда. И исправить это будет сложно. Если вообще остались шансы.

Подъехав к дому, я увидел, что он пуст. Она ушла.

Меня встречали черные окна без капельки света. Здесь меня никто не ждал. Ни ослепшая девушка, которую я насильно сюда привез. Ни ее уродливая собака, которую я ненавидел всей душей. Абсолютно никто.

Я хотел открыть дверь, но ладонь стыдливо замерла у ручки. Мне не хотелось туда входить. Не хотелось ощущать тот холод, пустоту, к которой так больно привыкнуть.

Меня здесь никто не ждет. Дом пуст. И все из-за меня — потому что изнутри я такой же урод, как и снаружи.

Я выкурил сигарету. Было уже довольно холодно. Где-то далеко лаяли собаки, но не Марла. Этот лай бы я узнал. Выбросив окурок, открыл входную дверь. Еще раз подумал о ней — о том, как было приятно видеть ее сопящей на диване. Когда я возвращался...

И уши уловили музыку. Играло радио.

Я замер на пороге и понял, что дом пахнет свежеприготовленной едой.

Закладка:

Повсюду темно, света нет ни в коридоре, ни в гостиной. Нигде. Но когда я включил освещение кухни, то увидел Лану. Она что-то готовила в переднике. В кромешной темноте.

— Привет, — сказал я беспонтово.

Реально не верилось, что она все еще здесь. Лана осталась со мной. Невероятно.

— Привет, — ответила она. — Как прошел день?

— Ну... — стоял у меня ком в горле. — День был не самый простой. Скажем так. Но в целом нормально.

— А я, — пожала она плечами, — тебе поесть приготовила. Можешь сесть и поесть. Если голоден... Только руки помой перед едой.

Я отправился в ванную. Закрыл дверь изнутри и стал смотреть на свое отражение. Я снова трогал шрам. Представлял себя без увечий. Мне надо было вымыть руки и выйти к ней, выйти к Лане. Все предельно просто — с этим справится и ребенок. Я выдавил немного жидкого мыла и стал методично мылить ладони: перемешивать пенку пальцами, натирать тыльную сторону, до самых запястий... Но тут заметил кровь. Небольшое алое пятнышко на манжете. Оно будто смотрело на меня, смотрело мне прямо в душу.

Я видел Листьеву. Ее ревущие глаза. Я снова слышал ее мольбы, ее крики.

Сняв пиджак и повесив его на крючок для халата, я принялся застирывать пятно. Намыливал мылом и тер. Брал мыла еще — и снова тер, осветляя кровавую точку. Она становилась светлее, меняла оттенок. Даже казалось, что исчезает в густой белой пене. Но когда я смывал пену водой, то снова его видел. Видел это пятно. Оно не смывалось. Не хотело исчезать и словно было насечкой в моей памяти — зарубкой о заказе, который мне не следовало выполнять.

Мои руки затряслись. Я был сам на себя не похож. Хотелось взять ножницы и вырезать кусок рубашки — только бы пятно пропало. Я словно боялся, что Лана увидит и все поймет. Хотя и знал, что это невозможно.

Она меня ждала на кухне. Я пообещал ей вымыть руки и вернуться. Но это блядское пятно не давало мне жизни. Я опять его намылил, оттянул манжет как можно больше и стал тереть с большим усилием. Как будто от этого зависит вся моя долбаная жизнь. Я тер и тер, застирывал со всем усердием. Там не могло ничего остаться, просто не могло... Но я отчетливо видел кровь.

— БЛЯДЬ! СУКА! — Я судорожно рвал на себе пуговицы, чтобы снять эту конченую рубашку. Выбросить ее в корзину. И бешено крикнуть прямо в зеркало: — НЕНАВИЖУ!

Господи, как же это тяжело. Ненавидеть самого себя. Но она не виновата, она здесь ни при чем. Вообще ни при чем...

Я наконец успокоился и вышел к столу.

Чем-то очень вкусно пахло. Все это казалось сном — приятным сновидением, не более того.

— Все нормально? — спросила меня Лана, стоя у плиты. Ее глаза смотрели в пол, но на самом деле она видела меня насквозь.

И я ей ответил:

— Нет, все просто отлично. И пахнет аппетитно. Что это?

— Омлет.

— Омлет? — удивился я. И через пару секунд на моей тарелке был кусок румяного омлета.

— Хочу сразу сказать, что готовлю нечасто, так что опыта мало. Но знала, что ты приедешь голодный, так что...

Я смотрел на этот омлет и не мог найти слов. Она приготовила это для меня. Сама. Ничего не видя. В полной темноте. Это было самым необычным, что делали для меня в этой жизни.

— А где же взяла продукты?

— Соседка дала, — ответила Лана.

И это меня просто добило.

— Соседка? Какая соседка? Ты ходила к соседям?

Я представил, что она им говорила. Что она могла им рассказать обо мне. Об их соседе-уебане.

— Нет, — мотала она головой. — Тетя Клава сама к нам заглянула.

— Тетя Клава?

— Да. Она слышала выстрел. И пришла узнать, все ли у нас нормально.

— Слышала выстрел... — повторил я. — И что ты ей сказала?

— Сказала, что ты просто чинил машину. Я приврала, что там глушитель сломался. Вот и был хлопок.

Она сказала это, и я просто рассмеялся. Не мог сдержать улыбки — настолько искренней и наивной была ее речь. Как и сама рассказчица.

— Хлопок от глушителя?

— Ага, — улыбнулась Лана.

Но потом моя улыбка стала вянуть. Я думал об одной простой вещи — она не выходила из головы. И я хотел спросить об этом прямо.

— Почему ты не ушла? — Мне было трудно это говорить, но хотелось услышать ответ. — Почему не воспользовалась шансом? Могла ведь оставить это чертово место. Спокойно слинять. Зачем? Почему ты решила остаться? Ведь ты знала, что я вернусь.

— Ну... — выдохнула Лана, снимая с себя фартук. — Соседка была очень рада, что рядом поселилась девушка. Говорила, что теперь будет заглядывать почаще. Обещала приносить нам овощи и яйца. Она держит кур, есть огород. Мне не хотелось ее расстраивать. Она такая приятная женщина... А еще, как мне кажется, Марле здесь понравилось, — говорила она тихим голосом, как будто и сама стеснялась рассказать. — Тут много места, просторный двор. Она счастлива. А если счастлива она, то счастлива и я. Связь поводыря и его хозяина устроена так, что эмоции собаки передаются человеку. Так мы понимаем об опасности, об открытых люках. О том, что впереди лужа или красный свет. Вот только... мне кажется, что она опять украла твою обувь. Я пыталась убираться и нашла шнурки. Вернее, — разводила Лана руками, — уже то, что от них осталось.

Я взял ее крепко за ладонь и успокоил:

— Ничего, не переживай. Главное, чтобы вы были счастливы. Обе. И ты, и Марла.

— Хм... — Она опять улыбалась. И это было лучшим подарком после всего того, что случилось со мною в тот день. — Ну и как тебе? Как еда? Не слишком ужасна?

Я опустил глаза и взглянул на пустую тарелку. Пока она говорила, я сам не заметил, как съел все до последнего кусочка.

Поэтому я честно ей признался:

— Это был самый вкусный омлет, который я когда-либо ел.

Она смущенно усмехнулась. Щеки розовели из-за похвалы. А мне безумно хотелось ее поцеловать.

— Извини, я хотела налить тебе выпить. Знаю, ты любишь, но...

Я встал из-за стола, подошел к ней вплотную. Приобнял за талию и нежно прошептал у самой шеи:

— Алкоголь мне не нужен. Я пьян и без него. Ты и есть мой алкоголь.

9

Лана

Он снова был рядом. И это казалось лучшей наградой. Я не хотела больше ничего — ни возвращения домой, ни уважения к миру незрячих людей, вообще ничего. Просто чтобы рядом. Чтобы он.

Был со мной, не отпускал.

Мне нравилось, как он это делал — хватал и держал на коротком поводке, как свою собаку. Как будто поводыря. Я была ему нужна, я это ощущала. Такого со мной не случалось. А Марат был нужен мне, мы дополняли друг друга, как пламя и сталь. Как дождь и молния. Как грозовые тучи и радуга. Такие разные, но близкие. Мы не могли существовать друг без друга. Именно поэтому он не мог меня отпустить, а я — уйти.

— Боже, Марат... — Он целовал меня сильно и страстно. Буквально поедал с каждым новым поцелуем.

У него уже давно не было секса. А меня еще никогда не любил мужчина. Еще ни разу. Я не знала, каково это — быть обласканной и чувствовать внутри себя его движение. Его страсть, его жажду, его похоть и желание владеть мной до самого конца...

— Я не могу больше ждать, — сказал он и поднял меня на руки. Как в тот судьбоносный вечер — когда я не смогла уйти и решила остаться.

Уже тогда я думала об этом, я прекрасно знала — этот миг настанет, он возьмет в свои руки и покажет мне... Покажет, что означает хотеть по-настоящему. Целовать по-настоящему. Любить по-настоящему. И просто жить полноценной жизнью.

— Погоди... — шептала я между поцелуями. Когда мой рот не обжигали его губы. — Подожди, я...

Но он уложил меня на кровать и стаскивал одежду. Не оставив шанса передумать. Впрочем, я не сомневалась. Я хотела это сделать. Об этом мечтала. Но первый секс — это не просто секс. Я хотела получить от него клятву.

— Лана... — говорил он хрипло мое имя. Мое настоящее имя. Было так приятно его слышать этим грубым, сексуальным голосом. Он все же смог — он называл меня по имени.

Закладка:

Что-то происходит. Между нами. Реальность менялась, мы это чувствовали оба.

— Я должна тебе сказать, — прижала я ладонь к его губам. — Подожди одно мгновенье, если хочешь, чтобы я была согласна. Если для тебя имеет значение этот факт.

Он целовал мою руку, покрыв ее горячим дыханием. Но все же нашел в себе силы, чтобы остановиться и выслушать.

— Я сделаю для тебя все, что пожелаешь, — шептал он мне на ухо. — Только скажи мне, Лана. Просто скажи — и я все сделаю, как хочешь. Только будь со мной. Не уходи.

Я сделала пару глубоких вдохов, чтобы совладать с волнением. И тогда сказала ему:

— Прежде чем мы это сделаем, я хочу, чтобы ты пообещал...

— Что угодно, малыш, — скользил он влажными губами по руке. От самого запястья до локтя, заставляя меня вздрагивать от каждого движения. — Я готов ради тебе на все.

— Тогда поклянись, что больше не сделаешь этого. Никогда.

Он замер и поднялся надо мной — дышал мне в область шеи и хотел ответа.

— Что ты имеешь в виду? Чего я не должен больше делать?

— Выполнять приказы, — сказала я, не зная, как он это примет. — Пообещай, что никогда не возьмешь заказ, который нарушает заповеди. Правила нормальной жизни человека... Я не хочу делить постель с убийцей. Поклянись мне, что больше никого не убьешь. Никогда. Ни под каким предлогом... Поклянись.

— Ты правда этого хочешь?

Я закрыла глаза и откровенно ответила:

— Если ты сделаешь это со мной, то это будет равносильно клятве. Если целуешь меня и любишь — значит обещаешь не убить. Никого и никогда. Даже если от этого будет зависеть многое.

В ту секунду я пыталась изменить судьбу. Как свою, так и его. И даже больше его, чем собственную. Изменит ли это что-то для меня? Я не знаю. Но думать каждый раз, когда его нет, что он не вернется... Что с ним может что-то произойти, нечто плохое, ужасное — я точно не хотела такой жизни. Она меня убьет. Я такого не вынесу. Никто не вынесет. Особенно если любит.

Так что же он ответит? Да или нет? Я так хотела продолжения, принять его в себя и ощутить его силу хрупким телом. Но клятва была важнее. Без нее наш союз будет обречен. Тем больнее терять, тем больнее расставаться.

Я не могла это пропустить. Мы обязаны решить — будем жить как люди или же выберем путь в никуда. Как жаль, что я не могла делать выбор сама. От меня почти ничего не зависело...

Но ответом стало "да". Абсолютно беззвучное. Бессловесное. Он не проронил и звука — просто дал мне понять, что принимает условие.

Марат неспешно опустился и прижался голым торсом. Таким теплым и дурманящим. Мне захотелось пробежаться по нему рукой, пройтись губами, языком. От напряженной шеи до кубиков пресса. И спускаться ниже, насколько позволит. Насколько хватит у него доверия и жажды ощущений.

Я опять ловила его губы своей кожей. И это значило, что он согласен. Если он мой мужчина, то сдержит свое слово. Возможно, он и не самый добрый человек в этом мире, но я ему верила. Я хотела ему верить. И просто хотела. Хотела его. Прямо тогда. До последней капли.

Вы хотели бы узнать, что такое первый секс для незрячей? Это просто первый секс в кромешной тьме. Словно выключить свет и предаться ласке буквально наощупь. Я не вижу его, и мне кажется, что он не видит меня. Но наши тела соприкасаются.

Он снимает с меня футболку, а я знаю, что там голое тело. Нет ни лифчика, ни чего-либо другого, что бы мешало его поцелуям. Его губы щекочут и скользят, моя кожа раздражена, соски твердеют больше прежнего. Я чувствую его дыхание — только не лицом, не губами — оно на груди, в самой нежной и ласковой зоне, где еще не бывал ни один мужчина.

Марат жадно хватает ртом сосок, и я выгибаюсь в предэкстазном приступе.

Господи, как это выдержать? Как мне суметь это вытерпеть и не кричать? Ведь если я дам себе волю, я буду кричать. Я буду стонать и царапать его тело, словно бешеная. Эти чувства — они выкручивали тело словно ломка наркомана. Стоило ему лишь нажать на нужные точки, как я открывалась будто дверь. Я покрывалась потом. Я ныряла в жар, потом бросалась в холод. Меня знобило и жгло в одночасье. И только его руки, снимавшие с меня белье, могли вылечить эту болезнь. Эти симптомы.

— Просто доверься, — сказал он мне. И после этого покрыл меня чредой поцелуев.

Не столько вверху, сколько ниже — губы снова баловали грудь, зубы куснули сосок. Но прежде чем я вскрикнула, рот оказался у пупка. Он действовал уверенно и жестко. Не оставлял мне выбора, кроме как поддаться и впитать эту прелесть — это чувство подконтрольности и жажды. Я мечтала только об одном: чтобы он не бросил свое дело и продолжил.

Извиваясь как на углях, я мечтала ощутить его внизу. Почувствовать губы, ласки языка. Хотела, чтобы грубая щетина исцарапала мне бедра до крови. Чтобы я соединилась с ним и была одним целым с этим ртом, горячим языком. Его влажными бесстыжими губами между моих ног.

И вот он это делает...

Марат не слушает меня, хоть я прошу его не делать этого. Бесстыдно вру, молясь его упорству и желанию разжечь во мне костер. Он закрывает мне рот ладонью, пока лижет мое тело. Но я не могу терпеть — я вырываюсь. Больно кусаю за пальцы, а потом сосу. Сосу их в такт его движениям. Представляю его член. Не буквально — подсознательно, я его пока не трогала, не ощущала. И в этот раз эрекция меня влекла, а не пугала. Мне хотелось коснуться его губами и попробовать на вкус мужчину без купюр. Каким он есть на самом деле, от природы.

Он вдруг оставил меня — губы перестали натирать меня внизу, язык опять ласкал соски. И только пальцы... Упругие сильные пальцы не давали мне нормально лечь на спину. Она была дугой — настолько сильным был нажим на клитор. Пальцы теребили его и теребили с немыслимой скоростью... Я никогда так не делала. Мне бы просто не хватило сил.

Одно дело — когда это ты сама, и совершенно другое — терпеть его садизм, изнемогая от усталости. От чувства того, что ты не контролируешь процесс и никогда не знаешь, чем все закончится. Как он это сделает? Когда? И как долго я смогу держаться без оргазма?

— О! Б-боже! — прорвало меня вдруг. — Как же... хорошо!

И тело затряслось от сладкой дрожи.

Она била по ногам. Мои бедра сотрясало, словно он хлестал меня кнутом. Решил избить меня плетками, розгами — поднять меня в небо и жестоко бросить вниз. Как будто я порода, нечто лишнее в его скульптуре. А он сам — идеален. Просто прекрасен. Бесподобен.

Это был мой первый реальный оргазм.

Все, что я испытывала раньше — только тень. Тусклый отблеск того, что зовут настоящим оргазмом. Он довел меня до края. Сделал это мощно, безотказно, без капли сожаления и жалости. Жалости к тому, что это был мой первый раз. И я к такому не была готова.

Марат

Она комкала простыни — сжимала их отчаянно в оргазме, будто собиралась убежать. Подняться по этим простыням и уйти от судьбы. Выскользнуть из-под меня, оставив ни с чем. Но самое вкусное ждало впереди.

Она была вся мокрая, дрожала от нахлынувшего счастья. Я ее довел, буквально избил — целенаправленно избавил от сомнений, что сегодня она станет женщиной.

Я расстегнул ремень, сбросил брюки. Не без труда стащил боксеры, под которыми стоял дубовый член. Тело ныло от желания войти в нее поглубже. Ощутить это тепло и влагу, ощутить ее иначе — пронзить Лану своей жаждой близости. И не дать ей с него слезть, пока не кончу.

— Я клянусь тебя не предавать, — сказал я ей, и жадно впился в эти губы. Присосался ртом и все не мог отстать от языка — ее жаркого, игривого языка, который так хотел внимания мужчины.

Мне было трудно поверить, что такая девушка невинна. Она просто слеплена из страсти — горсть желания, букет из секса, чувств и сладострастия. Где же я был? Почему мы встретились так поздно? Я должен был сделать это раньше — еще год назад. Это тело было моим, оно для меня. Вся эта Лана — для меня. В этом не было сомнений. Ведь каждый кусочек, каждый сантиметр ее нежной кожи был идеален — он был идеален для меня. А то, что она не видит... Это не помеха.

Закладка:

Я научу ее смотреть всем телом — каждой клеточкой себя. Я погружу ее в ласку и страсть. Я покажу ей, что такое оргазм. И научу кончать от каждого прикосновения мужчины.

— Марат... — стонала она. — Марат...

Я пристроил член и входил в нее медленно, аккуратно, чтобы не было больно. Чтобы она не решила, будто секс — это боль и отвращение. Внутри нее сейчас так узко и тесно, она дрожит, она боится. А вместе с ней боюсь и я — боюсь, что не понравится. Что Лана меня возненавидит за это. Будет шарахаться от мысли переспать со мной опять...

Но она взяла меня за шею, крепко обняла и прижала губы к моим. Мы целовались, занимаясь сексом первый раз. И этого не описать словами.

Ее губы и язык. Мой член внутри нее. Наши измокшие тела на голой простыне. Ее ритмичные стоны, привкус пота и оральной ласки... Все это смешивалось, дарило чувство истинного счастья в ту ночь. Тот удивительный вечер, когда мы сделали все впервые.

Но только впервые. Это было лишь началом.

10

Лана

Он делал меня счастливой. С ним я чувствовала себя живой. И для этого не нужен был свет — я видела душой, ощущала телом. Читала тепло кончиками пальцев.

Марат дал мне то, чего у меня никогда еще ни было. Он дал мне чувство полноценности. Осознание того, что я могу получать от жизни гораздо больше, чем раньше. Он вырвал меня из привычной реальности, чтобы показать нечто большее. О чем я только мечтала, хоть и боялась в этом признаваться.

Он занимался со мной любовью. Страстно любил как женщину. И я готова была на все, только бы дышать этим как можно дольше. Как можно глубже, и без перерывов.

Он целую неделю никуда не ездил. Оставался дома вместе со мной. Мы дарили друг другу внимание, о многом говорили. Он рассказывал о прошлом, хотя и неохотно. Между нами по-прежнему были секреты. Он не раскрывался до конца, а я напротив была как открытая книга — ни тайн, ни загадок, скрывать мне было нечего. А вот его мне предстояло разгадать. Пускай не сразу, постепенно. Может быть, когда-нибудь... я узнаю всю правду и смогу ее принять как должное.

А тем временем мы просто проводили дни в лучах бабьего лета. Было тепло и приятно, в воздухе летала паутина, пахло осенью и листьями. Они атмосферно хрустели под ногами, липли к обуви, одежде. Неподалеку был лесок, и мы ходили в него почти каждый день. Там необычно, по-своему уютно, нет дорог и людей. Много незнакомых запахов и звуков. Марле там безумно нравилось: она носилась по тропинкам, сбивая меня с ног, или же могла пропасть на полчаса, гоняя белок и стаи каркающих ворон.

Как-то на днях она запрыгнула в озеро и вылезла вся мокрая, дрожащая. Вода была холодной, я боялась, что она простудится. Но Марат меня удивил — он снял с себя свитер и вытер им насухо Марлу. Думаю, это прямое доказательство того, что в душе он добрый. Потому что злые, черствые люди никогда бы так не сделали. Что бы он там ни говорил, но он любит животных.

Ну а если он так поступил ради меня, то я ему вдвойне за это благодарна. Потому что радостная Марла — жирный плюс в копилку моего настроения. Она для меня была как лучшая подруга. Мы вставали вместе и ложились вместе. Она любит погулять, поэтому просто подходит к кровати и касается лица своим мокрым холодным носом. Это значит, что пора на прогулку. Сперва мне казалось, что она невзлюбила Марата, это у них взаимное чувство. Но уже через какое-то время эта вражда сошла на нет.

Они жили довольно мирно. Порой я даже знала, что он ее жалеет. Балует едой, разрешает лежать на диване. Тот диван в гостиной вообще теперь стал ее постоянным местом для сна. Там она могла полностью вытянуться от задних лап до острой морды. Могла спать как баронесса, на мягкой перине, в окружении подушек. Словно это и не собака вовсе, а наш ребенок. Большой, гиперактивный, с характером, но точно общий. Ведь это именно Марла нас связала нитью. Именно она стала тем звеном, которого не хватало. Она отыскала меня, чтобы защитить. Хотя защищать уже не от кого — Марат сам стал моим защитником.

Но, как оказалось, все обстояло гораздо сложнее. И в один прекрасный день моя жизнь опять перевернулась с ног на голову...

Марат сказал, что едет куда-то по делам. Не сказал, куда именно и зачем, но я уже привыкла к конспирации. Так что не мучила его расспросами. Самое главное, чего я хотела — чтобы он не предавал. Запах другой я уловлю еще с порога. Именно так произошло в тот вечер, когда мы сделали это впервые. Может, он чувствовал только запах свежего омлета, но я точно знала — его руки касались другой. Потому и попросила их вымыть.

Кто она и повлияет ли на нас?

Я тогда ничего не сказала. Но все равно об этом думала. Мне не давал покоя тот запах духов на пиджаке. Кому он принадлежит? У Марата есть любовница? Он ходит к ней каждый день или раз в неделю? Я ревновала его и не хотела ни с кем делить. Вот и все. И успокаивала тем, что будь ему с ней хорошо, он бы не провел эту неделю дома, со мной. А если это и правда любовница, то почему он был так жаден к сексу?

Может, это что-то другое? Только что? Кто она на самом деле?

Ответ я получила в тот же день. Но правда оказалась жестче, чем я думала.

— Марла, ко мне!

Пока его нет дома, я решила выбраться в город. Это был мой первый выезд из коттеджного поселка. Только если Марат уехал на машине с хорошим салоном, то я с поводырем тряслась в маршрутке. Благо хоть водитель был нормальный и пустил меня с собакой.

Автобус как раз ехал на рынок. Я не знаю, какой именно — спрашивать не стала. Мне было без разницы. Я собиралась купить там мяса и порадовать мужчину сытной едой. Пусть это банально звучит, но мне хотелось сделать ему приятно. Угодить хорошим ужином, испытать свои силы в чем-то новом, в конце концов. Я не хотела просто сидеть взаперти и ждать его приезда. Так что взяла часть денег, оставленных для заказа ресторанного обеда, и отправилась на рынок.

Здесь было шумно, пахло невообразимо. Некоторые запахи приятно ощущать, но от некоторых ноздри просто жгло, хотелось задержать дыхание и пройти этот ряд побыстрее. Мы с Марлой блуждали и все время возвращались к остановке. Она не понимала, что я не уеду, пока не найду тут хорошего мяса. Вот только где оно и как должно пахнуть?

Приходилось все спрашивать, хватать людей за рукава и объяснять, что ничего не вижу. Но постепенно я пришла к мясным прилавкам и стала задавать продавцам различные вопросы: от кого это мясо, сколько стоит килограмм, какой возраст теленка и был ли он привит от болезней. Пусть это кажется диким, но мы тоже много времени проводим в интернете. Пусть я не вижу, но могу читать на слух, синтезатор речи озвучит любую статью, любые цифры, будь то рецепт омлета с цукини или же заметка психолога о том, как задобрить мясоеда в своем доме.

Впрочем... о статусе мясоеда заявила вдруг Марла. Ведь пока я выбирала мясо вслепую, она вероломно стащила баранью ногу и пыталась убежать с ней, минуя физику. То есть меня в качестве якоря на конце поводка.

— Марла! — возмутилась я. — Ты что тут вытворяешь?!

Но крики продавца были куда отборней:

— Ты чего, охренела вообще?! — орала на меня женщина. — Мозги мне полчаса ебешь, а твоя псина барана тут жрет по-тихому?!

— Простите! — было мне безумно стыдно. — Она так обычно не делает... Марла! Перестань сейчас же!

Но какой там перестань — падеж скота тут был уже явным фактом. Возвращать хозяйке нечего.

— Теперь плати давай! — орала продавщица. — Плати, пока ментов не вызвала!

— Никого вызывать не надо...

Я реально очень перенервничала. Все пошло коту под хвост, и наша поездка оказалась глупостью. Мне пришлось отдать все деньги за ногу, которую тащила в пасти Марла. Ни о каком тут ужине речи не шло: я солидно потратилась, потеряла время и даже не могла купить готовую еду, как и просил меня Марат. Я чувствовала себя глупо, беспомощно. Не понимала, где выход, и быстро заблудилась.

Закладка:

Выручать меня должна была Марла, но мой поводырь был слишком занят мясом. Оно было у нее во рту, забило нюх — теперь ни она, ни я не знали, где остановка. Откуда мы сюда приехали? В какую сторону идти? В каком направлении?

Кого я ни спрашивала — никто не мог нормально сказать. Люди сами себе противоречили и называли разные стороны. Советовали сесть в такси. Но как мне быть, если из денег осталась только мелочь?

И тут вдруг слышу:

— Девушка, вам на Лески?

Ухватившись за знакомое слово, я сразу же пошла на голос.

— Да, на Лески. А вы не знаете, где остановка?

— Знаю, — ответили с ухмылкой. — А чего ж не знать. Я же как раз водитель автобуса. Идем, проведу.

Мужчина взял меня за локоть и повел. Меня это немного напрягло, но я говорила себе, что все нормально, он просто помогает. Я должна быть ему благодарна за помощь. Да и Марла вела себя спокойно: знай себе плелась где-то сзади, телепаясь на поводке. Сейчас ее тревожил не мужик возле меня, а большая баранья нога между зубами. Она не знала, что ей делать с таким счастьем. И мы обе понимали, что в маршрутку нас так уже не пустят.

Впрочем... уже через минуту я поняла, что это не проблема. Меня ждали вещи куда опаснее, чем злой водитель автобуса. Ведь тот, кто согласился мне помочь, был кем угодно, но не им. Он не водитель.

— Садись, красавица, — сказал тот парень, и я удивленно коснулась двери.

Она не была похожа на автобусную. Это никакая не маршрутка, а машина. Легковой автомобиль.

— Э... а где автобус?

— Так а нахер тебе автобус, куколка? — он докуривал сигарету и будто оглядывался. Голос звучал то с одной стороны, то с другой. Он что-то высматривал. — Садись в машину. Живо.

Он это произнес и силой вырвал поводок. Моя рука осталась без поддержки Марлы, а голову уже вгибали, чтобы усадить на заднее сиденье.

— Что вы делаете?! — паниковала я. — Отпустите! Я буду кричать! А...

Но мне заткнули рот, посадили в салон. Дверь захлопнулась.

И тогда я услышала голос "из телефона":

— Привет, моя прелесть, — дышал он смесью сигарет и ментоловой жвачки. — Стрелок не выполнил заказ, так что мы возьмем тебя. Как неустойку.

У меня сердце ушло в пятки.

Тело трясло от холода, я сидела как парализованная и пыталась задержать дыхание, чтобы не чувствовать запах. Он был неприятный, просто омерзительно резкий. Я еще не встречала людей с таким странным запахом. Тот мужчина не вонял потом или водкой — это было что-то другое. Какие-то незнакомые мне вещи.

Не похоже на еду или выпивку. Так не пахнет оружие или механизмы, это не запах стали, бензина. Он не просто бандит. От него несло бездной порока и полным отсутствием моральных принципов. Находиться рядом было просто невыносимо, но выбора не было.

— Кто вы такой? — наконец-то выдавила я. — И зачем я вам нужна?

— Мы друзья Марата, — ответил он низким, сипловатым голосом. — Тебе знакомо имя Марат Стрельбицкий?

Я вся дрожала от страха и боролась с огромным соблазном соврать. Сказать, что нет — не знакома. Сделать вид, будто мы не связаны... Уверена, спроси я совет у Марата, он сказал бы врать. Но я не могла. Теперь мы слишком тесно с ним связаны, чтобы я могла его оставить и предать.

— Да, я... — только и открыла я рот, как человек за рулем все сообщил без меня.

— Все верно, босс. Это его шлюха. Мы проследили за ней от самого дома. Это она, без сомнений.

— Как хорошо... — выдохнул "босс" и выразил просьбу: — Открой, пожалуйста, люк. Будь так любезен.

Над головой почти бесшумно распахнулось небо. Я ощутила это волосами, на слух. В крыше дорогой машины открывался люк. А возле меня чиркнула зажигалка. Он прикуривал сигарету... Нет. Сигару. Она пахла совсем не так, как обычный табак.

— Зачем я вам нужна? Отпустите меня, я никому не расскажу.

— Ммм... — наслаждался он сигарой. — Кубинская. Настоящая роскошь.

В тот момент раздался лай. На окно бросилась Марла. Она грозно лаяла и скребла стекло. Она поняла, что я в беде. Но как она могла помочь?

— Марла! — дернулась я, но он схватил меня за руку.

— Куда ты собралась, красотка? Теперь поедешь со мной. Я покажу тебе Содом и Гоморру. Он еще пожалеет, что это сделал. Ослушался приказа... Солдаты так не поступают. На войне бы его за такое расстреляли на месте. Но мы ведь не варвары.

Марла лаяла и перемешивала этот шум со скрипом стекла. Она видела меня через окно и хотела пробраться внутрь, но меня держали. Дверь была закрыта. Напряжение росло с каждой секундой, но я не знала, как выбраться. Что должно произойти, чтобы я убежала от них?

Один был за рулем. Он водитель. Второй был тем ублюдком, что меня привел сюда — он сидел на пассажирском сиденье спереди. Ну а возле меня, на роскошном кожаном диване сзади, пускал сигарный дым главарь этой банды.

— Вы и есть тот самый Шварц? — спросила я его. — Я слышала, как вы звонили ему. Как вы разговаривали с Маратом. Это вы ему даете заказы?

— А ты смышленая, — пыхнул он мне в лицо этой дрянью. — Даже странно, что Стрелок тебя выбрал. Обычно он плохо разбирается в бабах. Впрочем, сейчас не об этом.

— А о чем?

Лай Марлы нарастал, он становился все громче и страшнее. Она понимала, что упустила момент, и теперь очень злилась.

— Да заткни ты ей пасть уже! — крикнул Шварц. — Разберись с доберманом и едем!

— Окей, босс, — сказал тот, что сидел на пассажирском.

Он хлопнул дверцей, вышел на улицу. А я стала бояться за Марлу.

— Пожалуйста, не трогайте ее! Я сделаю все, что прикажете, только не трожьте собаку! Умоляю вас!

— Твой Марат взял заказ. Уже оплаченный заказ, — добавил Шварц. — Он получил за него четыре ляма. Весьма немалые деньги, я бы сказал. Он должен был сделать простую вещь — утихомирить одну барышню. Одну журналистку. Вроде как простая задача, верно? Ты меня понимаешь, моя прелесть?

Мотор завелся. Я понимала, что сейчас уеду. И больше он меня не увидит. Никогда.

— Да... — говорила я сквозь слезы. — Да, я вас понимаю.

— Но сегодня вышло интервью. Оно испортило дела сразу многим хорошим людям. Бизнесменам, политикам, очень высоким чинам. Все это известные люди, которые мне доверяли.

— Босс! — нервничал водитель. — Босс, эта собака бешеная! — По салону разносился странный скрежет. — Она лезет на капот — смотрите, босс!

— НЕ ПЕРЕБИВАЙ! — орал на него Шварц, а шум тем временем только рос. Мы вот-вот должны были уехать, но что-то происходило. И это что-то было моим шансом, моим самым последним, просто невероятным шансом выбраться отсюда. — А теперь, — скрипел он зубами, — мне придется это разгребать! Из-за этого мудака, который не мог просто взять и грохнуть ебаную суку!

В ту секунду будто с неба появилась Марла. Моя собака вылезла на крышу и запрыгнула в салон через открытый люк. Она нашла лазейку и нырнула в этот проем, чтобы тотчас наброситься на Шварца.

Я не знала, как он выглядит. Но мне хотелось думать, что после встречи с моим поводырем он станет намного "красивее".

— Осторожно, босс! — кричал водитель.

Шварц пытался уцелеть и орал безумным голосом:

— БЛЯДЬ! СУКА! УБЕРИ ЕЕ! СНИМИ ЕЕ С МЕНЯ! СНИМИ!

И тогда я сделала то, что должна была сделать — я вырвалась из клетки. Нащупала дверную ручку и дернула ее, открыв дорогу для побега.

— Помогите! — кричала я и пыталась бежать между рядами рынка. То и дело ударяясь в чьи-то плечи, спотыкаясь, поднимаясь снова на ноги, чтобы уйти от них как можно дальше. — Меня преследуют, меня хотят похитить! Умоляю, вызовите полицию! — В конце концов я врезалась в какого-то мужчину и стала просить его о помощи: — Пожалуйста, защитите меня! Они гонятся! Гонятся за мной!

— Кто за тобой гонится, дуреха?! Да кому ты надо?!

Я слышала их голоса и лай. Они были совсем близко.

— Меня преследуют бандиты! Помогите, я не вижу!

— Да ты чего? Бухая, что ли? Иди проспись сначала!

Закладка:

Я бросила его и стала пробиваться сквозь ряды. Чтобы спрятаться где-то под прилавком. Люди кричали, ругались. Все меня гнали и никто не понял, что происходит. А я была как белая ворона в черной стае. Просто некуда деваться, вот и все.

— Так-так-так... — схватил меня под руку тот, кто приволок к машине. — Хотела улизнуть, беглянка? Не получится...

Я попыталась крикнуть, вырваться, но он ударил меня в лицо. И я упала. Все поплыло, я была чумная — ничего не понимала. Не могла и с места сдвинуться. Он надавил мне на грудь коленом и приставил к щеке что-то острое. Похоже на нож. Лезвие ползло по коже, оставляя жжение. Он просто издевался надо мной, хотел мне сделать больно. Чтобы я помучилась и пожалела, что связалась со Стрельбицким.

— Ну что, куколка, — смеялся он психично, — будем резать, будем бить? Мне босс не говорил, чтобы я тебя не мучил. Теперь он очень зол. О-о-о-очень зол... Ха-ха-ха...

— Прошу, не надо.

Я пыталась убрать его колено, но сил не хватало. Они меня покидали. Дышать было труднее и труднее. Я могла вот-вот потерять сознание, так и не узнав, что случилось дальше. Последнее, что я слышала — это смех. Злорадный, нездоровый смех садиста, который мучил человека.

Если бы я могла... Если бы могла подняться и... Но это только мысли. Если бы... если бы...

Но потом она вернулась. Я услышала рычание и лай. А через мгновенье Марла бросилась на ублюдка. Она рвала его на тряпки, а он визжал как свинья. Визжал как девчонка, напуганная собакой. Это все было так быстро и внезапно — прямо надо мной. И я нервно улыбалась, я искренне радовалась, что она пришла за мной, чтобы спасти.

Но затем грянул выстрел...

Он будто разделил мою жизнь на "до" и "после".

Запах пороха, хлопок, обжигающе горячий воздух прямо в лицо. И оглушительный вой. Она завыла от боли и стала скулить — Марла грохнулась на меня как камень. Прогнала его, но какой ценой.

Меня оставили в покое. Я слышала маты, их крики, визг покрышек уезжающей машины. И затем тишину.

Она умирала на моих руках. Марлу ранили, в нее попали — я это знала без врачей. Она тихо скулила и лежала на мне без остатка сил. А я беззвучно рыдала.

— НЕТ!

Мне не было так больно еще никогда. На моих руках лежало существо, которое вдыхало свой последний воздух. Я ее так сильно любила. Так любила... А как меня любила она сама... Это было невыносимо больно, мне реально не верилось, что так произошло.

Они ее убили.

— Марла, девочка... — держала я ее за голову, а она едва дышала. Уже даже не стонала, не скулила. Она буквально гасла как свеча. И эта боль пронзала мое тело как удар электрошока — словно крапива на моих пальцах.

Люди шептались вокруг, но никто не подходил. Всем было страшно — страшно мне помочь.

— Кто-нибудь! — вырывался крик души. — Помогите ей, пожалуйста! Я вас умоляю! — Но они молчали. Никому до нас не было дела. Просто никому.

И тогда я сделала то, что могло ее спасти. Самая последняя надежда — я позвонила ему. Не зная, где он и с кем, чем сейчас занят и сможет ли мне помочь. Но другого шанса не будет.

— Марат... она умирает... Сделай что-нибудь... Прошу.

11

Марат

В тот день я покинул дом и отправился на встречу с одним уважаемым человеком. Он врач. Опытный нейрохирург. И мне очень нужна была его консультация.

— Виктор Андреевич? — приоткрыл я дверь. — Можно войти?

— Это вы мне звонили на днях? Ваша фамилия Стрельбицкий?

— Так точно.

— Где я мог ее слышать? — задумался он, смотря в окно.

На вид ему лет под семьдесят. Он признанный специалист и уважаемый профессор. А до того, как заняться наукой, доблестно служил советской армии.

— Вы могли знать моего отца.

— Точно... — прищурился он. — Булат Стрельбицкий. Мы работали с ним в Афганистане. Как он сейчас?

— Отец — он... С ним все нормально. В последние годы стал все забывать, начались проблемы с памятью.

— О... — Профессор многозначительно кивнул и откинулся на спинку кресла. — Хотите — верьте, хотите — нет, но порой мне самому хотелось бы забыть все то, что я видел и чувствовал на той войне... Может, он и не забыл. Ваш отец. Может, он просто не хочет это помнить... Что ж, уверен, вы ко мне приехали с другим вопросом. Не так ли? В телефонном разговоре вы упоминали о некой девушке. Говорили, что она столкнулась с повреждением мозга в результате аварии... Так что же с ней произошло?

Зачем я это делал? Хороший вопрос. Зачем я пытался исправить то, что лично мне подходило идеально? Меня устраивало то, что Лана слепа и не видит мое лицо. Но порой я задумывался над тем, а что могло бы быть, если бы к ней вернулось зрение?

Мне было ее жаль. Глубоко в душе я страдал от мысли, что она мучается. Без света, без свободы движения. Прямо сейчас она сидела дома, словно не женщина, а вещь. Я не мог ее выпустить, не мог позволить покидать наш дом — это было слишком опасно. Я ей так и сказал, велел не выходить со двора, пока не вернусь. И в случае чего — звонить сразу мне.

А сам сидел на приеме у светила медицины. В надежде услышать что-то обнадеживающее. Мне хотелось видеть ее счастливой. Да, у нее есть Марла. Но одной только собаки мало. Она достойна того, чтобы жить как люди. И если есть надежда, я обязательно за ней последую.

— Виктор Андреевич, такой вопрос, — сложил я пальцы домиком, — можно ли вылечить проблемы со зрением, если это результат удара?

— Вы говорите об ударе головой?

— Да. Был сильный удар затылком, а затем слепота.

— Ну... — задумался он. — Обычно такое быстро проходит, а причиной служит временный отек головного мозга. Результат ушиба, падения, сильного сотрясения. Если повреждения незначительны, то все проходит буквально через два-три дня. Ну максимум неделя.

Я протяжно выдохнул и подумал о конкретно нашем случаем. Он не совсем подходил под описание профессора.

— А если не проходит? Что тогда?

— Если не проходит за неделю? — повторил хирург. — Значит, зрение уже не вернется. Скорее всего... Смотря еще какие сроки. Много прошло времени с момента удара?

— Пару недель, — ответил я. Но затем еще раз подумал и признался: — Может, месяц.

— Что ж... В своей практике я не имел случаев возврата зрения после такого продолжительного периода. Но знаю, что подобное случается. Иногда люди начинают видеть через месяцы без зрения. Так что у вас все еще есть надежда.

Я опустил лицо в ладони и стал вспоминать ее невероятный рассказ. Буквально пару дней назад она рассказала мне, как ослепла еще в детстве. Упав с большой высоты. Само собой, я не мог принять это как правду. Но... порой мне казалось, что я сам уже запутался. Я уже ни в чем не был уверен.

— Профессор...

— Да?

— А если удар головой был давно? Если девушка ударилась еще в детстве и с тех пор не видит? Что тогда?

— О-хо-хо-х... — снял он очки и помассировал уставшие глаза. — Боюсь, зрения уже никогда не вернется. Мне очень жаль... Вам и вашей девушке нужно смириться с этим и научиться жить без зрения. Это возможно... Ведь в таком случае организм перестраивается на другие рецепторы. Можно полноценно жить, иметь половые отношения, рожать детей. Уши все слышат, руки и кожа по всему телу — ощущают. Человек ловит мельчайшие вибрации в воздухе. Запахи, опять же... Мозг видит почти полную картину. А что не видит — то просто дорисует сам, нафантазирует, придумает, представит. Хотя глаза и не видят, — подытожил профессор. Надел очки. Но потом невзначай добавил: — Кстати, на самом деле они все видят. Глаза. Если они не были повреждены и слепота наступила от повреждения нейронов мозга, то весь парадокс в том, что глаза видят. Но мозг об этом не знает.

— Боже... — тер я лицо, будто хотел пробудиться ото сна. Я не мог это принять. Не мог поверить, что нельзя что-то сделать. Чем больше об этом думал, тем больше мне хотелось ей помочь. — Неужели нет ни единого шанса вернуть ей зрение?

Закладка:

— Увы, — поджал он губы. — Мне очень жаль, но по факту это невозможно. Сейчас не существует таких технологий. По крайне мере, из легальных и проверенных.

К нам вошла ассистентка. Принесла на подносе кофе. Но я на нее даже не глянул. Это был намек, что я должен уходить — профессор занят и должен готовиться к лекциям. Он встал из-за стола, застегнул пиджак. Но я по-прежнему сидел и думал о Лане.

Он тяжело вздохнул. Обратно сел в свое кресло и вполголоса сказал:

— Послушайте, в последние годы мировая медицина ждет прорыва в этой сфере. Есть так называемая технология искусственных нейронов. Поврежденные зоны мозга заменяются неким подобием импланта. Так полгода назад мужчине в Италии восстановили часть мозга, которая отвечала за координацию движений. Он был парализован многие годы и…

Я изумленно на него смотрел. Ведь то, что говорил мне Виктор Андреевич — это просто отличные новости.

— Он снова пошел?

— Именно, — кивнул он и хлебнул немного кофе. Только как-то невесело, с грустью в глазах. Будто не хотел мне это говорить. — Да, он пошел, но...

— Что не так? В чем проблема? Сколько может стоить такая операция? Это дорого?

— Нет, — тряс он подбородком. — Это опасно... Вчера он умер. Имплант не прижился, началось воспаление. Технология пока несовершенна и требует испытаний, требует времени. Зрение может вернуться, но платой за это может стать летальный исход. Поэтому, как сами понимаете, я не могу вам это советовать. Иногда и правда лучше синица в руках, чем журавль в небе.

Я вышел от профессора как в тумане. Шел по коридорам универа и все думал о ней, думал о девушке, которая ждала меня дома. Она надеялась на что-то, радовалась простым вещам. А я не мог ей дать самого главного — защитить от неизбежности.

Но когда телефон завибрировал и я принял звонок, все резко потеряло смысл. Я просто замер на месте, попытавшись осознать ее слова:

— Она умирает, Марат! Помоги мне, умоляю!

Я был шокирован ее словами. Переварить такое сложно, кем бы ты ни был — хоть даже мной. Лана была напугана, голос звучал отчаянно, надрывно. Она молила о помощи, но я ничего не мог понять. Что произошло, и где она? О ком она говорит?

— Что? — замер на моих губах этот глупый вопрос. — Что ты сказала?

Я вжал телефон себе в голову так крепко, что корпус затрещал. Я хотел услышать ее голос снова и точно знать, что мне показалось. Она не могла это сказать, это просто бред. Ведь Лана сейчас дома, в тепле и безопасности.

Но правда заключалась в том, что это все не так. До последнего слова.

— Спаси ее, Марат... — рыдала она в трубку. — Умоляю, не дай ей погибнуть.

Эти слова просто рвали меня на части. Ничего не понимая, я уже направлялся к выходу быстрым шагом.

— Лана, что случилось?! Лана! Не молчи!

— Я вся в крови, — говорила она, словно резала меня ножом. Каждое слово было ужасней предыдущего.

— Где ты?! Я сейчас приеду! — В тот момент я уже прыгнул за руль и выворачивал с парковки. — Лана! Кто это сделал?! Что произошло?! — Но она не отвечала. Только плакала в трубку. Она горько ревела, а я не знал, что уже думать. Подсознательно готовился к худшему. — Я буду дома через пять минут! Закрой все двери, если можешь! Просто запрись в надежном месте и жди, я сейчас же приеду!

Машина вылетела на дорогу — я мчался в направлении поселка. Здесь было совсем немного, всего-то десять километров. По хорошему асфальту это просто ерунда, но... Уже через мгновенье мне пришлось затормозить и развернуть свой джип через три полосы для встречного движения.

— Я не дома, Марат...

Моя нога вдавила педаль тормоза. Я понимал, что худший сценарий наступил: Лану у меня украли.

— ГДЕ ТЫ?! — сорвался я на крик. — ГДЕ ТЫ СЕЙЧАС?!

— Я не знаю! — ревела она в телефон.

И это было сущим кошмаром.

— Как это, ты не знаешь?! Ты сейчас не дома?!

— Нет!

— ПОЧЕМУ?!

— Я поехала на рынок...

— На рынок?! — порвало меня на части. — Какого хрена ты поехала на рынок, Лана?!

Выехав в соседний поток, я стал лететь обратно в город и судорожно выбирать ближайший продуктовый рынок в навигаторе.

— Пожалуйста... быстрее...

— На каком ты рынке?!

Я был просто вне себя от ярости. Все летело кубарем, я не понимал ровным счетом ничего. Она куда-то пропала, говорит, что не дома, что какого-то хрена на рынке... И при этом я должен лететь туда на всех парах, ведь что-то случилось. Что-то точно произошло, я это понимал без лишних слов. Но все же... Где именно она застряла — на каком конкретно рынке?

— Я не знаю! — был ответ.

И это просто наихудшее, что я мог услышать.

— ЧТО?! — орал я в трубку, уворачиваясь от машин. — КАК ЭТО "НЕ ЗНАЮ"?!

— Я правда не знаю! Это рынок... продуктовый рынок. Я не помню названия...

— КУЗНЕЧНЫЙ?!

— Нет... — слышался плач без какой-либо конкретики.

— ДОЛГООЗЕРНЫЙ?!

Я лавировал в плотном потоке и даже не знал, куда еду. Может, я уже давно проехал поворот к тому долбаному рынку!

— Нет, не он...

— ЧЕРТ, ТВОЮ МАТЬ! — бил я по клаксону, разгоняя тугодумов в левой полосе. — ЛАНА, ЭТИХ РЫНКОВ ШТУК ДВАДЦАТЬ! КАК Я ТЕБЯ НАЙДУ В ЭТОМ ЕБАНОМ ГОРОДЕ?!

— Она умирает... — проникали эти слова так глубоко, что я готов был сделать что угодно, только бы это было сном. — Марлу подстрелили...

Я на мгновенье замер и представил эту собаку. Как она ее любила и лелеяла. Как они были дружны. Как много Лана рассказывала о ней. Как много она для нее значила. И вот — она погибала на ее руках, а я не мог им помочь. Меня не было рядом.

Искать слепую девушку в огромном мегаполисе — как гоняться за иголкой в стоге сена. Я ее так никогда не найду. Как же это было страшно осознать...

— Лана? — сорвалось с моих губ. И правая нога тотчас ударила по тормозу.

В меня сзади чуть не врезались. Мне сигналили, кричали. Но я думал лишь об одном — я ее видел, я ее нашел. Она была совсем недалеко, сидела почти на обочине возле рынка. И держала на коленях окровавленного пса.

— Боже... — вышел я из машины. — Боже, что произошло? Лана?!

Она подняла на меня запухшее от слез лицо и сказала:

— Я ничего не могла сделать. Они в нее выстрелили. Марла меня просто защищала.

— Кто? — не мог я понять. Я схватил ее за плечи и еще раз повторил: — Кто "они", Лана?!

— Люди, которым ты должен четыре миллиона.

— О нет...

— Шварц сказал, что ты не выполнил заказ. И он возьмет меня в качестве платы за ошибку.

— Нет-нет-нет... — сдавливало сердце. От самой только мысли, что ее могли забрать у меня. Что я едва не лишился самого дорогого, что имею. А единственное, что помешало им это сделать — эта гребаная собака. Обычный доберман, который защитил мою женщину. И теперь эта собака погибала. У нее на руках. — ЧЕРТ! БЛЯДЬ! ШВАРЦ — НЕНАВИЖУ!

Я прижимал к себе Лану, но она не отпускала Марлу.

— Ты же обещал, что больше не будешь этого делать, — смотрела она в душу. — Ты же мне поклялся... Поклялся... А теперь она мертва. Из-за тебя, Марат. Из-за тебя.

Мои руки тряслись. Я неуклюже поднял бедолагу и прижал ее к чистой белой рубашке.

— Она еще жива... — сказал я Лане и понес собаку в направлении машины. — Она не погибла, Марла еще жива! Мы можем ее спасти! Быстрее! Лана, быстрее!

Мы залезли в машину, и я повез ее в лучшую клинику для животных. Она находилась в паре километров, в оживленном квартале — мест для остановки не было. Так что я притормозил на пешеходном переходе и бросил машину на дороге. Прямо на чертовой зебре. А сам понес собаку внутрь.

— В сторону, в сторону! — кричал я прохожим. — Раненый пес, вашу мать! Ушли все в сторону, дайте дорогу!

— Куда мы приехали? — едва успевала Лана. — Где мы сейчас?

— Мы там, где ей помогут... Здесь твою Марлу спасут. — Я открыл ногою дверь и заорал во все горло: — ХИРУРГА! БЫСТРЕЕ! ВРАЧА!

Закладка:

Я нес собаку через коридор и глазами бросался на каждый белый халат.

— Вы к кому? — спросила девушка с квадратными глазами.

А я весь в крови, с полумертвым доберманом наперевес. И ору на нее словно бешеный:

— РАНЕНЫЙ ПЕС! ЕЙ СРОЧНО НУЖНА ОПЕРАЦИЯ! ЗОВИТЕ ХИРУРГА!

Я распугивал людей с переносками, в которых ежились котики, собачки, крохотные йорки и прочая бесполезность. Но единственное, о чем я думал — только бы она жила, только бы моя собака выжила. Я был виноват, я был так виноват перед ней. Перед ними обеими. И перед Марлой, и перед Ланой.

Теперь я просто обязан сделать все ради этой чертовой псины. Я расшибусь в лепешку, сломаю кому-нибудь руку и дам любую взятку — только бы она жила. Только бы ее сердечко снова билось. Не утихло.

— Что произошло? — выскочил какой-то парень моих лет. Но только щуплый, невысокий, с глупой копной на башке. — Кто вы такой?!

— А ТЫ КТО, СУКА, ТАКОЙ?!

— Да я директор клиники! — визжал он на того, кто мог свернуть ему шею одним мизинцем. — А вы тут чего кричите?!

Я схватил его левой рукой за шиворот и придавил к стене:

— Видишь эту собаку?! ВИДИШЬ?!

— Да что вы себе позволяете?! — Он извивался, словно уж на сковородке, и не мог понять, как крепко он влип. И выход только один — спасти это животное. Только так.

— ЭТА СОБАКА РАНЕНА!

— Ранена?! Огнестрельное ранение?!

— Да, умник! Огнестрельное ранение! И ты должен вытащить пулю! Сейчас же!

— Но по правилам, я должен сообщить в полицию...

— Тебе нужна полиция, сынок?! Полиция нужна?! Да я сам лейтенант ФСБ! — При этих словах я вытащил из пиджака чужую корочку. — Лейтенант Максим Варламов! Всем на выход! НА ВЫХОД, Я СКАЗАЛ!

Кошатники, собачники, владельцы крыс — все они слились в одну дружную давку и бились за возможность выбраться из здания первым.

Я должен был что-то делать. И если ради счастья Ланы мне придется выдавать себя за эфэсбэшника — плевать. Я пущу в ход все, только бы это сработало. Только бы она не умерла.

— О боже... — побледнел главврач. — Какой кошмар. Неужели вы из ФСБ?

— У тебя что, глаза повылезали, а?! Удостоверение в упор не видишь?!

Он протянул к документу руку и пытался рассмотреть мою фотку, но я заломил эту самую руку ему за спину и проорал на ухо:

— ОНА СЕЙЧАС УМРЕТ ИЗ-ЗА ТЕБЯ!

— Нет, прошу! Отпустите, мне больно!

Но я продолжал убеждать придурка, что он должен это сделать.

— СОБАКА БЫЛА РАНЕНА ПРИ ИСПОЛНЕНИИ!

— При исполнении?! Ничего себе...

— ОНА ЗАЩИЩАЛА САМОГО ВИЦЕ-ПРЕМЬЕРА! ПОНИМАЕШЬ?! ВИЦЕ-ПРЕМЬЕРА, БЛЯДЬ! ПОЙМАЛА ПУЛЮ ВМЕСТО НЕГО!

— Хорошо, хорошо! — молил он разжать наконец руку. — Я все понял, все понял! Но я не могу ее прооперировать!

— Почему?! Какого хрена?!

— У нас... — дрожал у него голос. — Понимаете, мы элитная клиника, к нам записываются заранее. Операционная занята. У нас... — заикался врач при виде моей краснеющей морды со шрамом, — у нас запись... расписана... на три... месяца...

У меня просто не было выбора. Он меня реально вынудил. Другой дороги не было.

Я вытащил пистолет и сказал:

— Ты что, мудила... хочешь, чтобы к тебе с Лубянки позвонили? С Лубянки хочешь визит? — Я направил ему ствол в лицо, чтобы объяснить все максимально ясно: — Если эта собака умрет... ты тоже умрешь. Тебе это понятно?

— Г... господи... — заикался врач. — Прошу, не... надо.

— У тебя есть семья? Есть жена? Детишки?

— Д... д-да... у нас есть дочка.

— Сколько ей лет? Уже большая?

— Ей восемь... скоро будет...

Хирург дрожал и не сводил своих выпученных глаз с пистолета. Но я не хотел идти на крайности. Просто мне нужна гарантия.

— Ты бы не хотел, чтобы дочь умерла?

— Нет... — чуть ли не плакал он. — Нет, что вы? Прошу...

— Тогда представь, что эта собака — твоя дочь. Не дай ей умереть. Марла должна жить.

В ту минуту я понимал, что делаю нечто важное. Что-то по-настоящему хорошее и доброе. Да, я делал это по-своему и со стороны можно подумать, будто это ужасно. Но я в принципе был ужасен, такова моя натура. По-другому не умею. А вот собаку жалко. Лану жалко. Я не могу их потерять и пойду на все ради их тандема.

— Так, народ! — пришел в себя врач и начал стаскивать персонал. — Нам нужно бросить все силы на эту собаку! Внимание! Марла должна выжить! Она ранена, теряет кровь! Нам надо срочно ее реанимировать! Любые кастрации, стерилизации подождут! Бросьте все дела, закройте прием — вы все мне нужны в операционной! Живо!

Все вокруг засуетились, забегали. Звенели инструменты, капельницы. Кто бежал с какими-то ампулами, кто нес пакет плазмы в руках, а кто-то помогал мне уложить уже почти бездыханную Марлу на стол. Большой и холодный. Отсюда она или уйдет живой, или останется навечно. Судя по всему, шансов было мало.

Люди в белых халатах щупали ее, светили в черный глаз фонариком, но она не реагировала. Время шло на минуты. Никто не мог сказать наверняка, получится ли у нас. Вернется ли она к нам, в этот мир. Или уже слишком поздно.

— Так, — командовал главный, — брейте шерсть. Вот тут. Обработайте... Скальпель... Зажим... Я не вижу, где вышла пуля — ищите, ну же!

Я выдохнул и отошел в сторонку. Все, что было в моих силах, я сделал. Теперь оставалось ждать чуда. Уверен, этот парень знает свое дело, он справится. Обязательно справится.

— Продолжайте массировать сердце... — долетало сквозь тяжелые мысли. — Откачайте кровь... Зажмите вот здесь... Хорошо... Падает пульс — еще один укол...

Я все это время стоял и молча смотрел, как Лана держит Марлу за лапу. Она сидела на полу возле стола и держала ее за лапу, будто поддерживала. Будто не хотела отпускать в собачий рай. До последнего вздоха.

И я ей завидовал. Нет — не Лане. Ее собаке. Марле... Я бы безумно хотел, чтобы кто-то меня вот так держал крепко за руку и не отпускал. Ни на мгновенье.

Когда-то я точно так же лежал овощем.

Происходящее вернуло меня в прошлое. Я вспоминал, как все произошло...

Я был в спецназе. Элитное подразделение. Нас бросали туда, где надо решить проблему. Практически любую. Один наш отряд мог обезвредить целую базу, не говоря уже о точечных ударах.

Моя работа — быть снайпером. Безотказной надежной машиной для отработки целей. Для таких, как я, не существует плохих и хороших людей. Все это только цели, которые делятся на трудные и легкие. Вот и все. Вот и вся моя философия. Мне говорят — я выполняю. Приказы никогда не обсуждались. Никогда. Я никогда их не нарушал, и мне казалось, меня ценят. Я ставил интересы государства выше собственных. Мне просто хотелось служить своей стране и быть ее бесславным героем.

Но однажды все закончилось.

Меня ранили. Пуля угодила прямо в лицо. Это была ответка от другого снайпера, он знал, где я залег — нас кто-то сдал. Среди нас был предатель. И меня прошило этой блядской пулей, просто чудом не убило. Я был сильным, смог выжить и хотел вернуться в строй — нужна была лишь операция. Много операций, чтобы собрать меня по кусочкам... Но стране я оказался не нужен.

Меня бросили в больнице, словно мусор. Подразделение ликвидировали. Я оказался последним из выживших — у всех моих товарищей судьба была еще ужасней. Все погибли, до последнего. Я был единственным. Но какой в этом толк, если по бумагам тебя нет? Официально я никогда и нигде на работал.

Нет ни стажа, ни навыков обычной жизни. Ни законных выплат — ничего. Я находился между небом и землей, как эта собака на столе. Мне пришлось карабкаться самому, начинать все с нуля. И помог мне в этом Шварц.

Именно он меня поставил на ноги. Он обеспечил меня работой и нашел моим талантам отличное применение. Я был ему обязан, он дал мне все, чего я хотел... Но теперь он же и хотел отнять у меня самое дорогое.

И мне плевать на принципы — порву эту тварь на куски. Он за это дорого заплатит.

Закладка:

12

Марат

Операция продолжалась несколько часов. Все было не так просто, как хотелось бы. Люди были на нервах. Даже без учета того, что я стоял у них за спинами как Дамоклов меч. Всем было страшно, что собака-герой не выживет и в клинику нагрянет рейд ФСБ.

Но мне хотелось верить, что они и правда делали все возможное. Просто потому, что это живое существо, пусть и обычный доберман, которых пруд пруди в каждом собачьем питомнике. И все же если ты стал ветеринаром, ты должен любить эту работу, любить этих животных, желать им долгой жизни и вообще...

Теперь я тоже ощущал нечто похожее. Хотелось снова видеть эту бестолковую жучку в своем доме. Пусть грызет всю обувь — куплю ей еще хороших туфель. Только бы было, кому грызть. Я начинал ее любить. По-настоящему — как любят домашних питомцев нормальные добрые хозяева. Просто за то, что они есть. Что они существуют.

Я вывел Лану в зону ожидания. Мы сели на диванчик — обессиленные, выжатые, уставшие морально и физически. После всего того, что случилось, хотелось просто упасть куда-то лицом и лежать, закрыв глаза. А больше не хотелось ничего. Ни есть, ни пить. Ни разговаривать.

Сходив к автомату за кофе, я вернулся и увидел ее спящей. Лана так устала и напсиховалась, так сильно выревелась, что просто задремала полусидя. Банально вырубилась в коридоре поликлиники. Я присел возле нее, какое-то время держал дымящийся кофе, а затем его выпил сам. Не хотел ее будить. Люблю, когда она сопит возле меня.

Лана сползла по спинке дивана и повисла на моем плече. Это было очень мило. И приятно. Я тупо сидел, обнимая ее за голову, иногда целовал в макушку. Мы оба были измучены, беспомощно ждали результатов операции. В полной тишине и гнетущем покое больничных коридоров.

— А? — проснулась Лана. — Что? Где она? Где Марла?

— С Марлой все нормально.

— Они ее ранили! — встрепенулась она, будто забыла, как много мы сделали для собаки.

— Я знаю, малыш, я знаю. Поспи еще.

Но Лана была беспокойна.

— Мне приснился дурной сон. Я видела ее щенком. Мне приснилось, что Марла стала маленькой... Та самая Марла, но совсем еще кроха. К чему бы это? Она ведь не может погибнуть? Скажи мне, Марат... Прошу, успокой меня.

Я прижал ее к себе и попытался заверить, что все хорошо. Хотя и знал, что это маловероятно. Скорее, это вещий сон. И собака уже переродилась. Нашла себе новый аватар в собачьем мире. Хочется верить, что ее новая жизнь будет лучше предыдущей, она заслужила.

— Ты уснула...

— Я не заметила даже, — шмыгала она носом. — Ты уверен, что я спала?

— Уверен... Ты ведь не слышала, что врач говорил?

— А он что, выходил? — вцепилась в меня Лана с надеждой.

И я не мог тогда не приврать. Просто не мог.

— Да, конечно. А ты как раз спала в этот момент.

— И что же он сказал? Она жива? Марла выжила?

— Да, — сказал я будто без фальши. — Конечно. А как же иначе? Марла сильная. Точно как ты... Она выкарабкается. Будет снова носиться, как щенок. Будет красть мои туфли, — фантазировал я, зарывшись носом в ее волосы.

Просто нюхал ее запах. Аромат простого маленького счастья. Которого раньше у меня не было. А вот теперь появилось.

Я не хотел ее слез. Не хотел, чтобы она опять страдала. Чтобы билась в истерике. Я просто хотел, чтобы Лана была счастлива рядом со мной.

— Спасибо тебе, — подняла она лицо на меня и чмокнула в щеку. — Спасибо, что приехал. Спасибо, что нашел нас, не оставил. Мне больше не на кого надеяться. Только на тебя. Я очень рада, что мы встретились. Ты хороший. Правда хороший, — повторяла она, а я чувствовал, как у меня предательски ком у горла назревает. Ее слова меня топили словно лед. — С тобой я чувствую себя счастливой. И Марла тоже. Она тоже тебя любит, я это знаю...

По телевизору на стене рассказывали новости:

"В политике — скандал, — говорила девушка-диктор, — выход провокационного интервью зашатал кресла сразу под несколькими людьми во власти... — показывали лица на экране. — Откровенные признания бывшего соратника премьера дали пищу для размышлений не только простым людям, но и представителям силовых структур. Новое видео только вчера появилось на канале журналистки Азизы Листьевой, а уже собрало миллионы просмотров. Эксперты уже делают ставки, кого именно уволят первым и сколькими кадрами пожертвуют власти в ходе чистки..."

— Это она? — спросила вдруг Лана. — Шварц говорил, что дал тебе заказ, а ты его не выполнил. Это и есть та женщина — журналистка, которую ты пожалел?

— Да.

Я снова видел ее. Эти бесстрашные глаза перед дулом пистолета. Она кричала на меня, требовала, чтобы я стрелял. Вела себя как дура, даже не пыталась договориться. Впрочем, я бы на это не пошел. Со мной невозможно договориться. Но чем дольше я смотрел на Листьеву, тем больше видел ее — видел Лану. И думал о том, что если нажму на спусковой крючок, то сын не увидит свою мать. Его день рожденья превратится в ад на всю оставшуюся жизнь.

И я не смог, не выдержал — я это сделал. Просто взял и... нарушил приказ. Мой отлаженный механизм впервые за все годы дал осечку. Я не мог этим гордиться. Но и по-другому тоже не мог. Просто не мог. И в итоге это привело к катастрофе.

Что она может думать обо мне после такого? Лана просто знает — я слабак. Из-за мимолетной слабости она чуть не погибла. А Марла... она практически одной лапой в гробу. И все из-за меня. Она была права — это все из-за меня.

— Это было благородно, — выдохнула она. И я ощутил, как гора падает с плеч. — Поступок доброго человека... Извини, что упрекнула. Ты не виноват. Это просто они ублюдки.

— Мне жаль, что так вышло, — сказал я тихо. — Я не хотел такого. Но обещаю, что это не повторится. Можешь мне верить. Я сдержу свое слово.

Лана прижалась ко мне щекой и какое-то время просто молчала. А потом вытерла покрасневший нос и спросила:

— Ты не запачкал рубашку?

— Что? — удивился я. — Рубашку?

— Да... Я ведь знаю, как ты не любишь пятен. А Марла — она ведь... Если ты ее брал на руки и нес, то мог ведь испачкать одежду. Рубашку, например. Посмотри, нет ли на ней крови.

Я посмотрел на себя — рубашка была одним сплошным бурым пятном. Будто меня уже давно убили, и я стал ходячим зомби. Но расстраивать Лану по пустякам ужасно не хотелось. Это ведь всего лишь долбаная рубашка. Пусть и дорогая. Когда-то была белоснежно-белой. Но теперь она вся покрыта багровым цветом.

— Да нет, — отмахивался я. — Не испачкался, не переживай. Я нес ее аккуратно, так что рубашка идеально белая. Все хорошо. Повода для беспокойства нет. Можешь поспать еще...

— Нет, — поднялась она из моих объятий и серьезно так сказала: — Я тебе не верю. Ты меня обманываешь. Просто говоришь неправду, чтобы не расстроить, — шмыгала она от недавних слез. — Лучше скажи мне правду... Я все застираю, обещаю. Как только мы приедем, я возьму отбеливатель и выведу все пятна. Они ведь есть, я в этом почти уверена. Ты просто не хочешь говорить.

Я понял, что не прокатило. Не знаю, зачем ей это понадобилось. Неужели это так важно? Я же хотел ей сделать лучше. Хотел освободить от этой рутины. А Лана сама создала себе проблемы.

Проявляла так заботу? Может, это я не прав? Просто не понял сути? Ну и как не прослыть теперь лжецом?

— О... — смотрел я на свою бордовую рубашку и делал вид, будто нашел пятно. — Точно, вот тут есть немного...

Лана стала меня трогать — водить своей теплой и нежной рукой по груди, по животу. Было приятно и даже уютно. Чем не повод ощутить ее пальцы на себе.

— Где? Покажи мне, чтобы я знала...

Я взял ее за ладонь и направил в область сердца. Крепко прижал, чтобы чувствовалось биение.

— Вот здесь... — улыбнулся я, хотя она не видит. — Тут есть немного крови. Из-под пиджака почти не видно.

Но Лана не поняла скрытого смысла — пробежалась пальцами по пуговицам.

Закладка:

— Давай я застегну, чтобы ты не нервничал. Ты и так сегодня нанервничался. А рубашку я... — вздохнула она, — рубашку я постираю. Потом.

— Оно того не стоит, — обнял я свою девочку, прижав к груди. — Не парься, не надо ее стирать.

— Почему? — не понимала Лана.

И мне пришлось это сказать как есть:

— Ну... Потому что ее проще сжечь.

Лана очень переживала из-за собаки. И я это чувствовал болезненным жгучим ошейником на горле. Он сдавливал меня все сильнее и сильнее. Как будто каждые полчаса кто-то невидимый переставлял застежку на нем еще на одно деление, на одно отверстие — уменьшал мой ошейник на один размер.

Это была совесть. Она не девала мне покоя, не давала нормально дышать. Ведь если Марла не выживет, я себе этого не прощу.

Заглянув в операционную, я никого не увидел. Врачи на время разошлись, а на столе лежало тело собаки. Накрытое черным плотным одеялом. Не было слышно ни голосов, ни шума аппаратов — ничего. Я не врач и не ветеринар, но с самого начала понимал, что этим все и кончится. Она не выберется из передряги.

Что ж... Это тяжело, но придется принять. Вот только я это приму, а что Лана? Как она это переварит? Черт бы меня побрал...

Я не мог к ней вернуться с пустыми руками и сказать все как есть. Это ее просто убьет. Поэтому я медлил — стоял в коридоре недалеко от входа в операционную. Листал на телефоне наши недавние фотки, где мы ходим в лесу.

То была просто волшебная неделя. Я и она. Вместе с Марлой. Просто гуляли по лесу, ловили лучи солнца, сидели на траве, считали зов кукушки, слушали стук дятла. И просто наслаждались покоем.

А она все гоняла и гоняла. Эта чертова дылда. Собака. Марла.

Я смотрел на нее и пытался понять, в чем ее секрет. Почему ее так полюбила хозяйка. Ведь если трезво посмотреть — собака как собака. Черная шерсть, худощавая, хвоста нет. Уши торчат, словно рожки. Морда вытянута, острая. Нос — самый обычный, собачий. Черный, влажный, холодный. Длинные тонкие лапы. Типичный доберман. И все же она ее любила как особенную.

Мне хотелось бы ее вернуть. Очень сильно хотелось. Но как? Что я мог еще сделать для этой бедолаги? Она уже ушла...

Но тогда я вспомнил сон. Лане приснилось, что Марла снова стала щенком. Такая же, только маленькая. Хотя... как она могла понять, что это Марла? В детстве они ведь... они ведь... Мне вдруг в голову пришла одна простая, но очень годная мысль. Если они одинаковы, а Лана ничего не видит, то почему бы мне просто не найти другого добермана? Точно такого же. Или просто похожего. Тех же размеров, примерно того же возраста, того же пола. Неужели во всем Питере нет такой же сучки, как Марла? Да я у верен, что у нее есть куча братьев и сестер!

— Алло...

Я уже звонил тут в один хороший питомник. У них на сайте были фото породистых собак с родословной. Включая доберманов. На одной из фоток я буквально видел Марлу. Точно такую же по внешнему виду. По размерам. Она стояла возле девушки-заводчицы. На вид — дружелюбная умная псина. Я уверен, что это классная идея.

— Добрый день, — ответил мне женский голос. — Чем могу помочь?

— Здравствуйте. Девушка, а вы можете продать мне добермана?

— Добермана? Да, конечно. Сейчас наша Чара привела шесть чудесных щенков. Им уже два месяца. Вы можете приехать, выбрать понравившегося. Из свободных осталось трое, остальных уже забронировали. Все три — мальчики, — сказала заводчица, и это сразу же все испортило. — Через месяц они будут полностью привиты, и вы сможете...

— А сколько стоить Чара? — смотрел я на фотографию "мамы".

Статной доберманши, которая так сильно была похожа на Марлу.

— Что? — не поняла девушка. — Чара? Вас интересует Чара? Она не продается...

— Нет, вы не поняли. Я заплачу вам любую сумму — только позвольте мне взять вашу взрослую суку. Мне нужна именно она.

— Нет, — прозвучало сухо и твердо. — Простите, но торг неуместен. Чара просто не продается. Она ведь для меня не только источник дохода и даже не столько источник дохода, сколько друг.

— Я понимаю. Правда понимаю. Я вам верю, — говорил я, массируя висок. — Но мне очень нужна эта собака. Я хочу именно ее.

— Но зачем? Вы хотите разводить щенков? Если вам нужна девочка, давайте я просто запишу вас в очередь и оставлю сучку после зимней вязки.

— Нет, я не могу так долго ждать, — слегка дрожал у меня голос от нервов. Я боялся, что она услышит этот разговор. Боялся, что Лана все узнает. — Мне нужна именно Чара. Прямо сейчас.

— Нет.

— Я вам дам любые деньги.

— Простите, я кладу трубку... — сказала она раздраженно.

И я выпалил:

— Пятьсот тысяч. Я вам дам пятьсот тысяч. — Она не положила трубку и молча дышала в телефон. Не каждый день кто-то предлагает тебе полмиллиона за собаку.

— Зачем вам это?

Я прижался затылком к холодному окну и пытался дать сперва себе ответ на этот странный вопрос.

— Мне очень нужен взрослый доберман. Большая девочка. Послушная, покладистая, добрая. Любящая детей. Все, как и написано на вашем сайте. Только мне не нужно ее потомство. Я не буду разводить щенят. Я просто хочу... — запнулся я и не смог это сказать с первого раза. Осмотревшись по сторонам, я все же решился: — Мне просто надо подменить одну собаку другой.

— Как это? Зачем?

— У моей... у моей девушки была доберманша. Очень похожа на вашу Чару. Но вышло так, что она погибла. Я ничего не мог с этим сделать.

— Мне очень жаль.

— И я подумал, что... я бы мог взять другую собаку. Очень похожую на ту, что была, и...

— Но ведь это обман, — сказала девушка. — Вы ведь ее просто обманете. Покупка новой собаки не вернет ей друга.

— Я понимаю, к чему вы клоните. Понимаю. Но, может, это все же лучше, чем просто заявить: "Твой лучший друг мертв". Разве я не прав? — Заводчица молчала. Я предложил ей полмиллиона рублей в обмен на хорошую жизнь для ее собаки. Она не могла не согласиться. Это было бы глупо. — Ну скажите мне, разве я не прав?

Но девушка тогда сказала мне одну простую вещь:

— Она ведь заметит подмену. Вы подумали об этом?

— Я... — мне казалось, в голове перемешалось уже все, что могло. Я сам не был до конца уверен в том, что делаю. Желаю Лане добра или обрекаю на новые страдания. — Ну а что если... — думал я, говорить или нет, — что если моя девушка этого не увидит? Что если она слепа? Просто незряча... Неужели можно заметить разницу, не видя самой собаки? Она лает, как собака. На ощупь, как собака. Пахнет, как собака. Как их можно отличить? Да я бы сам их не различил, хотя у меня все в порядке с глазами.

Заводчица какое-то время молчала, даря мне надежду. Я был уже почти уверен, что она продаст мне "новую Марлу". И будет все как прежде. Даже лучше.

Но потом она сказала то, что поставило меня в тупик. И я еще не раз вспоминал ее слова.

— Вы должны понять, что животное — не просто набор шерсти, зубов и лап. На самом деле они как люди. У каждого свой характер, своя тональность лая и рыка. Шерсть отличается на ощупь, клыки не так устроены. И даже запах... Каждая псина пахнет "по-своему".

— Боже... — тер я лицо от бессилия.

— Похожие как две капли воды собаки — это как сестры-близняшки. Для людей со стороны они кажутся одинаковыми. Но это не так. Мать или отец всегда поймут, кто из них кто. Им для этого не нужны глаза. Не нужно особых примет вроде родимого пятна... Посторонним кажется, что это один и тот же человек. Но близкие — те, кто их любит — они всегда видят разницу. На то они и близкие.

— Я вас понял.

— Лучше скажите ей правду. Найдите в себе мужество признаться и жить дальше. А пустоту... — сказала она напоследок, будто знала чувства Ланы, — заполните ее чем-то новым. Возможно, ваша собачка просто берегла это место в душе для чего-то другого. Чего-то еще более особенного.

Лана

Закладка:

Тот день был как в бреду. Мы примчались в клинику, Марлу у меня забрали и сказали, чтобы я не нервничала. Но как я могла не нервничать? Это просто невозможно. Я и дня не прожила, чтобы не думать о том, что жизнь собаки слишком коротка. И однажды нам придется с ней расстаться. Вот только я не подозревала, что все произойдет так быстро. Так скоро. Ведь я утратила надежду, мне было страшно.

Мы просидели в коридорах много часов. Я несколько раз засыпала, опять просыпалась. Спала небольшими кусочками. Порой мне казалось, что я слышу ее лай. Но когда приходила в себя, то слышала лишь тишину. Голоса людей. И звук шагов по кафельному полу.

Марата где-то не было. Он то приходил, то опять отлучался. Приносил мне кофе, что-то поесть. Но мне ничего в горло не лезло. Только думала о ней. Только слушала шаги. И вот вдруг... я снова слышала этот звук. Слышала его тяжелые шаги.

Но только в этот раз шаги были будто тяжелее обычного. Словно Марат что-то нес.

— Лана, — сказал он.

И я поднялась. Мне было страшно что-то спрашивать. Ведь я прекрасно знала — он ее принес. Я чувствовала этот запах. Его не перепутаешь ни с чем на свете. Он был необычным, странным. Отличался от того, к чему я привыкла. Пахло спиртом, медикаментами. Пахло больницей. И это мешало мне понять — передо мной моя родная Марла или же все кончено.

— Они... — стоял у меня ком в горле, — они уже закончили? Все кончено?

Я тянула руку, но боялась. Что меня там ждет? Она меня лизнет, как это было раньше, или же просто... просто не сделает ничего? Я должна была понять, жива ли она. Или ее больше нет.

— Врач сказал, они сделали все, что могли.

Эти слова звучали словно приговор. Услышав их, я опустила руку. Она меня не слушалась — мне не хотелось знать наверняка. Ведь если она умерла, то... Лучше я не буду. Просто не буду.

— Что... — вытирала я слезы, — что у тебя... в руках? Ты что-то принес? Или кого-то?

Я очень надеялась, что он выберет второе. Выбери второе — пожалуйста. Пусть это будет второе, не первое. Я так этого хотела, но боялась узнать правду.

— Директор клиники сказал, что Марла сильная.

— Да, это так... — плакала я. — Она всегда была сильной.

Марат стоял передо мной, а я глупо ревела. Так было страшно ступить в настоящее. Я столько часов прождала, а теперь была готова еще прождать столько же — только бы не услышать страшные вещи.

— Все прошло хорошо, — сказал вдруг Марат.

И я как будто потеряла дар речи. Ноги подгибались в коленях. Хотелось снова вернуться на твердый диванчик. Казалось, что он меня обманывает. Или скажет пресловутое "но".

— Она выжила? Просто скажи мне честно, прошу. Марла жива? Я боюсь ее трогать. Просто боюсь.

А он стоял и молчал. Ничего не говорил. Моя рука опять тянулась вперед. Даже если она погибла, то я должна найти в себе силы это сделать — прикоснуться к ней.

— Дотронься.

Пальцы коснулись ткани — это были бинты. Затем шерсти. Она была грязной, местами слипшейся. Неприятной. Будто чужой. Потом я дошла до шеи, ушек. Они были холодными. Голова... Лоб... Глаза закрыты... Морда. Длинная собачья морда. А на конце сухой шершавый нос.

— Сухой, — произнесла я по инерции. — У нее сухой нос.

Это был плохой знак. Всегда плохой. Если у собаки сухой нос, то это обычно говорит о том, что...

— Зато теплый, — сказал Марат.

И я кивнула с нервным смешком:

— Да.

Я склонила голову и прижалась к этому сухому, но теплому носу. Если он все еще теплый, то она жива. Это было главное. Я стояла над ней и плакала как дура. Плакала прямо на Марлу. Ревела, понимая, что худшее позади — они ее спасли. А я уже мысленно с ней попрощалась.

Прижимала собачью голову к лицу и так несдержанно ревела. Была рада ее снова ощущать живой. Слышать это слабое, но все же дыхание. Совсем рядом, возле самых глаз, возле самого лица.

И она облизнулась. Медленно, вяло, но высунула язык, чтобы слизать с моей щеки излишки влаги. Соленые, вымученные, но не напрасные — она выжила. И я была счастлива.

Все благодаря ему. Мы обе были обязаны Марату. Только он не позволил нам расстаться — только он. Человек, который не хотел впускать в свой дом мою собаку и держал ее под дулом пистолета. А в итоге сделал все ради того, чтобы Марла жила.

Я никогда этого не забуду. Никогда. Что бы он сам ни говорил, кем бы ни хотел казаться в своей сложной жизни на грани фола. Для меня он прежде всего человек, спасший моего поводыря. А не аудитор.

В тот день мне показалось, что наша жизнь начинается заново. И моя, и его.

Впрочем, у Марата еще были незаконченные дела. Ему очень хотелось решить один вопрос.

***

(Прошло несколько дней)

— Привет, — вошел он в дом и снял пиджак.

Он аккуратно повесил его на спинку кухонного стула, на котором я сидела. Одежда пахла алкоголем. Пахла порохом, причем довольно сильно. Перед уходом он сказал, что должен кое-что выяснить. И я боялась, что с ним что-то может случиться.

Но вот он здесь, снова со мной. Снова дома. Спокойный и родной. Целует меня в макушку, дает что-то Марле. Она с азартом это грызет. Вот только звук не похож на обувь или еду. Тогда что это?

— Где ты был?

— Привез гостинец для Марлы, — сказал он как бы с улыбкой. В его голосе была ирония.

— Что за гостинец?

Меня это беспокоило. Ветеринар нам разрешил забрать Марлу домой, но она по-прежнему была слаба. Марат делал ей уколы против воспаления. Я давала ей витаминную смесь. Но ходить или даже нормально стоять она пока не могла. Пройдет еще несколько недель, прежде чем моя верная спутница сможет меня сопровождать на улице. А потому Марат сказал, что не отойдет теперь ни на шаг.

Вот только в этот раз он сам куда-то съездил, а мне не говорил ни слова.

— Вкусная косточка, — сказал он.

И я буквально вскочила.

— Но ведь ей нельзя! — Подойдя к собаке, я нащупала "гостинец". Им и правда оказалась кость — большая, толстая, длинная. Весьма напоминало человеческую. — Боже... — одернула я руку. — Марат, что это?! Скажи мне, что это не то, что я думаю!

— А что ты думаешь?

Он обнял меня и прижал к себе. Я была испугана, пыталась соотнести его желание "решить проблему" и появление в миске Марлы странной кости.

— Скажи мне честно, откуда эта кость? Ты ведь не сделал ничего ужасного? Правда? Только не ври мне. Ты же обещал, что больше этого не будет... — Я взяла его ладонями за лицо, нежно гладила по шраму. И надеялась услышать правду. Он ведь поклялся. — Ты ведь никого не убил? Чья это кость?

— Хм... — хмыкнул Марат и поднял меня на руки. Он был немного не в себе. Но не просто пьяный — было нечто еще. Только что? Будто он что-то узнал, и это изменило его жизнь в самом корне. — Эта кость не человеческая, малыш. Она из прессованной кожи — в зоомагазине взял. Ветеринар посоветовал как зубочистку. Полезно для десен и самих зубов. Ну и туфли воровать не будет больше.

— О господи... — выдохнула я и вжалась носом в его шею.

Это всего лишь собачья игрушка. Просто жевалка в виде косточки. Ничего ужасного. Значит, все хорошо. Все отлично. Мне нечего бояться. Он ничего не натворил из-за меня — я очень не хотела этого. Мне не нужна никакая месть. Только бы он был рядом, просто живой и родной. Истинный подарок для меня как для женщины. С ним мне хорошо и спокойно. Больше ничего не надо.

Но потом Марат сел на стул, усадив меня на колени.

И загадочно произнес:

— Насчет тех людей, что это сделали... можешь быть спокойна. Они тебя больше не тронут. Ни тебя, ни Марлу. Теперь вы в полной безопасности.

13

Марат

(Двумя часами ранее)

Хорошо все то, что хорошо кончается.

Я был очень рад, что собака выжила. Я понял, как она важна для нас обоих — не только для Ланы, но и для меня. Моя работа чуть не угробила Марлу, она чуть не погибла из-за того заказа. Но просить прощения у Шварца я не стану. Для меня приоритеты изменились. Пусть сосет теперь хуй — я отправляюсь в это змеиное гнездо с ответным визитом...

Закладка:

Припарковавшись возле бункера, зарядил пистолет тяжелым магазином. И взял с собой еще — про запас. Уверен, эти патроны мне понадобятся сегодня. Все до единого. А если их и не хватит — я всегда готов к "душевному разговору" без оружия. Будет достаточно пивной бутылки или ножки от стола, чтобы вынести к чертям весь этот вонючий гадюшник.

— Стрелок? — удивился парень на входе. — Какими судьбами? Я думал, ты нас покинул и забыл. Что теперь мы тебя не увидим... — Он расслабленно стоял у двери и курил. С перевязанной ногой — ей крепко от кого-то досталось. — Ты вообще в курсе, что босс тебя искал? — Но я саркастично улыбнулся, стоя перед ним с чемоданчиком в руке. — Что в чемодане?

— А что с ногой? — ответил я вопросом на вопрос.

— Да так... — отмахивался он. — Собака покусала.

— Это я знаю, — не сходила с моего лица улыбка. — Я про левую. Что с ней?

— А что с ней? — удивился парень, глядя на ногу. — Вроде бы все с ней в порядке.

— Нет, не в порядке. — Моя улыбка исчезала — я становился настоящим. Очень. Очень разочарованным человеком. — Она прострелена.

Сказав это, я выстрелил в колено мудака и направился в здание.

Не обращая внимания на дикие вопли.

Не будь той клятвы, что я дал своей девочке — они бы все отправились на кладбище в закрытых гробах. Все до последнего. Не пощадил бы ни одной скотины. За то, что они с ней сделали, я был готов разорвать любого на лоскуты. Засунуть дуло пистолета в рот и стрелять, пока не кончатся патроны.

Но я пообещал. Я поклялся Лане, что не убью. Никого и никогда. Ни при каких обстоятельствах. Даже если от этого будет многое зависеть. Как сейчас...

Но я не обещал, что не буду калечить. Стрелять по ногам я мог с чистейшей совестью.

— Стрелок! Стой! — выскочили пара головорезов мне навстречу.

И я направил в их сторону сразу два ствола — по одному в каждой руке.

— НАЗАД! — рявкнул я, не желая тратить патроны до Шварца. — УШЛИ НАЗАД! Я ПРИШЕЛ ГОВОРИТЬ С БОССОМ!

Со мною шутки плохи. Это знали все. Особенно те, кто работал на Шварца. Никто в здравом уме не рискнет в меня пальнуть. Такие люди, как я — мы просто психи, просто больные на голову солдаты. И если хочешь выжить — отойди. Лучше сделай вид, будто заклинило оружие и у тебя просто не было выбора. Не было шансов. Как и на самом деле. В открытой схватке шансов не было тут ни у кого, кроме меня самого.

Я вошел к нему в огромный кабинет, который больше походил на склад наркоты. Шварц восседал на своем троне, оббитом мягкой красной кожей. Он сидел за столом, где было несколько дорожек кокаина. Вокруг томятся шлюхи — они просто ждут, когда он обдолбается, чтобы привычно устроить оргию.

Сапожник без сапог — это точно не про Шварца. Он не только разводил путан в своем борделе. Он не только продавал отборный кокс в своем ночном клубе. Он не только стравливал бандитов со стволами. Он был мастер на все руки.

Трахал лучших девок. Набивал себе ноздри порошком и открывал стрельбу по каждому, кто казался подозрительным. Но сегодня — не судьба.

— ПОШЛИ ВОН! — орал я и стрелял в потолок. Хотел дать им понять — шлюхам тут не место. Пришло время побазарить двум мужчинам. — ВО-О-ОН!

Я приближался к Шварцу шаг за шагом, пробиваясь через кучку разлетающихся кур в трусах со стразами. Мне просто хотелось сделать одну вещь — я больше всего мечтал взять его за горло и глянуть в глаза. Посмотреть в эти лживые алчные глаза.

Но он направил в мою сторону пистолет — хотел пальнуть первым.

Вот только я к таким фокусам привык. Просто детский сад, вашу мать!

— А! — крикнул Шварц, когда я выстрелил до того, как он нажал на спусковой крючок. Его ствол упал и отлетел к самой стене. Моя пуля угодила в рукоятку и подпортила моему "брату" пару пальцев. — Ах ты ж сука! — тряс он рукой над сугробами кокса. На них капала красная кровь, и это выглядело очень символично. — Меткий, сука, что ковбой! Я думал, что выбить пистолет одним выстрелом можно только в кино...

— Извини, я промазал. Целился в плечо.

— А-ха-ха-ха... — смеялся Шварц и все надеялся, что перетрем. Что я быстро остыну, пойду на уступки. А когда успокоюсь — он меня просто грохнет в удачный момент.

Но он ошибался. Я сюда пришел не за этим.

Я схватил его за голову и с силой трахнул об стол. Шварц так щедро приложился, что по столу пошли трещины. А долбаный кокс забил ему всю морду. Назревал сильнейший передоз. Белым был разбитый нос, кокаин был на губах и во рту ублюдка. Он был похож на горе-пекаря, который споткнулся и упал в свое же тесто. Еще до того, как успел налить в него воды.

— Черт... — выкручивало Шварца. — Бля... че за...

Он весь задергался, затрясся от прихода. Человеческий мозг такого просто не вынесет — приток адреналина был реально запредельным. Его плющило. Колбасило. Шварц бил себя по лицу, вертел головой как сумасшедший. Издавал очень странные звуки, будто превращался в животное. Некого злобного монстра, оборотня.

И я уже готовил для него серебряную пулю.

— Ну как? Прилично штырит?

Он вжался в свое красное кресло и смотрел на меня глазами на выкате. До края напряженный. С трясущимися как у алкаша руками. Шварц сжал до синевы свои тонкие губы, будто вот-вот разорвется на части он давления внутри.

Но потом он просто рассмеялся. Прыснул очень диким, ненормальным смехом психопата. Его полностью накрыло. А я смотрел на это и страшно жалел, что не могу просто взять и отрезать ему голову прямо сейчас. Чтобы не видеть всех этих кривляний.

— ХА-ХА-ХА!!! — колбасило Шварца. — ХА-ХА-ХА!!!

Его так и рвало от смеха. Он не мог остановиться. Лишь смотрел на меня безумными глазами. И ржал, словно бешеный клоун.

— Ты знаешь, почему я здесь? Знаешь, зачем я пришел?

Но он не реагировал. Просто ржал и ржал, залившись слезами от хохота.

А я знал, что не выйду оттуда, пока не решу наш вопрос. И мне плевать, что будет дальше — пусть хоть подохнет от разрыва сердца. Мне все равно.

Закрыв входную дверь на засов, я не спеша подошел к прозрачному стеклянному столу, на котором все еще стоял туман от кокса.

А он смеялся. Дрожал в своем любимом кресле и не мог остановиться.

— Ненавижу... — процедил я через зубы и схватил его за шею. Повалил на стол и стал давить на горло кулаком. Чтобы Шварц пришел в себя и наконец-то понял, что сказке конец. — Ты хотел, чтобы я вернул деньги, сука?! — Я поднял при этом чемодан второй рукой и с размаху припечатал им жалкую морду. Ударил по рылу от всей души — так сильно, что застежка не выдержала, и все деньги разлетелись. Хрипящий и все еще хохочущий Шварц утопал теперь в деньгах.

Он лежал прижатым к столу, на котором были собраны богатства. Но все это просто дрянь. Как и сам кусок дерьма на куче кокаина и рублей.

Тогда я вставил ему дуло прямо в рот, как и мечтал. Уже представлял, как размажу мозги по всей огромной комнате.

— Ну что, сука? — сунул я ствол все глубже в эту чертову глотку. — Теперь ты не смеешься? Не выходит, а? — Я с дрожью в руках вспоминал, что поклялся. Я не буду этого делать. Даже если это Шварц. И даже если никто не узнает, что это был я. Включая саму Лану... Я взвел курок и с нервным тиком на глазах сказал: — Мне плевать, кто именно это сделал. Достаточно того, что это был твой приказ. Ты послал своих людей, и кто-то из них это сделал. Был это ты или кто-то другой — мне насрать. Ты меня понимаешь? Мне посрать, кто это был. Виновен в этом ты. И я тебя убью за это.

Мой указательный палец уже плясал на спусковом крючке. В тяжелую дверь ломились, орал телефон, я слышал крики его прихвостней снаружи. Но меня тогда влекло только одно. Я хотел понять, как долго смогу сопротивляться. И как долго этот палец будет натирать металл... прежде чем устанет и нажмет слегка сильнее, чем обычно. Всего лишь одна ошибка — лишний миллиметр. Лишний грамм усилия — все. Бум. Снос башки. И эта мразь уже труп.

Закладка:

Но я обещал. Я ей поклялся. Как бы трудно мне ни было это сделать. Выполнить клятву и оставить его в покое.

Я сделал пару глубоких вдохов. И постепенно, не без внутренней борьбы, но все же вытащил ствол из пасти этой падлы. Просто вытер дуло от слюней — об его брендовый пиджак, а потом навис над Шварцем черной тучей. Мне надо было решить, что с ним делать.

— Хе-хе-хе-хе... — продолжал он смеяться, ничего не понимая. — Я знал, что ты придешь. Я знал, что этот день настанет.

— Лучше заткнись. Иначе я пробью в твоей башке еще одну дыру. Просто лежи и молчи.

Но он не мог. Наркотики сняли все барьеры, и вечно продуманный Шварц стал городить какую-то чушь. Вернее, мне так сперва показалось. Я тогда решил, что это просто бред. Что он сочиняет на ходу и банально пиздит, но...

Это стало шоком для меня.

— Я знал, что ты придешь меня убить, когда узнаешь.

— Ты не должен был ее трогать, Шварц. Эта женщина — моя. За нее я убью теперь любого. Даже тебя.

Но он продолжал говорить под покровом дурмана.

— Я знал, что если трахну ее, то ты придешь меня убить. Когда узнаешь.

Мои брови хмурились все больше от каждого нового слова.

— Что ты, пидор, сказал?

А он ржал и говорил все так, будто рассказывал мне пьяный анекдот.

— Когда она пришла ко мне в тот день, то я не мог ей отказать. Реально не мог, Стрелок!

— О чем ты говоришь? Кто к тебе пришел, мать твою?! Никто к тебе не приходил — ты сам ее выследил!

— Она пришла ко мне и сказала, что хочет ребенка, — посмеивался Шварц, лежа на своем столе почти без чувств.

А я смотрел на него с растущей болью в сердце. Мне казалось, что сейчас произойдет что-то страшное — что я не выдержу и прикончу его.

— Ты просто ебанулся, — приставил я ко лбу еблана чертов пистолет и снова боялся не выдержать.

Но он продолжал:

— Ты ее так обожал, так лелеял. Считал ее идеальной женщиной. Был уверен, что вас свела сама судьба, — хрюкнул Шварц, едва придерживая смех. — А это ведь я ее к тебе послал, мля. Это я ей приказал к тебе втереться. Я велел ей спать с тобой и контролировать тебя, чем бы ты ни занимался. Чтобы я мог тебя полностью держать на поводке, Стрелок. А ты был так слеп, что не заметил этого.

— Нет, — тряс я подбородком. Понимая, о чем речь. — НЕТ, ЭТО НЕПРАВДА!

— Ты так и не понял, что Валя была просто моим агентом. Она трахалась с тобой, играла в любовь, а я ей за это платил звонкой монетой. Чтобы ты был послушным и верным, чтоб не забивал себе голову фигней. И чтобы сперма в яйцах не мешала выполнять мои задания.

— Ты все это придумал только что...

— Нет... — смеялся Шварц, упершись головой в мой пистолет. Как будто захотел, чтоб я закончил свое дело. — Нет, брат. Ты просто был слишком наивным, чтобы это заметить. Ты хотел любви — чистой, настоящей. Верил, что женщина может тебе это дать. Особенно такая, как Валентина.

Я боролся с соблазном убить подонка. Просто не мог уже держать ебаный палец — он вот-вот уже дернется. И пуля вылетит прямо в лобешник.

— Ты врешь! Валя не была такой! Не была никогда!

Но на самом деле — была. Просто я не мог это признать. Только не после всего, что между нами было.

— Твоя Валя была моей правой рукой. Ты это прекрасно знаешь. А еще ты знаешь, что мужчины обычно делают правой рукой... Я ей приказал быть с тобой — и она была с тобой. Она ублажала тебя, изображала спутницу жизни. Очень умную, честную, терпеливую, влюбленную в тебя. Несмотря на твое уродское лицо. Ты и правда думал, что она была честна с тобой? Ты видел в ней идеальную умницу?

— Не смей так говорить о Вале.

— Да Валя пришла ко мне и сказала, что не хочет, чтобы дети были похожи на тебя, — процедил Шварц через зубы. — Она была... — перешел он снова на хохот, — она была настолько тупа, что верила, будто твои шрамы могут передаться... — не мог он это сказать из-за приступа смеха, — могут передаться ее детям! Ха-ха-ха! Боже, вот умора... Она думала, что это наследственное, представляешь? Она и правда верила в такой бред. Твоя идеальная суперумная невеста, Стрелок! И... — вытирал он слезы, — я ее трахнул. Я ее так отпердолил, что мало не покажется. Я делал это на столе, на кресле, на полу... Я драл твою Валю к верху жопой и наслаждался этим временем по полной программе! Ву-у-у-ху-у-у! — выл он, изображая трах прямо на своем столе. — А потом она залетела от меня. А ты решил, будто ребенок твой. Так ничего и не понял, идиот... Ты ей так доверял, что не заметил очевидных вещей...

— Это уже в прошлом, — отрезал я. — Теперь я никому не верю.

— В том и проблем, брат. В том и проблема... Я знал, что ты за мной придешь, когда узнаешь. Я знал, что ты меня пристрелишь за это. И вот — день расплаты настал. Стреляй...

— Нет, — сжал я зубы, глядя на эту разбитую рожу. — Нет, ублюдок. Я в тебя не выстрелю.

— СТРЕЛЯЙ! — заорал он во все горло. — СТРЕЛЯЙ, УРОД!

И я дал указательному пальцу полную волю — ствол выстрелил. Но не в лицо ублюдку, а рядом — пуля прошла через стеклянный стол, и тот рассыпался на мелкие кусочки. А сам его хозяин грохнулся на пол, словно мешок компоста.

Откинув пистолет, я сжал его голо до хруста позвонков и сказал без доли фальши:

— Если я еще хоть раз увижу тебя или твоих людей возле дома... Если я просто узнаю, что ты хотел обидеть мою Марлу... Я отрежу тебе, сука, яйца и засуну их в глотку так глубоко, что ты не сможешь их достать и просто задохнешься!

Бросив его на полу, в куче кокса и битого стекла, я привел себя в порядок — встряхнул пиджак, поправил ослабленный галстук, вернул свой пистолет на место.

А Шварц с трудом прокашлялся и задал мне один глупый вопрос:

— Марла? — кашлял он, опираясь на локти. — Какая еще, нахуй, Марла? Это твоя новая шлюха, что ли? Что за ебаное имя? Марла...

— Марла — не шлюха. А собака. Которую ты подстрелил.

— Чего? Вся эта канитель была из-за гребаной собаки — обычной собаки?!

Я невольно вспомнил тот день, когда впервые с ней столкнулся и примерно то же спросил у Ланы.

Она мне тогда ответила:

— Марла — не просто собака. Это очень хорошая собака-поводырь.

Смахнув с себя грязь и переступив через лежащего ублюдка, я направился к черному ходу. Он вел прямиком в ночной клуб.

А Шварц отполз к стене, уже пуская пену изо рта, и спросил меня напоследок:

— И что... ты вот так уйдешь, оставив меня в живых? Даже не убьешь? Ха-ха-ха... Теряешь хватку, Стрелок. Стареешь. Становишься слабым. Раньше бы ты меня пришил вместе с остальными членами банды. Никого бы не оставил. Никого... Что, связался с девкой и стал тряпкой?

Я вернулся и присел возле него на корточки, чтобы сказать одну важную вещь:

— Убить человека может любой — для этого не надо быть сильным. Но только сильный сможет пожалеть такую тварь, как ты... Или как я.

14

Марат

Из бункера шел подземный ход в ночной клуб. Я знал его как свои пять пальцев. Он был построен еще лет восемьдесят назад, довольно сильно петлял, пугал темнотой и сыростью. Но в итоге выводил аккурат под сцену с диджеем.

Я прошел этот путь в очень плотном тумане из шока, кучи старых воспоминаний. Все теперь выглядело иначе. То, что еще месяц назад казалось мне непоколебимой правдой, уже сейчас можно смело множить на ноль.

Практически вся моя прошлая жить оказалась враньем. Все, что я любил — просто ложь. Я только думал, что люблю, а на самом деле убеждал себя, что это так. По-настоящему. Но, в сущности, реальной любви я не имел никогда. И ни с кем.

Пока не встретил слепую девочку...

Вокруг мерцали огни, в воздухе стояла светомузыка. Стены дрожали от басов. Все ухало и колыхалось от праздности. Но не я.

Мой убитый силуэт, наверное, смотрелся там как огородное пугало. Я шел через гуляющий народ, не обращая внимания на танцующих. Все это было просто белым шумом для меня. Хотелось поскорей забыться, вычеркнуть все это из воспоминаний.

Закладка:

Лучше бы я к нему никогда не ходил. Лучше бы я эти четыре миллиона потратил на стирание памяти. Хотел теперь забыть, как сильно тосковал по Валентине.

Как вдруг оказалось — по полнейшей шлюхе и конченой твари похлеще Шварца. Они друг друга стоили. Не зря она была его главной помощницей. Дурак дурака видит издалека. Вот только дураком тут оказался я сам.

— Хотите выпить? — спросил у меня бармен. Парень с татушками на голом торсе. — Желаете пива или мартини?

— Нет... — выдохнул я тяжко и присел за стойку, по которой расхаживала почти голая дама на огромных шпильках. Тут стриптиз и все, что было связано с сексом, превозносили в статус культа. И пока я внизу сидел, определяясь с алкоголем, вверху крутилась на шесте проворная чертовка с голой грудью. — Налей водки, — сделал я простой, но верный выбор. — Граммов двести.

— Тяжелый вечер? — спросил меня парень с легкой ухмылкой.

Он себе даже не представлял, что я только что сделал там, откуда пришел. Но в одном он был чертовски прав.

— Да. Так и есть. Тяжелый вечер. Сдачи не надо.

Меня окружали шум и вкус разврата. Но сам я сидел скромно, будто священник за молитвой. Будто на самом деле я не здесь — я возвращался в прошлое, чтобы взглянуть ей в глаза. Ведь я так часто задавал ей мысленно вопрос: почему... почему она так сделала? Почему решила меня бросить, забеременев? У нас же было все так хорошо!

И вот я понимаю сразу две вещи. Во-первых, я ошибся — все было далеко не так хорошо, как мне казалось. А во-вторых, ребенок был не мой. Она забеременела от Шварца. Она это знала. Женщины всегда это знают — только они могут точно быть уверенными, кто отец. И это был не я.

Я был просто марионеткой в их руках. И в ее, и в его.

Гребаный стыд.

— Ваша водка, — сказал бармен.

Напротив меня стояло два стакана с кое-чем прозрачным. Водка отдавала холодом, стекло запотело. И я знал, что это не спасет меня от боли. Но алкоголь хоть приглушит ее на какое-то время. Потому что если я сейчас не выпью, то кого-нибудь убью. Без колебаний.

— Желаете таблетку счастья? — раздалось за спиной.

Я оглянулся и увидел молодую девочку с блестящей сумкой на плече. На ней был тесный топик, бедра прикрывала мини-юбка из какого-то прозрачного материала. На вид — ну шлюха шлюхой. Таких тут валом.

— Сколько тебе лет, хорошая?

— Девятнадцать, — ответила она и улыбнулась на все тридцать два зуба. В тот момент она видела во мне клиента. Солидного, с деньгами. Достаточно взрослого, но подтянутого — значит, секс будет ярким и незабываемым. — Желаете уединиться? Беру сто евро в час.

— Сто евро за час? — покачал я головой. — Немало... И как, сегодня многим дала?

Она подошла поближе, чтобы нагнуться и сказать мне на ухо:

— Вы станете первым... Ну как? — выпрямилась она и погладила себя по сиськам. — Готовы расслабиться?

Девчонка подмигнула и махнула головой на выход. Но я лишь улыбнулся.

— А ты не промах. Далеко пойдешь... Но меня дома ждет такая же крошка. Ей тоже девятнадцать. Будет тосковать и думать, где это я задержался. Что со мной произошло. А я, представляешь, кого-то отымел за деньги — вот и не спешу домой. Разве это нормально?

— А мы ей ничего не скажем, — говорила девка, поправляя мой галстук на вспотевшей шее. — Этот раз будет нашим маленьким секретом... А если вам понравится, то вернетесь за вторым. Как вам идея?

Шлюшка облизала свои пухлые губы и взяла меня за руку. Все надеялась, что я пойду на ее зов. Но она не понимала, что я просто видел в ней свою Лану. Такой же возраст, такая же фигура, такое же красивое и юное тело. Только эта — видит. Она была зрячей.

Как бы мне хотелось, чтобы и моя малышка тоже к этому вернулась. Она ослепла в той дурацкой аварии, хотя смысла в ней не было. Я думал, что теряю все, что имею. А на самом деле просто гнался за лживой тварью. Которая ногтя ее не стоит.

Как же я был слеп.

— Нет, конфетка. Врать я ей не буду. Не о таком я мечтал. Не о семье, в которой все построено на лжи.

— Ну... а... — терлась об меня торчащая попка. — Откуда вам знать, что она вас ждет? Вдруг она вас не ждет на самом деле?

— Что ты имеешь в виду?

Я прищурился. Хотел узнать, к чему она ведет. Что мне хотела сказать этим молодая проститутка?

— Вдруг ваша девушка на самом деле изменяет вам... Вдруг вы думаете, что она вам верна, а она спит с другим, пока вы здесь. Отрывается где-нибудь в таком же клубе, как и вы, — вилась она вокруг меня, словно виноградная лоза. — Вы ей доверяете, а она просто пьет и трахается с парнями. Причем даже бесплатно.

— Да нет... — отмахнулся я и сделал вид, будто это невозможно. — Моя Лана не такая. Она так не делает. Я это точно знаю.

— Хм... — хмыкнула девчонка. Она предложила визитку с номером телефона, но я лишь покачал головой. — Что ж, нет так нет. Может, хотите таблеточку счастья? — Она протянула на ладошке наркоту. Но я и тут отказался.

— Нет, благодарю.

— Это бесплатно. За счет заведения. Я всем раздаю.

— Все так же нет, — отнял я последние шансы соблазнить себя в тот день. — Я за традиционные ценности.

В моей руке дрожала водка. Она была в большом холодном стакане, но уже через мгновенье оказалась в горле. Растеклась по организму теплым ядом. Он согревал и вытеснял из головы все то, что было связано с Валей. Я был так на ней повернут, а теперь вытравливал из сердца все обрывки и малейшие штрихи о ней. Больше я это имя никогда не вспомню. Больше никогда не вспомню имя "Валя".

Валентина.

Она осталась в прошлом. Как и сраные заказы.

Забыть об этом мне поможет еще один стакан...

— Пойди и развейся, — предложил мне бармен. — Сними напряжение. Потанцуй.

— Нет... — тряс я головой, словно под холодным душем. — Не могу. Она меня ждет. Мне надо домой. Надо срочно домой.

Оставив бар, я отправился на выход. Пробивался сквозь толпу обдолбанных танцоров. Тут отрывались всякие мажоры. А еще молоденькие студентки, для которых вход был бесплатным. Ели они шли в сопровождении мажоров.

Так что я себя чувствовал лишним. Да и не люблю я танцевать. Не привык к такому. В моей жизни не было периода, когда бы я вилял жопой в такт музыке. Если я и ошивался в таких местах, то разве что в поисках какого-то урода. Чтобы выследить и замочить в сортире, как паршивую свинью.

Так что дискотека была для меня словно море для тех, кто не умеет плавать. Я проходил ее как ледокол. Хотел уже свалить из этого проклятого места. Но...

Тут я встретил ее. Встретил свою Лану.

Тот момент я не забуду никогда.

Спешил покинуть грязный притон, но обнаружил ту, к которой и спешил. Она была здесь — танцевала в толпе как ни в чем не бывало. Счастливая, с улыбкой на лице. Я просто не мог в это поверить.

Как? Как это возможно?

Но это радостное лицо я узнаю всегда и везде. Оно стало для меня родным. Ведь это моя Лана. Девочка, перевернувшая все кверху дном в моей жалкой, беспощадной жизни. И вот она здесь, прямо передо мной. В ночном клубе Шварца.

Я ведь ничего не путаю?

— Лана?

Я удивленно взял ее за плечо, чтобы убедиться — настоящая. Не мираж, мне не показалось после двух стаканов водки. Такое уже не развидеть просто. Это она — точно она. Моя кроха. И внезапно здесь, в этом гадюшнике.

Откуда здесь я, мне известно. Это совершенно другое дело. Но она....

— Почему ты здесь?! — задал я понятный вопрос.

Ведь мы же договаривались — больше ни шагу без меня. Из дома ни шагу. А это не было похоже на мой дом. На наш дом.

— Лана... — повторял я это имя словно попугай, а она смотрела на меня так, будто я чужой. Будто мы с ней не были знакомы. — Лана, твою мать! Не отворачивайся от меня! Не смей этого делать! Эй!

Она повернулась ко мне спиной и просто игнорировала. Словно я не я. Будто мы с ней чужие и все, что было между нами — пустой звук.

Закладка:

А как же те безумные ночи, когда я целовал на ней каждый кусочек теплого тела? Когда я наслаждался ею как чем-то неземным, чем-то таким, что позволено пробовать только избранным. Она мне казалась тогда упавшей звездой. Ведь никто не знает, что с ними случается, когда белая точка гаснет во тьме. Это значит, что звезда сгорает?

Нет, она не сгорает. Я обнимал весь этот осенний месяц одну из них. И точно могу сказать, что ее огонь не погас. Просто Лана нуждалась в поддержке. Ей нужны были верные крепкие руки, в которые можно зарыться. Ни о чем не думать. Ведь она знает мои чувства. Она точно должна это знать. Она ведь понимает даже чертову Марлу — хренову собаку. А я же человек. Я все еще был человеком.

Возле нее я возвращался к людской подобе. С меня слезала шерсть, я больше не рычал как зверь, не делал отвратительных вещей. Я становился лучше. Я становился человеком. Это она меня толкала это сделать.

Благодаря ей я становился нормальным. Пусть меня так не учили. Пусть моя жизнь была жестока и несправедлива. Пускай моя мать давно скончалась, а отец не говорил мне теплых слов от самого рождения... Но эта девушка заставила меня все бросить. Заставила меня сорвать с себя ошейник бешеного бультерьера. И теперь я шел за ней, как за новой хозяйкой. Шел по пятам, куда бы они ни ступала.

А Лана тем временем шла в туалет.

Она ускользнула от меня в толпе. И когда я опять увидел эту девушку, ее за руку вел какой-то хмырь. И мне это совсем не понравилось. От слова охуеть как не понравилось.

— Эй! — окликнул я эту сладкую парочку. — А это еще кто?!

Я направлялся к ним быстрыми шагами, но зацепил плечом официантку с бухлом, и она рассыпала стаканы по полу. Меня это отвлекло и сбило с пути. Я рыскал, словно волкодав. Все вынюхивал позорного шакала.

Где они? Куда уже делись? Неужто в туалет пошли сосаться?

Выломав дверной засов ногой, я ворвался в уборную. Там были только эти двое. Только Лана и ее ублюдок.

— Кто это?! — гаркнул я. — Кто это такой, я спрашиваю?! Это и есть тот Володя?! — схватил я парня за шиворот и оттащил от девушки как хворь, как чертов вирус. — Так ты у нас Володя, значит?!

Он пытался вырваться, но не тут-то было.

— Э... мужик! Ты чего?! Найди себе другую девку — эта уже занята!

Но я просто взял и расхерачил его мордой зеркало. Впечатал его в стену, а сам пошел навстречу своей девочке.

Я понимал, что немного пугаю. Весь это блядский вечер был сплошным уебищем. Я все потерял, абсолютно все. И единственное, что осталось — это Лана. Девочка, которая забилась в угол и боялась меня словно зверя. Ведь я снова был похож на животное.

— Прости, малыш, — мотал я головой, как будто в бреду. — Прости меня, пожалуйста. Я был неправ. Я был так сильно неправ насчет тебя. Я был неправ с самого начала, понимаешь...

Я упал на колени и начал целовать ей руки. Так неуклюже и сумбурно. Меня разобрало. Я был уже под градусом и не до конца осознавал, что происходит. Все это было странно. Этот дикий вечер. Признания Шварца. Тот факт, что его не прикончил и смог пожалеть.

Странной была наша встреча в клубе. Я не ожидал ее увидеть здесь, но все же встретил. И это было странно. Очень странно.

И даже сама Лана. Она была... какой-то странной. Было в ней что-то такое, что меня напрягло. Меня что-то в ней смущало. Но неясно, что именно.

— Боже... — дрожала она от страха.

А я каялся пред ней, как перед иконой. Покорно стоял на коленях, будучи готовым сделать для нее любое чудо. Любое — что она попросит. Хоть звезду с ночного неба.

— Я был неправ, — непривычно дрожал у меня голос. — Я был с тобою груб, не уделял тебе внимания... Я стану лучше. Обещаю тебе быть нормальным, адекватным. Обещаю быть настолько добрым и понимающим, насколько это вообще возможно в моем случае. — Я целовал ей руки, пока Володя валялся без сознания. И мне казалось, та минута — это лучшее, что было в моей жизни. Ведь я наконец мог во всем ей признаться... — Мы будем с тобою жить в моем доме. Там много места, есть все для комфортной жизни. Есть хорошая мебель, бытовая техника. Я буду варить тебе хороший кофе. Капучино. С бархатной молочной пенкой... Ты любишь пенку? — спросил я у Ланы такую чушь.

А она кивнула.

— Да, люблю.

— А хочешь, я научу тебя саму варить кофе? Я расскажу, как пользоваться кофемашиной. И тогда ты сможешь делать себе кофе... американо, эспрессо, капучино — когда захочешь. Хоть и ранним утром, перед выгулом собаки... да хоть посреди ночи, пока сплю... Я хочу жить с тобою вместе, малыш. Понимаешь?

Я поднялся с пола я приобнял ее за талию. Прижал к себе, ощущая возбуждение в штанах.

— Господи, что ты делаешь? — испугалась она. — Я не...

— Я готов следовать за тобою по пятам. Будем жить, где захочешь... Хочешь, мы переедем в другое место? Где нас никто не будет знать. Туда, где всегда тепло и пальмы, — говорил я с растущим напряжением внутри. — Где шум прибоя, кричат чайки. Где много интересных, необычных звуков, запахов. Тебе там точно понравится... Я найду себе обычную работу. Открою охранную фирму. Буду работать вышибалой в баре или... Да хоть пойду сраным охранником в супермаркет — только бы ты была рядом. Только бы мы были вместе всю оставшуюся жизнь. — Она смотрела на меня таким взглядом, что было непонятно — нравится ей идея или же я поспешил. Наговорил ей всего с дуру по пьяни. — Я брошу все и сбегу с тобой, куда захочешь. У нас будет полноценная семья, — дублировал я то, что было в моем сердце. — Будут дети. Ты родишь мне сына, и я не стану делать из него солдата. Просто буду как обычный папа. Нормальный отец, как показывают в добрых фильмах. Будем ездить на рыбалку, будем копать с ним червей... Чинить машину в гараже... — делился я с ней сокровенным, будто второго шанса просто не будет. — Будем с ним смотреть футбол и болеть за одну команду. Будем помогать тебе по хозяйству. Я обещаю мыть посуду. А хочешь... — вдруг пришла мне в голову реально бестолковая идея. Но уверен, Лане она нравилась. — Хочешь, мы заведем огород, как тетя Клава? Заведем себе цыплят и вырастим кур, они будут бегать по воле, как в деревне, и нести нам свежие яйца. Это ведь полезно. И для тебя, и для ребенка... — Я говорил и говорил, а она стояла, вжавшись в угол, не могла произнести и слова. — Знаю, это все сумбурно и нелепо. Я слегка на нервах и немного выпил, но... я... — запнулся на секунду, но все же это сказал, — я тебя люблю. — Те слова были сказаны честно, от души. — Я это чувствую. Я больше не могу это скрывать. И да... Я тебя люблю. Я люблю тебя, Лана. Люблю...

Я закончил говорить и выдохнул. Теперь черед за ней. Что она скажет?

Понимаю, все это могло шокировать. Я, как и всегда, брал нахрапом. Как обычно, был властен и ревнив. Но что тут поделать — другого не дано. Я не мог быть идеальным. Но возле этой женщины, в этих голубых глазах я просто...

— Все это очень приятно, — сказала она тихо, почти шепотом. — Я бы с радостью с тобой махнула, но... — смотрела она мне прямо в глаза. — Прости, но я не Лана.

Мир вокруг меня застыл. Воздух стал вязким и медленным. Все происходило, как во сне. Я ее нашел в ночном клубе, когда думал, что она была дома. Я был удивлен, я был рассержен и избил ее друга из ревности. Но... я только теперь осознал, что именно меня смущало все это время.

Ее глаза — они смотрели на меня. Они все это время смотрели на меня.

Потому и не узнала... потому и не узнала.

Потому и не узнала.

Это просто не она.

Это не Лана.

Не она.

15

Марат

Она была права.

Лана все это время говорила мне правду. А я ей не верил. Она на самом деле была не тем человеком, кого я искал.

После гибели бывшей я был просто одержим идеей мести. Я хотел ее найти и превратить в свой полигон для истязаний. Мне хотелось выместить на этой девочке всю злость, всю жестокость, что во мне жила. Не проходило и дня, чтобы я не представлял ее криков и мольб — мне хотелось видеть, как она мучается. Как она расплачивается за свои ошибки.

Закладка:

Чтобы смотрела на растущий живот и при этом знала — это не любовь. А ребенок — не желанный. Он просто мой и нужен только мне. И я его заберу, как только услышу крик младенца в роддоме. А что дальше? Мне было плевать. Я был тогда готов ее просто бросить и забыть. Чтобы она все это видела и понимала — это заслуженно...

Вот только Лана этого не видела. Она вообще ничего не видела, как и сказала на суде. Как и божилась тогда мне, когда я взял ее за горло, чтобы поставить отметину, тавро — МОЯ.

Она мне клялась, что это ошибка. Что на самом деле я выкрал не ту девчонку и она слепа от рождения. Но я не верил. Просто не верил. Меня невозможно убедить, если я считаю, будто знаю правду. В этом весь я — и хороший, и плохой.

Но я ее полюбил.

Между нами возникло то, что принято называть любовью. Я ее желал. Я ее хотел любить как женщину, как хозяйку дома. Как друга. Как мать моих детей. Я просто принял эту любовь как есть, с чувством благодарности судьбе, что подарила эту встречу. Пусть все начиналось как поход карателя во имя мести.

Я отчетливо помню, как однажды мы лежали в обнимку. В теплой постели. Я держал эту девушку в руках, я вдыхал ее запах, наслаждался биением сердца в ее груди. Но все еще думал о том, что не мог ей простить былых ошибок. Походило на паранойю, я пытался решить чудовищную дилемму.

Поэтому в ту ночь я ей сказал:

— Знаешь, о чем я думаю?

— О чем?

— Я думаю о том, что если бы тебя там не было, в той машине, ничего бы не случилось. Валя бы не погибла. Мой ребенок был бы жив — он бы выжил. Я стал бы отцом... Когда я тебя встретил, меня терзала жажда мести. Я понимал, что пока ты жива, я буду тебя ненавидеть. Ненавидеть всей душой, ведь... ты убила мою невесту. Моего ребенка. Я хотел тебя наказать, хотел отомстить. Но не смог, просто не смог. Я предал самого себя и перешел черту. Вместо того чтобы прикончить тебя, я утонул в твоих глазах. Пусть они и пусты, но я вижу в них целый мир, Лана. Мир, которого мне так не хватало... Так не хватало... И когда я это осознал, то я себе просто сказал... Сказал, что это была не ты – тебя там на самом деле не было. Это был кто-то другой, — убеждал я себя.

— Почему? — спросила она. — Ты же меня ненавидел...

— Потому что человек не может одновременно ненавидеть и любить. Разве не так?

Я не знал, как Лана отреагирует. Будет ли обижаться. Или скажет, что я псих. Но иначе я не мог — это была единственная возможность преодолеть наш барьер.

Ее там не было. Просто не было. Другого не дано. Только так.

И она мне тихо ответила:

— Так и есть. Меня там не было. Это была не я.

Лана поцеловала меня. И я тогда понял, что смогу излечить свою душу этими губами. Хотя она же ее и изранила. Пустота заполнялась новой страстью, новыми чувствами — я убеждал себя, что это лучшее, что могло тогда произойти. Не было бы счастья, да несчастье помогло. По воле судьбы я сблизился с той, кого сперва хотел мучительно убить. Использовать как ресурс и наказать без капли жалости.

Вот только мне и в голову не пришло, что она сказала мне чистую правду.

Ее там не было. Просто не было. На самом деле. В машине был другой человек. И вот я по чистой случайности встретил того самого человека. Я наткнулся на сестру — на Лену. На ее близняшку. И это был реально шок, я такого не ожидал. Было трудно поверить во что-то подобное — что они выглядят как две капли воды, как будто точные копии друг друга.

До чего же они были похожи...

Я не мог это принять так легко, как бы хотелось. Ведь знал — она говорила мне правду с самого начала, а я считал это ложью. Обходился с ней как с дрянью, ни капли не уважал как человека, как женщину. Я ею бросался словно игрушкой. Словно она беспомощный котенок, провинившийся еще до рождения. А ведь Лана была абсолютно ни при чем, ее просто подставили. Вероломно подсунули под топор палача, чтобы спасти вторую дочь.

Как можно так поступить со своей кровью? Как можно так беспечно поступать, когда рядом брожу я — тупорылая акула, рыскающая в поисках крови. Хотел растерзать одну сестру, а вцепился в другую. Собирался превратить ее жизнь в реальный ад, но в итоге... она сделала со мной то, что не удавалось никому.

Она меня изменила. Я впервые ощутил, что не хочу быть прежним. Ведь обрел вдруг новый стимул — хотел измениться ради нее. Ради это странной, необычной девочки, смотрящей в пол, когда с ней разговариваешь.

Но если бы кто мне сказал немного раньше, что я захочу связать себя с таким человеком, я бы просто рассмеялся. Я и она — натуральный бред.

Но на поверку оказалось так, что противоположности притягиваются.

Я просто разучился верить людям. А Лана не умеет врать. Мы с ней как Инь и Янь. Огонь и Лед. Тушим и сжигаем друг друга одновременно.

Пока я стремился к ее теплу, она плавила мой лед.

Но мне повезло — она любила воду...

— Чего бы ты сейчас хотела? — спросил я ее однажды утром. Пока она лежала на мне с закрытыми глазами.

Это были сладкие мгновенья. Часы безмятежности, ласки, теплоты двух голых тел, которым некуда спешить.

Я не мог точно знать, спит она или нет. Но в тот день мне хотелось сделать ей приятно. Преподнести особый подарок. Хотелось знать, чего она хочет. О чем мечтает.

— У меня уже все есть, — ответила Лана. — Для счастья мне достаточно тебя.

Что может быть приятней для мужчины, чем такой ответ? Никаких упреков, никаких претензий. Просто чистая любовь и полное приятие тебя как партнера.

— А Марла? — спросил я в шутку. — Как же она?

— И Марлы, — промурлыкала моя малышка. Она чмокнула меня в сосок и поднялась повыше — коснувшись губами подбородка. — Почему ты вдруг спросил?

Почему я вдруг спросил? Не знаю. Может, потому, что мы зашли так далеко, что уже могли позволить себе такой пространный разговор. Без какой-либо фальши и корысти — честно о главном. Как бы пошло это ни звучало.

Она была беременна. Именно так. Все произошло в точности, как я мечтал.

Внутри Ланы развивалась жизнь. И это были особые чувства. Особое состояние. Понимать, что пройдет каких-то семь-восемь месяцев — и я уже стану отцом. Наконец-то сбудется моя мечта, я стану папой. У нас будет сынок. Просто чудо какое-то, ей-богу. Элементарно не мог нарадоваться, то и дело подхватывал ее на руки и приторно зацеловывал.

Как будто идиот.

Мне хотелось запечатлеть в своем сердце каждый момент того периода. Хотелось убедить себя, что это не разрушится, как в прошлый раз. Что мой предыдущий опыт — просто ошибка. И с Ланой все будет иначе.

Конечно, срок небольшой. Но мы уже оба знали, что ждем ребенка. Это свершилось, рождение первенца — вопрос ближайшего времени. Мне хотелось ее чем-то баловать. Хоть прогулкой, хоть едой, хоть культурной программой.

Ей постоянно хотелось секса. Лана стала ненасытной, мы делали это по пару раз за день, но ей и этого было мало. Впрочем, мне такой расклад по нраву. Она меня возбуждает, и за эти полгода, что мы уже вместе, моя девочка поднаторела.

Она любила пробовать все новое. Позы, ритмы, время суток. Я раскрывал ее как розу — лепесток за лепестком. Не слишком грубо. Не слишком быстро. Постепенно, своевременно. Именно так, как заложено в ней самой природой. И потеря зрения тут никак не мешала — все происходило интуитивно.

Иногда она была нежна и ведома. Иногда наоборот — цеплялась в мою спину как тигрица в брачный период. Я этим реально наслаждался. И дарил красотке лучший секс, на который был только способен. День за днем, неделя за неделей.

Секс с утра. Секс после обеда. Секс за ужином, при свечах — прямо на столе. Лана говорила, что хоть и не видит, как они горят, но легкое потрескивание, специфический запах парафина... Все это будоражило крепче афродизиаков.

То ли в шутку, то ли всерьез — называла меня романтиком.

Это были лучшие месяцы моей жизни. Она дурманила, пьянила — эта девка превращала будни в праздник, а дождливый день — в яркие сочные краски.

Закладка:

С ней было тепло и уютно. Но я по-прежнему чувствовал вину за то, как вел себя в самом начале наших отношений. Хоть прямо это и не говорил. Хоть так и не сказал, что виделся с ее сестрой... Я не хотел разменивать жизнь на слова — хотел показывать внимание делами.

— А если бы я сказал, что могу тебе дать что-то еще... — накручивал я длинные темные волосы на палец. — Куда бы ты хотела отправиться со мной? Что бы ты хотела сделать? Прямо сегодня... Прямо сейчас...

Лана мечтательно вытянулась на кровати и о чем-то тихо улыбнулась. Только вот о чем была эта улыбка? Скажет ли она что-то новое? Или же просто отмолчится, как обычно?

— Хочу поплавать, — выдала она внезапно. Как это бывает у беременных. — Я уже давно мечтаю опять сходить в бассейн. И хорошенько там поплавать... Так скучаю по воде, по глубине. По свободе, — щекотали меня губы возле шеи. — По звуку брызг в ушах. По жгучей боли в ноздрях. По тем ощущениям, когда щиплет глаза от погружений... Так хочу опять надеть тесный купальник. И проплыть пару стометровок.

Вот это было неожиданно. Такого мне еще никто не говорил. Ни одна женщина на свете. На какое-то мгновенье я залип, натурально втыкал в одну точку, представляя картинку. Неужели правда — она хочет именно такого?

Но что я могу сказать... Эти слова я воспринял буквально. Она желает плавать — отлично. Даже сейчас, в разгар зимы, есть масса хороших бассейнов, где я могу арендовать хоть целое здание. Чтобы нам никто не мешал.

— Отлично, — сказал я Лане. — Тогда едем. Слово дамы — закон.

Не прошло и часа, как мы уже шли с ней за руки от парковки до спорткомплекса. Марла прыгала рядом, обутая в смешные собачье сапожки, чтобы не мерзли лапы. В память о собачьем подвиге я баловал ее всякой всячиной из зоомагазина. Жилеточки, лежаки, кормушки, всевозможные косточки и пищалки на один острый зуб — все это таскалось и разбрасывалось по всему первому этажу. Собака невероятно активная, игривая, любит что погрызть. А пока ты не видишь — сорвать с себя милую одежку и порвать ее на тряпки. Просто так. Ради забавы.

Но я не хотел, чтобы эта лысая сволочь взяла и заболела. Марлу я по-своему любил. Я ее берег. Я покупал ей одежду. А когда она рвала на ней пуговицы, то мог даже втихаря пришить там пару петель. В армии мы все делали своими руками. А Лана не виновата, что так вышло. Ее я за такое никогда не упрекну. Не сочту плохой хозяйкой.

— О... — входила моя девочка в азарт. — Я думала, что больше не почую этот запах. Думала, что следующие восемь лет буду вспоминать о нем только во сне.

— А чем пахнет? — задал я глупый вопрос.

Ведь мы пока еще на улице. Шел мокрый снег. Что она могла почувствовать, кроме запахов города?

— Хлоркой, — выдохнула Лана. И улыбнулась. — Пахнет хлоркой. Бассейном.

Было непривычно вести девушку в такое место. Профессиональный бассейн, где есть все для тренировок, проведения соревнований. Все так серьезно, официально. Никакой тебе романтики, коктейлей с зонтиками.

Но Лана сказала, что раньше тут бывала. Причем часто. У нее абонемент или типа того. Для незрячих есть какая-то особая программа — врачи рекомендуют иногда немножко плавать, чтобы стимулировать тело и нервную систему.

А так как Лана в положении, то любая подпитка будет нелишней. Позитив — это хорошо, каким бы он ни был. Пусть чуток поплещется, полежит на водичке. Я ее поддержу, если надо. Возьму ей надувной матрасик, чтобы дрейфовать, не напрягаясь. Побудем тут часок-другой, она собьет оскомину — и тогда махнем домой. Может, по пути заедем в ресторан или кино.

Лана любила кино. Она все слушала и представляла.

Вместе со всеми смеялась, когда смешно. Затихала, если говорили что-то важное, душещипательное. Плакала на грустных моментах. И даже не на грустных — могла просто разреветься посреди фильма, ничего не объяснив. Она смотрела не глазами, но душой. Лана все отлично представляла, ведь слепа не от рождения. И могла дофантазировать все то, чего не видит.

"Какого цвета у них стены?" — спрашивала она. И я ей отвечал. Пытался объяснить, как мог. Я не назвал бы себя хорошим рассказчиком. Но для Ланы я старался. Мне было важно, чтобы она наслаждалась. Чтобы перестала ощущать себя оставленной, брошенной, неполноценной. Бракованной.

Пока она думала, что я смотрю кино, я мог сидеть весь сеанс и смотреть на нее. Просто любоваться ее ямочками на щеках. Ее веснушками. И крохотными морщинками, когда губы тянулись в улыбке. Такой очаровательной и сладкой. Знак того, что я прожил тот день не зря...

— А что нам делать с Марлой? — спросил я ее как человека опытного. — Тут прямо с собакой пускают? Она тоже будет с нами плавать?

— Нет, что ты... — рассмеялась Лана. — Марле в бассейн нельзя.

— А как же быть? Мне посидеть с нею, что ли? — расстроился я такому сюрпризу.

Лучше бы я псину дома оставил.

Но ответ оказался двояким: он меня и порадовал, и напротив ощетинил.

— За Марлой присмотрит Володя.

— Во... что? — отвисла у меня челюсть. — Тот самый Володя?!

Где-то из окна нас приветствовал мужской голос.

— Кого я вижу! — махал нам рукой круглолицый парень с копной кудряшек на башке. — Ланочка! Приветик! Как же я давно тебя не видел!

— Ой, Володя, привет! — шла она на голос.

Было видно, что они отлично друг друга знают. Даже Марла подлетела к окну пулей и принялась скакать на задних лапах, чтобы достать до узкой форточки кассы.

Все вокруг так просто обожали этого Володю. Но не я. Мне он не понравился еще до встречи.

— Марлочка, солнце! — сюсюкал урод и гладил нашу собаку как свою. — Володя припас тебе пару косточек от курочки... Любишь крылышки?

— Эй-эй... — ринулся я. — Марле нельзя кос...

Но она их уже слопала. Глотнула прямо на лету — только клацнула зубами.

Я его ненавидел все больше с каждым мгновеньем, блядь!

Но Лана этого не замечала. Для нее Володя был неотразим: общительный, внимательный, добрый и просто красавчик. Первый парень на селе, сука.

— Лана, где же вы были? Я так волновался. Даже домой к тебе ходил на днях. Но мама не хотела говорить со мной.

"Мама"? Он назвал ее маму просто "мамой"?

— Ну... — неловко улыбалась моя девочка. — Были некоторые сложности. Долго рассказывать... Уже все хорошо.

— Ну, это главное, — лыбился Володя так, будто они вот-вот поцелуются на моих глазах.

Он реально не сводил своих тусклых гляделок с ее губ! Нагло пялился на них и облизывался! Это было просто омерзительно, мать твою!

— Спасибо, Володь, — пожала плечиками Лана. — Ты можешь присмотреть за Марлой, пока нас не будет?

— Что? — насторожился парень. — "Нас"?

— Это ненадолго, — отмахивалась та, которая пришла сюда СО МНОЙ.

— А... — кивал он разочарованно, поглядывая на меня. — Понятно...

— Хорошо, Володь?

— Ага.

Его красная прыщавая рожа стала еще более красной. Вовчик был явно озабочен моей персоной. Он нервно улыбался и смотрел, как на окошко кассы надвигается туча. Огромная, темная. С нею шутки плохи. Лучше сразу прятаться и отойти от окошка подальше.

Но он не послушал голос разума — не отошел. А зря.

— Сколько вход? — достал я бумажник.

Вовка попытался сделать вид, будто все нормально.

И промямлил:

— Для Ланы — бесплатно. А для тебя — косарь.

Он смотрел ей вслед. Просто брал и пялился на попку.

БРАЛ И ПЯЛИЛСЯ НА ПОПКУ ЛАНЫ ПРИ МНЕ!

— Так, пацан... — Я схватил его за шиворот и прижал к стеклу так сильно, что харю как катком размазало. — Слушай сюда. Слушай внимательно, Володя.

— А... — кряхтел он, но не мог ничего поделать.

Моя рука его словно пыталась вытащить через крохотный проем в окне.

— Если ты еще хоть раз так глянешь на нее. Хоть одним глазком, — говорил я в расплющенное лицо под мелкий треск стекла. — Я оторву тебе член и скормлю его бродячим псам. Ты меня понял? — Но он не мог ответить или хотя бы кивнуть. — Моргни, если понял... Молодец, что моргнул. Так вот... Это не твой цветок, не для тебя цветет. Просек, сопля?

Закладка:

Он снова мне моргнул, и я великодушно разжал ладонь.

— Черт... — растирал Володя свою поганую рожу. — Похоже, я нос сломал. Нос сломал, твою мать.

— За собакой пригляди, — бросил я перед тем, как войти вслед за Ланой. — И кстати — мы будем ДОЛГО. — Я сказал это специально. Чтобы он понял, как все серьезно. — Никого к нам не пускать.

— Нос сломал. Хренов ублюдок.

Но я просто сделал вид, будто не слышу. Потому что если вернусь — будет некому выгуливать Марлу. Лана расстроится.

А я не хочу видеть Лану расстроенной.

16

Лана

Мне просто не верилось, что я снова здесь. Он привез меня в бассейн.

Тут пахло хлорированной водой. Звуки были звонкими, много эха из-за голых твердых стен, покрытых кафелем. Я переоделась в купальник и непроизвольно погладила живот.

Он был самым обычным. Не округлялся, как это бывает при беременности. Но срок еще маленький — просто слишком рано для такого. И хотя мне иногда казалось, будто малыш толкается... врачи говорят, что это невозможно. Мне просто кажется, не более того.

Может, так и есть. Скорее всего. Просто если у тебя нет зрения, то все остальные чувства работают с надбавкой. Вот и прислушиваешься к каждому звуку, каждому процессу внутри себя. Порой доходит до самовнушения.

Так или иначе — я беременна.

Узнала об этом месяц назад. Когда поняла, что задержка слишком затянулась. Мы сделали тест — он оказался положительным. И второй тест — то же самое. Были странные ощущения. Отчасти страшно, отчасти радостно. Отчасти грустно. Но только потому, что не могу ни с кем поделиться, кроме самого отца ребенка. Моя прежняя семья смотрелась теперь чем-то фальшивим, я не хотела им звонить. Ни маме, ни папе, ни сестре. Мне казалось, я им не нужна. Так какое отношение они имеют к ребенку?

Марат был прав. Он сказал, что заменит мне все, что я потеряла. И я ему верю. Он уже это сделал. И только фраза Володи о том, что он ходил ко мне домой, немного резанула слух. Все же они родня. И в памяти свежи те дни, когда мы жили под одной крышей душа в душу. Хотя и понимаю теперь — меня просто держали как собаку на привязи. С уютной будкой и старой миской, в которой всегда будет корм. Но не более того.

— Вау! — услышала я за спиной.

— Марат... подожди, я не одета еще. — Он вошел ко мне в раздевалку и обнял за талию. Уперся в поясницу набухшим членом. — Ох, ты так напряжен. Не сможешь плавать.

Я натянула бретельку купальника и повернулась к нему лицом. Хоть и не видела эмоций, но кончики пальцев скользили по складкам у рта — это говорило о том, что Марат улыбался.

— Хочу тебя. Прямо сейчас.

— Нет... — уворачивалась я от наглых губ. — Мы еще даже не поплавали. Ты ж меня вроде в бассейн пригласил. Пойдем, — взяла я его за крупную ладонь.

— Я не могу. Стояк ходить мешает.

Марат помог мне подойти к перилам — я аккуратно спустилась в прохладную воду. Сперва она кажется холодной, но стоит окунуться до плеч, как все быстро меняется. Вот я уже плыву. Делаю глубокий вдох и отдаюсь такой знакомой стихии. Без остатка...

Мама не верила, что я смогу когда-то плавать. Когда я вцепилась в эту идею, она просто сказала, что инвалиды не плавают. Вот так. Сказала, что мне надо думать о чем-то реалистичном. Например, вязать, лепить фигурки из глины. Развивать моторику рук, занимаясь чем-то таким, что не требует денег. Что не причинит неудобств домочадцам. Но уверена, будь ее воля, моя мама посадила бы меня в тесной комнате и закрыла бы все выходы. Ей просто хотелось забыть о том, что я существую.

Ей было больно. Они с отцом очень страдали, много плакали, корили себя за то, что допустили мою слепоту. Но время шло, все менялось. Родители устали видеть меня рядом, ведь все прекрасно понимали, что зрение ушло и не вернется. Я инвалид, я испорченный человек. Я обуза для всей семьи. Я всех раздражала, угнетала, расстраивала. Люди чувствовали вину и от этого злились на меня как на причину.

Продолжаться так вечно не могло.

И когда мне должно было исполниться восемнадцать, поднялся вопрос о переезде в интернат. Я уже совершеннолетняя, буду жить в специальном учреждении для таких же, как сама. Для "людей с ограниченными возможностями" — именно там, где эти возможности ограничивались полностью. Ты просто сидишь на скамейке, в окружении таких же незрячих. Никуда не ходишь, никуда не ездишь. Я понимала, что если попаду туда, то уже не вернусь. Я там повзрослею, состарюсь и умру.

Никто и не вспомнит, что была такая. Что у Лены Николич была сестра. Но где она, где? Ее никогда и не было...

Спасло меня лишь чудо. В мой день рожденья нам позвонили — из общества слепых пришел подарок. И это было натуральное спасение. Абонемент в бассейн и собака-поводырь. У меня появилась Марла — появился лучший друг. И возникла мечта. Стать реальной пловчихой, состязаться с остальными. Просто делать что-то такое, что доступно только зрячим. Что-то такое, что не умела делать даже в детстве, еще до потери зрения.

И это меня спасло.

— Эй, малыш! — окликнул Марат. — Ты быстро плывешь — я не успеваю за тобой! Подожди!

— А ты догоняй... — хихикнула я и нырнула под буйки между рядами.

Хоть я и слепа, но знаю бассейн наизусть. Конечно, сперва было трудно поверить, что могу. Меня тренировал инструктор, он повторял, что человек отлично плавает еще в утробе матери. Когда глаза еще закрыты, мы ничего не видим, но умеем плавать. В воде нам комфортнее, чем на суше. Именно поэтому дети плачут после рождения — им хочется вернуться обратно. Опять в привычную и теплую среду.

И он был абсолютно прав. Потому что в воде я себя чувствую как рыба в море.

— Постой! — кричал он мне вдогонку. А я веселилась. Было приятно себя чувствовать свободной.

Это по земле я ходила как слепая. А здесь мои глаза всегда закрыты. В соревнованиях мы все одеты в черные очки для равенства. Так что нет разницы, видишь ты плохо или вообще ничего — в бассейне работает внутренний навигатор.

И от того, что он во мне проснулся... мое либидо росло как на дрожжах.

Адреналин.

— Эй, мужчина, — медленно плыла я на спине. — Не желаете в сауну?

— В сауну? — удивился Марат.

Определив по голосу, где он, я подплыла и обвила руками его шею. Толстую, мускулистую. Одних только тактильных ощущений от этого тела было достаточно, чтобы возбудиться и тут же кончить. Мне хватит просто потереться об него — он сразу все поймет без лишних слов.

— Спасибо, что привез меня сюда. Мне здесь очень хорошо. Я счастлива.

Сказав это, я куснула его за ухо. А потом прошлась по этому же уху языком.

— Ох, малыш... — довольно выдал Марат. — Ты меня приятно шокируешь.

— Почему? Чем я тебя шокирую?

Я говорила это, а сама не прекращала лизать его жилистую шею. Присасываться губами, покусывать, словно он моя добыча, а я дикая кошка. Хищница темной ночью. Решила затащить в постель кого-то гораздо крупнее себя. От этого внизу просто ныло, горело. Хотелось принять его внутрь без прелюдий.

— Ты совсем не похожа на то беззащитное создание, к которому я привык. В воде ты превращаешься в русалку какую-то, — хвалил меня Марат.

И это было приятно слышать. Но хотелось большего.

— В какую русалку? — спросила я, приблизившись губами к его рту. — Опиши одним словом.

Я ощущала его дыхание. Хотела прикоснуться, почувствоваться это тепло языком.

— Сексуальную, — ответил он именно то, что я хотела услышать.

Марат Стрельбицкий — тот человек, который достоин как наказания, так и благодарности. Он меня похитил, сделал козой отпущения, пытался надломить и надругаться. Но уже тогда я твердо решила, что с ним мне лучше, чем там, откуда я пришла. В его руках я была желанной. Была женщиной, была объектом домогательств, приставаний. Была причиной похоти.

В том мире, из которого он меня вытащил, я о подобном могла лишь мечтать. Мы кружились в дивном танце жертвы и охотника. Зверя и его добычи. В вальсе двух заблудших одиноких душ, которым только и требовалось для счастья, что островок тепла. И уюта. Маленький кусочек счастья посреди сумеречной зоны Петербурга.

Закладка:

Для меня он стал тем самым северным сиянием. Недосягаемым, манящим, опасным, но все равно неизбежным. Он был жесток и беспощаден — он просто взял и влюбил меня в себя, заставил это сделать, не спросив разрешения. И теперь я не могла уже без этого. Я словно человек, которому насильственно вкололи дозу наркотиков, и теперь я приходила за шприцем опять и опять. Не жалея вен.

Мне хотелось быть с ним до остатка. Хотелось спать с ним, просыпаться вместе с ним в одной постели. Хотелось заниматься с ним любовью, пока есть силы. Пока ноги не накроет сладкой судорогой от усталости.

И я хочу родить ему ребенка. Родить ему сына, как он и мечтал. Родить красивого, здорового сыночка, чтобы радовать отца. И меня саму.

— Я хочу тебя, — шепнула я ему на ухо. — Хочу тебя сейчас. Хочу почувствовать тебя внутри. Чтобы ты меня взял.

Мне хотелось ощутить его реакцию. Хотелось знать, что мои слова для Марата не просто белый шум. И результат не заставил долго ждать.

— Прямо здесь? — повторил он риторически.

Как будто с неохотой. Как будто я просила его сделать нечто необязательное, рутинное, даже скучное. Но твердеющий член, которому не осталось места в плавках, не мог меня обмануть. Он становился все толще и длиннее. Мои пальцы гладили его по все длине, но это было через ткань. А так хотелось прикасаться без одежды...

— Нет, не здесь.

Я нежно целовала его губы. Нарочно еле прикасалась к коже, чтобы подразнить Марата. Хотелось наслаждаться его твердостью, желанием вонзиться в меня прямо здесь, в этом огромном спортивном бассейне. Тут я раньше плавала, соревновалась с другими пловцами. Но тогда и не думала, что однажды буду соблазнять мужчину в той же воде. Только уже год спустя.

— Ты сводишь меня с ума, — говорил Марат, буквально надевая меня на себя.

Он упирался в мой пах и не давал уже проходу. Я не могла разжать эту стальную хватку, да и не хотела. Я желала противоположного — чтобы он вошел в меня и сделал это прямо здесь, не дожидаясь возвращения домой. Прямо в этом здании, пока Володя нянчит Марлу. Он ведь этого хочет, не правда ли? Марат только об этом и мечтает...

— Идем в сауну.

Я обняла его член всей пятерней и сдавила ствол пальцами — так сильно, как только могла. И услышала приятный томный вздох. Ему это нравилось. А что нравится ему, то нравится и мне.

— Ты за это заплатишь, — говорил мне Марат, вынося меня из воды. Держа рукой под ягодицы. — Тебе придется заплатить за это.

— Я надеюсь... — нарывалась я, не краснея. — Ловлю тебя на слове.

Мы вошли в финскую сауну. Дверь захлопнулась, в нос ударил горячий острый воздух. Пахло деревом, немного травами. Здесь был как будто параллельный мир, если сравнивать с бассейном. Иные запахи, звук какой-то мягкий, близкий. Были слышны мельчайшие шорохи, шепот. Даже падающая на пол мокрая одежда четко отличалась на фоне тишины.

Он обнажил свое тело и начал снимать с меня купальник. Пытался быть спокойным, но напряжение так и било ключом. Оно стояло в воздухе, я чувствовала его запах. Я хотела его быстрее попробовать на вкус.

— Ложись, — скомандовал Марат.

Но в этот раз командовала я.

— Нет. Это ты ложись.

Я давила ему на грудь одной рукой, в то время как другая гладила его стоячее мужское достоинство. Большое и твердое, гораздо больше того, что принято считать "нормальным". Но я его не боялась — оно бывало во мне множество раз. И сегодняшний день — не исключение.

Марат не спешил поддаваться. Он хотел войти в меня без разговоров, без лишних церемоний. Его член так и просился ко мне в гости. Но я его хотела баловать губами.

— Спасибо, что привез меня сюда, — сказала я и опустилась на колени, чтобы принять его твердую горячую головку к себе в рот.

— О... да...

Реакция моего мужчины была красноречива. Он сжимал и гладил мои мокрые волосы, пока я ласкала его член по всей длине. Сосала ртом, облизывала, как мороженое в жаркий полдень. Погружала внутрь как увесистый банан, который есть нельзя, но так хотелось хоть куснуть разочек. Я то надевалась на член раскрытым ртом, то снова вынимала его из себя, просто играя. Каждый раз он сжимал мои волосы в кулак и принуждал опуститься опять — чтобы я делала это снова и снова. Обнимала ствол губами. Позволяла упереться члену в горло и пройти немного вглубь, как он любил.

Он любил, когда я делала именно так. И хоть мы не говорили о таких вещах, я изучала язык тела. За Марата говорили его мышцы, напряженные от секса мускулы. Его повадки, его желание ускориться. Сделать движения жестче, откровенней, уверенней — до самого конца. Пока есть место, до упора.

Мои уши ласкали сдержанные стоны. Так стонал мужчина. Настоящий и сильный. Не желающий казаться слабым и чувствительным. Он мной повелевал, он обладал, он использовал меня. И только мне было известно, как он наслаждается моей самостоятельностью. Марат хотел, чтобы я была сверху — в этом заключался парадокс. Ведь он приказывал мне лечь на спину, а тем временем едва держался от желания излиться мне в лицо. От жаркого, горячего, очень тесного и страстного минета.

— О, Лана... — намотал он мои волосы на руку и давал понять, что на пределе.

Я довела его до той дистанции, когда внутри горит, полыхает, хочется быстро все закончить, пригвоздив меня к кровати твердым членом.

И я не могла упустить момент. Я поднялась с колен. Пробежалась по нему губами. От кубиков пресса до самой шеи. Перебросила ногу и заняла позицию всадницы — взяла его рукой и уверенно приставила туда, где ему и место.

— Хочу, чтобы ты это сделал в меня.

Марат вонзил свои губы мне в грудь и с нетерпением вошел в меня до самой матки. Само собой, я вскрикнула, но продолжала. Отдавалась ему как придаток, как вещь. Как его полная собственность. Я хотела ощутить его внутри себя — как он скользит и упирается, пронзает меня толстым твердым членом, о котором можно только мечтать.

Он не знает усталости, не знает слова "нет". Он не хочет слушать, что я устала. Что я не в настроении, болит голова. У Марата есть одно решение на все случаи жизни — он берет меня как в первый раз. Бесстыже и бессовестно. Как животное. Мой лютый беспощадный зверь, который вечно голоден. И ест лишь секс со мной — больше ни с кем и нигде. Только я, только меня. И только в меня.

— О боже, — стонала я, подпрыгивая на члене. — Сделай это в меня, прошу. В меня. Не выходи из меня. Я так хочу...

Он тяжело дышал. Он наращивал темп и буквально разрывал меня на части от бешеной жажды. И пусть я только слышала дыхание, шлепки вспотевших тел друг о друга. Скрип дощатого лежака, на котором мы трахались... Я представляла глаза. Его темные бездонные глаза, которые смотрели на меня без доли фальши. Я ощущала, как дрожу в предоргазменной агонии, а мысленно тонула в темном Омуте. В этих выдуманных мной зрачках, что расширялись в унисон моим. Ведь мы хотели одного — просто кончить вместе. Сделать это ярко и честно, в плотных объятиях друг друга. Как и положено влюбленным людям. Если это правда любовь...

Марат сжал меня до боли — и во мне разлилось его семя. Он кончал в меня, а я кусала губы от желания орать как бешеная. Потому что вместо боли ощущала сладость. Острую, колючую, буквально режущую на куски до самого сердца.

Это был экстаз. И мой, и его. У нас обоих. Достойный финал такой чувственной встречи. Будто мы не виделись с ним целую вечность — пара страстных любовников в дальних уголках Вселенной.

До Марата у меня ничего такого не было. Ни хорошего, ни плохого — никакого. Но секс с этим мужчиной превращал мой жизнь в настоящую сказку. Вульгарную, запретную эротику для взрослых. Где у героини вечно завязаны глаза — на них плотная черная повязка, сквозь которою не видишь ничего, кроме ласк и оргазма. И так каждый день. Каждый прожитый день в моей шкуре.

Как же мне повезло...

Потанцевав еще с минуту на пошлом и скользком члене, я просто растянулась на лежанке. Будто отработала смену на заводе. И это была лучшая работа во всем мире.

Закладка:

— Хочу участвовать в соревнованиях, — выдала я то, что было глубоко внутри. Отдышалась после секса и закрыла от стыда лицо. Чтобы снова повторить сквозь нервный смех: — Хочу участвовать в соревнованиях и победить.

— Чего? — удивился Марат.

Еще пару минут назад я извивалась на нем, а теперь вдруг говорю о спорте?

— Прости. Я не хотела говорить. Просто... — задыхалась я. — Просто выпалила случайно. Это мечта.

— Какая мечта?

Он накрывал меня обнаженным телом, целовал соски, покусывал их. Царапал щетиной живот, бедра. Он был повсюду. Его язык. Его губы. Я просто лежала — покорно лежала, разрешив ему буквально все. Абсолютно все, чего захочет.

Но не могла не думать о мечте.

— В прошлом году я взяла здесь бронзу.

— Серьезно? — звучал его голос так, будто он не верил в это. — Почему не золото?

— Я не шучу.

Он перестал меня ласкать и поднялся к лицу. Его горячий член лежал на мне, было приятно это чувствовать после любви. Но Марат всерьез обеспокоился моим рассказом.

— Так ты... и правда выступала здесь? Плавала на время и все такое?

— Да. Все так и было.

— Ты не прекращаешь, я вижу...

— Что? — усмехалась я. — Что я не прекращаю?

— Удивлять меня, малая. Я только отошел от новости, что ты русалка...

— Ха-ха-ха! — смеялась я под дозой эндорфинов.

— ...Так ты уже рассказываешь о медалях. Что, и правда есть медаль?

Он целовал мою шею. Все никак не мог напиться чувством близости. Его было просто не сдержать, он мог продолжать это делать часами, как маньяк. А я лежала под ним, вспоминая эти чувства — шум адреналина в ушах, щелчки секундомера. Отмашки на старт и болезненный финиш, где я провалилась на третье место.

Для меня это стало достижением, но я пообещала себе, что вернусь. Вернусь и завоюю золото.

— Да, есть медаль. Где-то лежит у родителей. Если не выбросили... Но грош ей цена.

Марат снова замер и поднялся на локтях.

— Стоп-стоп-стоп, — начинал он понимать. — Ты недовольна бронзой и хочешь реванша... Угадал?

— А-хах... — вырвалось у меня. Хотя это скорее неловкость, чем желание смеяться. — Да. Мне стыдно это говорить. Особенно сейчас, но...

— Что же тут стыдного?

— Ну...

— Я уверен, ты достойна большего.

— Ты и правда так считаешь? — В этот раз я была серьезна как никогда. Отползла к стене и уперлась рукой в его плечо. — Я не шучу... Ты и правда так думаешь?

— Конечно, — ответил Марат. — Это отличная идея. Ты должна это сделать.

— Нет, — стала я откручивать назад педали. — Я не смогу. Это просто мечта. Глупая мечта. Я ведь не....

— Чш-ш-ш... — прижал он палец мне к губам. И тогда произнес то, о чем я могла только грезить: — Я буду привозить тебя сюда хоть каждый день. Только бы ты была счастлива... Тренируйся, плавай. И ты обязательно победишь. Я это знаю. И помогу тебе.

17

Лана

Это была глупая затея. Опять войти в ту реку, где я еле выбралась на третье место. Но только там я чувствовала, что живу. До Марата я вообще была жива только в воде. Там я превращалась в себя другую, сильную, новую. Устремленную. И это дарило чувство свободы. Я словно попадала в иной мир, где делала ставки, чего-то достигала, претендовала на нечто стоящее, а не подачки для инвалидов.

Там мы были конкурентами. Выступали на грани. Много работали, старались, рисковали. Приносили в жертву свободное время, силы. Именно это меня и влекло — чувство состязательности. И он мне это чувство вернул. С бонусом в виде мощной моральной поддержки.

Марат не бросал слов на ветер. Если он пообещал меня возить в бассейн каждый день, то он выполнял обещанное. Мы приезжали на тренировку в понедельник, во вторник, по средам... Целая неделя была занята наскоками на бассейн. Под присмотром тренера, с прицелом на будущую схватку в первых числах марта.

Сперва мне казалось, что я не смогу. Что слишком ослабла для такого. Что последние полгода меня выбили из седла. Но напористость Марата сделала свое — он нанял для меня инструктора. Не просто бесплатного дедушку со свистком на шее. Меня тренировал олимпийский чемпион. И требования были высокими — он меня гонял без поправки на зрение. Первое время Марату даже пришлось контролировать процесс, он все прислушивался к нашим беседам и мог делать небольшие замечания. Но когда убедился, что меня все устраивает, а инструктор знает свое дело — начал оставлять нас наедине. Чтобы не стоять над душой как жандарм и не мешать общению между учителем и учеником.

Впрочем, необходимости в одергивании тренера не было. Он прекрасный педагог и задал мне высокую планку. Мы начали с азов, повторили технику дыхания, прыжков, погружения. Как оказалось, моя старая техника была ужасна. Я делала море ошибок, о которых даже не догадывалась. Это был болезненный процесс переучивания, все затягивалось на недели.

И я боялась, как бы проблемой не стала беременность. Тренеру я не жаловалась. Уверена, Марат предупредил его о ребенке. Кто знает, может, не будь я беременна, тренировки были бы жестче... Как бы там ни было, меня привозили, оставляли. Я пахала с мечтой в голове. Меня нередко тошнило, одолевала слабость. Могла разреветься без причины. Внутри бушевали гормоны. Но для себя я решила — ни шагу назад, только золото. Только победа.

А малыш все рос. Развивался. Мы все чаще думали о родах, о сыне. Обсуждали его внешность, характер, цвет глаз. Марат свои описывал как "темные". Стало быть, они из карих. А карие глаза, тем более у папы — почти гарантия таких же глаз у малыша. Мы называли его ласково Даней. Производное от Даниила. Имя придумал Марат.

Он хотел воспитать из ребенка настоящего мужчину. Видел в нем уже надежного защитника, обещал научить приемам, чтобы никто не смел шутить над нашим сыном в школе. Хотя я на такое только смеялась: моему плоду всего-то два месяца, нам УЗИ до сих пор ничего не показало. Как Марат ни пытался что-то разглядеть на экране — все тщетно. Малыш был похож на что-то маленькое. Комочек общей любви и стараний. Так мне описал картинку сам папа.

Он вообще мне очень много помогал. Я была благодарна судьбе, что послала мне такого терпеливого, внимательного партнера. Он даже заявил, что будут партнерские роды... Для меня это стало маленьким шоком, но потом я решила — почему бы и нет. Если он такого не боится и поддержит нас с Даней в самый ответственный момент, я буду только рада таким стараниям. Просто поразительно, как могут меняться люди.

Теперь казалось бредом все то, с чего начались наши с ним отношения. Как он украл меня, приняв за сестру. Как хотел наказать за то, что я не делала. Я думала тогда, что это все — уже прощалась с жизнью. А потом оказалось, что наоборот — жизнь-то как раз только начиналась.

Вот только это не оправдывало маму. Я по-прежнему не могла простить родителям то, что они меня так просто бросили. Марату я была нужна, а им — нет.

— Тук-тук, — постучался он в дверь. — С тобой все хорошо?

Я закрылась и сидела на краю ванны. В руках телефон. Я шепотом набрала номер, но опять испугалась. Снова сбросила. Это уже входит в привычку — звонить домой, но затем просто молчать. Дышать в телефон, словно я маньяк. Как больная. Звоню, она поднимает трубку... Слышу мамино "Алло!", но не издаю и звука. Просто дышу, а по щекам стекают слезы.

Не могу заставить себя говорить. Не могу простить. Не могу понять, как так можно поступать со своей дочерью. Даже теперь, после стольких месяцев разлуки. Чем больше времени мы жили врозь, тем труднее было сказать обычное "Привет". Просто опять заговорить. Вместо этого я отключалась. Она перезванивала. Я отбивала. Могла выключить телефон на пару дней и затем услышать, что пропущено десять звонков от родителей. Но барьер не сломать. Это было странно — и хочу, и не могу.

Я плохая дочь. Просто ужасная. Как долго это будет продолжаться? И что потом — я им так никогда и не скажу, что беременна? Что родила сына... Идиотка.

Закладка:

— Да, все хорошо, — пыталась я быстро привести себя в порядок. Вытирала слезы рукавом халата. Прятала смартфон в карман. И репетировала улыбку.

Сегодня ведь особый день — мне исполняется двадцать. Юбилей, как-никак. Уверена, Марат мне что-то приготовил. А я тут реву как ненормальная.

Открыв защелку, я вышла к нему и тут же нарвалась на поцелуй. Он поднял меня на руки, стал кружить, пока визжу от страха зацепить ногой косяк двери. Или еще чего хуже — набить шишку. Мне ведь еще в бассейн как-то ехать.

— Бассейн отменяется, — осведомил меня Марат. А затем понес в конец коридора.

На втором этаже. Прямиком к гостевой комнате. Хоть я и не вижу, но все равно прекрасно ориентируюсь по дому.

— Куда ты меня тащишь, Стрельбицкий?

— У меня для тебя есть подарок.

— О... неужели это секс? — была я почти уверена. — Ты купил наручники?

— Нет.

— Плетку?

— Не-а, — смеялся Марат. — Холодно. Не угадала.

— А может, это...

Он открыл ту дверь, и я почувствовала запах свежей краски.

— Теперь у нас есть детская.

Он это сказал, и я сразу же вспомнила, как чувствовала этот запах в машине. Когда он забирал меня из бассейна. Этот запах — он... теперь все становилось на свои места. Я была настолько занята тренировками, что не заметила, как он тайком обустроил детскую для Даньки.

Как же жаль, что я не вижу результатов...

— О боже, Марат. Ты... ты такой... — трогала я руками стены, покрытые обоями. — Ты такой молодец.

Он и правда все сделал под покровом тайны. Чтобы порадовать. Это был лучший подарок на день рожденья, честное слово.

— Я долго выбирал, чем покрыть тут стены...

— Опиши мне их. Какого они цвета?

— Они... — замешкался Марат, а потом сказал простую вещь: — Белые.

— Белые? — удивилась я. — Почему белые? Почему не... ну, не знаю — голубые?

— Это специальные обои для рисования.

— Для рисования?

— Мне посоветовали в магазине именно такие — чтобы малыш мог рисовать сколько влезет.

— Круто... — представила я эту картину. Как Даня еще нормально ходить не научился, а уже во всю елозит карандашиком по стенке. — Как жаль, что раньше такого не было. Помню, я как-то нарисовала на обоях бабочку. Так мама с меня чуть шкуру не сняла за эту бабочку. Закрашивать краской пришлось.

— Эти обои можно тереть обычным ластиком. Даже маркер можно стереть.

— Серьезно?

— Серьезно, можно рисовать что хочешь. А потом, — скрипел по стенке маркер, — просто взять и стереть... Почти...

— Что, — смеялась я, — не стирается?

— Не тот маркер взял. Тут особые маркеры идут в комплекте. А я перепутал.

Я ходила вдоль стен. Аккуратно щупала пространство, чтобы не удариться случайно. Все было непривычно, я тут еще не бывала с такой меблировкой.

— Ой, а это что, кроватка?

Руки встретились с приятной на ощупь кроваткой.

— Да, это кроватка.

— Она тоже белая?

— Кроватка? Нет. Она цвета дерева. Мне показалось, что так будет более гармонично. Белый плюс природная фактура.

При этих словах картинка в голове становилась другой. Хотелось представить, как выглядит мебель под дерево.

— Просторная, — мерила я глубину рукой. — Тут и я сама поместилась бы.

— Продавец сказал, что ребенок может до самой школы в ней спать.

— Или двойня.

— Что? — не расслышал Марат.

И я повторила без задних мыслей:

— Двойня, говорю. Кроватка большая. Легко поместилось бы двое. Даже трое детей.

— Наверное... — Он взял меня за руку, притянул к себе. — Садись. Тут диванчик — как раз, чтобы сидеть и читать малому сказку на ночь.

— Класс, — улыбалась я и садилась на мягкую софу возле кроватки. — Это ты круто придумал.

Я села возле Марата, и он меня обнял. Чмокнул в макушку. Было приятно, романтично. Будто мы прожили с ним уже множество лет вместе и праздновали золотую свадьбу. Как показывают в фильмах.

— Буду тут сидеть и читать ему книжку перед сном, — говорил он тихо.

А я довольно улыбалась. Он рассказывал о солнышке и тучках на потолке. Говорил про пол с подогревом. Об окнах с повышенной системой безопасности. О камере наблюдения на случай, если малыш проснется и будет плакать.

Было так уютно и тепло у него под крылом. Казалось, что все будет хорошо, какие бы испытания мне ни выпали в этой жизни. Достаточно, чтобы Марат был рядом.

А потом он сказал:

— Но это еще не все. Главный подарок ждет в ресторане.

18

Лана

Слова о ресторане заставляли нервничать.

Конечно, мы часто там бывали — он возил меня в хороший французский ресторан, где играла живая музыка, пели канарейки, пахло свежей выпечкой и импортным европейским сыром. Но сегодня был особый день, и по настрою Марата я поняла, что там будет что-то еще. Нечто важное. Иначе бы он не говорил, что в ресторане меня ждет "главный подарок".

Что бы это могло быть? Особое меню? Хорошая новость? Может...

Если это коллекционное вино, то мне его нельзя. Если это поездка, то почему в ресторане? Я просто терялась в догадках и надевала свое лучшее платье — так его назвал сам даритель. И я всецело полагалась на его вкус. Ели нравится ему, то нравится и мне.

— Бонжур, мадам, мсье, — традиционно приветствовал нас администратор. Он мог свободно говорить на французском, на случай если заглянут настоящие французы. Но в остальное время с гортанным акцентом он говорил лишь приветствие. Для атмосферы. — Ваш столик готов. Мне подать ваши блюда?

— Немного позже, — сказал Марат, снимая с меня полушубок. — Я скажу, когда пора.

Мы сели в углу — там журчала вода, пахло зеленью живых цветов. И при этом было уютно. Рядом никто не ходил. Уверена, один из лучших столиков в заведении. Если не самый лучший. Зачем же такие старания? Неужели просто потому, что у меня юбилей? Все так странно и пафосно. Есть какая-то неловкость. Будто я не заслужила этой участи, словно просто не дотягиваю до такого.

Хроническая неуверенность? Или, может, он и правда меня балует сверх меры?

К хорошему быстро привыкаешь...

— Малыш, — не стал тратить времени Марат. И сразу перешел к подарку. — Знаю, наши отношения не сразу превратились в то, чем есть сейчас. Сперва я не понял, как мне повезло, что я нашел такую женщину.

— Спасибо... — смущалась я, услышав такие приятные слова. — Это очень классно. Нереально приятно.

— Но одно я сказать могу точно. Что когда я увидел твои глаза первый раз, то я... — умолк он почему-то. Я услышала, как он поставил на стеклянный стол нечто неизвестное. Запаха не было. Вещь не громоздкая, не тяжелая. Но мои пальцы как магнитом потянуло в ту сторону. — Я сразу же почувствовал магию. Почувствовал химию... Твои лазурные глаза стали символом нового, настоящего. Символом...

— Любви? — помогла я закончить, когда Марат запнулся и не мог сказать это слово в конце. Но не потому, что сомневался или стеснялся. Думаю, он просто хотел услышать это от меня. Чтобы точно знать — я живу и дышу теми же чувствами, что и он сам.

— Да. Символом любви, — усмехнулся он. — Извини за банальщину. Я просто...

— Продолжай, — сказала я и почувствовала, как мокреют глаза. У меня опять начался приступ истеричности. Только в этот раз меня растрогала романтика. Это было так мило.

— Кхм... В общем...

Он тихонечко щелкнул чем-то. А потом и вовсе затих.

Я не понимала, что происходит. Но лицо как будто согревало. Нечто. Что-то невидимое для меня, но я его ощущала. Будто лучи от неизвестного источника.

— Что... — едва справилась я с комом в горле. — Что это? Ты мне что-то показываешь? Я ведь...

Марат взял меня за ладонь. Затем бережно выбрал указательный палец. И я почувствовала, как по коже заскользил металл.

— Вот так, — сказал он вполголоса. — Просто идеально.

— О... — закрыла я рот от удивления. — Господи, Марат. Что это?

Закладка:

— Это колечко.

Его ответ был прост и лаконичен. Я понимала, что мы не на церемонии бракосочетания. Не в загсе. Нас никто не венчает. Но у меня еще никогда не было колец — только в детстве. Девчачьи. Из пластика. А это было настоящим. Не из пластика.

— Колечко?

— С днем рожденья, малыш.

Он сказал это и нежно коснулся моих губ. Такой легкий теплый поцелуй. Я даже не шевельнулась — сидела за столом с разомкнутыми губами. Глаза широко раскрыты, я представляла, как это выглядит в реальном мире. Мы за столом. И это кольцо.

Рука задрожала. Я словно боялась его потрогать — это колечко. Какое оно? Из чего?

— Здесь камешек?

— Это танзанит, — ответил Марат. — Он голубой. Как и твои глаза.

— О господи, — не могла я сдержаться. Слезы капали на стол, и было страшно, что залью водой салфетку. Скатерть. Да и само кольцо. — Оно дорогое?

Это был глупый вопрос. Потому что я знаю, что такое танзанит. Это "голубой алмаз". Его добывают только в Танзании, под самой высокой горой во всей Африке — под Килиманджаро. Такой большой красивый камень будет стоить как машина.

— Для меня оно дорого. Но прежде всего как подарок тебе. А деньги...

— Оно золотое?

— Нет, — сказал он тихо. И мне на мгновенье стало легче. Не хотелось, чтобы он тратился на такое. Но потом Марат непринужденно добавил: — Оно из платины.

— Что?

— Когда я увидел эту модель на витрине, то сразу же подумал о тебе. Эти... изящные линии. В центре пронзительный голубой танзанит. А вокруг — красивая кованая веточка. Лоза. Украшенная бриллиантами... Я очень переживал, вдруг не подойдет. Вдруг не угадал размер. Пришлось перестраховаться и снять незаметно мерку, пока ты спала... Но все равно не был уверен... Оно ведь хорошо сидит?

— Оно превосходно, — катились по щекам слезы.

Я их даже не вытирала. Просто гладила кончиком пальца всю эту красоту в виде веточки с алмазами. И округлый танзанит, который держали по краям четыре крохотные лапки из платины. Оно невероятно дорогое, вне сомнений. Это самый роскошный подарок в моей  жизни. И когда Марат сказал, что главное ждет в ресторане, он не соврал. И правда было шикарно. Просто на словах не передать, как я была шокирована.

А потом он просто взял и спросил:

— Ты выйдешь за меня?

Бывают моменты в жизни, когда ты не сразу понимаешь слова. Они кажутся простыми, но когда задуматься о смысле... Ты просто не веришь. Трясешь подбородком, мотаешь головой в патологическом неверии. Тебе реально не верится, что это правда. Что они прозвучали — эти самые слова. Вот прямо сейчас.

— О господи! — вскрикнула я буквально навзрыд. — Господи! Боже, Марат...

Он только что предложил мне выйти замуж!

Это было предложение руки и сердца. Мгновенье назад мне предложили стать женой. Предложили то, о чем я могла только мечтать в своих самых смелых фантазиях.

Но это был не сон, не мираж. Марат только что сказал это вслух. И я...

Само собой, я не могла отказаться.

— Ты согласна? — повторил он свой вопрос. — Ты выйдешь за меня замуж, Лана?

И ответ был утвердительным:

— Да.

Я сказала это через плотную ширму из пальцев. Которыми схватила себя за лицо и пыталась сдержать нахлынувшие чувства. Эти чувства... Все эти эмоции — они лились рекой в виде горячих слез счастья. Я просто плакала и плакала. Не могла никак сдержаться. А он обнимал меня, прижав к себе.

Мне нужно было время, чтобы отдышаться. Чтобы прийти в себя и поверить, что я не сплю. Что это на самом деле. Мой двадцатый день рождения принес самый лучший подарок, о котором только грезит женщина.

— Все хорошо? — гладил меня Марат по спине.

А я кивала. Ничего не говорила — лишь кивала и ревела. Как ни пыталась успокоиться, слезы не прекращались. Меня как будто прорвало...

— Простите меня, — подошел к нам администратор, — уже можно подавать? Или рано?

— Пока рано, — отмахнулся Марат. — Дайте нам немного времени.

— Боюсь, как бы все не остыло...

Я взяла себя в руки. Не хотелось все испортить этими слезами. У меня еще будет много времени поплакать от счастья. Сделаю это дома. В ванной. Но не здесь.

— Прости, что реву, — пыталась я вытереть лицо салфеткой.

— Ничего... — убирал Марат прилипший волос со щеки. — Ты сейчас чувствительная. А тут еще я со своими предложениями... дурацкими...

— Ха-ха-ха... — рассмешил он меня. — Ничего они не дурацкие.

— Тебе виднее, малыш. Тебе виднее... Ну так как, пускай подают? Или пусть подождут?

— Пускай подают. А я сейчас схожу и приведу себя в порядок... Умоюсь, высморкаюсь...

— Давай я проведу, — взял меня Марат под руку.

Но я отказалась от помощи.

— Не надо, все нормально. Лучше скажи администратору, что мы готовы. А я до уборной сама доберусь. Я ведь тут уже все выучила. Просто вдоль стены — потом направо. Там даже надпись брайлем есть. Не беспокойся.

Поправив кольцо, к которому еще не привыкла, я пошла к туалету. А Марат позвал к себе сотрудника ресторана, чтобы тот дал сигнал поварам. Мне не хотелось все затягивать и портить истерикой. Будто другие пришли сюда увидеть мое красное лицо и растертый салфеткой нос... Глаза, наверное, тоже покраснели. Со стороны можно решить, будто у нас не женитьба, а развод. Словно мы с Маратом поскандалили.

Хотя в реальности все с точностью до наоборот. Я была в тот день безумно счастлива. Шатко шла и улыбалась самой себе, пока люди вокруг смеялись, веселились. Либо же напротив томно шептались и ждали, пока я пройду. Но в основном это были шумные беседы — о еде, о выпивке. Звучали анекдоты, звон бокалов. Кто-то праздновал годовщину свадьбы, кто-то — день рожденья, как и я. Люди громко говорили, называли друг друга по именам: Оксана, Коля, Марк, Богдан, Елизавета Павловна... Егор Петрович...

И тут вдруг я услышала собственное имя:

— Лана?!

Меня обдало липким жаром. Он пробежал по телу от самых щек до кончиков пальцев на ногах. Этот звук — произнесенное имя — я так давно его не слышала.

Меня так называл Марат. Так звал меня Володя. Но их голоса были другими — они мужчины. А меня в ту секунду позвала женщина. Причем не просто женщина.

Это была моя мать.

— Лана?! — повторилось это слово. Но теперь оно звучало так, словно сказала его я сама. Будто рядом, всего в паре метров, за столом, сидела я и смотрела на собственную тень. Которая выглядит так же, говорит точно так же. Но только я ее вижу, а она меня — нет.

Это была Лена.

Они оказались здесь обе. А рядом с ними — отец. Все семейство Николичей в сборе. Включая меня саму.

— Мама? — выдавила я из себя первый раз за долгое время. — Папа?

Я хотела подойти, но не знала, как быть. Вместо этого прижалась к стене и не решалась сделать шаг. Ни в одну из сторон. Я не хотела уходить, но и боялась собственной семьи. Кто они теперь? О чем мне с ними говорить? И стоит ли это делать вообще?

Может, мне лучше вернуться и позвать Марата?

— Лана, доченька!

Ко мне подошла мама. Взяла руками за лицо, будто хотела разглядеть меня внимательней. Будто не была уверена, что это я — ее родная дочь. А затем обняла и прижала меня, как и раньше — когда мы жили все вместе. Были одной дружной семьей...

Марат бы это не одобрил. Если он этого не видит, то скоро увидит. И у них будут проблемы. Серьезные проблемы.

— Мам, нам не следует этого делать. Лучше мне уйти... Потому что если он увидит...

— Боже, я так долго тебя не видела, малыш.

Она гладила меня по щекам, словно всматривалась в глаза. Но они, как обычно, были опущены в пол. Я только слушала, вдыхала, представляла. Моя фантазия отвыкла от такого — мы не виделись уже почти полгода.

Лена тоже подоспела. Обняла меня за плечи и повисла, как и мать. Не хватало только папы. Но и он через минуту встал из-за стола, чтобы подойти поближе. Отец взял меня за руку и просто погладил по ладони. Так он меня успокаивал с самого детства, еще когда я была зрячей и не могла уснуть поздней ночью. Чего-то боялась, мучила бессонница. Он просто приходил и начинал поглаживать ладонь.

Закладка:

Мог просто сидеть на краю кровати и молчать. Мне было достаточно знать, что он рядом. Особенно тогда, когда уже ослепла. Он много времени провел со мной в больнице. Сидел возле койки и гладил по ладони. Гладил снова и снова. Пока не усну. Пока не успокоюсь и не буду уверена, что в безопасности.

И если он так делал, это помогало. Меня отпускало. Всегда отпускало.

Отпустило и теперь.

Было странно их встретить. Особенно в тот день. Когда Марат мне сделал предложение. Я вся была под впечатлением и меньше всего ожидала их услышать.

Мама усадила меня за стол. Мне чего-то налили в стакан и предложили выпить за встречу. Но я лишь поднесла спиртное к лицу и благополучно вернула на стол.

— Почему не пьешь? — заметила сестра.

— Просто я...

Мне пока не хотелось говорить им правду. Все произошло внезапно и развивалось слишком быстро. Я не была к такому готова. А так как они все немного выпили, то было страшно, что новость о моей беременности разойдется моментально. Они могут сказать что-нибудь такое, что меня расстроит. Не говоря уже о том, что об этом узнает Марат. Я реально опасалась, что он меня увидит здесь. И рассердится. Ведь нам должны подать еду.

— Да, Лана, — подвинула ко мне стакан мама. — Выпей за здоровье сестры. У нее ведь праздник. Лене исполняется...

— Двадцать, — продолжила я, но стакан убрала как можно дальше от себя. — Я знаю, мам. Если ты вдруг забыла, то я тебе напомню — мы с Леной родились в один день. Так что... Да, я в курсе. С днюхой тебя, Лен. С юбилеем.

Вышло неудобно.

Впрочем, мне не привыкать. Все, что связано с Леной — важно. Что касается меня самой — ненастоящее. Необязательное. Просто подачка с барского плеча. Ведь я не заслужила — куда ж я денусь? Так что мама привыкла, что если празднуем день рожденья, то поздравляют сразу обеих. Хотя на деле поздравляли Лену. Не меня. Я не считалась...

За столом воцарилась тишина. Мы всего-то присели на посошок, а уже была неловкость. Я чувствовала себя лишней. Родня не хотела меня отпускать. То ли из принципа, то ли из чувства вины. Но и общаться со мной здесь тоже никто не умел. Все привыкли к тому, что я как вещь. Как чучело животного. Но не полноценный человек, который слышит, понимает и помнит, как все было на самом деле.

— А ты знаешь, Лана, — начала мама, — Леночка на юриста пошла. В университет.

— Заочно? — почему-то вдруг подумалось.

Звучало так, будто язвлю. Может, это просто зависть разыгралась. Понимала, что сама не имею возможности получить профессию. Да и некогда вскоре будет. Я займусь ребенком. Не надо быть профессором, чтобы понимать — для этого потребуется море сил и времени. Особенно в моем случае. Но за сестру я была рада. На самом деле. Пускай учится.

— Да, — ответила Лена. — Пошла заочно. На контракт.

Я целилась в молоко, а попала в самое яблочко. Она и правда заочница. Да еще и на контракте... Это значит, что оценки могут быть какие хочешь. Что неудивительно для Лены. Вот только деньги — откуда они взялись? Да и еще одна странность...

— Что-то я не помню, чтоб вы летом документы подавали, — сказала я и формально прокашлялась. Думаю, зря мама подняла эту тему. Наверное, она думала, что я вообще в такие вещи не вникаю, что ли.

Но мама взяла меня в оборот и решила поведать удивительные вещи:

— Дело в том, что Лена выходит замуж.

— Что? — была я буквально шокирована этими словами. Они звучали словно бред. Как издевка. Моя сестра выходит замуж?

Было чувство дежавю. Будто Марат на самом деле не предлагал мне замужество. Я все это придумала — и беременность, и свадьбу. Все это на самом деле не у меня, а у сестры. У нормальной Лены, а не у слепой сестренки Ланы.

Господи...

Я нервно схватила себя за палец и стала теребить на нем кольцо. Хотелось убедиться, что все на самом деле. Что оно никуда не исчезло — не показалось. Как будто это сон, и скоро я проснусь. Так не хотелось просыпаться и нащупать, что колечка нет!

— Да, — подтвердила мама и допила то, что было в стакане. — Твоя сестра выходит замуж за декана национального университета. Потому ее и взяли так поздно, когда набор уже окончен.

— Понятно.

— Так что Лена будет юристом. Пойдет работать судьей. Или прокурором. Да, Ленусь? Лучше судьей. Там больше платят. И тебе пойдет судейская мантия. Я точно знаю. Вот как представлю тебя в этой мантии... Как объявляют перед заседанием на целый зал: "Судья Николич! Всем встать!" — фантазировала мама.

И, видимо, только я одна смутилась из-за этих слов.

— А почему Николич?

— А? — не поняла мама. — Что ты говоришь, Лена? Тьфу ты, извини... Лана. Мама пьяная немножко.

— Если Лена замуж за декана выходит, то почему тогда "судья Николич"?

— Да ладно вам, бабы... — разрядил отец обстановку. — Дай бог, если возьмут секретарем в райсуд. Ну или хоть приставом...

Под столом что-то бахнуло. И папа сдержанно вздохнул. Я знала, что это за вздох — мать давила каблуком ему на ногу. Чтобы не сказал чего-то лишнего.

Папу было жаль.

— Я рада за Лену, — надела я улыбку на лицо. — Правда. Я рада, что ей так повезло и она нашла вторую половинку. Это важно. Очень важно. Пожалуй, даже самое важное для девушки... Для любого человека.

— Спасибо, — сухо ответила Лена.

И мы снова погрузились в тишину. Но ненадолго. Мама вдруг заговорила о Марате.

— Ты лучше расскажи нам, как сама живешь. Как у вас там с ним? Не обижает тебя Марат Булатович?

Меня аж передернуло.

— Что? — я как будто услышала нечто страшное. Какое-то признание. Только зашифрованное. Я его услышала, но еще не поняла — не расшифровала для себя. Но на подсознании все точки над "I" уже расставились. — Как ты его назвала?

Но мать проигнорировала мой вопрос.

— Он хороший человек. Порядочный мужчина. Человек слова. Таких еще поди поищи. И материально обеспеченный.

К чему она все это говорит? Почему в таком ключе? Разве мать не должна его бояться, ненавидеть, желать моему похитителю всего худшего, что есть на земле и за ее пределами? Он же отобрал у нее дочь. Родную дочь.

— Вы пытались меня вернуть? — спросила я в лоб. Но родители молчали. Тогда я повторила свой вопрос, зайдя с другого ракурса: — Почему вы даже не пытались? Почему вы не попытались меня вернуть?

Я держала это в голове с самого начала, как попала в его руки. С тех самых пор, как жизнь изменилась. Я не хотела возвращаться — мне нужен просто ответ, вот и все. Почему? Что их заставило бездействовать и молчать? Это был страх или нечто другое?

— Но разве тебе с ним плохо? — спросила мама. — На твоем месте такому мужику радовалась бы любая нормальная девка. Не говоря уже о том, что ты...

Она умолкла. Стала резать что-то на тарелке. Будто я не слышала ее последних слов. Ну или просто не поняла.

— О том, что я "что"? — пришлось мне переспрашивать. — Что я "инвалид"? ЭТО ты хотела сказать?

— Послушай, Лана, — встрял между нами отец, — он помог нам решить многие проблемы.

— Чего? — не понимала я. — О чем ты говоришь?

— Он погасил нам ипотеку за жилье. Помог купить машину. Даже вон Лене оплатил учебу на годы вперед.

— Серьезно? — поражалась я. — А как же история о том, что Лена выходит замуж за декана?

— А... — отмахивался папа, тоже выпив. И забыв, что можно и нельзя мне говорить. — Это мамка придумала, чтобы не стыдно было людям рассказать просто, — раскрыл он все секреты и стал материться на мать, что она снова его терроризирует. — А ну кончай мужа по ногам лупить! Что хочу, то говорю!

— Мама, это правда? Он помог вам деньгами?

— Он сам к нам приехал и сделал предложение... Сказал, что закроет вопрос с обвинением и даст еще денег сверху, если мы...

— Если вы что? — билось мое сердце. Я отчаянно искала оправданий для семьи. И если все это правда...

Закладка:

— Если мы откажемся от претензий. Не будем претендовать на тебя, — объясняла мне мама. — То есть... не станем к вам мешаться и требовать, чтобы он тебя вернул.

— Понятно, — выдохнула я со странным облегчением. — Так значит, Марат вам заплатил?

— Он не только заплатил, но и замял судебное дело. Его вернули в наш суд и признали несчастным случаем. Все обвинения сняты. Проблемы больше нет, — сказала мама и с гулким звуком вытащила пробку из бутылки.

"Проблемы больше нет", — повторила я мысленно.

Проблемы больше нет.

Все, из-за чего заварилась эта каша, уже в прошлом. Я должна была стать подсадной уткой, а в итоге выйду замуж за Марата. И все с этим согласны. Если бы я сейчас об этом сказала, то никто бы не был против. Все бы одобрили. Или же... всем бы было наплевать.

— Это танзанит? — вырвала меня сестра из мыслей. — Это что, и правда танзанит?

Она схватила меня за руку и стала рассматривать кольцо. А я сжала пальцы в кулак, чтобы она не дай бог не сняла с меня подарок. Я была в таком состоянии, что могла за такое и глаза ей выцарапать.

— Да, танзанит.

— Класс! — была впечатлена сестра. — Прямо как кулон на шее у Розы! В этом фильме... Как его? Ну... где они плывут на корабле, стоят на носу, держась за руки... А потом ее парень тонет, не умея плавать.

— Лена, — возмутилась мама, — не мели ерунды. Все он умел там плавать. Просто было холодно, и Джек замерз, спасая Розу.

Было странно это слушать. Казалось, что моя родня уж слишком увлеклась кинематографом, чтобы заметить, как я уйду.

Даже папа не сдержался и решил сказать свое веское слово:

— Дурацкое кино... Почему он просто не вылез на ту доску? Там же было куча места. Если б я был в воде и стоял вопрос жизни или смерти, — рассуждал отец с серьезным голосом, — я бы нашел еще пару кусков и привязал бы их к двери. Сделал бы нормальный плот.

— Ага, конечно, — возмущалась мама. — Ты только на словах такой герой. А сам вон даже плавать не умеешь. Вырос в Ленинграде, а плавать не умеешь.

— Ну и что?! — разошелся вдруг отец. — Ну и что, что в Ленинграде?! А где тут у нас плавать вообще, ГДЕ?! Это северное море, в нем не поплаваешь! Вода холодная!

Они бурно ругались на пустом месте. Шла перепалка ни о чем. Мать и отец сидели через стол друг от друга, и я всем сердцем надеялась, что не буду потом как они. Мне бы не хотелось, чтобы мы с Маратом были такими, как мои родители. И как бы там ни было, я бы никогда не отдала свою дочь за деньги. О какой бы сумме ни шла речь.

— А я вот снова плавать начала, — сказала я вдруг. Посреди спора.

И все умолкли. Не было ни криков мамы. Ни ворчанья папы. Лена тоже сидела и молчала. Было такое чувство, будто никто не услышал моих слов.

Так продолжалось с минуту. Мы сидели и молчали. Мама с папой что-то ели.

Сестра едва слышно прошептала:

— Зачем дарить голубые алмазы, если она их даже не видит? Тупизм...

Я думала, что это все. Финал.

Но затем моя мать поддержала разговор:

— А я уже и не помню, где та медаль подевалась. С прошлого раза.

Сложно сказать, к чему это было. Но я решила все же высказаться.

— Готовлюсь снова выступать в марте. Шестого числа. В том спорткомплексе, что и год назад.

— Это похвально, — поддержал отец. — Похвально, дочка. Молодец. Чем не повод для гордости? Ты образчик стойкости духа.

На мгновенье я почувствовала, как краешки губ поднимаются. Я начинала улыбаться. Было приятно. Все же родителям не все равно.

Вернее, так мне показалось.

— Тоже мне большая честь, — вздыхала мать. — Одно издевательство над человеком. Бог и так здоровья не дал, так они попридумывали все эти... псевдоолимпиады.

— Не "псевдо", а паралимпиады, мама, — приходилось мне оправдываться за весь спорт для незрячих.

— Ну я ж и говорю, — не успокоилась она, — имитация бурной деятельности. Только бы деньги распилить бюджетные. Нашу Лану используют как дойную корову.

— Для меня это важно. Я хочу бороться за золото. И... — запнулась я в сомнениях, — буду рада, если вы приедете и поддержите меня.

Я очень хотела это сказать. И искренне надеялась, что они согласятся. Неужели я много прошу? Это и правда так сложно — просто уважать свою дочь и то, чем она занимается? Впрочем, на что я рассчитывала? Что все вдруг резко изменилось? Они и в прошлый раз не пришли. Я выступала в одиночестве, хотя других поддерживали. Даже тех, кто вылетел в первом же туре. Отчасти потому я и застряла на бронзе — банально не было стимула. Казалось, что всем наплевать. Никому я не нужна. Как и мое дурацкое плавание.

— А что там поддерживать? — отозвалась мама. — Победители заранее известны.

— Это неправда, — сжала я зубы от обиды. — Ничего такого нет.

Но у мамы тут были собственные взгляды:

— Все так и есть, ты просто плохо знаешь жизнь, лапуля. Кто больше заплатил, тому и золото. Кто меньше занес важным шишкам — тому второе место. Ну а для нищих, как семья Николич, — тяжело вздохнула моя мать, — бронза... Я вот ничего не платила — потому и бронза.

Она упускала из виду тот факт, что нас соревновалось куда больше, чем три человека. Но какое это имело значение? Меня в тот момент интересовало лишь одно.

— Так вы приедете?

— Ну а зачем это надо, Лана? — ранил меня глупый ответ. — Зачем мы там нужны? Будет ведь Марат — он все порешает. Деньги у него есть. Так что хочешь золото — будет тебе золото. Скинешь нам фотку потом, если хочешь.

Но я так и не услышала ответа. Мне хотелось точно понять, что это отказ. И тогда я просто сниму с них любую ответственность. Буду элементарно знать, что семьи у меня нет. Это только называется семьей. Если мама говорит не просто ерунду, а настоящую правду.

— Вы приедете? — повторила я дрожащим голосом. А под глазами собиралась влага. Я ведь никого из них не видела. И все, что у меня есть — это слова. Их слова. И мне так хотелось услышать обычное "да". Чтобы убедить себя, будто все не так и плохо. Я не идиотка.

— Лана, — решила вставить свои пять копеек моя сестра, — тебе же мама человеческим языком говорит — соревнования ненастоящие. Просто показуха.

— А что настоящее? — спросила я. — Какие соревнования настоящие? Которые по телевизору показывают?

— Да! — выпалила мама и развеяла сомнения. — Которые по телевизору показывают... Вон наши, погляди, сколько золота из Токио привезли. Ты видела?

— Нет, — мотнула я головой и грустно улыбнулась. — Представь себе, не видела.

— Извини, — услышала я это слово после стольких лет игнора. — Прости, мама выпила немножко... Понятно, что ты не видела. Куда уж тебе, бедолаге.

Это было забавно. Мама мерила мои успехи не по тому, что они значат для меня, а насколько они престижны для общества.

— То есть, если бы меня по телеку показывали, то ты бы пришла? Ты бы признала, что соревнования настоящие?

— Да, — легко ответила мама. — Если бы тебя по телевизору показали, на тебе крест, — наверное, крестилась она в тот момент, — я бы поверила, что у вас там настоящая олимпиада. А это так... кружок самодеятельности.

Слышать подобное было унизительно. Для любого человека. Но что я могла сделать?

Лена пыталась разрядить обстановку и пойти мне якобы навстречу.

— Хотя бы на ютубе какие видео выкладывали бы. В тиктоках там... Я бы на канал зашла и маме показала бы. А так...

Мои слезы высохли. Они хотели сбежать по щекам, но в какой-то момент я успокоилась. Взяла себя в руки. И спросила в последний раз. Скорее как прощание, нежели реально понадеялась на согласие.

— Спрошу в последний раз. Вы приедете болеть за меня шестого марта?

Они обе молчали. Храбрости не хватало бросить понятное "нет", ведь это неудобно. Неприятно. Родные так не поступают — я просто ставлю их в неловкое положение. Так что, видимо, посыл был таков, что я должна все и так понимать без их объяснений.

Закладка:

Хорошо. Ну и ладно. К счастью, у меня есть человек, которому все это небезразлично...

Но когда я уже поднялась из-за стола, то папа сказал:

— Конечно, дочка. Мы приедем, — прозвучало неожиданно. Я понимала, что отец не решает за других, но его внезапная поддержка хоть немного сгладила углы. Была надежда. — Я вот только резину зимнюю куплю — и мы приедем шестого числа с самого утра. Чтобы места хорошие занять. Будь уверена.

Думаю, папа хотел бы встать и обнять меня на прощание, но под столом его прилично колотили по ноге. Мать была не в восторге от его предложения. Но слово не воробей. Вылетит — не поймаешь.

— Спасибо, — бросила я напоследок. — Спасибо, пап.

Его финальный жест подарил мне улыбку. Пусть и неуверенную, слегка натянутую. Но все же улыбку. И надежду. Надежду на то, что они приедут.

19

Марат

Мы расписались. Я — в костюме. Она — в великолепном бирюзовом платье, словно королева. Не мог налюбоваться и чувствовал себя самым счастливым челом на планете. Безо всяких натяжек и кривляния душой. Я не жалел о своем выборе, ни капли.

Предложил вояж в другие страны, но Лана не хотела. Сказала, что ей и дома хорошо. Что она боится оставить Марлу на чужого человека. Да и никогда не летала — не хотела рисковать в такой ответственный момент. И я принял ее позицию такой, какой она была.

Мы женились без свидетелей. Без гостей. Ей не хотелось говорить родителям.

Но мне на них плевать, так что так тому и быть. Предоставлены сами себе и просто радуемся жизни вместе, в теплых объятиях.

Лана очень переживала из-за соревнований. Была на них буквально помешана. Даже плакала ночами. Я просыпался и видел, как она сидит на краю кровати и плачет. А когда спрашивал, из-за чего — она просто молчала. Ложилась в постель и накрывалась с головой. На утро всегда повторяла одно и то же: "Нервничаю из-за соревнований".

Само собой, это на меня давило. Я начинал жалеть, что предложил ей реванш. Это ведь я сам настоял на участии. Она не была уверена, что готова к этому. Да и как к такому можно быть готовым? Если у тебя внутри ребенок...

Я решился поднять эту тему накануне заплывов. Третьего или четвертого марта. Буквально за день, как все это случилось. Предложил Лане спрыгнуть, отказаться от затеи и просто не участвовать. Чтобы избавиться от стресса, не грузить себя негативом и усталостью. Все это было из благих побуждений, я элементарно не хотел ее подставить под удар и потерять ребенка.

Но Лана мне тогда сказала, что если она это не сделает сейчас, то будет жалеть до конца своих дней. Что для нее это дело принципа. И она хочет доказать своим тупым родителям, что она может побеждать. И она сильный человек, который не бросается словами. Если пообещала участвовать и победить, то обязательно примет участие и наденет на шею медаль с позолотой.

***

(Шестое марта. День соревнований)

Я пообещал ее поддерживать, как бы все ни шло. Хоть с неба будут падать камни, хоть вода в бассейне станет закипать или напротив расступаться перед мессией — я буду рядом и помогу чем смогу. Единственное, что мне нельзя — это "покупать победу".

— Пообещай мне, что не будешь это делать, — говорила Лана перед тем, как войти в раздевалку. — Обещай, что не станешь подтасовывать результаты, давать взятки и шантажировать судей, чтобы они поставили мне высший бал. Я хочу победить честно.

— А разве я так когда-то делал?

— Делал, — ответила она без раздумий. — Делал, и я тебе за это благодарна. Ты спас этим Марлу. Я это помню. Но сегодня... это просто другое. Понимаешь? По возможности не вмешивайся. Если все будет по правилам, то победит сильнейший. Надеюсь, что это буду я. По крайней мере, — вздохнула она тяжко, — я попытаюсь это сделать. Хорошо?

— Хорошо, — ответил я и чмокнул ее в лоб.

Мы обнялись перед стартом, и Лана растворилась за дверью раздевалки. Мне туда нельзя — там только женщины. Причем спортсменки — народ опасный. Впрочем, все тут были с похожей проблемой: соревновались либо полностью незрячие, либо пловчихи со слабым зрением. Некоторые слепы. Некоторые вполне неплохо видят, даже что-то читают на ходу...

Взял читнуть и я. На столе лежали правила заплывов. Увесистая книжечка, которую мне надо проштудировать, пока есть время. Вполне возможно, что пригодится сегодня.

Марла осталась дома за старшую. Позволил ей валяться в тепле, пока нас нет. И она, как мне кажется, была не прочь такой "работы". В целом она привыкла, что если Лана со мной, то ей можно не беспокоиться. Умная псина. Нечего сказать. Ну или ленивая просто стала. Одно из двух.

— Участникам — на старт! — скомандовал рефери.

К бассейну вышли пловчихи в закрытых купальниках и шапочках. Некоторые были пестро "одеты", некоторые — нет. Моя Лана надела классический черный купальник и скромно стояла напротив стартовой тумбы. Еще мгновенье — и она поднимется на позицию, чтобы прыгнуть в воду. А затем пуститься вплавь на время.

В паре метров от меня завыла свора девок и парней. Они все выкрикивали имя.

— РЕ-ГИ-НА! — орали они дружно. — РЕ-ГИ-НА! РЕ-ГИ-НА!

Все это внимание — девчонке в желтом купальнике. В отличие от большинства, она не была незрячей. Один глаз был функционален. Так что, помахав своим поклонникам, Регина надела черные очки, чтобы быть как все, и тоже поднялась на тумбу.

Почему Лана не видит, хотя бы как она? Разве это справедливо? В одном соревновании плывут как те, кто не видит ничего с рождения, так и те, кто просто надевает на морду очки, чтобы якобы проплыть все в темноте... Но я в такие штуки не верю — так и жду от Регины подвоха. Она наверняка этим воспользуется. Не удивлюсь, если увижу ее в финале.

Бесит. Вся эта ревущая армада за спиной. Будто нет других пловцов — только эта Регина.

— Лана, я с тобой! — крикнул я погромче.

Но она, мне кажется, даже не заметила. Не расслышала, что это я. Может, я ее так только отвлекаю...

— СТАРТ! — гаркнул пожилой мужчина в белой рубашке судьи.

Он протяжно просвистел... все десять участниц пригнулись. Будто брали старт на спринте. На каждом купальнике — по номеру. У Ланы — это номер "восемь". Хорошее число. Сильное. Восьмерка — боец, число победителя. Который достигает все своими силами. В честном и равном бою.

"Марш" — будто произнес утробный стартовый сигнал. И эта грубая сирена была знаком схватки между лучшими за лучшее.

— Лана, давай, малыш, давай! — подбадривал я, едва успевая шагать вдоль бассейна.

Целых пятьдесят метров — и все это за какие-то тридцать секунд. Всего лишь полминуты. И вот она развернулась, чтобы плыть обратно. Вырвалась вперед и обогнала всех, кто шел с ней корпус в корпус. Даже хваленая всеми Регина была только третьей... Под конец дистанции она поднялась на второе место, но мне было все равно.

Лана победила.

— ДА-А-А-А-А!!! — так сильно радовался я, что обратил в свою сторону внимание, казалось, всех присутствующих в зале.

И только фан-группа Регины яро поддерживала лузера в желтом купальнике. Точно так же кричали, поздравляли и верили, что их кумир непременно обойдет номер восемь в полуфинале.

Но это будет через час. А пока — отдыхать.

— Марат! — топталась на месте Лана. — Марат!

— Я здесь, малыш.

Подбежав к ней, я впился в мокрые губы и заставил их порозоветь.

— Я прошла? Прошла ведь?

— Ты не просто прошла — ты показала лучший результат.

— Что, серьезно?! — обрадовалась Лана. — Нет, ты это серьезно говоришь?!

— Конечно.

Где-то на заднем плане объявляли результаты. И Лана не расслабилась, пока не услышала собственное время. Оно было на вершине рейтинга.

— Вау... — выдохнула она, расплывшись в улыбке.

Такой счастливой я ее еще не видел.

— Молодчина, всех порвала. Хочешь есть? Тут кафешка в фойе. Можем спуститься и перекусить. Чтобы силы накопились к следующему заплыву.

Закладка:

— А родители? — спросила она все с такой же широкой улыбкой от уха до уха. — Они это видели? Видели, как я проплыла первый тур?

Я оглянулся на почти пустынный зал. Там не было никого, кто бы отдаленно походил на мать или отца моей жены. Даже болельщики желтого купальника ушли отпраздновать второе место.

— Мне жаль, но их нет.

Как только я сказал это, яркая улыбка стала вянуть. Лана не могла поверить, что это так — они не приехали. Так надеялась на родню, а они повели себя как дерьмо. Пообещали, но не явились.

— Неужели нет...

— Прости, но я их не увидел. Народу тут не особо много, так что... если бы были, то я бы их...

— Понятно, — опустила она глаза привычно в пол. — Значит, не приехали.

— Но, может, еще приедут. Сегодня гололед, повсюду пробки. Светофоры не работают. Сама ведь знаешь, как мы долго добирались.

Я стоял и как дурак их оправдывал. Знал ведь, какие они люди. Достаточно было откупиться от них, чтобы имя дочери казалось родной матери чужим. То же про отца. Она их мало интересовала. Только с Леной своей носятся — этой малолетней шлюхой.

— Да, наверное, — кивнула Лана. — Наверное, ты прав. Они просто опаздывают. Главное, чтобы к финалу успели. Там будет трудней всего, — сказала она, вздохнула и оперлась на мое плечо виском. — Надеюсь, я пройду полуфинал.

— Конечно пройдешь, — удивился я. — О чем вообще речь? Ты вон уделала всех с первого раза. Естественно, ты пройдешь в финал. А там и золото в кармане.

— Может случиться всякое. Но... — вспомнила Лана о клятве, — обещай, что не будешь влиять на результат. Хочу быть уверенной, что победила честно. Для меня это важно.

— Конечно, — улыбнулся я. — Не вопрос. Буду только смотреть и подбадривать. За всю семью.

— Хорошо, — тянулись ее губки по краям. — Спасибо.

— Хочешь, я им позвоню? Возьму за жопу и пригоню сюда. Будут здесь за полчаса. Обещаю.

— Нет, не надо. Я так не хочу. Только не так. Если им и правда безразлично, я хочу это знать. Хочу в этом убедиться. А фальшивая любовь... Я от нее так уже устала.

— Я понимаю, малыш, — прижимал я Лану к себе, закутав в полотенце. — Понимаю.

Впереди нас ждал второй заплыв. И все должно было пройти легко, как по маслу. Не было малейшего сомнения, что мы пройдем в финал. Для этого достаточно проплыть в восьмерке — попасть в число первых восьми финишировавших. Что могло быть проще? Это же восьмое, бляха, место...

Но все пошло кубарем. И лишь потому, что сильнейших пловцов принято ставить рядом — в соседние дорожки.

Не успели мы поворковать, как прозвучала серия свистков — Лану вместе с остальными, кто прошел в полуфинал, приглашали к старту. Я пожелал ей ни пуха, ни пера, на что Лана лишь кивнула. Может, пловцам надо желать что-то другое?

Так или иначе, она надела черные очки, которые никак не влияли на уровень света в голубых глазах. А вот для некоторых конкуренток это был барьер — тот самый сдерживающий фактор. И мне совсем не нравилось, как ведет себя шалава в желтом.

Регина проходила мимо Ланы и нарочно задела ее плечом. Прямо реально ударила, как нападающий в американском футболе. Лана не поняла, кто это был. Зато я это прекрасно видел. Хотел было даже пойти и разобраться, но сучка стала на соседнюю тумбу и надела очки.

Лежачего не бьют. И я пообещал, что не буду вмешиваться. Медали тут дают не за борзость и количество фанатов. Цыплят по осени считают, а пловцов — по финальному заплыву. В этот раз будет достаточно, чтобы Лана пришла в первой шестерке. Ну или даже восьмерке. Восьмое место будет гарантировать участие в финале. Но я не думаю, что будет что-то кроме первой позиции — моя девочка точно станет лидером. Уже на первом бассейне. Вот увидите, поклонники Регины...

Старт!

Прозвучала громкая сирена. Все нырнули и поплыли вдоль цветных канатов. Кто-то тормозил, цепляясь за барьер руками. Кто-то неудачно вынырнул и сбился с курса. Пара человек были просто слишком медленными, чтобы побороться с группой лидеров. А во главе этого клина шли двое — моя Лана и Регина — номер десять.

— Так, малыш, давай! — продвигался я вдоль дорожек. Их тут было целых десять. Но только одна из них меня притягивала как магнит. Она плыла быстрей и быстрей. Все больше отрываясь от второй. — Давай, Лана! Ты ее обходишь! Ты лидер!

А возле меня горланили другие:

— РЕ-ГИ-НА! РЕ-ГИ-НА!

Их было больше. Но я уверен, что не слушала нас ни Регина, ни Лана. Они бились в собственном мире. Там была вода, барьеры по бокам и цифры таймера. Отсчет секундомера. Только это и ничто другое. Каждый спортсмен понимал, что успех зависит от мастерства, упорства, правильного дыхания. И если ты хорошо подготовился к соревнованиям, то ты победишь. Этот актив обязательно выстрелит — победит сильнейший. Ну а слабый — проиграет.

Вот только некоторые слабаки считали по-другому. Например, девчонка в желтом. Непосредственная конкурентка Ланы. Она знала, кто плывет возле нее. И понимала, что пройди этот пловец в финал — ее песенка спета. Золота ей не видать, как собственных ушей. Поэтому ждать и надеяться был не ее вариант. Регина просто взяла и испортила сопернице заплыв.

— Эй! — крикнул я, когда увидел эту дерзость. — Что это было?! Че за хрень?!

Когда Лана дошла до края бассейна и развернулась кувырком, эта тварь взяла и сорвала с нее очки. Просто выставила руку и прошлась когтями по лицу моей девочки. Содрала шапочку, очки. А затем как ни в чем не бывало развернулась и поплыла в обратном направлении. А Лана замерла на месте, не поняв, что произошло. Наглоталась воды и запаниковала.

— Лана! — кричал я ей. — ЛАНА! — но она растерялась. Не могла сориентироваться, потеряла направление. — ПЛЫВИ ВПЕРЕД! ПЛЫВИ ВПЕРЕД!

Она взяла себя в руки. Натащила дебильные очки, которые нужны по правилам. И не важно, насколько ты слеп. Без них никак. А потом пустилась вплавь как догоняющая. Я подбадривал ее как мог. Был готов хоть прыгнуть в бассейн и помогать ей плыть. Но этот инцидент ей все перекроил. Она утратила энтузиазм, теряла веру в себя. Уверен, ей было страшно. Ведь это я со стороны все видел, понимая, кто тут сука. Но она не понимала.

Лана только слышала, как финишируют другие. Первый, второй. Затем третий и четвертый номера. Из бассейна вылезали почти все уже. И под конец дистанции сильнейший атлет пришел лишь предпоследним. Только девятым. Вторым с конца. И это значило конец. Лана не прошла — в полуфинал ее не пустят.

— Марат, что произошло? — паниковала она, держась на воде. — На каком я месте?

— Освободить бассейн для тех, кто плывет в финале! — командовал рефери. — Номер восемь — марш из воды! Можете идти домой, вы свободны!

— Что? — была шокирована Лана. — Нет... как так получилось? Неужели я не прошла?

Толпа Регины радовалась. Было шумно. Песни-пляски. Но не для меня.

— Эй, судья! — крикнул я вдогонку тому пердуну. — А как же запрещенные приемы?!

— Вы за номером восемь? — спросил он, даже не оглядываясь. — Забирайте ее. Пусть вылезает. Вылезть из воды! — продублировал он для Ланы.

И она закрыла лицо от расстройства.

Он довел ее до слез! Все они — эти бездушные твари!

— Нет, не вылезай! — отбил я атаку, все так же догоняя деда. — Будет перезаплыв!

— Чего?! — ощетинился рефери. — Какой еще перезаплыв?! Вы кто вообще такой, чтобы тут мне командовать?!

Я взмахнул у него перед носом долбаной книжечкой, которую перелистал уже вдоль и поперек. Так вот... в этих правилах было одно интересное место.

— Вот, — ткнул я пальцем в пункт 12.7, — читаем: "Пловец, оказавшийся на пути другого пловца и помешавший ему пройти дистанцию, дисквалифицируется"! ДИСКВАЛИФИЦИРУЕТСЯ, МАТЬ ТВОЮ!

— Еще чего! Не хватало только, чтобы мне тут дилетанты всякие указывали, кого дисквалифицировать, а кого выгонять! Я человек простой: вижу, что кто-то приходит девятым — оставляю этого пловца в полуфинале! Понятно?!

Закладка:

— А как же нарушение желтого купальника?!

— Марат, умоляю тебя! — просила меня Лана отступить и не скандалить. — Не надо! Я согласна с решением и ухожу!

Но я не мог такого допустить. Это было бы нечестно. Не для такого результата моя женщина так много плавала и ждала этих задротских соревнований.

— Стой — не вылезай! — показал я ей рукой, будто это что-то меняло. В тот момент мои глаза были прикованы к зрелому рефери. Мужчине уверенному, самодостаточному. Ведь он знал — кулаки тут ни к чему, а правила написаны такими, как он. А не такими, как я. — Это вообще нормально, что пловец мешает сопернику проплыть дистанцию, а все пихают голову в песок, как страусы?! Или у нас тут не только участники, но и судьи незрячие?!

Главный скрестил руки на груди и посмотрел на меня хитрым, пронзительным взглядом шерифа. Тут он заправлял. Но по мне было видно, что не отступлюсь. Стало быть, схватка не на жизнь, а на смерть.

— О каком еще желтом купальнике ты кудахчешь, петушок? Я рефери. Я не смотрю на их попки и сиськи. Мне до лампочки, что у них там под трусами и какого цвета купальник. Для меня не существует даже имен и фамилий. Только номера. Ты можешь мне назвать тот номер? Который якобы помешал твоей девчонке показать свой результат...

— Номер десять.

— Номер десять? — удивился дедуган. — Вон та пловчиха? — показал он в сторону толпы, которая носила на руках Регину, словно рок-звезду.

— Да. Это она. На развороте вылезла в соседнюю дорожку и сорвала рукой очки. Стащила шапочку. Я все это видел... Странно, что вы этого не видели.

— Твои обвинения голословны, — отмахивался старик. — У тебя нет никаких доказательств. Освободить бассейн для проведения финала!

Лана снова попыталась выйти из воды, но я распсиховался и орнул на весь бассейн:

— НЕТ, Я СКАЗАЛ! БУДЕТ ПЕРЕЗАПЛЫВ!

Все смотрели на меня и на судью. Лана плакала. Я уже чувствовал себя виновным в том, что предложил участвовать. Все так хорошо сперва шло, а теперь вдруг превратилось в цирк на дроте. Гребаный позор! И мне, и спорту, и соревнованиям!

— Ха-ха-ха... — прищурил левый глаз судья. — Ты мне тут вот на серьезных щах втираешь, будто чемпионка прошлого года берет и мешает плыть другой пловчихе? Серьезно? Да она ее одной левой может победить...

— Правила одни для всех, — тряс я книжечкой в руке. — Если один участник помешал другому, то его не допускают к следующему заплыву. А тому, кто пострадал и не смогу показать своего времени, дают перезаплыв. Разве не так?

Судья сделал паузу, пожевав ментоловой жвачки.

А потом сказал:

— Если докажешь, что такое было — дисквалифицирую виновных. Доказать не можешь — марш из моего бассейна. И чтоб больше я тебя не видел.

Доказательства? Он хочет доказательств? Да легко! Эту сучку все снимали на айфоны — вот сейчас эти видосы и помогут.

— Дай сюда, — вырвал я телефон у какого-то парня, который кружил вокруг номера десять. — Я видел — ты снимал ее заплыв. — Зайдя в галерею и промотав немного к середине, я развернул экран и показал судье все то, что видел сам. Своими глазами.

Он присмотрелся. Снова отмотал. Просмотрел внимательней.

А затем поднял руку вверх и скомандовал:

— ПЕРЕЗАПЛЫВ! — это слово вызвало волну эмоций по всему бассейну. Но потом он бросил хищный взгляд на девку в желтом купальнике и отчеканил: — Дисквалифицирована.

— Что?! — зашумела толпа. — Так нечестно! Вы не имеете права! — кричала Регина. — Я ничего не нарушала! Да я тут одна достойна прохождения в финал! Вы че, верните телефон!

Я посмотрел на Лану и понял, что натворил. Мои старания сделали только хуже. Если раньше она хотела драться и побеждать, то теперь она не хотела уже ничего.

"Фу-у-у-у..." — доносилось от наказанных и тех, кто не хотел перезаплыва. Результат никто не может предсказать — теперь в финал могут пробиться совершенно новые люди. Но для Ланы это честный и заслуженный шанс.

— Номер восемь — жулик! — долетел ко мне предсмертный вопль Регины.

И от него мою Лану просто прорвало.

— Я ничего не хочу! — ревела она, забившись в угол бассейна. В самом глубоком месте, под стартовыми тумбами. — Не надо было это делать! Я не хочу... ничего уже не хочу...

— До старта пять минут! — сказал судья.

Я понимал, что она или решится на прорыв, или расклеится окончательно. И при взгляде на Лану было чувство, что скорее второе, чем первое. У нее пошла истерика. Прямо здесь и прямо сейчас — психика не выдержала. Так и знал, что этим кончится.

— Лана... — тянулся я к ней, стоя на коленях над бассейном. — Лана, малыш...

— Они не пришли! — рыдала она. — Никто не пришел, им всем плевать!

Я еще раз бросил взгляд на скамейки — не было и намека на родителей. Ни их, ни сестры-близняшки. Никто не приехал поддержать. Вообще никто. Только я один, но это не в счет. Чуда не произошло, и это чертовски плохие новости.

— Да, их нет... — спускался я в воду. Прямо в одежде. Вошел уже по пояс. — Но разве это важно?

— Что ты... что ты делаешь? — не знала Лана, что происходит.

"Мужчина, что вы делаете?!" — прилетело где-то сверху.

А я спустился в воду и поплыл к своей жене. Как идиот. Как клоун. Пусть зовут как пожелают, но мне было жаль, что она так много старалась, а теперь сдалась. Если это случится, то потом Лана будет жалеть. Всю оставшуюся жизнь. А это неправильно. Я обещал ее поддержать, что бы ни стряслось. Как бы все ни шло. Хоть камни с неба — я буду рядом.

— Привет, номер восемь.

Я подплыл к ней, ухватился рукой за поручень. А второй — обнял ее покрепче и прижал к себе.

— Зачем ты это делаешь? Ты что, залез в одежде?

— Да, залез в одежде, — подтрунивал я над собой. — Вот такой вот я придурок.

— Ты психопат, Стрельбицкий, — ругала она меня, а сама закрыла глаза и лежала на груди, улыбаясь. — Просто больной. Таких сумасшедших еще не встречала.

— Я тоже... Таких, как ты, еще не встречал.

Мы поцеловались. Под короткие свистки рефери. Под крики мелких судей. Все орали, что накажут меня. Что позовут полицию. Якобы тут есть дежурный участковый. Но кто ж зовет полицию на соревнования незрячих? Тут все спокойно. Просто муж залез в бассейн и успокаивает девушку в купальнике. Такова она есть — настоящая поддержка от родных.

— Мне уже ничего не хочется, — пожаловалась Лана. — Ни золота, ни победы, ни финала. Все равно это никому не надо.

— Мне надо. Тебе надо. Нам обоим надо. Ты ведь столько к этому шла.

"До старта две минуты!"

— Я не уверена, что это мне нужно. Я просто увлеклась мечтой. Хотя думать надо было о другом. О семье, о браке. О тебе, в конце концов. О ребенке. А я просто эгоистка — ухватилась в свою детскую мечту и ставлю все на карту. Разве взрослые люди так поступают?

— Взрослые люди не плавают в бассейне, одевшись в джинсы и свитер. Ты согласна?

— Ха-ха-ха... — рассмеялась Лана, теребя моб мокрый воротник из-под свитера. — Ты смешной.

— Сделай это для меня. Для себя самой. Я ведь знаю, ты хотела.

— Я хотела доказать что-то родителям, — призналась вдруг она. — Я думала, что делаю все для себя, что хочу стать победителем и повысить свою самооценку в собственных глазах. Но на самом же деле просто мечтала удивить маму с папой. Хотелось доказать им, что я не хуже Лены. Что я... — скатились у нее слезы по щекам, — что я не пустое место и... могу чего-нибудь добиться. Чего-то серьезного... Вот только мама была права. Она была права, когда говорила, что все это ненастоящее. Эти соревнования — просто ерунда. Тут нет ни журналистов, ни камер, ни громких имен. Всем наплевать на нас. Никто о нас не узнает. И родители не смогут посмотреть по телевизору, как я надеваю медаль чемпионки.

"Готовность к старту!"

— Чего ты сейчас хочешь? — спросил я Лану и прижался губами к ее холодному лбу.

— Хочу домой, Марат. Я просто хочу домой.

Закладка:

Я посмотрел на нее. На моргающее табло результатов. На очень злые лица судей, которые сдержали слово — привели ментов, чтобы упечь меня в тюрьму за хулиганство.

И ответил ей предельно просто. В духе предыдущей фразы.

— Тогда давай ты проплывешь этот заплыв — и мы поедем. Только один раз. И если не передумаешь — мигом домой. Выкупаем Марлу. Обещаю.

20

Марат

Я сделал все, что только мог. И теперь стоял под стенкой как покорный зритель — пообещал организаторам и полиции, что не подойду к бассейну ближе чем на два метра. Главное, что Лана там осталась и сделала еще одну попытку.

— Номер восемь — минута и шесть! — прозвучало из динамика. — Проходит в финал.

— О-о-о-о! — радовался я как ребенок.

Она это сделала, она прошла в финал!

Вот только настроение у Ланы было так себе. Я все был готов к тому, что мы отправимся домой. Если она сейчас подойдет ко мне и скажет, что не хочет принимать участие в финале, то я ее пойму. Пожалею и пойму. Все же это ее соревнование, а не мое. И если радости участия нет, то...

Конечно, я понимал, отчего так вышло. Стоял весь мокрый, в тяжелой от воды одежде, на руках — гусиная кожа. Было холодно. Но разве это проблема в сравнении с тем, что тебя обещали поддержать родители, но не явились? Лана была подавлена.

Ко мне не подходила. Просто ждала вместе со всеми нового свистка. Перерыв между полуфиналом и финалом был небольшим, особенно после того, как объявили перезаплыв. Так что Лана хотела просто добить еще один спринт и забыть об этом, как про страшный сон. Она жалела о своем решении принять участие. И это было грустно. Весь тот азарт, тот спортивный интерес — он просто растворился. Ей казалось, что никому это не нужно. Кроме меня. И только потому, что я ношусь с ней, как с драгоценностью.

Неужели это я виноват? Что я еще мог сделать, чтобы она поверила в себя и улыбнулась?

— Хм... — почувствовал я вибрацию от телефона. Он смог пережить купание. — Неизвестный номер... Алло?

Я принял звонок и услышал голос, который явно не ждал услышать.

— Господин Стрельбицкий... — говорила женщина.

И я нахмурил брови.

— Кто это?

— Вам звонит та, по кому вы должны были работать. Но проявили человечность...

Азиза Листьева.

— Где взяли этот номер?

— Вас это удивляет? — спросила она с иронией в голосе. — Я же главред крупного издания. Мы, журналисты, ничуть не слабее спецназа в этом плане.

— Хах... — улыбался я, припоминая те чувства. Когда пощадил ее и отпустил на день рожденья сына. — Как прошел ваш праздник?

— О... — восторгалась она, — все прошло отлично. Арут задул все одиннадцать свечей. Были аниматоры...

— Аниматоры? Не поздно ли для аниматоров? Пацану ж одиннадцать уже...

— Хочу продлить ему детство, — забавно ответила Листьева. Надо запомнить эту фразу. — Не хочу, чтобы он быстро стал взрослым и понял, как все устроено вокруг... Вам ведь известно о смерти Ярослава Шварца?

— Да. Я знаю, что он умер.

— Скажите честно, это же ваших рук дело?

— С чего вы взяли?

— Ходят слухи, что вы были последним, кто видел его живым. Стало быть...

— На то они и слухи, — ответил я уклончиво. — Шварца убила не пуля. Он сдох от наркоты. Вот и все. Больше мне добавить нечего. — Я сказал все так, как было на самом деле. Я его не убивал, как и просила Лана. А слово я держу, раз обещал. — Но вы ведь не для этого позвонили, верно? Вы хотели что-то узнать... Вы не из тех людей, кто звонит кому-то просто так.

Она рассмеялась.

— Ха-ха-ха... и то правда... Я хочу у вас взять интервью. Вы очень ценный инсайдер, многое можете рассказать. Никто не узнает, кто источник. Мне нужна только информация.

Мое прошлое будет долго меня преследовать. Даже если я дам обет всепрощения.

— А мне какая польза?

— Ну, я человек довольно влиятельный. У меня есть целая команда журналистов, операторов, злобная кучка людей с камерами, — посмеивалась Листьева. — Мигом приедем и снимем что угодно. Покажем все по телевизору. Только свистни о чем-то важном...

У меня вдруг родилась идея.

Я взглянул на Лану. На унылый пустующий зал. Вспомнил, как она страдала от отсутствия внимания. И решил ей сделать внезапный подарок. Решил ее немного подбодрить.

— Э... — пытался я соображать быстрей. Пока еще не объявили старт. — А если это что-то не очень важное? Просто нужно именно мне...

— Тогда оно тоже важное. Просто сугубо для вас.

— Хах... Можно и так сказать.

Они приехали очень быстро. Буквально за десять минут.

Пустоту спортзала заполняли журналисты, люди с камерами. Все болтали и шумели, стало бодро, оживленно. В общей сложности с ней прибыло человек двадцать — все хотели посмотреть на то, как Лана победит.

Вот только она сама об этом еще не знала.

— Где же ваша восходящая звезда? — спросила Листьева.

И я ей показал на девочку в обычном черном купальнике. С резиновой шапочкой на голове и с затемненными очками на шее. Звучал свисток — она готовилась ступить на тумбу и войти в финал соревнований.

— Это моя Лана.

— Симпатичное личико, — улыбнулась журналистка.

— Да, это так. Но вот только эмоций на этом личике не видно.

— Нужны эмоции? — усмехалась Листьева. — Сейчас сделаем... Эй, Лана! — Мне показалось, что она услышала, но не поверила, что это к ней. Голос был незнакомым. Вот она и замерла, прислушавшись. — ЛАНА, МЫ С ТОБОЙ!

— Лана! — кричал я со своей стороны. — У тебя все получится, малыш! Желаю тебе удачи!

Она стояла на стартовой тумбе. Изумленно повернув лицо в нашу сторону. И все никак не могла понять, кто с ней говорит. Откуда взялся незнакомый голос.

— Быстрых секунд и легкой воды! — крикнула ей Листьева. И Лана расцвела.

— Спасибо! — прилетел ответ. Она опять улыбалась. — Большое спасибо!

— Как ты сказала? — удивился я фразе. — Быстрых секунд и легкой воды? Это так говорят пловцам, что ли?

— А ты не знал? — ответила Азиза так, будто это прописано где-то в правилах соревнований.

Откуда я мог это знать? Теперь понятно, почему Лана молчала, когда я желал ей ни пуха, ни пера... Вот же идиот.

Но это были мелочи. Теперь все стало вдруг торжественным, солидным, вдохновляющим. Рефери подал свисток — протяжный, громкий. Это говорило только об одном. О том, что скоро будет старт. Буквально через несколько секунд. И все опять слегка нагнулись, чтобы прыгнуть в воду по сирене.

Все участницы серьезны. Все до единой. Нет и намека на улыбку. И только Лана улыбалась — она была счастлива.

А вся команда журналистов скандировала:

— ЛА-НА! ЛА-НА! ЛА-НА! ЛА-НА!

Я был горд за нее. За всех нас.

Ведь хорошо все то, что хорошо кончается.

Пускай родные Ланы не приехали. Пускай ее чуть не выбили соперники. Пускай ей показалось, что все это лишено смысла. Пусть даже разочаровалась, утратив веру в себя и стимул к победе... Но сейчас она летела к ней словно стрела.

Она прыгнула в воду и стала разменивать метр за метром вдоль пестрых разделительных барьеров. И как бы конкуренты ни пытались это сделать — как бы остальные ни хотели за ней угнаться. Результаты Ланы оказались лучше всех. Она проплыла четыреста метров и вырвала победу с приличным отрывом. Уверен, если бы тут была прошлогодняя чемпионка, ее бы просто раздавили. У Регины не было шансов — золото берет не номер десять.

Номер восемь. Не иначе.

— А-а-а-а-а-а!!! — орали мы все хором. — Лана победила! Победила! ПОБЕДИЛА!

"Победитель — номер восемь, — потряхивал воздух голос рефери из динамика, — Лана Стрельбицкая!"

Это было божественно.

Я пробивался сквозь толпу болельщиков и журналистов. Лану поздравляли другие участницы — просто подходили, чтобы обнять и пожелать удачи. Дружески похлопать по плечу. Судья подошел и надел ей на шею медаль. Красивую, массивную. Пусть Лана ее даже не видит, но она была символом победы. Символом стараний. Символом стремления к чему-то новому. К чему-то лучшему. Как цель развить себя до новой высоты, новой планки. И в процессе развития понять, как много у тебя всего есть. Насколько сильно ты любишь саму жизнь. А золотая медаль — это просто атрибут. Бестолковая вещь без цены.

Закладка:

И потому она бесценна.

— Лана! — крикнул я, когда пробился сквозь толпу и смог обнять ее, прижать к себе. Смог поверить, что она на самом деле счастлива.

— Марат! — ответила она и брызнула слезами. — Боже, Марат...

— Мы это сделали, малыш, — сказал я ей вблизи, — мы это сделали...

А потом наши губы сомкнулись. На виду у всех. Перед объективами, под вспышками айфонов, светом профессиональных камер. Это был мой самый сладкий поцелуй за целую жизнь. Она дрожала от холода и волны адреналина. Но все никак не отпускала мои губы — мы будто прилипли друг к другу и хотелось целоваться дальше. Пока все нас не оставят, не уйдут домой.

Это было незабываемо.

— Можно, я сделаю фото? — похлопал меня кто-то по плечу. — Посмотрите в объектив, пожалуйста. И вы, и Лана.

— А что происходит? — всполошилась моя девочка. — Что... меня что...

— Вы шикарная пара! — крикнула нам Листьева. — В кадре смотритесь великолепно!

— В кадре? — повторила Лана. — Нас что, снимают?

— Да, малыш, тебя снимают, — ответил я и улыбнулся.

А у Ланы слезы на глазах не прекращались. Их стало только больше.

— Боже... — закрыла она лицо руками. — Неужели это правда? Меня снимают...

— Ты молодец, ты это заслужила. Тебя покажут по телевизору.

Я прижал ее к себе и успокаивал. Гладил по спине, по еще влажному купальнику. А сам думал, как все хорошо сложилось. И пытался представить себе эти эмоции — когда ты с самого дна вдруг взлетаешь к небесам. И ощущаешь радость, высшую меру человеческого счастья и успеха. Жизнь прошла не даром.

Просто замечательный день. Лучшего не бывает.

— Лана, можно вопрос? — обратилась к ней Азиза. — Вопрос для наших зрителей...

Она вытерла лицо и искренне улыбнулась.

— Да, конечно, — она терла ладонью красные глаза и смотрела прямо в камеру. Сама того не зная.

Лана стала знаменитостью. Теперь ее точно покажут по телевизору. Надеюсь, ее родня это увидит и поймет свою ошибку.

— Кому бы вы хотели передать привет? — спросила Листьева.

И Лана нервно рассмеялась:

— Передаю привет своей семье... Мама, надеюсь, ты это увидишь. Знаю, ты не верила, что это возможно. Ты вообще в меня не верила, но... — запнулась Лана, чтобы вытереть опять слезу под глазом. — В детей нужно верить. Нужно верить в них всегда. Даже если они слепы, как я. Вот...

Она говорила так искренне и трогательно, что я сам вдруг ощутил ком в горле. Хоть Лана и была во многом лишена того, что принято звать нормальным, обязательным. Она была мудрее большинства людей со зрением. Она видела больше, чем они. И в тот день я только убедился в этой мысли.

— Скажите, вы счастливы? — задали Лане вопрос, который не оставит равнодушным никого.

И она ответила, размашисто кивнув:

— Да. Я определенно счастлива. Сегодня я смогла осуществить одну из своих мечт.

— О, это прекрасно! — радовалась Листьева. — А какие у вас еще были мечты?

— Победа в соревнованиях была моей первой мечтой. Она осуществилась.

— А вторая?

— Вторая? — задумалась Лана. И всем вдруг стало интересно, что же это за мечта такая. Что она ответит на вопрос? Это семья, ребенок? Мечта родить сына? Но она вздохнула, улыбка стала мягче, более сдержанной и нейтральной... И сказала перед всеми теми камерами: — Опять увидеть северное сияние. Хоть одним глазком, — заставила Лана умолкнуть абсолютно всех, в ком была хоть капля человечности. А потом добавила: — Я уже забыла, как это — просто видеть, а не вспоминать...

21

Лана

Я еще долго вспоминала тот день.

День победы. Причем победы не столько над другими, сколько над самим собой. Я смогла это сделать, я поднялась на подиум первенства. Мне вручили медаль, назвав ее золотой. И я искренне надеюсь, что меня не обманули — что она и правда из золота. Или хотя бы с позолотой.

А то ведь мне не видно...

Все это шутки просто. Я была счастлива. Была счастлива быть призером. Была счастлива стать героем репортажа. Была счастлива быть там вместе с ним — возле человека, который вытащил меня из волчьей ямы и поднял до высот, немыслимых ранее. Он сделал невозможное, он подарил мне новую жизнь. И я была за это безумно благодарна Марату. Он мой главный подарок. Он и его сын, которого я рожу уже меньше чем через полгода.

— День скрининга, — сказал нам врач. Когда мы приехали в клинику.

Четырнадцать недель. Самое время делать первый скрининг — подробно обследовать плод. Убедиться, что нет болезней, патологий, каких-либо рисков перед грядущими родами. Словом, специалист осмотрит и меня, и ребенка через аппарат УЗИ, сопоставит результаты анализов. По факту мы получим на руки не один листок разъяснений. Там будут примерный вес, размеры малыша, его пол и еще немало показателей. Все это очень волнительно, интересно. Я немало нервничала. Ведь Марат будет все видеть, а я — нет. Надеюсь, там все хорошо, и мои тренировки в бассейне никак не сказались на здоровье первенца.

— Мне раздеваться? — спросила я на входе в кабинет. — Снимать только верхнюю одежду или...

— Только верхнюю, — ответил врач. — Мне просто нужен доступ к животу, не более того.

— Ага. Понятно.

Марат помог мне раздеться. И сказал, что анализы сданы. Он лично контролировал такие вещи, ни капли не стеснялся, говорил об этом прямо. В основном стеснялась я сама.

— Ложитесь на кушетку.

Узист включил свой аппарат, он начал издавать едва слышимый гул. Похоже не ровный шепот или насвистывание ветра. Ничего пугающего. Но это все, что я могла получить из окружающего мира. А вот Марат сидел перед экраном. Держал меня за руку, чтобы я не боялась, и пообещал рассказывать все, что увидит на картинке.

— О, я что-то вижу, — хихикнул он. И я с нетерпением ждала дальнейших описаний. Врач нанес мне на живот какой-то гель — холодный и липкий — он помогал увидеть то, что находится в утробе. Увидеть малыша. — Там определенно что-то есть. А точнее, кто-то, — говорил пока Марат расплывчатые фразы.

Врач водил приемником по коже. Было холодно, немного страшно. Казалось, что ребенок начал дергаться.

— У меня такое чувство, что Даня нервничает, — не выдержала я. — Ему точно не больно? Вы не причиняете ему вред?

— Нет, что вы, — ответил спокойно медик. Уверена, он к таким вопросам давно уже привык. — На этом сроке плод уже обычно нечувствителен к ультразвуку. А даже если и чувствует его присутствие, то это не более чем... — подбирал он сравнение, — тряска от метро, которое проезжает где-то под землей... Смотрите, папаша, — обратился он к Марату, — видите головку?

— Ага, — явно улыбался он. — Такая махонькая. Совсем как человечек. Только в миниатюре.

— Опиши мне его, — просила я. Лежа на кушетке с широко раскрытыми глазами. — Какой он? Как он выглядит?

— Я вижу носик, — говорил Марат. — Вижу глазки — они закрыты, но это явно глазки. Так... а это у нас... это у нас пуповина, похоже... Так...

— Что еще? Он красивый?

— Красивый? — смеялся мой муж. — Красив ли эмбрион в трехмесячном возрасте? — прокомментировал он с насмешкой.

Но я просто ответила:

— Да. Я хочу все знать. Так ведь нечестно. Ты все видишь, а я нет... Для мальчика ведь красота тоже важна.

— Да... — прозвучало тихо. Неуверенно.

Что-то не так — я это сразу ощутила. Хват руки ослаб.

— Марат, что-то не так? Почему ты молчишь? — А он молчал. Врач водил по мне устройством, но стояла тишина. Он сам ничего не комментировал, и Марат молчал. Меня это пугало. — Он ведь... он ведь мальчик?

Этот вопрос звучал как нечто необязательное. Мы настолько были уверены, что родится сын, что... что... даже не рассматривали прочих сценариев. Он хочет сына. Всегда о нем мечтал. О крепком смелом мальчике, которого обучит приемам карате.

Марат так много фантазировал о том, как будет ездить с ним на рыбалку. Даже рассказывал, что выбрал уже место для закидывания удочек. Что арендует лодку. Они будут рыбачить на озере. А если захотят, когда Данька подрастет, то выйдут в залив. В морскую воду. Там тоже много рыбы. И они вдвоем... как отец и сын... будут... рыбачить...

Закладка:

— Вот, — говорил узист и, скорее всего, показывал что-то на экране, — видите? Думаю, тут и так все понятно. Объяснять не буду... Так бывает. Сперва думаешь одно, а на самом деле все не так, как представлялось.

— Что там? — билось мое сердце все быстрее. — Доктор, что там? Почему вы молчите, это нечестно — говорите.

— Не надо, — прозвучало от Марата. — Я все понял.

— Хорошо, тогда послушаем сердечко...

Режим работы оборудования стал другим. Я начала слышать звук — уже более осознанно. Он был похож на... был похож на удары сердца. Оно билось. Я слышала внутри себя сердцебиение.

— Я слышу, как...

— Вы слышите сердце? — спросил узист. — Мне сделать погромче?

— Да, я слышу, — начинала я нервно смеяться. Прямо до слез. Я впервые в жизни слышу сердце малыша. — Господи, оно бьется...

— Да, — поддакивал врач. — Конечно. А как же могло быть иначе? Конечно, оно бьется.

— Оно бьется, — вытирала я слезы рукавом, — оно так сильно бьется... — Я вдруг прислушалась. Стала вслушиваться в звук и... задала странный вопрос: — А это нормально, что... звук такой странный?

По палате разливался стук пульсирующего сердца. Но он был какой-то "не такой". Не таким, как надо. Другой ритм. Ритм был ломанным. Мне это не нравилось. На слух было легко понять, что удары не синхронны. Они происходят словно хаотично. Словно что-то не в порядке.

— Почему он странный? — спросил медик. — Что именно вас смущает?

— Оно работает нормально? Сердце — мне кажется, что звук неправильный. Хаотичный. Это так надо? На этом сроке это считается нормой?

— Я патологий не обнаружил. Все нормально.

— Просто... — не могла я успокоить материнское чутье. — У меня такое чувство, будто сердцебиение сбито. Оно учащенное. И возникает иллюзия, будто это сразу два отдельных сердца бьются рядом. И поэтому их ритм сливается. Они будто мешают друг другу. У вас нет такого чувства?

— Нет, — хрипло произнес Марат.

Врач умолк на пару секунд, а потом мне сказал:

— Думаю, вы просто слышите собственное сердце. Вот и все.

— О... — поняла я причину. — Вон оно, в чем проблема.

— Вы слышите сразу два сердца — ребенка и ваше. Это нормально. А так... все хорошо.

— Да, правда? — переживала я. — Плод здоров? Отклонений нет? Он хорошо развивается? Нет угрозы потери?

— Не беспокойтесь, Лана. Все показатели в норме.

— Боже, как я рада, — упала с моих плеч гора. — Сперва я так боялась...

Впрочем, врач еще немного поводил по мне холодной штукой, убрал ее, вытерев мне живот.

И весьма загадочно добавил под молчание Марата:

— Ну а то, что выходит за пределы нормы некоторых людей... вы сможете обсудить уже дома, вместе с мужем. Наедине. Я ведь только медик. И показываю то, что видят приборы, — погладил он меня по плечу. Ничего не сказав напрямую. — А приборы не всегда видят то, что нужно родителям. Такова суровая реальность.

Это нам первый раз нормально показали малыша. Но я ничего не видела. А Марат непривычно молчал, словно что-то произошло. Скрининг занял несколько часов, у меня взяли ряд анализов, обещали прислать развернутый отчет спустя пару дней. Но я и его не смогу прочесть. Была связана слепотой по рукам и ногам. А он молчал, вел машину и молчал.

— Что ты там увидел? — нарушила я тишину. Надеялась на нормальный разговор двух взрослых людей. Ведь не может такого быть, чтобы тот самый человек, которому я верила, все это время доверяла как себе... вдруг взял и оградился от меня. Вот так сидел совсем рядом и молчал. — Пожалуйста, скажи мне честно, что ты там видел. На экране. Я ведь знаю, врач тебе все показал. Абсолютно все. А я сижу во тьме...

— Все хорошо, — ответил он сухо. Даже не глянул в мою сторону — не повернул головы при ответе. Будто я провинилась в чем-то. Только в чем? Это ведь его ребенок, только его. Он мой первый и единственный мужчина. Других нет и не было никогда.

— Это не ответ, Марат. О том, что "все хорошо", мне сказал и врач. Но он просто не хотел все говорить при тебе. Ты наверняка запретил ему рассказывать правду... Мне что, позвонить и спросить у них по телефону?

— Тебе не расскажут.

— Почему это не расскажут?

— Такие вещи — они только в документе. И я его сам получу. Завтра. Или послезавтра.

Мы ехали домой. За окном размеренно шуршали шины. Изредка я слышала клаксоны, шум каких-то двигателей, резких тормозов. Все как обычно. В салоне было тихо. А у меня в голове по-прежнему стоял звук сердцебиения. Того, что я услышала в клинике. Внутри меня жил Даниил. И я как мать имела полное право знать всю правду о его здоровье.

— Ты ведь знаешь, я не смогу его прочесть. Расскажи мне главное. Хотя бы в двух словах. Я ведь нервничаю. Вдруг там что-то не так.

— Хм... — странно ухмыльнулся он. — Что-то не так? Может быть.

— Что значит, "может быть", Марат?! — Я разнервничалась и пошла на крик. — Ты меня что, вообще за дуру держишь?! Думаешь, я не понимаю, что ты прячешь от меня что-то важное?! Я хочу все знать!

— Хватит! — рявкнул Марат. Так громко и злобно, как не было уже давно. Он так давно уже не делал. Я его не узнавала. — Закрыла рот и просто помолчи! Дай мне спокойно доехать домой!

— Почему... — стало мне вдруг так обидно, что слезы сами наворачивались. — Почему ты себя так ведешь? Сегодня... в этот день... Мы ведь ждали этот срок, чтобы сделать первый скрининг. Мне казалось, мы чувствуем одно и то же, а ты берешь и просто... просто... — сдавливало мое горло от слез. — Просто ведешь себя, словно чужой. Будто не ты отец ребенка у меня внутри. Ну скажи... — добивалась я, — скажи мне честно, чем я завинила? Что я такого сделала, что ты отвернулся от меня, Марат!

— ХВАТИТ!

Он дал по тормозам. Покрышки завизжали. Нас развернуло на пол-оборота прямо посреди дороги.

Мне стало страшно, я испугалась. И умолкла. Думаю, он этого и добивался — хотел меня просто запугать. Чтобы я замолчала.

Нам сигналили. Снаружи долетали крики недовольных. Я чувствовала тошноту — она подступала все выше и текла одной волной с растущим напряжением.

Он психанул. Он сильно разозлился на пустом месте. Я не знала, почему. Не знала, что будет дальше и к чему нас приведет этот скандал. Я просто умолкла и тихо всхлипывала. Хочет молчания — хорошо, я буду молчать. Только бы не бил. Только бы не ударил меня и ребенка.

Марат был сам не свой. Буквально на взводе. И это было страшно. Я уже отвыкла от такого. Неужели все пойдет насмарку, и мы расстанемся? Только не это. Не дай господи...

Я смолчала. Он ничего не сказал. Повернул руль и продолжил ехать. Мы без проблем добрались домой, но в воздухе стояло что-то нездоровое. Была недосказанность. И нежелание обсуждать нечто важное. Я бы даже сказала — самое важное, что было у нас на тот момент.

— Мы должны поговорить об этом, — набралась я смелости. — Ты мне нужен. Очень нужен, Марат. Что случилось? Не молчи, я умоляю.

— Лучше не надо, — бросил он.

И я услышала забытый звон стакана с кубиками льда. Он пил. Налил себе спиртного и пил прямо с ходу. Только приехав домой — без раздумий плеснул себе в баре и молча глушил уже вторую порцию.

— Я от тебя не отстану, пока не скажешь. Это нечестно — так поступать.

— Ах это нечестно?! — взорвался он опять. Будто я сказала что-то страшное. Будто оскорбила его. Сперва отняла нечто ценное, а потом еще и взяла — цинично спросила, все ли в порядке. Не расстроился ли он. Ведь на такое невозможно обижаться. — Да что ты вообще знаешь о том, что такое "нечестно"?! Ты знаешь, что такое "нечестно"?! — приближался он ко мне, а я с опаской пятилась назад. — Знаешь?! Тебе рассказать, — сорвался он на крик, — ЧТО ТАКОЕ "НЕЧЕСТНО"?!

Между нами встала Марла.

Она громко рычала, угрожала броситься на мужа. На того, кто ее спас от смерти. Кто спас от забвения меня саму. На отца моего ребенка.

Закладка:

Но в тот момент он был как оборотень. Был врагом номер один. Он сам не понимал, что творит. И Марла чувствовала — я в опасности.

— Пожалуйста, Марат!

— Ушла с дороги! — крикнул он. И я услышала щелчок затвора в пистолете. — Убери ее сейчас же, а то пристрелю!

— Нет, пожалуйста! Возьми себя в руки! Умоляю!

Марла лаяла и скалилась. А он держал перед собою ствол.

Неужели все вернулось? Неужели это было просто сном, просто сказкой? Он меня обманул — ничего не изменилось? А как же та любовь, о которой он рассказывал?

— Я пристрелю собаку, если ты ее не успокоишь!

— Но ведь это же Марла! Как ты можешь так говорить?!

Мне реально не верилось, что это он — тот самый человек, которого люблю. Это не мог быть он — кто-то другой. В его тело вселился демон, злой дух. Мой Марат не мог так говорить, он не мог просто взять и приставить к Марле пистолет.

— Доберманы — не собаки, — слышала я подзабытые слова. Нас будто отбросило на месяцы назад. Когда он был слеп и жесток, а в голове была одна лишь месть... Вот только за что он мне мстит сейчас? Была ли новая причина?

— Неужели ты выстрелишь? Я в это не верю... Ты не такой, я знаю. Ты не можешь быть таким. Ты изменился. Ты другой.

— Она загрызет и тебя, и ребенка. И меня вместе с вами. Вот увидишь. Лучше пристрелить и закрыть этот вопрос.

Я протянула вперед руку. Нащупала пистолет. Обняла его сперва одной ладонью, затем второй. И поэтапно разжала его пальцы. Хотела вытащить оружие. Ведь по-прежнему верила — он не выстрелит. Это ложь.

— Отдай мне его. Отдай. Просто разожми свои пальцы и отдай. Вот так... — Он не противился. Марат ослабил хватку — я смогла переложить массивный пистолет в свои ладони. И неожиданно поняла простую вещь. — Он ведь даже не заряжен... — Я держала пистолет и понимала, что в нем нет магазина. Он его не зарядил, даже не пытался. Все это был только блефом. Он был подавлен, был расстроен. Был загнан чем-то в угол и не знал, как быть.

Жизнь его к такому не готовила. Вот только что стало причиной? Что?

— Мне надо уехать, — бросил Марат, надевая снова куртку.

— Куда ты?!

— Буду поздно...

Это все, что он сказал. Просто взял и оставил меня одну.

А сам уехал.

22

Марат

То, что я увидел, повергало в шок. Это не должно было произойти. Только не так. Просто не верилось — чтобы я и вдруг так... Я не мог ей это сказать в глаза. Просто не мог. Ведь понимал, как это было важно для нас обоих. И для меня, и для Ланы.

Я злился будто на нее. Но на самом деле злился на себе. Я не мог принять этот факт, мне надо было время. Надо было переварить и смириться. Такого я не ждал, к такому невозможно подготовиться. И чтобы принять все как есть, мне требовались силы, требовалась уверенность, что я все делаю правильно. Мы не имели права на ошибку — только не теперь. Мы зашли уж слишком далеко, чтобы сомневаться.

Сомнения в выборе — самое страшное зло. Которое ело меня изнутри в тот день.

Когда я снова навестил отца...

— Добрый день, Марат Булатович, — улыбнулась мне женщина на ресепшене. — Давно вас тут не было. Я уже стала побаиваться, не случилось чего с вами.

— Все хорошо. Извините, что так долго не заглядывал. Было много важных дел и хлопот.

— Приятных хлопот? — уточнила она с прищуром.

— По большей части — да, — поджал я губы, попытавшись улыбнуться. Но попытка была жалкой. Я опустошен, мне хотелось уединиться. Хотелось на время где-то спрятаться и разобраться с мыслями.

Хотя на самом деле я прекрасно понимал — решение принято. Я его приму именно таким, каким оно должно быть в идеале. На подсознании я это понимал уже. Потому и приехал сюда — желал объясниться с отцом. Рассказать ему о чем-то важном.

— Он у себя в комнате, — провела меня администратор дома престарелых. — Он смотрит фильм. Я скачала ему дюжину хитов об альпинизме. Доктор говорит, что это полезно в его случае. Дает ощущение свободы, будет меньше проблем с кровотоком мозга. Нормализует черепное давление... — остановилась она у белой двери с номерком. — Мы открываем вечером окно, чтобы казалось, будто он в горах. Ему это нравится. Он... он как будто чувствует, что вернулся на родину... И порой он что-то вспоминает. Может вдруг вспомнить дальнюю родню. Подробно рассказать о бабушке, вспомнить кличку кота. Фамилии одноклассников, — грустно улыбалась она, понимая, как это тяжело — видеть отца в таком состоянии.

Привыкнуть к такому невозможно. Но здесь ему лучше, чем было со мной. Мы с ним как вулкан и гроза. Яблоко от яблони близко падает.

— Он вспоминал обо мне?

Женщина качнула головой и пожала плечами:

— К сожалению, нет. Мне очень жаль. Но отец о вас не говорил. Боюсь, он вас забыл. И мы... — разводила она руками, — мы не хотим его тревожить этим, как вы и...

— Да, все правильно, — взял я ее за плечо. — Я так и просил. Все верно. Не надо его мучить этим. Пусть все будет как есть... Можете идти.

По коридору застучали каблуки. И пока их равномерный стук не утих, я не решился повернуть дверную ручку. Чтобы войти к отцу, с которым мы не говорили уже пару месяцев. Наш последний разговор закончился не очень хорошо — он обозвал меня слабаком и сказал, что я ему не сын. Что я не достоин носить его фамилию. Что династия Стрельбицких — это воины, которым равных нет. А я...

У меня даже детей не оказалось, чтобы продолжать наш род.

И вот — у меня были новости для отца. Которых я ему не расскажу.

— Здравствуй, отец.

Он сидел в старом кресле и смотрел телевизор. На экране шел снег, суровые люди с ледорубами в руках пытались покорить высокий пик. Они были сильны и суровы, полагались на инстинкты и питали себя целью — такой же большой и высокой, как сама гора. Окладистые бороды, покрытые льдом усы, глаза, направленные в лицо смерти — все это было близко отцу по духу. Он уважал только сильных людей. А сила в его понимании — это умение жертвовать во имя цели. Идти к ней без остановки. Пока не дойдешь. Или не погибнешь.

Я присел возле него неподалеку — на кровать. И просто смотрел. Наблюдал за тем, как он смотрит в телевизор без малейшей эмоции. Все его морщины, возрастные складки на грубой смуглой коже — они не говорили больше ни о чем, кроме как о стойкости. Непоколебимости. Несокрушимости. Монолитной стабильности, которой позавидует любой солдат.

А мой отец был не любым солдатом. Он был одним из лучших. Если не самым лучшим. И все же мне казалось, что он несчастен. Его жизнь его не сделала счастливым. По-другому он не мог ее прожить и прямо никогда не заявлял, что жалеет о чем-то. Кроме того, что мы покинули Афганистан, не закончив свое дело. Но глубоко внутри, мне иногда казалось, он хотел бы мне что-то сказать. Нечто нормальное, по-отцовски. Но выходило все равно другое.

— Знаешь, извини, что я давно с тобой не болтал, — говорил я один. А папа молчал. Даже не смотрел в мою сторону, словно не видел. Словно даже не слышал. Будто я привидение. — В прошлый раз мы повздорили. Вышло некрасиво. Я не должен был так говорить, признаю. Хотя и ты сам, уверен, тоже знаешь, что так говорить, как... — выдохнул я и вдруг осознал, как нелепо все это звучит.

Какой в этом смысл — в этих объяснениях? Он меня все равно не слушает. Разве для этих слов я сюда приехал?

— Говорю ерунду...

Я встал с кровати и отдернул шторы. Открыл окно на всю ширину и закурил.

Посмотрел на отца. Протянул ему зажженную сигарету. И он ее взял. Без слов, без благодарности. Просто взял и закурил после меня. И это было лучше всяких примирений. Он реагировал, был живой. И понимал меня. Пусть даже и прикидывался овощем. У него на это были веские причины — он устал. Он прожил долгую насыщенную жизнь, а теперь просто ждал своего часа. Больше ничего не желал.

Включая общение со мной.

— Знаешь, я женился, — сказал я без долгих прелюдий. Просто взял и сказал. — Вот... это случилось. Я первый раз в жизни взял себе кого-то в жены.

Закладка:

Я достал вторую сигарету, прикурил ее. И присел на подлокотник его кресла. Просто оперся пятой точкой, чтобы быть поближе. Он продолжал сидеть и смотреть свое кино. Только изредка подносил сигарету к губам и выпускал через время облако дыма.

Курить здесь запрещалось. Но сегодня был особый случай. Он мой отец. И я его люблю. По-своему.

— Ее зовут Лана, — продолжил я рассказ. Хоть и понимал, что он, скорее всего, ничего не запомнит. Он вообще мог не понять, что это я — его сын. Отцом уже давно двигали рефлексы. Какие-то старые привычки. Обрывки воспоминаний. Море осколков, которых не собрать.

А может, отец и не пытался. Как сказал профессор.

— Мы встретились случайно. Так вышло. Я спутал ее с другой. А когда узнал поближе, то понял, что уже не могу отпустить. Она особенная. Необычная. Таких я не встречал. А если бы и подумал, что это возможно, то никогда бы не решился. Она сделала меня другим, сделала меня слабым. Знаю, ты бы это осудил. Но я не могу уже иначе. Только с ней я чувствую себя нормальным. Хотя ее саму никто нормальной не зовет. Вот так, — пожал я плечами под тихий звук киноленты. — Такой вот парадокс...

Папа сидел в кресле неподвижно. Сверху могло показаться, что он уже уснул. Может, так и было на самом деле. Он устал. Пожилые люди быстро устают. Но... Может, оно и к лучшему. Он не услышит того, что я ему скажу. А я должен был выговориться. Просто обязан. Это жило во мне и не давало покоя.

— У нее черные волосы, — описывал я Лану. — Светлая, почти что белая кожа. Прическа обычная. Просто длинные волосы до лопаток. Но все равно, как они уложены. Хоть собраны в хвост или разбросаны по плечам. Я люблю ее не за волосы. Вернее, не только за волосы... Глаза — они даже не голубые, как обычно бывает, они как будто лазурные. Красивые. Очень красивые. Люблю в них смотреть... Вот только Лана — она...

Я хотел ему сказать о слепоте, но передумал. Не думаю, что это важно. Зрение или его отсутствие никак не повлияло на мой выбор. Я ее не брошу из-за этого. Но и выбрал как единственную тоже не из жалости. Это было другое. Нечто такое, что и сам не мог объяснить. А отец не поймет, если даже попытаюсь.

— У нее есть собака. Доберман. Веселый, игривый, резвый. Много бегает, прыгает. Лана его любит. Вернее — не его, а ее. Марла — сука. Но щенков у нее нет. Мы таким не заморачивались. Она хорошая псина. Я ее сперва немного невзлюбил. Думал, что заводить собаку — плохая идея. Но потом эта Марла сослужила службу. Защитила Лану, когда я был не рядом. Вот такая вот история, отец...

Мы сидели и докуривали. Я то говорил, то затягивался — еще чуточку осталось возле фильтра. А вот папа все скурил уже. Держал между пальцев окурок. И смотрел на него, о чем-то думая. Может, что-то вспомнил? Хотел бы я знать, о чем были его мысли в тот момент.

— У Ланы была мечта, — выкурил я последнюю затяжку. Взял бычок у папы и выбросил все в окно, чтоб его потом не ругали. — Хотела поучаствовать в соревнованиях по плаванию. Да так чтоб не просто поучаствовать. А победить. Завоевать там золото... И я ей немножко помог. Она поучаствовала. И даже победила. Представляешь? Я сам не ожидал. Был уверен, что все ограничится просто участием. Спортивным интересом. Но Лана меня удивила. Она стала золотым призером, мать ее так... Удивительная баба, — задумался я, глядя в пустоту. И представляя Лану. — Я ей рассказывал, как много у тебя таких медалей. Орденов. Как ты гордишься каждым из них и точно так же, как она, в свое время добывал их немыслимой жертвой. И отвагой. Каждая медаль — словно отдельный мир, отдельная история. Отдельная жизнь.

Я еще долго говорил. Где-то битый час.

Кино закончилось. Давно шли титры. Играла тихая инструментальная музыка. Я понимал, что каждый визит мог стать последним. Поэтому и не спешил домой. Хотел подольше задержаться. Элементарно побыть с отцом. В детстве так бывало очень редко. Я видел его только на фотографиях. Пока не вырос и не пошел наконец в армию.

Но детства у меня не было. С отцом — так уж точно.

Комната проветрилась. Запаха дыма почти не было. Я закрыл окно. Задернул шторы. Выключил телевизор. Приобнял отца напоследок и ушел.

Вернее, я хотел уйти. Но уже на выходе услышал его голос.

— Вчера мне снилась мама, — он это произнес. И я остановился. Замер в проходе и просто слушал. — Я вспомнил, как мы были счастливы. Она была снова молодой и улыбалась... Эта улыбка — она лучшее, что было в моей жизни, — сказал мне папа и потом добавил тихо: — Не считая тебя, Марат.

Я сделал пару мелких шагов и присел возле него на корточки. Смотрел в эти уставшие глаза и грустно улыбался.

— Спасибо, пап.

— Если эта девушка хоть на каплю так хороша, как ты о ней рассказываешь — не упусти свой шанс. Держись за нее крепко и не отпускай ее руку. Что бы ни случилось. Иди за ней везде, куда бы она ни шла и куда бы тебя ни завела... Именно там и будет твой дом, — говорил отец без капли сомнений. — Именно там ты и найдешь свое счастье.

Он закончил говорить и просто улыбнулся — краешком рта. Очень сдержанно. Но я заметил. Я погладил его по ладони и пожелал спокойной ночи.

— Спасибо, отец. Я запомню то, что ты сказал. Ты мне очень помог... Отдыхай.

Я выключил верхний свет и собрался уже было уйти. Но он сказал еще одну вещь. Впрочем, где-то я эти слова уже слышал...

— А собаку пристрели. Ненавижу доберманов.

23

Лана

Марат приехал поздно.

Я ждала его в пустой холодной постели. Много плакала. Боялась, что он не вернется. Мне и правда казалось, что вся наша сказка может закончиться внезапно — точно так же, как и началась. Он просто исчезнет из моей жизни, как появился. И мне придется строить ее заново. Возвращаться к родителям. Или искать другие варианты.

Но он вернулся. Я услышала звук мотора и поднялась на кровати. Марла была рядом — лежала в ногах, прямо на одеяле. Она меня не покидала. Чувствовала долг и защищала. Ей передавались мои эмоции — она видела, что я плачу. Ощущала мой страх и старалась не отходить ни на шаг. Но когда Марат вошел в спальню и приблизился ко мне... она даже не рычала.

Марла знала, что он хороший. Об этом знали мы обе.

— Прости меня, малыш.

Он сказал это, стоя на коленях у кровати. Обнимая меня за плечи, поглаживая по спине. И я просто кивала. Была рада лишь тому, что он вернулся.

Пах табачным дымом и немного холодом. На улице был мороз. А я его согревала.

— Хорошо, — ответила я. — Мы оба тебя прощаем. И я, и Даниил. Мы принимаем тебя обратно — в нашу дружную и добрую семью.

Он сказал, что ему надо было подумать. О чем именно — это хороший вопрос. Но Марат сказал, что с ребенком все в порядке. Ему нечего скрывать, и отчет по результатам скрининга был хороший. Все развивалось правильно, никаких отклонений. Говорил, что он видел на экране ручки, ножки. Очертания лица. Говорил, что ребенку повезло и он унаследовал мою внешность, а не его.

"Значит, не будет уродом", — сказал он.

Я на это лишь смеялась. Потому что никогда не считала его некрасивым. Он прекрасен. И лицо — не исключение. Даже несмотря на шрам, к которому я быстро привыкла. Марат — это лучшее, что я могла найти в этом мире. С тех пор как мы стали близки, он ни разу меня не обидел. Ни разу не ударил. Ни разу не обозвал, не упрекнул. Не пожалел о том, что сделал выбор в пользу такой, как я. Хотя мог заполучить любую. Просто любую.

Он никогда меня не обманывал. И только в одном ему пришлось мне соврать. Он сказал, что пол ребенка неизвестен. Что было слишком рано. Что тело малыша еще не сформировано полностью. Да и УЗИ на таком маленьком сроке не может показать всего на сто процентов. Якобы во многих случаях определить, кем ты беременна — мальчиком или девочкой, можно только на последнем месяце. А то и по факту самого рождения. Но я ему не верила.

Я точно знала — во мне девочка. Он увидел это и не смог принять.

Закладка:

Мы так сильно хотели сына. Он мечтал о нем с самого начала. А я все испортила. Все сломала. Оказалась непригодна. Не смогла сделать для него самого простого — подарить наследника. Подарить своему мужу сына. Ну разве это сложно? Родить сына... Мне казалось, что это наверняка. Я даже перестала спрашивать у врача о поле на последующих осмотрах. Не хотела давить на болезненные точки.

Хотелось верить, что Марат с этим смирится. И даст мне шанс исправиться. Позволит мне родить еще раз. И тогда, я уверена, будет все именно так, как он хотел. Будет точно сын. Как и должно быть в красивых историях вроде нашей.

И все равно... Какой бы это ни казалось фантастикой, я продолжала верить, что пол неизвестен. Что УЗИ и правда не всегда показывает, кто там — парень или девчонка. Многое зависит от техники и компетенции специалиста. Да и сам ребенок может быть весьма активным и не иметь большого желания позировать перед экраном.

Мне хотелось верить, что когда наступит этот день, когда у меня начнутся схватки и отойдут уже воды... я услышу от акушерки заветное слово: "мальчик". Она скажет, что родился мальчик. И Марат улыбнется. Он обрадуется до небес. И будет любить нас еще больше, чем сейчас. Когда все еще туманно.

Но когда тот день настал и мы оба оказались в родильной палате.

Все случилось совершенно не так. Предугадать такое я не могла.

***

(День рождения ребенка)

— Дышите глубоко и ровно, — повторял мне женский голос.

А я почти не чувствовала тела. Оно было словно не моим.

Боли не было. Скорее шок. От осознания того, что это скоро произойдет — я рожу. И схватки. Они не прекращались.

— Я пытаюсь, — приходилось мне оправдываться. Но нормально дышать едва получалось. Вдохи были короткими и рваными. Воздуха не хватало не то что для потуг, а даже для того, чтобы остаться при сознании. И понимать, что происходит вокруг.

— Вам надо тужиться! Тужьтесь!

— Я пытаюсь! Пытаюсь!

Ужасно болела спина. Поясницу так страшно ломило, что хотелось отрастить еще одну руку — просто чтобы массировать спину и немного облегчить симптомы.

— Давай я помассирую, — предложил Марат.

И мое тело благодарно отзывалось на массаж. Может, со стороны это казалось малозначимой деталью, но он мне серьезно помогал. Мой муж был силен не только физически, но и морально. Поэтому когда дело дошло до родов, он без сомнений решил присутствовать. И теперь, когда счет уже шел на минуты, одна его рука массировала поясницу, а вторая — держала меня за ладонь.

Я держалась за эту руку, как за спасательный круг. Тогда мне казалось, что стоит разжать пальцы — стоит ее отпустить... И я исчезну. Просто не выдержу. Не доживу до момента, когда Даня закричит в свой первый раз. Я так хотела это сделать. Так мечтала родить ему сына, хоть и незрячая. Но разве можно запретить себе стремиться быть мамой, стать матерью? Пусть я и не вижу ребенка, как видят его остальные роженицы.

Но я вижу его сердцем. Вижу его во снах. И его видит сам Марат — а это главное.

— Давай-давай-давай! — кричала акушерка. — Еще совсем немного, самую малость! ТУЖЬСЯ! ТУЖЬСЯ!

— Тужься, Лана, — повторял за ней Марат, пока я сжимала его руку, словно пыталась ее расколоть подобно ореху. Было так трудно, так тяжело... Но эта рука — она будто давала мне силы. Он будто делился со мною энергией. Забирал всю боль и страх, наделял мое тело невиданной выдержкой и стойкостью. — Малыш, давай! Ты сможешь! Еще немного! Ну же!

Я стиснула зубы и напряглась в последний раз. Финальный раз.

И все получилось.

Я родила. Я родила ребенка. Родила дитя. Подарила наследника. Теперь он отец. Марат стал отцом, как я и хотела. Как и мечтала все эти девять месяцев, что вынашивала жизнь у себя под сердцем.

— Девочка! — донеслось до меня из темноты. — У вас родилась девочка! Поздравляю!

Девочка.

Это была девчонка.

Я откинула голову на койку и хотела плакать. Мне хотелось просить у него прощения. Ведь он знал это. Знал наверняка. Знал уже давно, только не хотел меня расстраивать. Марат делал вид, будто не видел этого. А на самом деле принял правду как была — что это не сын. Не Даниил. Его нет. И никогда не существовало.

— Прости меня, — говорила я ему под плач ребенка. — Прости, пожалуйста. Я так хотела сделать тебя счастливым...

— Не волнуйся, малыш. — Он склонился надо мной и поцеловал меня в ужасный потный лоб. С прилипшими к нему волосами. Как настоящий любящий мужчина. А потом сказал слова, которых я никогда не забуду: — Я люблю вас всех одинаково. Теперь у нас в доме будет три девчонки.

— А-хах... — смеялась я сквозь слезы. — Ты и Марлу всчитал?

Но тогда акушерка сказала:

— Тужьтесь дальше! Тужьтесь еще... у вас вторая девочка! Двойня!

Марат

Лана не знала, что происходит. Она поняла, что случилось, только когда ей на грудь положили ребенка. Нашу первую девочку.

Крохотную, розовую куклу. Она не была похожа на человека — скорее на кусочек чуда, о котором я мог только мечтать. Решение присутствовать на родах было правильным. Я не прогадал, когда решил ей помочь. Лана обнимала малышку и пыталась описать себе ее лицо кончиками пальцев. А я уже знал, как они выглядят. Причем обе.

У меня не груди дрожала точно такая же девчонка. Они близняшки. Это наследственность. Им просто было, в кого пойти. И они это сделали. Хоть никто из нас не думал, не гадал. Не представлял такого. А следовало бы.

Девчонки) У меня родились сразу две девчонки...

Да, мы хотели сына.

Вернее, это я хотел сына. Красивая история, практически классика на все времена. Брутальный мужик оплодотворяет женщину, чтобы та ему подарила наследника. Непременно сына. Чтобы он... И вот тут хороший вопрос, который я задал себе впервые на том скрининге. Когда увидел на экране два плода.

Я тогда подумал: а что если обе — девочки?

Что тогда? Неужели я от них откажусь? Я ее брошу? Оставлю свою жену и уйду на поиски той, что родит мне сына? Именно сына?

Но какой в этом смысл? Зачем мне был именно сын? Что я собирался с ним делать, с этим мальчиком — он ведь всего лишь ребенок. Обычный ребенок, которому нужно обычное детство. Не война, не умение стрелять и бить других в лицо огрубевшим кулаком. Ему нужна лишь семья. Нормальная, добрая, теплая. И полная.

А я своего отца до армии почти не видел. Он появлялся только раз в году — когда почитали память воинов-афганцев. Его привозил армейский водитель. Камуфляжный джип подъезжал к самим ступенькам школы. И он приходил ко мне в класс, чтобы рассказать моим знакомым о войне. О том, как это важно. Как вся наша жизнь — это война. И если ты не боец, то ты никто.

И потом он уезжал. А все мои сверстники завидовали мне. Мол, какой у тебя батя крутой, как же тебе повезло. Он настоящий герой. Учительница говорила, что я вырасту и буду таким же. Буду как мой папа — спасать родину, пока все спят и дурачатся. Ей казалось, что она делает добро. Что она наставляет меня на правильный путь. А в итоге... в итоге я пришел туда, откуда начинал.

Я снова был тем парнем, который боялся. Который не был в себе уверен, ведь не знал — справится он или нет. Сможет ли дать тем, кто на него надеется, все, что от него зависит.

Но когда я получил отчет из клиники и там было указано, что пол обоих детей с вероятностью девяносто пять процентов — женский... Я просто решил, что это нормально. Бояться — это нормально. Не быть уверенным на все сто — тоже нормально. Даже если ожидал чего-то другого. Я понимал, что не умею ладить с девочками. Я никогда себя не представлял тем отцом, которому вплетают в бороду ленточки, рисуют фломастером тени на глазах и красят ногти лаком, украденным у мамы.

И все же. Когда я это представил, то улыбнулся. Мне хотелось это попробовать. Хоть все эти фантазии и не вязались с моим имиджем, образом сильного солдата. Который никого не щадит. Но если я терплю собаку... то я вытерплю все. Даже лак на ногтях. Если придется.

Закладка:

Я ей так и не сказал. Лана не знала о том, что будет двойня, до самого конца. До самых родов. Ей не показалось тогда — внутри ее утробы и правда бились сразу два сердца. Маленьких, почти микроскопических, но сердца. Каждая из девочек поместилась на моей ладони. Настолько крохотными они казались при рождении. Но для меня они значили как целый мир вокруг, и даже больше.

Но Лана бы мне не поверила. Я и сам не до конца был уверен, правда ли это — смогу ли я любить их так, как любил бы сына, похожего на меня. Но когда их достали, когда они появились на свет. Когда акушеры их старательно вытерли, взвесили и дали мне на руки... У меня просто не было слов. Не было ни грамма сомнений, что это оно — отцовское счастье пришло. В двойном размере.

Лана подарила мне все, о чем я только мог мечтать.

С ней я обрел стимул жить, стимул быть добрее и нормальней. Я с ней обрел прекрасную и верную жену. Обрел друга на всю жизнь. Обрел покой и домашний уют. Обрел семью и детей. Она дала мне все, что только можно пожелать.

А у меня из головы все никак не выходил тот день в бассейне. Ее победа. Когда она надела медаль и на камеру сказала... Сказала, что мечтает снова увидеть северное сияние. Ведь она так устала просто вспоминать. Хотела снова его увидеть собственными глазами.

***

(День операции на мозге)

Лана

Он снова держал меня за руку. Как в тот день, во время родов. И тогда все прошло хорошо. Безо всяких сомнений — только благодаря ему. Если бы не Марат, я бы не смогла. Я бы ни за что не победила в соревнованиях, я бы ни за что не решилась родить. Я бы никогда не решилась жить полноценной жизнью — если бы не он.

Я благодарила судьбу за это каждый миг. Не проходило и дня, чтобы я мысленно не помолилась Вселенной за щедрый подарок — мужчину мечты, о котором лишь могла фантазировать.

Но мечты, как мне кажется — на то и мечты, чтобы однажды они сбылись.

— Марат, я не чувствую руки... — мне было страшно. — Ты меня держишь? Прошу, не молчи. Не отпускай мою руку, пожалуйста!

— Да, малыш, я здесь. Я держу тебя. Не бойся. Все будет хорошо.

С тех пор как я стала матерью, прошло четыре года. Девочки выросли, пошли, заговорили, они ездили в садик, учили буквы. А я их до сих пор так ни разу и не видела. Такие чудесные дети. С ними так хорошо. Я их так сильно люблю... А увидеть не могу.

Я часто себя винила за это — что неспособна дать им многого. Дать такого, что дают другие матери. И если бы была возможность вернуться в тот вечер, когда я вылезла на крышу посмотреть на северное сияние... Я бы не вылезла на крышу. Не покинула бы спальню. Не послушала бы сестру. И уцелела бы.

Но тогда я думаю о том, что не останься я слепой — не было бы обмана, не было бы Марата. Не было бы ничего из того, что я имею.

А зрение можно вернуть. По крайней мере, так утверждали врачи.

Время пришло. Случился прорыв. И те, кто раньше был обречен, вдруг получили шанс. Внезапно обрели надежду. И среди них была я — лежала в операционной, засыпая от наркоза.

— Я отключаюсь... — сказала я вполголоса. — Я засыпаю. И боюсь, что больше не проснусь.

— Не бойся, малыш. Они говорят, что шансы высоки. Вероятность ошибки минимальна. Уже много людей вернули себе прежние силы. Настал и твой черед увидеть мир в привычных красках. Увидеть меня. Увидеть детей. Увидеть Марлу.

— Марла, — дернулась я. — Ты не забыл покормить Марлу?

— Нет, не забыл. С ней все хорошо, — успокоил меня Марат. И я почувствовала, как немеет все во рту. Я переставала говорить. Язык уже не слушался. Я и раньше видела лишь тьму. А теперь я просто засыпала. — Врачи сказали, операция продлится долго. До шести часов. Но для тебя это будут секунды. Ты не успеешь заснуть, как сразу же проснешься. И сама увидишь результаты.

Это было последнее, что я разобрала.

Наркоз меня вырубил. Я видела сон. Совсем недолгий. В этом сне я видела нас — всех четверых. И Марлу. Был погожий весенний денек, мы играли на траве. Гоняли мяч, толкались и визжали, словно дети. Было очень весело, забавно. Я видела только ноги — смотрела на мяч и на кроссовки. Видела свои ноги. Ноги Марата. Ноги девчонок. Но не лица.

А потом появилась Марла и украла мяч. Она унесла его куда-то. Я хотела поднять голову, чтобы осмотреться. Чтобы увидеть наконец их лица — посмотреть на них и понять, как выглядит на самом деле вся моя семья...

Голова с трудом, но поднялась. Такое чувство, будто она свинцовая и никогда не поднималась. Но хоть я это и сделала — било солнце. Такое яркое и белое. Я ничего не видела из-за него и невольно зажмурилась.

Затем приоткрыла глаза. Совсем чуть-чуть. Они мне что-то говорили. Я отчетливо слышала голоса. Мужской и два детских. Они все еще стояли рядом и ждали, пока я подниму ресницы и взгляну на них на всю ширину глаз.

Я щурилась, мне было больно. Зрачки резал яркий свет. Но мне удавалось с этим бороться. Сделав рывок, я их открыла полностью. И вокруг стояли силуэты.

Сперва нечеткие, как привидения. Но затем они набрались тяжести, линии окрепли, стали более яркими, сочными, контрастными. Реальными.

Они стали реальными.

Я больше не спала. Я просто видела их собственными глазами, как и много лет назад.

— Марат, — позвала я мужа. И почувствовала на руке его ладонь. Он был рядом. И более того — я его видела. Видела, как он тянет ко мне руку. От самого плеча. — Я тебя... — тянулась я к нему, — я тебя вижу. Это ты.

Он взял меня за руку и поцеловал в запястье.

— Да, малыш, — говорил он непривычно. Будто плакал. Со слезами на глазах при виде моих новых глаз. — Ты меня видишь. Это я.

Дверь скрипнула. Кто-то вошел. Я не могла сфокусироваться. Не могла управляться со зрением — разучилась. Столько времени глаза бездействовали. Теперь трудно было понять, что я что-то могу.

Ко мне в палату вошла пара ярких пятнышек.

Одинакового роста. Кто-то низенький и худенький. С черными волосами и чертами лица, как у меня самой было в детстве. Они были... так похожи на меня.

— Лиза? — протянула я руку к той, что была одета в розовое. — Ева? — рука переползла на плечико крохи в оранжевом. — Это правда вы? Я вас вижу... я вас вижу... о боже... я вас обеих вижу...

По щекам так и катились слезы. Из-за этого разглядывать их лица было трудно. Очень трудно. Но это лишь начало. У меня еще будет время научиться их рассматривать. Для тренировок будет весь остаток жизни.

— Мама... — сказала Ева. И тоже расплакалась.

Она упала на меня обеими ручками — просто ревела.

А Лиза прижалась и стала гладить меня по лысой, забинтованной голове.

Я их обеих обняла, по привычке втянула запах волос. Они пахли печеньем. Топленым молоком. Так бы и съела...

— Как себя чувствуешь? — спросил у меня Марат.

Такой красивый, привлекательный, родной. Мне нравилось то, как он выглядит теперь. Еще больше, чем когда я представляла. Он был лучше, чем в фантазиях. Определенно лучше.

— Чувствую себя прекрасно, — ответила, шмыгая носом. — Только плакать очень хочется. И голова болит. Как будто мячом получила в затылок. Я не падала с кровати, пока спала?

Он рассмеялся.

— Если все будет нормально, в пятницу тебя выпишут. И это хорошо.

— Почему? — спросила я банально. — Почему именно так?

— Потому что в пятницу над Питером будет красиво. Ожидают северное сияние... Хочешь посмотреть?