Рейс в Гекатеринбург

Глава 1

Всё это началось в аэропорту. Я, как обычно, приехал слишком рано и первым прошёл все проверки, а теперь скучал в ожидании посадки. Сидел на пустом ряду кресел с видом на аэродром и рассеянно смотрел на мельтешение людей в люминесцентных жёлтых жилетах, грузящих багаж в самолёты. Из-за антиковидных правил мне нельзя было есть в ресторанной зоне, а живот бурчал от голода. Когда поток идущих мимо людей иссякал, я стягивал маску и загружал в рот пригоршню чипсов из дьюти-фри.

Люди в жёлтых безрукавках трудились слаженно. Они приносили и раскладывали стремянки, перевозили друг друга на шустрых погрузчиках, профессионально жестикулировали под выпуклым брюхом огромного боинга. Я ни о чём особенном не думал, скользя взглядом по турбинам этой громадины. На обтекаемых окулярах моторов, уставленных прямо на меня, был наклеен абстрактный рисунок – палочки и чёрточки, отдалённо напоминающие послание на клинописи. Ещё было похоже, будто во время полёта в жерла обоих вращающихся винтов влетело по ворону, раскидав по каемке турбин чёрные перья и хлесткие брызги внутренностей. Я вздрогнул и сел попрямее в кресле, наткнувшись в мыслях на эту неприятную картинку. Из круглого выхлопа на меня глянула красная масса с костяным крошевом, оставшимся от горбатого чёрного клюва. Я, ещё не веря всё более отчётливому видению, попеременно всматривался в красноватую муть в темноте двух отверстий. А потом турбины начали вращаться.

Новые брызги тёмной крови вылетели из моторов, и мой желудок сжался, вдавился в грудину, вытолкнул крошево пережёванных чипсин обратно мне в глотку. В двух круглых провалах встал красный туман. Белёсое небо над аэродромом потемнело, ядерно-жёлтые комбинезоны растворились, угол зрения ограничили стенки туннельного зрения. Гипнотурбины вращались всё быстрее, они поглощали мой разум, свет, краски и звуки, пока передо мной не остались только две огромные пульсирующие глазницы под крыльями. Я встал, и куда-то пошёл уже не я – в очередь на посадку встала ростовая кукла в костюме дрищеватого программиста. Всё, что я смог сделать – ухватиться за лямку лежащего на соседнем сиденье рюкзака, дёрнуть его за собой в черноту беспамятства.

Я пришёл в себя от болезненного удара по локтю – в него на большой скорости ударилась тележка стюардессы. Тележка? Какая-то невнятная конструкция из растопыренных алюминиевых трубок, накрытая белой простынёй. «Осторожно! Осторожно!» восклицала женщина в чёрной униформе, толкая конструкцию по проходу. Секунду назад, когда алюминиевый угол встретился с моим торчащим локтем, я неподобающе для мужчины громко всхныкнул, хватаясь за отбитый сустав. Я тут же устыдился и незаметно огляделся. Осуждать меня было некому. Сидения рядом со мной и весь ряд впереди были пусты. Я выглянул в проход, вслед торопящейся увезти тележку стюардессе. Что лежало на скрежещущей металлическими спицами конструкции? Мне показалось, под белой простынёй проступали черты лица. Я почти точно видел кровавые потёки на месте глаз, в провале раскрытого рта. Пассажир из задних рядов в белой простыне или видение из полусна?

Стюардесса, бормоча предостережения, скрылась за шторками, отделяющими бизнес-класс. Послышался звук, будто прокрутились огромные шестерни, что-то чавкнуло и оглушительно завыл ветер. Потом я всем телом почувствовал тупой удар по крылу самолёта. Салон содрогнулся, крутанулся вокруг своей оси, всё стало рушиться, потом взмывать, и снова рушиться, кругом дребезжало и ходило волнами. Я вцепился в подлокотники, раздирая ногтями обивку, голова моталась, зубы стучали, свечение лампочек трепетало и гасло. Левая турбина вибрировала и зловеще скрежетала. Худшие страхи аэрофобов заместили реальность, а мне всё казалось, что это происходит не со мной. Комната страха и американские горки. Держитесь за поручни, вон там вас сфотографирует камера, фото можно приобрести по окончанию аттракциона. То есть, я испугался, но скорее как кот пылесоса, а не как смертный, болтающийся на высоте сотен метров над землёй.

Поэтому, когда полёт выровнялся и свет снова загорелся, я воспринял это как должное. Расслабил шею, откинулся на подголовник и ненадолго прикрыл глаза, восстанавливая дыхание. Только тогда ко мне вернулась способность рассуждать. Что столкнулось с турбиной, чуть не вызвав крушение? Если птица, то по ощущениям от удара она должна быть огромной. Размером со взрослого человека. Могло ли быть, что стюардесса открыла дверь наружу? Звуки из отдела бизнес-класса говорили мне об этом, в памяти всплывали предупреждения о разгерметизации салона и картинки из фильмов, когда все предметы летят в пробитый иллюминатор, пока один из пассажиров не закроет пробоину нижней частью своего тела. Точно я не знал, что происходит при разгерметизации. Воздух действительно будто бы стал разреженным, голова кружилась, но, возможно, после пережитого шторма дело было не в нехватке кислорода. Я открыл глаза и стал оглядываться на реакцию других пассажиров. Через ряд от меня, между двумя пустыми креслами сидела женщина. Её седые волосы были собраны в высокий пушистый хвост. На сиденье, отделённым от меня проходом, на ряд впереди сидела молодая женщина с милым заострённым носиком. Перед её креслом были заняты все три места, но в целом пустых сидений было явно больше, чем пассажиров. Обе женщины, и старая, и молодая, никак не отреагировали на то, что самолёт во что-то врезался и даже крутанулся в воздухе. Я решил, что тоже пока что не буду звать бортпроводниц и требовать объяснений. Сердце понемногу переставало колотиться. Я приподнял локти, чтобы рубашка отлипла от вспотевших подмышек, размял шею.

За спиной на одной ноте заныл младенец. Как-то он поздно отреагировал на турбулентный рейв, подумал я. Тут же к его монотонному вою присоединился плач другого малыша. Такое же нудное, протяжное гудение в одной тональности. Первый тянул и тянул одну жалобную ноту, чуть клокоча, а затем вдруг резко взвизгнул и замолк. Второй завывал куда противнее, повышая и понижая голос, гнусаво, гадко, а в конце своей мерзкой песни так же взвыл и замолк. Снова поднял голос первый младенец с монотонным плачем, второй тут же присоединился со своим гнусавыми руладами. Судя по звуку, обе мамаши с орущими младенцами сидели не дальше пары рядов от меня. Страшно хотелось отсесть хотя бы ещё на пару рядов вперёд. Двухголосый вой своей пронзительностью и энергией напоминал песни дурных мартовских котов. Я ничего не понял, когда вой одного из маленьких тиранов взлетел, стал истошным, что-то метнулось с ряда на ряд, и послышались звуки бешеной возни, шлепки крохотных кулачков, звуки рвущейся материи и утробный, злобный рык двух маленьких глоток. Волосы буквально встали дыбом, дрожа, я отстегнулся от кресла и, будто вспугнутый заяц, против своей воли вскочил с сиденья и перебежал подальше от звуков монструозной возни. В тот же самый момент визг за моей спиной перешёл в злобный рык, на громкий звук удара ответил треск ломающегося стекла и, немыслимо, самолёт снова тряхнуло, дёрнуло и провернуло в воздухе, как всего несколько минут назад. Всё заходило ходуном. Палас под ногами вывернулся из-под ног, и я боком упал в пассажирское сиденье рядом с женщиной с седым хвостом. Подлокотник бил меня по почкам, пока я распутывал завернувшиеся крендельком ноги и подгребал себя в кресло, пытаясь занять сидячее положение. Встретившись взглядами с новой соседкой по месту, я увидел расширившиеся от неожиданности густо подведённые глаза, но никакой неприязни или страха. К тому моменту, как я уместил зад в сиденье, нас перестало трясти.

– Извим-ните, – пробормотал я. – Не хотел.

Не слишком соображая, что делаю, я изо всех сил затянул на животе ремень безопасности. Женщина лишь слегка кивнула, быстро оглядев мою потную физиономию. Она была одета в серые джинсы и объёмный белый свитер, стильный и мягкий на вид. На ногах золотые угги, крупные кольца на покойно сложенных на коленях руках. Наверное, так мечтают в старости выглядеть все винишко-тяны. Одного они не учитывают в своём будущем имидже – находясь так близко, я чувствовал предательски пробивающийся из-под парфюма душок старости. Спокойствие дамы возле меня было настолько же абсурдным, как и безумный вой мартовских младенцев. Я поторопился продолжить жалко начатый разговор, и моя следующая фраза прозвучала не слишком умно:

– Простите… не знаете, что тут происходит?

Женщина снова глянула на меня густо подведёнными глазами:

– Полная чертовщина.

Я жалко таращился на неё, пытаясь придумать другие наводящие вопросы. Дама, увидев моё замешательство, проявила немного участия:

– Вы в первый раз летите?

– Я, нет, ну, лечу не первый, но здесь всё это необычно как-то, самолёт во что-то врезался два раза, вы заметили?

В ответ она подняла с колена руку, отодвинула крючок на кресле впереди, и откидной столик перед ней раскрылся. За ним обнаружилась схема, вроде обучающих прописей для дошкольников. Данный рисунок вроде как обучал рисовать многолучевую звезду. Стрелочки и пунктирные линии от одной вершины к следующей указывали направление для соединения нужных точек. Вокруг лучей разбросаны незнакомые мне символы. Такие закорючки можно встретить в астрологических календарях или таблицах со всеми семьюдесятью двумя гендерами.

Дама повела пальцем с длинным золотым ногтем по схеме, прочертила невидимую линию по маленькой пиктограмме самолёта, летящего вдоль пунктира:

– Этот маршрут называется «лететь в Гекатеринбург». Самолёт должен поворачивать на вершинах гектограммы, чтобы следовать точному маршруту, видите? Пока что всё в порядке.

Подтверждая простоту происходящего, она снова приставила ноготь к схеме и прочертила три начальных линии, произнеся:

– Раз, два, три!

На счёт «три» в крыло самолёта снова ударило нечто, заставив всё кругом болтаться и ходить ходуном. Я испытал такой же изматывающий испуг, как и при первых трёх ударах и тряске. Другие пассажиры на счёт «три» дружно захлопали, шумно поддерживая слова моей добровольной наставницы. Я же вцепился в подлокотники, пока голова моя болталась в такт сильной качке. Я чувствовал себя лягушкой во включённом блендере. Когда мою голову мотнуло так, что я уставился себе через плечо, мой измученный взгляд поймала девушка с острым носиком. Разулыбавшись, будто сочтя поворот моей мотающейся головы милым знаком внимания, она согнулась и полезла к себе под сиденье. Смущённый, я отвернул голову, и тут же макушка той девушки просунулась откуда-то из-под моего кресла. Я вжался задом в спинку, как мог, стараясь удержать социальную дистанцию, а её улыбающееся лицо поднялось между моих широко расставленных колен, и она спросила:

– Карамельку от укачивания?

Улыбающийся ротик широко раскрылся, между заострённых белых зубов высунулся необычайно длинный язык, такой длинный, что почти касался серой кожи моего сиденья. По языку сползала целая пригоршня жёлтых прямоугольных карамелек. Некоторые были в размокших бумажных обёртках. Девушка улыбалась, пока изо рта её выползали карамельки, глаза с аккуратно нарисованными стрелками радостно смотрели в мои, немного кося к переносице. Её лицо с разметавшимися волосами и открытым ртом напомнило мне Медузу Горгону. Я заледенел, вжимаясь в кресло, и не дышал, пока моя седая соседка не толкнула в бок:

– Бери!

Я протянул руку и взял с липкого языка одну карамельку в фантике. Девушка закрыла рот, втянула язык, уронив часть слипшихся конфет между моих уже трясущихся от напряжения ляжек, и снова погрузилась вглубь сиденья. Её голова исчезла в затёртых подушках, и я развернулся посмотреть, как она высовывает голову из-под своего сиденья на заднем ряду и снова выпрямляется в кресле. Поймав мой взгляд, девушка хитро и кокетливо улыбнулась и развернула перед собой журнал, заслонив обложкой довольное лицо. Я перевёл взгляд на конфетку, лежащую на раскрытой ладони. Голубая бумажка, надпись «ВЗЛЕТ». Раньше стюардессы «Аэрофлота» всегда разносили такие пассажирам, а в последнее время перестали. Я чувствовал себя оглушённым. Глядя на жёлтый уголок леденца, проткнувший бумажный фантик, я подумал: «Вот, мокрая сосалка». Мысли застряли на глупом словосочетании, я пытался выбросить его из головы, а сам думал: «мокрая сосалка, мокрая сосалка, мокрая сосалка…»

Пожилая винишка рядом со мной вдруг громким шёпотом ругнулась:

– Чёрт, бизнес-класс!

Я оторвал взгляд от мокрой карамельки и увидел их. Дорогие пиджаки, отутюженные брюки, щегольские галстуки, и наглые ухмылки. Для ухмылок было сложнее всего найти место в рассыпающемся паззле происходящего. У фигур, одна за другой появляющихся в салоне из-за шторки бизнес-класса, не было лиц. По поворотам плеч пиджаков и по движениям федор, парящих над плечами у некоторых, я понимал, что они оглядывают нас, рассевшихся по салону. По одному представители бизнес-класса отделялись от группы извивающихся рукавов и подпрыгивающих клетчатых коленей и нависали над ошеломлённым клиентом. Один из безликих воротил выбрал своей целью меня. Облокотившись о спинку пустого кресла впереди, он стал низким приятным голосом предлагать мне сделки, сопровождая каждую фразу взбрыкиванием невидимых рук:

– Продадите свой язык? Или щёки? Выгодно и удобно, ведь так вы точно не откусите себе щёки в турбуленции ни за грош! Или может быть, сдадите пенис в аренду? На средние размеры мы предлагаем лучший, выгодный тариф, а вот конские сейчас всё больше теряют в стоимости. Ну что, может, хотя бы заложите уши?

Я перевёл взгляд от наглого рта на свою липкую ладонь и под каким-то наитием ответил твёрдым тоном, глядя в пустоту на месте глаз:

– Нет, никаких заложенных в полёте ушей. У меня сосалка, – и сунул жёлтый леденец, прилипший к ладони, под его невидимый нос.

Моя соседка слева пробормотала: «Неплохо». Пиджак выпрямился, убрал локоть со спинки и процедил:

– Ну как знаешь, – и двинулся обратно в нос самолёта, не оглядываясь. Другим его коллегам повезло сильнее. Возвращаясь к своим местам, один перебирал растущими из пустоты пальцами, другой покосился на меня голым глазным яблоком. Кто-то удачливый, возможно, уносил под пиджаком новую почку, подумалось мне. К моей соседке ни один из невидимых мошенников не приставал. Возможно, потому что я отгородил её собой от прохода. Когда последний пиджак покинул нашу часть салона, по крылу грохнуло и самолёт кувыркнулся на новом луче гектограммы.

В груди смешивались трепыхание от жуткой тряски и тёплые звёздочки радости, подаренные мне осознанием ловкости своего манёвра с карамелькой. Пожилая дама подтвердила, что я справился. Радость породила надежду, и я задумался о том, что ждёт меня в конце испытаний. Повернувшись к седой моднице, я привлёк её внимание:

– Простите!

– Да?

– Скажите, вы знаете, куда мы потом прилетим?

– Туда, в аэропорт прилетим. Гектограмма кончается там же, где и начинается.

– А зачем тогда лететь?

Взгляд её расфокусировался, ненадолго нырнул вглубь памяти, и женщина пожала плечами:

– Кто зачем. Но лучше не жадничать. В прошлый раз, например, при выдаче багажа появилась новая сумка с биркой на моё имя, а на моём посадочном талоне наклейка, чтобы я догадалась её забрать. В новой сумке, – она улыбнулась, нюдовая помада разошлась вокруг морщинок, – в ней было полно копчёной рыбы и гашиша. Неплохой улов.

– И нужно самому загадывать, что за приз?

– Лучше самому, чем самолёт вытащит из подсознания неизвестно что.

Я кивнул, взволнованно усаживаясь в кресле поудобнее. Возможность изменить свою жизнь, прокатившись в Гекатеринбург и выжив, заставила моё сердце колотиться не хуже, чем от бешеной турбуленции. Я подумал о себе – джун, дрищ, вынужден летать на самолёте, чтобы раз в год повидаться с родителями. Что же мне выбрать? Я представлял себя крутым, важным, настоящим бизнесменом, и почти не испугался следующего пинка в борт, кружась мыслями в ореоле мечтаний.

Я пережил эту поездку, и самолёт приземлился в аэропорту за час до того времени, как предположительно вылетел. Я не физик, но, по-моему, Эйнштейн предупреждал, что и такое бывает.

Я помахал на прощанье своей доброй советчице и стал искать среди багажа новый чемодан со своим именем. Наконец, разглядел его в руках какого-то типчика. Незнакомец тащил чемодан с таким наглым и самоуверенным видом, что сердце у меня упало. Он уже прилично удалился от ленты конвейера, когда я ощутил прилив львиного гнева и в три прыжка преодолел разделяющее нас пространство. Наглый тип в это время положил чемоданчик на стойку, раскрыл застёжки и откинул крышку. Мы оба уставились на содержимое. Кровавая груда внутренностей. Почка, кишки, глазное яблоко. Мы с глазом уставились друг на друга и на несколько мгновений время замерло.

Очнувшись, я оттолкнул стоящего у моего приза типчика, захлопнул чемоданчик и прикрикнул на незнакомца:

– Эй, читать умеешь? – ткнул прозрачным пальцем в своё имя на бирке.

Тот молча буравил меня взглядом, топорща мерзкие чёрные усишки. Откуда-то подошла девушка с острым носиком. Я покровительственно похлопал безмолвного конкурента по плечу и на прощание посоветовал:

– Проваливай, недотёпа.

Я щёлкнул застёжками, закинул кейс за плечо и развернулся к своей красотке. Не хотелось терять времени даром. Я страстно поцеловал сладкий от карамелек рот, и мы поспешили на следующий рейс. Пора мне, наконец, перестать быть неудачником и пересесть в бизнес-класс.