Реквием

Глава 1

— Подъем! — первое, что слышу я каждое утро вот уже пятнадцать дней. И палату застилает яркий желтый свет, который щиплет глаза. Женщина, голосом которой было это сказано, уже куда-то ушла, но этого слова в этом месте было вполне достаточно, чтобы спящие тушки тут же зашевелились и открыли глаза. Правда, подействовало это не на всех — Саша и еще несколько девочек до сих пор продолжали спать. Пришлось подойти к ним и грубо толкнуть по плечу — здесь никто не будет ждать их, но им все равно будет хуже потом. Те сразу же встали, обули свои резиновые тапочки и в сонной рассеянности вышли из палаты.

Там уже столпились все остальные. Кто-то смотрел в окно, которое в это время способно было отражать тех, кто перед ним. Окно было единственным предметом, с которого можно посмотреть на себя. Ни у кого в этом месте не было зеркала, а пластиковая поверхность все же давала несколько искаженное изображение. Мы радовались и этому. Не видеть себя целых тридцать суток было непросто, даже в те дни, когда ты совсем за собой не следишь. Хотелось взглянуть хоть одним глазком, увидеть, насколько большими стали мешки под глазами, у кого-то из-за недосыпания, а у кого-то — наоборот. Увидеть, как сильно спутаны волосы, не видевшие фена и нормальной укладки, насколько покорежена улыбка, отраженная в стекле. Да и что вообще осталось от той самой улыбки? Боль? Отчаяние? Разочарование в себе? Что же? Это так сложно было выяснить, стоя перед пластиковым окном, отражавшим людей. Сложно, но времени на это предостаточно.

Казалось, что вся суть психиатрической больницы и заключалось в этом: «посиди здесь и подумай над своим поведением». В детстве каждого, наверное, так наказывали мамы, ставя в угол и заставляя стоять там несколько часов. А теперь эти самые мамы вынуждены были отдать своих детей в психиатрическую больницу на целый месяц. Просто не было выбора. Вряд ли бы один из родителей этих двадцати семи детей по доброй воле отдал своего ребенка в такое место. Но никогда никто из них не думал, что это может быть так. Цель этой больницы и заключалась в том, чтобы днями напролет сидеть и думать о своем поведении, когда под рукой нет никаких гаджетов, когда ты один наедине со всеми. И каждый имеет свою боль, свою обиду, тайны. То, из-за чего каждый день в гулком классе раздаются тихие всхлипывания, кто-то закрывает руками лицо и пытается остановиться плакать.

«Почему я здесь? Может, я сплю?» — этот вопрос приходит в голову каждому, и это то же самое, что упасть с многоэтажного дома. Никто даже толком не может осознать происходящее, но реальность до крови ударяет человека о железобетонную стену. Это было реальностью. Это действительно происходило. Это заставляло каждого содрогнуться.

Все встают по два человека, держась за руки. Девочки еще сонные, не до конца сообразившие, что, где и как, встают в пару с другими. Возможно, кто-то еще даже не понимает, что он делает. Но это совсем неважно. Спустя некоторое время в этом месте все делается на автомате. И живется тоже как-то машинально, ведь один день как капля воды похож на следующий и предыдущий. Иногда люди здесь, осознавая некоторые вещи, начинают плакать, но так, чтобы этого никто не видел. Не потому что им стыдно перед другими — совсем нет, у каждого такая же проблема, срываться и плакать абсолютно нормально для всех. Но здесь нельзя было позволять себе слезы. Раздраженная воспитательница могла описать их, то есть добавить срок, а никому не хотелось провести здесь хотя бы на один день дольше.

Я встаю рядом с Дашей и крепко переплетаю наши с ней пальцы. За пятнадцать дней я успела найти тех самых людей, с которыми можно было скоротать время. Они могли поговорить со мной по душам, всегда готовы были поддержать, но и хотели так же развеселить, потому что никому не хотелось каждую секунду проверять настенные часы.

— Доброе утро, — говорит она. Я отвечаю ей тем же, слегка улыбаюсь и наклоняюсь, чтобы подарить робкий поцелуй в щеку. Никто этого не замечает. Тогда она, вероятно, нравилась мне, о чем я даже решилась ей сказать. После этого между нами иногда проскакивали такие моменты, но они не были серьезны. Наверное, позже, немного повзрослев, я бы ни за что не взглянула на эту девушку, хотя она была довольно неплоха на вид.

Когда все, наконец, устраиваются и находят пары, мы большим хвостом следуем по коридору за воспитательницей, которая заводит нас в класс, который всем уже до хруста костей осточертел. Это был такой класс как, например, в школе, только здесь не было доски. Присутствовал телевизор, который разбавлял серые будни, полка с книгами, в углу стояли небольшие коврики, на которых иногда позволяли лежать и даже дремать. В этом классе, конечно же, были парты, а с правой стороны от них находились шкафчики, как в садике, только повыше. Там хранились все вещи больных. Каждый не спеша подходил к своим партам, доставал из нижнего отсека одежду, которую выдали. Это были глупые детские футболки часто розового цвета и штаны — зеленого или серого. Они были самыми обычными штанами, что можно придумать, но такими, что ни один нормальный человек не вышел бы в них на улицу. Они не были спортивными, но и далеко не в обтяжку. Простые прямые штаны с грубой резинкой вверху. Девочки часто пытались придать себе какой-то хоть немного нормальный вид и делали на этих штанах подкаты. Они на самом деле могли приукрасить это безобразие. Носки и тапочки, благо, были у всех своими. Это не могло не радовать.

Все стали постепенно переодеваться, а я мысленно засчитала первый раз в этом дне, когда я вижу кучу голых девушек. Было просто интересно, сколько можно было насчитать так за день. Если это потом умножить на месяц, то можно получить, что ни один гулящий парень не видел столько голых девушек в день, сколько увидела их я в этом месте. Все уже привыкли к тому, что переодеваются в куче таких же голых девушек. Лишь одна Белла неловко переминалась с ноги на ногу, жалась в угол, чтобы ее никто не заметил. Она прибыла только вчера. Девушка никому не рассказывала, по какой причине она оказалась в этом месте. Она была очень стеснительной, постоянно читала книги, не отрываясь. У нее были черные короткие волосы, а на носу — круглые очки. Вчера девочка чуть не упала в обморок, узнав, что все двадцать семь человек должны мыться под одной струей воды. Ей разрешили не мыться, но Белла пообещала, что на следующий день, когда она соберется, она пойдет со всеми. Эта девочка ни с кем не хотела разговаривать. К ней подходили другие, пытались завести разговор, но она быстро заканчивала его, показывая, что не желает тратить свое драгоценное время, ведь ей нужно еще столько всего прочитать. Она привезла с собой целую библиотеку. В основном, это была фантастика, а, поскольку я тогда ни капли не увлекалась книгами подобного жанра, мне было неинтересно расспрашивать ее об этом.

Я, переодевшись, села за парту и посмотрела сначала на время, а потом на дату. Времени было только половина седьмого. Дата же, к слову, всегда забывалась, сколько ты не пытался ее запомнить. Это была какая-то потеря связи со временем, либо просто так действовали таблетки и капли, которые нам давали два-три раза в день. Сегодня было восьмое марта. Вокруг меня тут же уселась Даша. Та, что мне немного нравилась. У этой девочки были синие волосы, но за время пребывания здесь он превратился в какой-то блекло-зеленый. У нее было опущено внешнее веко, от чего глаза всегда — даже если она смеялась — были грустными. И это выглядело довольно мило. Характером она была добрая, умеющая поддержать, и в то же время веселая. Она попала сюда как раз-таки из-за своих волос — Даша часто красилась, что не нравилось директору школы. Стоило ему увидеть синие волосы и — совершенно случайно — небольшие царапины на руках, как ее тут же отправили сюда. Из-за неприязни, из-за нежелания находиться рядом с этим «неформальным подростком». Тут же, развернув стул к нам, уселись еще одна Даша и Эля. Даша К., буду называть ее так, чтобы не запутаться, была одной из немногих девочек, которая попала сюда из-за серьезных проблем с психикой. Не попытка суицида. Но сама Даша тогда еще не знала, что с ней. Однажды, когда мы сидели и разговаривали с другими девочками, она сказала, что часто слышит в голове голоса, которые иногда приказывают ей что-то сделать. Она была уверена, что это абсолютно нормально и у каждого человека происходит подобное. Но компания людей, сидящих там, быстро развеяла ее убеждения. «Это шизофрения» — спокойно сказали они. Даша начала говорить, что это бред и глупость. Но позже, когда нас уже выписали, и мы были свободны, Даша позвонила мне, спрашивая о самочувствии и рассказывая новости. Она сказала, что тогда врачи поставили ей шизофреноидное расстройство. Это была девочка с черными волосами, подстриженными под каре. У нее были свои отличительные черты: на зубах были сломанные брекеты. Даша рассказывала, как сама ломала их и резала себе ими руки. За эти штуки в зубах ее родители отдали очень много денег, но, вероятно, она тогда просто не понимала, что делала. Другой отличительной чертой ее были изрезанные руки. Каждый раз, глядя на них, я ужасалась. Это были не просто царапинки. Это были шрамы, из которых когда-то рекой текла кровь, выглядывали куски молодого мяса. Такие шрамы уже точно никогда не заживут…

Справа от Даши сидела Эля. По ее взгляду мы поняли, что сегодня она чувствовала себя неважно. Ее глаза были безумно усталыми, а губы кривились в тяжелой, фальшивой улыбке. Этой девочке было пятнадцать лет, она, как и все мы, кроме синеволосой Даши, тогда была в девятом классе. Но, казалось, ее это совершенно не волновало. Никто не знал, почему она попала сюда и какую цель преследовали органы власти, отправив ее сразу после тюрьмы в психбольницу. Думали, что она вылечится? Что это пройдет? Эля была наркоманкой. Возможно, это передавалось по наследству. Ее мама тоже занималась подобным и однажды вечером она даже ввалилась в психиатрическую больницу в состоянии наркотического опьянения. Эля тогда ходила хмурая — ей было очень стыдно за свою маму, ведь та творила невообразимое. До этого девочка действительно провела два с половиной года в тюрьме. После этого и передоза от наркотиков с неизвестной целью ее положили сюда. Девочка неплохо рисовала, очень любила читать. Что до школы и предстоящих экзаменов — они ее, конечно, совсем не интересовали. Возможно, и чтением, и рисованием она занималась исключительно только здесь, когда делать больше было нечего. Она рассказывала девочкам, как правильно вводить иглу в вену, говорила, что она покупала три раза в день дозу. Слушать это было жутко и необычно, но довольно интересно, и я узнала достаточно много вещей о тюрьме, о видах наркотиков, о том, как они действует на человека.

— Что-то случилось? — спрашиваю я у нее, а она в ответ улыбается еще фальшивее. Просто хочет сказать, что ей нормально, что все в порядке. К сожалению, она не может врать. Эти стены могут назвать волшебными, потому что именно в них никто не пытается врать. У каждого тут своя боль, своя история. Они рассказывают ее тайну другому человеку, а тот старается поддержать. Но никогда и ни за что не врет.

— Ломка. — отвечает она, и ее голос и руки немного дрожат, но она продолжает смотреть на меня с улыбкой. Мы втроем, конечно же, сразу забеспокоились за Элю. Мы хотели помочь, здесь это было как будто в крови у каждого — ни один не мог остаться равнодушным, словно пропуская эту боль через себя. — Тошнит немного, голова болит…

Но мы ничего не могли сделать. Эля так старалась сделать вид, что все в порядке, что мы даже на какое-то время ей поверили и стали говорить обо всем. Заодно поздравили друг друга с праздником. У двух девочек из группы сегодня было день рождения. Одна из них уже билась в истерике из-за того, что именно этот день она проводит в психиатрической больнице, а не в кругу близких людей. Здесь ее, по сути, и поздравить никто не мог нормально. Те, кто хотел, могли нарисовать ей какую-то открытку, но это был максимум их сил. Девочка плакала, а вокруг нее сидело несколько больных, поглаживая по спине и говоря, что совсем скоро она вернется домой. Эта девочка лежала здесь уже второй месяц, она сама не знала, почему ее держат так долго.

По телевизору показывали «Леди Баг и Супер кот». Всем уже невероятно надоело смотреть Дисней, мультики, которые крутили по сто раз каждый день. К сожалению, другие каналы нам смотреть было запрещено. Поэтому наша небольшая компания не обращала никакого внимания на телевизор. Лишь несколько девочек из всей группы заинтересованно приблизились к экрану и следили за развитием событий. Я вдруг вспомнила про важную вещь и достала из отсека парты небольшой листочек. Это был календарь. Когда я прибыла туда и сделала подобное, то сначала подумала, что это полнейшая глупость и на меня будут смотреть как на ненормальную, когда я буду зачеркивать на листке дату за датой, ожидая приближения той самой, когда смогу выйти из этого класса с чистой совестью. Оказывается, в психушке это было целой традицией. Абсолютно каждый, находясь там, имел небольшой листочек, на котором зачеркивались пройденные дни. Я взяла ручку, одолженную у Даши, и зачеркнула в календаре седьмое марта. Именно на следующий день я могла быть уверена, что полностью прошла тот, ведь каждая минута была маленькой вечностью, она длилась очень долго, а после нее приходила еще одна такая же вечность. Что уж говорить о том, чтобы провести там целый день. Все другие девочки тоже вспомнили об этом «важном деле» и поспешили достать свои календарики и зачеркнуть число. После мы посмотрели друг другу в глаза и увидели лишь невыносимую боль. Зачеркивая эти дни, мы приближались к самому главному, но с каждой маленькой вечностью оно от нас ускользало.

Услышав странные звуки позади и шум, мы обернулись — это была Яна. Каждый по-своему сочувствовал ей, наверное, это был один из самых сложных больных. Яна попала в это место из-за ошибки врачей — те, вколов ей укол, попали в нерв. Больше девочка не могла ни говорить, ни писать. Может быть, у нее даже отсутствовала память. Яна переминалась с ноги на ногу, издавая при этом странные звуки изо рта, которые невозможно описать. Она делала так всегда. Нервный тик.

— Яна, сядь. — сказала ей Даша, но та, хоть и, заметив ее, продолжала стоять и качаться из стороны в сторону. Дарье пришлось встать со своего места и усадить девочку. Та, скорее всего, просто не имела возможности сделать это самостоятельно. Из-за каких-то безмозглых врачей она должна была существовать в этом месте больше двух месяцев, не имея возможности даже сказать что-то. После этого синеволосая Даша вновь вернулась на свое место, и мы принялись обсуждать что-то не очень важное. В какой-то момент мы переключились на тему общих интересов — делали это довольно редко, ведь и общих проблем, и общих парт, общего душа, общей одежды нам было вполне достаточно. Но сейчас, поговорив об этом, мы осознали, что общего у нас ничего и нет. Дашу К. в то время интересовал по большей части селфхарм, как ни странно, секс, ну, и, конечно, она была слишком занята своими проблемами с психикой.

— Был случай, когда я почти убила свою лучшую подругу. — рассказывала она, глядя на нас всех. Если честно, меня часто пугал ее взгляд. Он бывал каким-то помешавшимся, бывал стеклянным, а голос совершенно спокойным. Когда она говорила о таких вещах с таким лицом, становилось действительно жутко. Плюс ко всему ее нервная привычка постоянно дергать ногой, не в состоянии остановиться. — Мы тогда с ней поссорились из-за чего-то, уже не помню даже причину. Но она меня сильно взбесила. Я пришла домой и решила, что хочу убить ее. Меня переполняла злость, я думала, что просто обязана сделать это. Во мне словно что-то щелкнуло. На следующее утро я взяла с собой в школу нож. Я пришла с твердым намерением перерезать ей горло, но, когда я собиралась уже это сделать, меня неожиданно отпустило. Оставались буквально считанные минуты до моего проступка. Если бы это случилось, я бы сейчас сидела в тюрьме.

Этот рассказ действительно поражал, заставлял задуматься, как в голову пятнадцатилетней девушки вообще могли закрасться такие мысли. Несомненно, это была самая ужасная болезнь. И, несомненно, психиатрическая больница не могла ее вылечить несчастными таблетками.

— Меня привезли сюда прямо под таблетками. Я выпила свои антидепрессанты и запила их алкоголем. — Даша уже не в первый раз рассказывала, как она попала в это место, она только недавно разгадала загадку, почему она лежит уже полтора месяца, а ее не выписывают. — Сначала я просто спала. Дома. Потом я проснулась и вспомнила, что в четверг у меня геометрия, а я не сделала домашку. У нас училка очень злая была, поэтому я просто обязана была выполнить домашнюю работу. Я проснулась никакая, но стала ходить по дому и говорит: «Где мой циркуль? Мне нужно делать геометрию! Дайте мне циркуль». Я не знала, что геометрия была вчера, и этот день я благополучно проспала. Когда у родителей не получилось меня успокоить, они вызвали скорую, меня сразу же привезли сюда. Я думала сначала, что я здесь из-за порезов на руках. Но это из-за проблем с психикой. У нас все в семье по женской линии к восемнадцати сходят с ума, это наследственное. А мне только пятнадцать вот…

Я вдруг вспомнила, как сама я оказалась в этом месте. Не сказать, что она была настолько оригинальна и интересна, как история Даши, но все же далеко не безболезненна. Я до сих пор не хотела вспоминать об этих событиях, потому что мне тут же становилось как-то не по себе. Можно сказать, это была банальная история. Типичная. Я выпила около сотни таблеток. Тогда мне действительно все надоело, я вдруг осознала, что двадцать первое февраля — это идеальный день для самоубийства. Каждый день, когда мама давала мне карманные деньги, я шла в аптеку и покупала себе кучу разных таблеток, которые точно могли мы остановить работу сердца. Выпив сотню, я была уверена, что выжить у меня нет никаких шансов. Но у меня ничего не получилось.

Действие таблеток началось уже через двадцать минут. Я сидела в классе на уроке алгебры и с каким-то диким, безумным смехом наблюдала за тем, как кружится все вокруг, стоит мне только повернуть голову вбок. Через пять минут меня начало тошнить. Учительница это заметила и сказала мне сходить в медпункт. Как я спустилась со второго этажа и дошла до дверей медпункта — я уже не помню. Наша медсестра была очень доброй, но все же не достаточно сильной для того, чтобы понять, что со мной. Она встретила меня, померила давление и сказала, что оно немного повышенное. Женщина дала мне две таблетки глицина. Это было просто ничтожно глупо, но тогда я могла лишь усмехнуться внутри себя. К слову, тошнота и головокружение отошли, я чувствовала себя абсолютно нормально. Решив, что нужно просто подождать, я пошла на второй урок. Именно там и начиналось самое «веселое».

Подойдя к кабинету, я заметила, что две девочки из нашего класса бегут ко мне и прижимают к стене. Я почти улыбнулась — они единственные знали в классе, в каком состоянии я пребывала с конца ноября, они были единственными, кто со мной общался. И, конечно же, они догадались. Сразу же. Я до сих пор не знаю, как.

— Дарина, ты что, таблеток наглоталась? — Лера хватает меня за плечи и смотрит в глаза. При этом они быстро отпускают меня и начинают улыбаться. Они не принимали всерьез.

— Да. — спокойно отвечаю я. Они после пытаются вытащить меня промыть желудок, но у них не удается, и они просто оставляют меня, действительно думая, что это глупая и несмешная шутка. Я продолжаю улыбаться мысли, что через два часа меня уже не будет. И это чертовски радовало.

Звенит звонок, все заходят в класс. Я по обыкновению своему сажусь за первую парту, раскладывая вещи. В классе еще не было учителя, и я уже думала его ждать, но все случилось совсем не так. Внутри что-то бурлит, меня накрывает еще один, выжигающий все внутри, приступ тошноты. Я закрываю рот рукой и бегу на выход, встречая там учительницу. Я чувствую, что у меня начинается безумно кружится голова, что я могу упасть в любой момент. Я отталкиваю историчку с прохода и бегу вперед к туалету. Меня выворачивает уже в коридоре. Я не останавливаюсь, вбегаю в туалет и до боли сжимаю в руках раковину. Чувствую, что таблетки из меня выходят.

— Не блевать, не блевать, не блевать. — повторяю я про себя, но эти мерзкие крошки вырываются и покрывают всю раковину. Боясь, что кто-то может узнать, что я сделала и быстро меня спасти, я начинаю в панике стирать эти крошки. Я не знаю как, стоя в таком состоянии у раковины, я еще могла о чем-то думать.

— Дарина, что случилось?! — я смутно вижу, как в туалет заходит мой классный руководитель, учительница по истории и…мой любопытный одноклассник. Я тогда не могла уже ничего сказать. Я посмотрела на раковину и почувствовала, что меня качает. Боясь упасть, я вцепилась в нее обеими руками. Было ощущение, что я на пароме, а вокруг бушует шторм. Буря была внутри меня. Голова резко отяжелела, словно вместо нее на мне была гиря. Я стояла уже на одних пятках, а меня штормило вокруг этой раковины, словно я была на борту корабля. Чувствуя, что я не выдерживаю напора, я теряю сознание. Впервые в жизни.

Это продлилось совсем недолго. Я очнулась, наверное, минут через десять на кушетке в медпункте. Она брызгали на меня холодной водой, чтобы я очнулась, но это почти не приводило меня в чувство. Моя учительница где-то в стороне звонила в скорую, но это доносилось до меня глухо, словно я находилась под водой.

— Что ты пила?! Отвечай! Отвечай, что ты пила! — трясет меня медсестра. Я с ужасом осознаю, что у меня нет ни сил, ни желания говорить. Плюс ко всему у меня практически не получается разговаривать. Я хриплым голосом произношу, что выпила около двадцати таблеток от головы, а потом снова отключаюсь. Я очень надеялась, что скорая не успеет приехать, что меня не успеют привести в чувство.

В следующий раз я уже просыпаюсь в машине скорой помощи. Я практически ничего не помню оттуда, лишь голос мамы, судороги и стыд. Она трясет меня, держит за руку и просит не закрывать глаза. Мне стыдно, что она видит меня в таком состоянии. И я правда пытаюсь держаться. Я чувствую, как меня трясет, кто-то произносит, что у меня давление около двухсот. Я практически не могу дышать, горло сдавливает изнутри, а веки наливаются свинцом. Я стараюсь держать их открытыми, но зрачки закатываются вверх, и я снова теряю сознание. Прости, мама.

Я словно лечу в какую-то пропасть, вижу перед собой лицо человека, из-за которого я поступила так. Меня тянет вниз, а последние три роковых месяца с чудовищной скоростью проносятся перед глазами. Боль, слезы, истерики, ревность, злоба. Все это мешается во мне и создает какое-то адское месиво, которое вытекает в то, что уже точно никогда не забыть. Кровь, ненависть, любовь, обида, таблетки. Я смотрю на себя, словно со стороны и думаю, что умерла. Я безумно радуюсь этому, потому что причин для такого было слишком много. Слишком много для того, чтобы решиться. И все они давили на меня, буквально прорезали какую-то дыру в груди, оставляя за собой пустоту и воспоминания. Вечную боль, которую уже невозможно выжечь. Мне кажется, что я падаю с высокой скалы, с которой даже не видно ничего. Ниже — только пропасть, я ныряю в нее с головой, но кто-то грубыми руками вытаскивает меня назад. Вырывает из бездны и заставляет посмотреть на мир снова, еще раз.

Я открываю глаза в реанимации. Аппараты гулко пищат рядом с моей кроватью, я слышу какие-то шаги, шум рядом и понимаю, что я живу. На мне бесчисленное количество катетеров, в нос вставлена трубка, которая проходит до самого горла. С ней неудобно дышать, неудобно говорить и глотать. Я пытаюсь ее глотнуть сама, но она не проходит и лишь застревает в горле. Ко мне никто не подходит, не интересуется самочувствием, поэтому я закрываю глаза и погружаюсь в сон без сновидений. Усталость от прошедших нескольких часов и действие таблеток накрывают меня.

Вечером я просыпаюсь и меня переводят в детское отделение. Врачи посчитали, что мое состояние улучшилось, и это можно позволить. Мне и правда лучше, но все еще невыносимо хочется спать, несмотря на то, что я спала весь день. Ко мне в палату заходят родители и меня снова накрывают чувство стыда. Мама, отчим и младшая сестра садятся на соседнюю кровать. Одной из причин такого поступка было их вечное равнодушие ко мне. Конечно, они покупали мне одежду, кормили, но никогда не интересовались оценками, моим состоянием. Их даже не удивили моя истерика в канун нового года и слова, что он станет для меня последним. Но они сидят и смотрят на меня, поджав губы. Я вижу, как у мамы трясутся руки, как она старается держать себя нормально. Отчима вообще ничего не трогает, он спокойно сидит и оглядывает палату. Тот всегда считал меня за пустое место, так что я была очень удивлена, когда узнала, что из-за вести обо мне он попал в больницу. Сестра же совсем ничего не понимает — она слишком мала, чтобы вникнуть в подобные проблемы. Дальше у нас следует тяжелый разговор, мама пытается объяснить, что она чувствовала, когда я это сделала, но она все еще продолжает себя держать. После они целуют меня и уходят, я вновь засыпаю, чтобы на утро осознать весь произошедший кошмар.

Я не думала, что все обернется именно так. Возможно, я даже не понимала, что так может случиться. Я проснулась утром и подумала, что сплю. Все, что произошло вчера — просто не могло произойти со мной. К слову, это чувство преследовало меня еще почти целый год после этого. Все время казалось, что я сплю, что, может, я сейчас в коме, а потом проснусь, соберу свои вещи, и мы всей семьей спокойно поедем домой. Но не это. Я не могла предположить о том, куда попадают люди после попытки суицида. Диагноз мне поставили окончательный: депрессивный эпизод после суицидальной попытки. Все же изрезанные вдоль и поперек ноги, грудь о чем-то говорили опытному врачу.

Ко мне пришли часов в девять. Мама, папа и сестра. Они сказали мне собрать свои вещи. Я поняла, что меня собираются куда-то везти, но тогда еще не знала. Вещей у меня было крайне мало — полотенце, пижама, расческа. Все. Но я думала, что мы едем домой. Я поняла, что это не так, когда меня усадили в машину скорой помощи. Рядом села мама. Отчим и сестра ехали своим ходом за нами.

— Куда мы едем? — спрашивала я. Путь оказался долгим, а я еще недостаточно окрепла, чтобы выдержать даже часа два поездки. Хотелось спать.

— В лагерь. — задумчиво отвечала мама, поджав губы. Я знала, что что-то не так. Все перевернулось с ног на голову, когда я увидела табличку «Специализированная ПсихоНеврологическая Больница». Внутри меня жгла злость и обиду на маму за то, что она собирается запихнуть меня в такое место. Я еще не представляла, что внутри, но точно знала, что ничего хорошего ждать меня там не могло.

Через два часа езды мы были уже на месте. Эта больница состояла из множества отдельных зданий, тут же было куча камер, где-то лаяли собаки. Для охраны. Врач из скорой провел меня в то место, где мне нужно было провести целый месяц. Я вошла в дежурную, они выдали мне одежду и принялись осматривать мой пакет с вещами. Плеер и книги, которые оказались у меня, они тут же выложили. Всего этого было нельзя. Даже маленькое зеркальце, которое лежало там, не разрешили взять. Врачи наказали родителям, что нужно еще мне купить, и те быстро ушли. В это время мне выдали одежду и посадили на диван ждать. Рядом сидела еще одна девочка — она тоже была новенькая. Но, как я поняла уже тогда, в этом месте ее все уже знали, ведь это не первый ее раз. После пришли мои родители. Они отдали мне тапочки, средства личной гигиены и то, что как раз-таки надо было купить.

— Мы завтра не приедем… — сказала мама, а я тут же принялась на нее обижаться. Я все еще злилась из-за того, что меня заставили лечь в это место. — Иди, я тебя поцелую хоть.

— Не хочу, иди. — я грубо ее оттолкнула. Она обняла меня все же и пообещала, что через неделю меня заберет. Я обрадовалась, что мне не придется торчать здесь слишком долго.

Это было двадцать второго февраля две тысячи восемнадцатого года. Сегодня было уже восьмое марта. Я все еще находилась в больнице. Мама меня обманула, но тогда я уже совсем не злилась на нее. Я лишь зачеркивала дни и ждала, что через две недели я услышу заветные слова, которые ждал каждый, кто находился там: «С вещами на выход!»

Очнувшись от размышлений, я заметила, что уже пора было идти на завтрак, и я тут же поняла, что очень проголодалась. На часах как раз уже было восемь часов утра, а это значит, что нас ждала столовая, где мы могли бы и умыться, и почистить зубы.

Столовая была невероятным местом в больнице. Каждый больной, сидя в классе, размышлял о том, что он совсем не голоден, но стоило голосу воспитательницы сказать «Построились!», как никто уже не думал о том, чтобы пропустить завтрак. Это место было одним из немногих, куда больные ходили в течение дня. И, конечно, когда они туда шли, они были рады, что уже не смотрят в одну точку, не сидят на месте и хоть что-то вокруг изменяется. Поэтому каждый ел. Лежа там, я еще не задумывалась о том, что это действие антидепрессантов, которые повышают аппетит. Только через какое-то время до меня дошла эта мысль. Но все там поправлялись. На неделю можно было вполне набрать килограмм семь, потому что не есть было невозможно. Но кормили там хорошо. Утром давали что-то молочное, в обед это обязательно было горячее жидкое блюдо, а на второе — то пюре, то еще что-то вкусное. На ужин подавали часто какую-то кашу. В полдник больным предлагали поесть булочку с какао. Были еще два приема пищи, которые поочередно сменялись — утренник и ночник. Утренник выдавали в десять часов, обычно это было яблоко и сок, либо булочка и тот же напиток, и он был, когда не было приема пищи перед сном. На ночник же давали кусочек хлеба и кефир, и он был, когда больные не ели утром. Несомненно, с таким приемом пищи вполне можно поправиться. Особенно, когда ты не в состоянии отказаться.

Первым делом утром в столовой нужно было умыться и сходить в туалет. Там была еще одна комнату, в которой стояли раковины, а позади них — дырки для туалета. Больные подходили к одной раковине по двое. На входе в эту небольшую комнату стояла дежурная, которая намазывала щетки больных зубной пастой. По ее команде только они могли зайти туда. Умывшись, они могли сходить в туалет. Правда, там совсем не было перегородок. Только один человек брезговал и даже не мог физически сходить по нужде, когда около десяти глаз на тебя смотрит, — это была я. После этого мы все садились есть и как можно медленнее поглощали свою еду. Здесь мы могли хоть немного отдохнуть от душного класса, который просто невыносимо всех достал. Плюс ко всему, здесь у девочек была возможность поглазеть на представителей сильного пола. Наши группы находились отдельно, и столовая — единственное место, где мы могли увидеться. Некоторые девочки даже заводили с ними отношения — они передавали друг другу записки в столовой и считали, что это можно назвать «любовью». При том, что видятся они могут только три раза в день и то на пятнадцать минут. Глупости.

Столовая была единственным развлечением в жизни больных. Не сказать, что в ней происходило много интересного, но она давала, как минимум, шанс увидеть новые лица. Я, доев свою еду и отнеся грязную на отведенный для этого стол, отодвинула свой стул к стенке и покосилась на своих приятелей, появившихся в этом месте. Эля ничего не съела и так и не притронулась к еде. Она сидела в теплом свитере у стены и смотрела куда-то перед собой. Кажется, у нее была высокая температура. Плюс ко всему, ее трясло немного. Ей было не так уж и «нормально», как она пыталась это показать. Но, когда к ней кто-то подходил, она улыбалась, пыталась даже шутить.

Я оглянулась и увидела, что последняя девочка доела и пытается теперь встать со стула. Ее звали Алена, и она уже второй раз попала в этой место. Только в этот раз ей было еще хуже, чем в прошлый. Алена попала сюда из-за сетевой игры «синий кит», которая была так популярна в то время. Я до последнего мгновения не могла поверить в ее существование, пока не столкнулась с этой девочкой. Она уже второй раз попадала в больницу из-за этой игры. На руках у нее был вырезан лезвием кит и еще какая-то комбинация, но сейчас это были уже просто белые шрамы, которые не желали проходить. Она была достаточно веселой девочкой, пока все не обернулось против нее.

Так уж получилось, что Алену поймали с лезвием. Это была слишком длинная история, но в пачке прокладок были найдены две половинки лезвия, которым она, наверное, довольно часто пользовалась. Все отделение тогда стояло на ушах, но, конечно, для девочки это не могло остаться безнаказанным. Первое, что сделали врачи — это описали Алену на полмесяца. Это было тяжелым ударом по ней, она еще долго рыдала, но ей не оставалось ничего, кроме как принять это. Второе — ей добавили дозу капель. Капли были успокоительным, которые давали три раза в день, чтобы больные не творили глупостей. Только после добавления дозы Алену было уже не узнать. Она не могла практически глотать еду, поэтому сильно похудела. Алена не была в состоянии двигать руками, практически не могла сделать ничего сама. Другие девочки, видя ее беспомощность, насмехались над ней, кто-то бил ее по лицу. Рот Алены кривился от боли, по щекам текли слезы, но она не могла говорить. Словно от капель ей свело все мышцы. Она не могла произнести ни слова. Некоторые этим пользовались. Был случай, когда добрая девочка, увидев, что Алена «протекла», даже помогла сменить ей прокладку. Нельзя и представить, как стыдно было этой обездвиженной девочке, как пыталась она после произнести губами хотя бы «спасибо». К сожалению, таких людей было крайне мало, ведь никто не хотел прикасаться к этому.

Все поднялись и встали по парам. Группа тут же зашагала в класс, и лишь Алена медленно семенила еле передвигающимися ногами по полу. Я крепко держала руку Даши в своей и шла, но тут послышался шум сзади и группа остановилась. Я обернулась назад и через мгновение уже сидела на полу рядом с Элей, которая потеряла сознание прямо на ходу. Даша К. пыталась удержать ее и в то же время заставить очнуться. Я помогала Даше поднять ее, стала бить по щекам, но тут же к нам пришла врач, которая быстро помогла поднять Элю и довести ее до дежурной комнаты. А нас отправили дальше в класс. После этого наша компания из трех человек сидела как на иголках. Все общались с Элей, но я, Эля и две Даши были очень дружны, поэтому нам было тяжело оставаться спокойными. Тогда еще, сидя и обсуждая всякие глупости, мы думали о том, как однажды встретимся все вчетвером, когда будет уже свободны, когда нас перестанет связывать это ужасное место.

Через час Эля пришла в класс. Мы тут же захотели подойти к ней, но она легла на кушетку и тут же уснула, давая понять, что она не в состоянии говорить с кем-то, отвечать на наши вопросы. Это была ломка. Я совсем не так представляла ее до этого, но худощавая пятнадцатилетняя Эля показала мне, как это было на самом деле. Ее постоянно тошнило, она хотела спать, это было единственным ее желанием. Голова раскалывалась, а мы, сидя втроем за партой, понимали, что вряд ли нам удастся с ней поговорить сегодня. Через пару минут за Элей вошла медсестра с подносом, в котором стояли небольшие коробочки. Так происходило каждый день, и этот не был исключением. Никакой праздничной атмосферой в воздухе не витало. На подносе стояло еще пару пластмассовых стаканчиков, в которые медсестра наливала воду. Она начала произносить фамилии. Те подходили по очереди и бросили таблетку в рот. Однажды дежурная медсестра заметила, что некоторые хитрят и кладут таблетку под язык, поэтому сказала всем разжевывать их. Лучше все поклялись на честном слове, что не будут ничего придумывать, чем жевать горькую на вкус таблетку. Услышав свою фамилию, я подхожу к столу и беру свою таблетку. Мне нужно было пить только по четвертинке, поэтому меня не заставляли их жевать. Но все же открыть рот и показать, что таблетки правда там уже нет, пришлось. После я вновь села за свое место.

Такой ритуал проводился три раза в день. Медсестра приходила и раздавала таблетки. Правда, мне в какой-то степени повезло, и я пила их только утром и вечером. После этого через полчаса в класс вновь вошла медсестра с подносом, но на нем уже стояло множество пластмассовых стаканчиков с каплями. Дашу К. при виде их тут же передернуло. Они были на вкус очень горькие и, конечно же, после них хотелось спать. Утром они еще не так действовали на больных, но, когда их давали перед обедом, они начинали работать моментально и единственно, что хотелось сделать всем — это просто лечь спать.

То же самое произошло и с каплями. Все подходили, выпивали свою дозу и вновь присаживались на свое место. Кто-то жутко морщился, когда чувствовал горький привкус на языке, а кто-то просто уже привык, и ему было абсолютно все равно, какое на вкус лекарство. Но сама мысль о том, что тебя накачивают таблетками и успокоительным все же была неприятна.

До обеда время тянулось ужасно долго. Кто-то уже упал на коврики и тихо дремал под всеобщий шум и крик. Юля, с которой я прибыла в это место, лежала там же и плакала, закрыв лицо руками. Еще буквально секунду назад она имела совершенно равнодушное лицо, но теперь уже не могла держать все внутри. У каждого могло произойти такое. Они пытались держаться, пытались быть спокойными, но думать — одно из главных занятий в этой комнате. Мысли не давали покоя. Они роились в голове как стая рассерженных пчел и норовили ужалить до боли, до потемнения в глазах, до дрожи, до онемения на кончиках пальцев. Юля осознавала, куда попала. Осознавала, что натворила — она легла сюда из-за порезов на руках. Казалось, самым ужасным было для нее то, что по ту сторону больницы, в другом мире, ее никто не ждал. У нее не было родителей, у нее была бабушка, но та так и не раз не навестила ее. Некоторые видели слезы этой девочки, но никто не спешил подойти к ней, спросить. Поддержка ей нужна была как никогда. Если в том мире у нее не было никого, то ей нужен был хотя бы кто-то здесь. Хотя бы подарить ложную надежду, что все будет хорошо.

Этот душный класс, это восьмое отделение больницы — действительно было отдельным миром. Оно было словно каким-то мертвым. Время застыло в этой комнате, оно еле двигалось с места, когда за окном, которые покрывала плотная солнцезащитная фольга, лежал снег, свободные и счастливые дети играли в игры, может, злились на кого-то или наоборот радовались новым подаркам. А они, эти двадцать семь человек сидели в душном классе и думали, что единственное, пожалуй, что смогло бы по-настоящему обрадовать их в эту секунду — это дуновение ветра, это слепящее солнце, это чистый и свежий воздух. Они бились об стены, они истошно кричали внутри себя, но не могли сделать — месяц за непроходимой решеткой мог стать самым ужасным месяцем в их жизни.

Сидя здесь, простые вещи, на которые никто никогда не обращает внимания, вдруг имели невероятно огромный смысл, и только больные, лежащие там, могли это понять. Врачи и думали из-за этого, что они больные, потому что не оказывались на их месте. А эти девушки, еще не повзрослевшие, не собравшиеся с мыслями внутри, сидели и думали, думали, думали. Думали, как важно быть человеком, помогать другим и иметь такое качество, как доброта. Размышляли, как мог бы повернуться ход событий, если бы всего-навсего изменить одну малейшую деталь, казалось, так много значащую. Ведь даже минута и секунда нахождения здесь имело огромное значение. За секунду, которая длилась, словно двадцать четыре часа, можно было обдумать и пересмотреть свое отношение к тем или иным людям, свои поступки, свои мысли еще до этого. Может, теперь они казались такими глупыми…

Здесь каждая мелкая деталь имела значение. На болт, закрученный в рельс, человек не смотрит, не обращает внимания, но эти девушки собирались с мыслями и думали, что было бы, если бы этого самого болта там просто не было. Может, и жизнь некоторых людей пошла бы совершенно иначе. Сидя в этом месте, я пересмотрела многие моменты, нашла объяснение стольким вещам, скольким не находила за всю свою жизнь. Там это было просто как дважды два, но с другой стороны, тяжело собрать кучу мыслей в одну большую, состоявшуюся.

— Готовьтесь к бане! — громко сказала воспитательница, вспомнив, какой сегодня день.

Понедельник и четверг — единственные дни в неделе, когда больным можно было вымыть грязные головы, все тело. Ведь вечером, когда все мылись, на одного человека давалось всего две минут, а за них вряд ли можно привести себя в порядок. В банные дни тебе давалось около пятнадцати минут, а это было уже что-то. Кроме того, в эти дни выдавали чистую одежду, а ту, в которой они ходили, забирали в стирку. Плюс ко всему, мылись там уже не под одной струей все вместе, а каждый отдельно, под душем. От бани было только одно название. Услышав это впервые, я действительно представила себе настоящую баню, но оказалось, что это просто полноценный душ. Хотя и это здесь радовало. Опять же, смотреть на одну и ту же картину в классе порядком надоедало.

Девочки сразу же подошли к своим шкафам, стали доставать полотенца, гели для душа и шампуни. Каждый стремился в отведенные пятнадцать минут смыть с себя остатки предыдущих трех дней. Через десять минут дежурная подходила к дверям класса, забирала двух или трех девочек и отводила их в место, в котором они должны были мыться. Эта процедура не была особенна ничем. Сначала те залезали под душ, вымывали каждую клеточку своего тела, потом надевали чистую одежду и, с позволения дежурной, сидевшей там, состригали ногти. Иметь длинные там было строго запрещено. Каждые три дня при свидетелях выдавали острый предмет, которым подстригались ногти чуть ли не до мяса. Потом девочки возвращались в класс, уступая свое место следующей тройке, и принимались сушить свои волосы и без того уже мокрым полотенцем.

Это вообще был отдельный ритуал. Девушки сначала просто вытирали их полотенцем, а потом принимались махать головой то вверх, то вниз до тех пор, пока волосы не высохнут. Это казалось смешным, но было единственным способом быстрее высушить волосы.

Я уже сидела за своей партой и сушила волосы, когда ко мне подошла маленькая шестилетняя девочка. В свои года у нее были серьезные проблемы с психикой. Люди привыкли шутить над этим, но депрессия в таком возрасте — действительно была проблемой. Она была крайне плаксивым и запутанным в себе ребенком. Большую роль в этом сыграло отсутствие родителей и друзей. Плюс ко всему прибавилось еще и это нахождение в больнице. У девочки пошатнулась психика из-за стольких потерь.

— Привет. — смущенно произнесла она. Девочка выложила мне на стол несколько рисунков. Я уже привыкла к тому, что она частенько дарит их мне. Они были не так уж и хороши, но эта девочка нуждалась в том, чтобы кто-то оценил ее старания, чтобы кто-то обнял ее и сказал, что она молодец. И в этом классе она выбрала именно меня. Я понимала, что, может, это способно ей помочь, так что всегда с удовольствием принимала ее творения, складывала в отдельный файл. Она была вполне довольна собой, а я рада, что могу чем-то помочь.

На самом деле она была очень импульсивной и грубой. Я с удивлением отмечала, как мы с ней похожи в этом и почему она выбрала меня среди двадцати семи человек. Ведь я никогда не любила детей, более того, всегда недружелюбно относилась к ним. Девочка могла начать плакать из-за любой мелочи. Если у нее что-то не получалось — она тут же бросалась в слезы, если ей говорили что-то неприятное, она могла грубо послать и сказать пару неприятных слов.

— Ты большая молодец. — сказала я и тут же обняла ее, даря этими объятиями поддержку и сострадание. Это единственное, что я могла сделать, но я надеялась, что это тоже небольшой шажок по длинной дороге, ведущей к стабильной и нормальной жизни.

Я сложила ее рисунки ко всем. Она задала мне еще пару вопросов, а потом сразу ушла. На ее лице заблестела улыбка, а это значит, что даже такие, казалось бы, незначительные слова могут поднять ей настроение.

Из-за бани и убиванию времени на то, чтобы высушить волосы, мы и не заметили, как приблизился двенадцатый час. Нам уже успели вновь разнести капли и таблетки, поэтому все были немного сонные. Саша плела мне две косички на голове, чтобы я не выглядела слишком неряшливо, и рассказывала о ее парне, с которым она познакомилась здесь, в психушке. Встречаться с кем-то из мальчиков здесь было попросту глупо, но тогда я еще не имела привычки высказать свою точку зрения, которая могла кому-то не понравиться. Старалась все держать в себе. Вокруг меня и двух Даш уселись еще Вика, Лера и Олеся. Мы все болтали о чем-то, пытались скоротать время, Олеся придумывала шутки, а мы подхватывали их и тихо смеялись, чтобы воспитательница не слышала. Ведь был случай, когда меня хотели описать как раз-таки за смех… Это были те редкие радостные моменты, случавшиеся в этом поганом классе. Иногда, даже на секунду, ты мог почувствовать себя немного лучше, чем обычно. Ты мог забыть о своих проблемах, о мыслях, не дающих покоя, и просто наслаждаться моментом. Мы находились вне времени и вне пространства, могли сколько угодно разговаривать, рисовать, а время, словно стояло на месте и вовсе не спешило двигаться к ночи. Так происходило всегда, и иногда этим можно было пользоваться. Конечно же, когда на это было настроение. Так прошло полтора часа, было удивительно, что компания и веселые лица все же смогли убить это время, воткнув в его грудь улыбки, истории и некоторые рассуждения.

— Строимся на обед! –говорила Ольга Викторовна, воспитательница, коротковолосая женщина, бывшая очень вредной и неприятной.

Все тут же брали себе пару, становились в ряды и под шум, под громкую песню «Розовое вино» двигались прямо в столовую. Тогда эта песня была популярна. Ее знал каждый и, как бы она ни раздражала, ее текст был известен всем наизусть. Я эту песню не любила. Ненавидела, наверное, она выводила меня своей глупостью, отсутствием смысла, но я не могла не подхватить всеобщего веселья и не запеть как можно громче. Эти песни, выученные до крови из ушей, привносили в наши серые дни немного тепла. Наверное, любой, читающий это, будет смеяться, как же это все глупо, но это действительно веселило. Я внимательно смотрела на нашу колонну, двигающуюся по коридору, следила за другими девочками, и пела эту песню до боли в горле, до покраснения рук, словно на ней можно было выместить все, что я чувствовала. Может, и можно было?

В столовой все шло также. Обед был плотным и единственным, кто мог отказаться от него — это Эля. Ее тошнота, ее ломка от наркотиков просто не позволяли ей взять в рот ни кусочка. Можно было внести в этот счет еще и Алену Ларочкину, поскольку она просто не могла проглотить еду, хоть и пыталась. Все остальные ели много, выедали до последней крошки, даже не думая о том, что они могли бы поправиться. Зеркала все равно не было. А я, пробывшая пятнадцать дней там, действительно заметила, что синеволосая Даша, бывшая в начале стройной, теперь обрела щеки и даже имела большой подбородок.

После обеда все вновь отправились в класс, но вместе с тем радовались, что это буквально на пять минут. Все девочки вновь переодевались, чтобы отправиться на тихий час. В это время я мысленно засчитала себе третий раз за сегодняшний день, когда вижу их обнаженными. Большой колонной мы дошли до места, где мылись каждый вечер. Перед тихим часом обязательно было вымыть ноги. Девочки подходили по несколько и полоскали их прямо в тапочках. Они хотели скорее пойти в палату, чтобы уснуть на целых три часа — действие капель давало о себе знать.

Из душного кабинета нужно было последовать в душную палату, в которой спало двенадцать человек. Я, придя на свое место, заметила, что на нем вдруг не оказалось ни простыни, ни подушки, а затем заметила Любу, которая, закинув мое богатство себе на плечо, прошла с ним до своей кровати. Люба была очень буйным и неспокойным ребенком, поэтому ее положили на посту, где всегда сидели дежурные и могли бы наблюдать за пациентами.

Никому бы не пожелать такой ситуации, в которой оказалась Люба. Она, будучи тринадцатилетним ребенком, даже толком не осознавала, что произошло. Девочка имела короткие темные волосы, подстриженные под мальчика. У нее были огромные карие глаза и еще смуглая кожа. Вряд ли бы, если бы я ее не знала, я бы смогла сказать, что она — девочка. У Любы была медвежья походка, толком не было груди, да и голос был уж очень грубый. В свои тринадцать она только научилась читать и писать, и то по слогам. Именно Люба была самым сложным ребенком в нашей группе. Именно Любу периодически кололи успокоительным, которое уносило буквально за пару минут. Девочка лежала здесь уже около двух или трех месяцев, никто из бывших здесь больных не знал, когда точно она приехала. Я узнала только от некоторых, что Любу бросили родители, и она оказалась в психиатрической больнице. Вероятно, им просто не понравилось, что та умственно отсталая, поэтому они сдали ее в детдом, а тот уже принял решение отправить ее сюда. И вот уже сколько времени она находилась здесь. Правда, она совсем не ощущала тягот жизни. Люба делала, что хотела, даже в этом месте она умудрялась выдумывать свои правила, действовать так, как она хочет. Она была грубой, часто могла ударить кого-то, что-то забрать. Но ей не чужды были такие чувства, как сострадание и доброта. Хотя, возможно, она просто смотрела на других людей и старалась делать все также, анализируя что-то в своей маленькой и глупой голове.

Люба была просто невероятной, но сравнению с остальными. Это был тот человек, который вечно устраивал фееричные шоу, то ли потому что она действительно не понимала, что было с большей вероятностью, либо она просто хотела повеселить всех вокруг. Как и сейчас: она просто стащила с моей кровати постельное белье и потащила ее на свою. Я стояла немного в шоке и глядела на нее, но все же это вызывало у меня улыбку и предчувствие того, что она отхватит очередную дозу успокоительного.

— Люба, что же ты делаешь? — тут же удивилась дежурная, глядя на то, как та тащит по полу белье на свою кровать, ковыляя своей медвежьей походкой. Выглядело это очень смешно со стороны.

— У меня простынь грязная просто. — голос у нее был хриплый. Девочка наконец кинула белье на свою кровать и теперь собиралась ее застилать моим бельем.

— Почему она у тебя грязная, что ты уже натворила? — спросила та же женщина. Она подошла ближе, собираясь забрать мое постельное белье, но Люба выдернула его из ее рук.

— Я обоссалась. — коротко ответила она. Все девочки, конечно, уже стояли на пороге палат и наблюдали за развитием действий. — Мне нужно застелить.

— А попросить ты не могла? Дарина вон на чем спать будет? — та предприняла еще одну попытку забрать, но Люба истошно закричала и, схватив белье, побежала по всему коридору. Мы все громко засмеялись, глядя на это сумасшествие.

Дежурная была полная женщина, но ей пришлось бежать за Любой, потому что нарушать режим было строго запрещено. Она довольно быстро поймала девочку и, взяв жгуты, привязала ее к кровати. Люба громко кричала, вопила о том, что ей нужно новое постельное белье, но это продолжалось недолго — укол в мягкое место сделал свое дело, и та уснула прямо на покрывале своей кровати, не успев ее расстелить.

Нас заставили лечь в свои постели. Мое постельное белье вернули, но я все равно вряд ли смогла бы заснуть — с самого детства я ненавидела спать после обеда. Совсем скоро к нам пришла встревоженная воспитательница. Она уселась на пустую кровать, поджав губы, и принялась наблюдать за тем, чтобы в палате было тихо. Все постепенно начали засыпать, но я все ворочалась, и мысли не покидали и без того тяжелую голову.

— Мальчик сбежал. — тихо произнесла еще одна зашедшая женщина. Ольга Викторовна тут же встала с кровати, оглядела палату и спешно вышла вон. Я перестала притворяться, что я сплю и следующие три часа просто пялилась в высокий побеленный потолок, слушая, как Саша что-то бормочет во сне, а Лера Кузина громко храпит на ухо Вике.

Несмотря на эти помехи, все же было очень тихо. Я лежала на кровати, укрывшись наполовину, и задумчиво смотрела то вверх, то в стену, то переводила взгляд на спящих девочек. Наверное, тишина — это самое ужасное, что могло быть здесь. Тяжело было находиться среди всех, понимать, что даже в шуме мысли преследуют тебя, желая загнать в ловушку. Что уж говорить о тишине, в которой мысли действительно загоняли в угол и заставляли думать, думать, думать. В тихий час я начинала жалеть, что даже мощное успокоительное не могло заставить меня уснуть. Глупые привычки, оставшиеся у меня с детства.

Я вдруг осела на кровати и сунула ноги в тапочки, поднимаясь. Все же была польза от этих трех часов — это единственное время, когда я могла сходить в туалет. В день я как раз-таки ходила только два раза — днем, когда все спали, и ночью, когда все спали. Тяжело представить, что может быть с моим желудком после такого, ведь приходилось постоянно терпеть. В тихий час можно было сходить в отдельный туалет — там никого не было, ты мог закрыться на шпингалет. Такая возможность представлялась только два раза в день, но я с удовольствием пользовалась ею. Я вышла из палаты и дошла до поста, откуда нужно было повернуть налево. Люба спала на своей кровати, все также привязанная. Слева от нее спала Ника. Девочка, которую не могла исправить даже психиатрическая больница.

Ей было тринадцать лет. Она была крайне депрессивной. Ника хорошо рисовала и, в основном, только этим и занималась целый день. Она ненавидела окружающих, она не хотела ни с кем говорить.

- Если меня не выпишут шестнадцатого марта, — говорила она, — то я возьму ручкой и стержнем проткну себе глаз. Там недалеко до мозга, они не успеют мне помочь.

Я прошла до дежурной, которая сейчас спокойно вязала что-то спицами. Она подняла на меня взгляд, но не придала особо значения. Через пару минут по тому же пути я вернулась в палату. Эти три часа обещали быть невероятно долгими. Я чувствовала, что если мысли накроют меня с головой, то я сорвусь и начну рыдать, как умалишенная.

И эти три часа я провела, думая, зачем нужно все это, стоила ли попытка моего суицида хотя бы минуты, проведенной в этом месте. Я лежала и не знала, какой ответ себе дать.

Примечание к части

это было тяжело, правда. следующая часть будет завершающей.

>Часть 2

За полчаса до тихого часа все постепенно стали просыпаться. Конечно, такие любители поспать, как, например, Саша, все еще тихо сопели и наслаждались последними минутами сна. Я все эти часа просто лежала и ждала, когда закончится тихий час. Воспитательница ушла, не возвращаясь, лишь иногда из коридора доносился какой-то шум, шаги… Когда оставалось подождать совсем немного, пришла Наталья Петровна, воспитательница, заменившая ту, что работала до обеда. Она была не очень приятной женщиной и часто могла пригрозить добавлением срока. Она ненавидела лишний шум, терпеть не могла нарушение порядка. Казалось, дети раздражали ее, ведь только тогда можно понять причину, по которой эта женщину чуть не описала меня. Мы с девочкой просто сидели за партой и разговаривали. Тогда настроение у нас было хорошее, и мы просто стали смеяться с каждой шутки. Наталья Петровна, увидев это, накричала на нас и сказала, что, если мы не прекратим, она добавит нам срок. Конечно, тогда пришлось замолчать, но суть была в том, что эту воспитательницу не особо жаловали. Хотя иногда она была действительно интересной собеседницей, могла рассказать нам что-то новое и даже сама посмеяться над глупой Любой.

— Это правда, что мальчик сбежал? — спросила я шепотом у нее. Она оглянулась на мою кровать и кивнула. Кажется, она была даже рада, что эти полчаса не будет сидеть в полном молчании. Заметив ее кивок, я сказала: — И что с ним сейчас?

Другие девочки тоже обратили внимание на наш разговор. Они обернулись или сели на кровати, чтобы лучше нас видеть, и принялись слушать. Тем уже не хотелось спать, хотелось начать разговаривать, что-то делать, но не сидеть на месте.

— Глупый мальчишка. — задумчиво бросила она шепотом и усмехнулась. — Его поймали через две минуты. Ну, что с него взять? Полез в окно, зная, что везде камеры и собаки. И вообще, тише, некоторые еще спят.

Я послушно кивнула и замолчала, откинувшись назад на кровать. Полученной информации мне было достаточно. Хотелось немного подумать о таких не совсем важных вещах. Несмотря на то, что я не питала хороших чувств к этой женщине, я вынуждена была согласиться, ведь попробовать сбежать отсюда, где все так хорошо охраняется, — себе дороже. Хотя мне не дали подумать об этом слишком долго. Другие девочки тоже начали задавать какие-то вопросы воспитательнице, говорить с ней, что-то обсуждать. Она спокойно отвечала на вопросы шепотом и частенько проверяла время. Когда ее телефон (можно было ей позавидовать, ведь ни у кого здесь не было телефона, кроме нее) показал ровно четыре часа, она встала с кровати и громко сказала: «Подъем!». Кто-то обреченно застонал, кто-то зашуршал постельным бельем, а те, кто уже проснулись, быстро встали с кроватей и выстроились в коридоре.

Все было точно таким же, как и всегда. Можно было заметить, насколько похожи не только две половины дня, но все дни между собой. Лишь такие вещи, как чьи-то обмороки или побеги, вносили новизну в серое существование. Пусть и неприятную, но все же новизну. Здесь она ценилась. Как всегда все начиналось с одного простого слова «подъем», а затем, вечером, все закончится таким же простым «отбой». С поста присоединилась к нам и Люба. Она была очень недовольна и частенько повторяла, что теперь место, в которое ей вкололи укол, неприятно болело. Мы лишь посмеивались над ней — то, что она устроила, было действительно весело и смешно.

Даша посмотрела на меня и кивнула на Элю, объясняя, что хочет стать в пару с ней. Я кивнула и взяла за руку черноволосую Дашу, которая тоже подошла к нам с поста. Она спокойно мне улыбнулась и сжала мою руку. Нам оставалось только ждать, когда все остальные станут в пары и сделают то же самое. Чтобы не терять времени, как сказала Наталья Петровна, мы сразу же собирались идти в столовую на полдник. Наконец, все собрались. Воспитательница что-то крикнула и пошла вперед, а я взглянула на свою подругу. Даша смотрела в никуда. Ее взгляд был стеклянным, она как будто не видела ничего вокруг. Зрачки ее расширились, а глаза — невероятно потемнели и казались черными.

— Даш, все нормально? — спросила я и легонько толкнула ее вперед. Она все также мутным взглядом смотрела вперед, пока через мгновение, пошатнувшись, не начала падать назад, словно оловянный солдатик, которого толкнули легкой рукой. Я сразу же подлетела к ней и подхватила, что она вдруг не приложилась головой об бетон, но ее тело вмиг стало очень тяжелым, хотя на вид девушка казалась очень худой.

Никогда я не сталкивалась с обмороком человека настолько близко. Еще утром упала Эля, но тогда я не держала ее за руку, не видела ее остекленевшие глаза, поэтому сейчас мне вдруг стало страшно, а руки предательски дрожали. Я с трудом смогла немного смягчить ее падение. Я легко присел на пол с ней, держа Дашу, словно она была просто неподвижной куклой. Ее глаза были открыты, они вселяли ужас, поскольку были ужасно темными и стеклянными. Ко мне быстро подбежали две медсестры. Даше под нос сунули нашатырь. Ее взгляд сфокусировался, и она даже смогла рассмотреть кого-то вокруг. Но со стороны было видно, что ей тяжело. Что ей владеет усталость, никакого полдника не хочется, только лечь и спать, хотя бы немного отдохнуть.

Меня быстро отводят от нее. Дежурная проводит меня в столовую, я только сейчас замечаю, что все остальные уже давно ушли, в коридоре оставались только мы с Дашей и медсестры. Я вижу сзади, как та, еле передвигая ногами, доходит на кровати, что на посту, и падает на нее. Дежурные позволяют ей полежать там, пока все на полднике, но продолжают следить за ней. Меня же в это время мелко трясет. Я даже какое-то время вырывалась и просила разрешения подойти к Даше. Этого никто не позволил, и я лишь накинулась на свою булочку с соком. Несмотря на произошедшее, никак не получалось не есть. Я этому всегда удивлялась. После полдника мы колонной двинулись в класс. По пути к нам присоединилась и Даша, которая чувствовала себя, мягко говоря, неважно. Мы убедились в этом еще раз, когда, войдя в класс, она сразу же легла на кушетку и уснула.

Наша компания из трех человек (сейчас Эля выглядела измученной, но ей стало заметно легче) сидели за своим привычным местом. Стул к нашей парте так же пододвинула Вика, а Люба и хотела сесть, но потом вдруг решила, что научить Яну писать было бы намного интереснее. Постепенно тема разговора клонилась к мальчику, который сбежал во время тихого часа.

— Говорят, — сказала Вика, — его описали на полгода.

— Да уж, — я тут же вступила в разговор, подперев голову кулаком и, в задумчивости глядя на что-то перед собой. — Мог бы спокойно отсидеть здесь положенный месяц и спокойно поехать домой. Сам себе хуже сделал. Как он вообще это сделал?

Даша и Эля тут же согласились с моими словами, но потом быстро стали смотреть на Вику, чтобы услышать ее объяснения. Та лежала здесь уже раза четыре, она знала всех наизусть, а с мальчиками неплохо общалась во время трапезы.

— Он вылез в окно во время тихого часа. Пошел в туалет и вылез. В одних трусах. — пояснила она. — Правда, не знаю, как, потому что окно там очень высоко, к тому же, на нем решетка. В любом случае, он не успел далеко убежать.

— Да, Наталья Петровна сказала, что его сразу же поймали. — сказала я, кивнув. Вика кивнула в ответ.

Мы еще достаточно долго обсуждали эту тему. Каждый понимал, что поступок этого мальчика до глупого смешной. Из этого поступка каждый мог в голове сделать вывод, понять, насколько серьезны последствия. Вряд ли кому-то хотелось здесь оставаться на полгода. После этого, Вика пошла общаться к другим, а каждый из нас троих принялся что-то рисовать.

Рисование было неотъемлемой частью времяпрепровождения. Здесь не было толком книг, чтобы погрузиться в чтение, в интересный и захватывающий мир, поэтому каждый здесь хоть раз пытался что-то рисовать. К сожалению, иногда карандаши ломались, их было не так уж и много, а точилка была занята. Здесь она была одна на всех, потому что врачи считали, что больным ни к чему предмет с острым лезвием. Когда-то они хотели забрать у девочек расчески из-за острых зубьев, что уж там говорить! С листками тоже был дефицит — их часто не хватало, приходилось рисовать на каких-то странных огрызках, с другой стороны которых часто находились бухгалтерские вычисления и отчеты. Тем не менее, рисовали все. Те, кто не умел, как я, те, кто умел только детские тюльпанчики и медвежат, и те, кто рисовал достаточно неплохо, как Ника. Я, находясь там, очень часто срисовывала какие-то рисунки, а потом, подписывая, отдавала родителям, когда они приезжали меня навестить. Таких рисунков было бесчисленное множество, но маме и моей сестре очень нравилось их принимать. Я заметила, что Эля нарисовала мне букет тюльпанов в честь праздника, а потом, когда подписала рисунок, отдала его мне. Спустя два года он так и хранится у меня, а я даже не думала ни разу о том, что выброшу его. Даша же была немного богаче нас, ведь мы рисовали на чужих листочках, которые нам выдавала воспитательница, а у нее был целый блокнот. Она что-то писала и рисовала в нем, но я не обращала внимания на содержимое. Больше меня волновала она сама.

Девушка казалась напряженной. Глаза были грустнее, чем обычно, она была готова заплакать в любую секунду. И, конечно, я знала, что случилось. Ее отец обещал приехать сегодня, и Даша со вчерашнего дня постоянно говорила нам о том, как она будет делить передачку на всех, сколько сладостей и полезных вещей отец ей привезет. А сейчас уже половина пятого. Он все еще не приехал, а ведь на свидание пускают только до восьми вечера. Конечно, она боялась, что он не приедет. Это было вполне естественно, меня в день выписки оттуда постоянно съедали сомнения, что родители заберут меня.

Через минуту Даша устало опустила голову на свои руки и закрыла глаза. Я заметила, как ее плечи стали понемногу вздрагивать. Даша плакала. Дарья ждала своего отца, она хотела увидеть его, обнять, и я помню блеск в ее глазах, когда дежурная заглянула в класс на прошлой неделе и сказала, что к ней пришел отец. Она могла заплакать от радости только из-за этого. Невозможно было представить, что творилось внутри нее сейчас. Я могла только положить руку на ее плечо и гладить, говоря что-то успокаивающее, что-то, что могло утешить Дашу. Но это было тяжело. Даша волновалась. Да и что она могла подумать в такой ситуации?

— А вдруг с ним что-то случилось? — дрожащим голосом говорила она, и ее же слова заставляли ее плакать еще громче. — Или он просто не… Я понимаю, что он очень занят, но он же обещал. Обещал и не приехал.

Ее пыталась успокоить и Эля. Мы пытались сказать ей, что еще есть время, что, может, он приедет, говорили, что все будет хорошо, что он потом обязательно все объяснит. Конечно, слова пришедшей медсестры о том, что мне звонила мама и передавала привет, для Даши тоже могли быть сильным ударом. Мне оставалось только смущенно кивнуть и рассыпаться перед девочкой, чтобы только помочь ей успокоиться, чтобы она взяла себя в руки. Эля рядом поддерживала ее, тоже говорила что-то. Лишь через полчаса синеволосая девочка смогла перестать плакать, но это скорее было вызвано тем, что было время ужина и всем сказали построиться.

Снова время для трапезы, снова недолгая смена обстановки. Все это было похоже на предыдущий день, тот был похож на завтрашний. Они сливались друг с другом как две капли воды. Каждому осточертело это до невозможности, любой бы попробовал сбежать как только мальчик, если бы точно не знали, что ничего не выйдет. Сюда бы прекрасно подошло произведение Александра Блока:

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века, —

Все будет так, исхода нет.

Умрёшь — начнёшь опять сначала

И повторится всё, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.

Здесь действительно ничего не менялось. Наверное, попав сюда спустя лет сто и заметив, что по коридорам ходят все те же дежурные, а в коридорах и классах все та же обстановка, я бы не удивилась. Разве могло здесь что-то измениться? Психиатрическая больница была, несомненно, другим, изолированным миром. И даже попавший сюда случайно, человек из здорового превратится в больного. С ума сойти здесь было как раз плюнуть. Мы чувствовали вокруг себя эту странную обстановку, и каждая деталь, каждый больной заставляли нас медленно сходить с ума. Тяжело было оставаться нормально, живя по такому расписанию — даже в туалет больных водили строго в определенное время. Не нужно говорить и о другом, например, что после происшествия с Аленой Ларочкиной, какое-то время после этого, воспитательницы заставляли нас снимать трусы и показывать, что мы не запихнули куда-то под прокладку — или черт его знает куда — лезвие. Как можно было оставаться нормальным в таких условиях? Разве психиатрическая больница не должна лечить? Абсолютно каждого, привыкшего жить на свободе, привыкшего делать шаги уверенно, не задумываясь о том, что тебя опишут, это могло сломать.

А здесь еще и пытались улыбаться.

После ужина меня забрали. Я успела съесть вкусную гречневую кашу с отбивной, но вот дойти до класса — нет. Дежурная позвала Климову, и я, откликнувшись на свою фамилию, пошла за ней. По пути, как она сказала, к психологу, женщина успела мне сообщить, что мама звонила сегодня и передавала привет.

При упоминании этого внутри все теплело, а в глазах начинало предательски щипать. Никогда бы не подумала, что меня так надолго разлучат с матерью. Никогда бы не подумала, что я смогу так за ней соскучиться. Она приезжала ко мне за эти пятнадцать дней всего один раз, и этого было чертовски мало. Я знала, что она работает, к тому же наш дом находился от больницы в расстоянии сто пятьдесят километров. Все равно хотелось ее увидеть. Да черт, даже услышать! Я знала, что мама звонит мне два раза в день, я знала, что она всегда интересуется моим самочувствием, но мне не разрешали с ней поговорить. А дежурные и медсестры очень часто забывали сказать, что она звонила. И все это было очень обидно и больно, но лишь при крайнем случае они могли разрешить поговорить. За эти пятнадцать дней я еще не видела ни одного такого «крайнего случая».

Меня втолкнули в кабинет психолога. Я еще ни разу не была здесь, поэтому оглядывалась по сторонам, смотрела на женщину и тут же пыталась угадать ее характер. Та была довольно приятной на вид, она имела короткие светлые волосы и была полной.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, улыбнувшись. Я села на стул напротив ее стола и заглянула ей в глаза. Что-то недоброе и осуждающее промелькнуло там. Но я была рада, что меня вызвали, ведь это означало, что осталось еще немного до выписки.

— Спасибо, хорошо. — ответила я, пока женщина принялась выкладывать что-то на столе и готовиться.

— Больше не думаешь ни о чем таком? — поинтересовалась она, но было слышно, что ее действительно раздражает, что кто-то пытается покончить с собой. Я лишь помотала головой и приготовилась к серьезному разговору. — Зачем ты это сделала? Ты понимаешь, как чувствовали себя твои родители?

Я поджала губы и слегка потупила взгляд. Конечно, я знала. Но в ее голосе была так много раздражения, что меня это накаляло.

— Подумала бы хотя бы о них… — она покачала головой, продолжая что-то раскладывать и доставать. Я не знала, что это такое, но мне не особо было любопытно, когда шел такой разговор. — Они волновались, а ты поступила эгоистично. Ну, дурочка, что сказать. Знаешь, мне нельзя переходить на личности, но если бы моя дочь такое сделала… Ты заслужила того, что лежишь здесь.

Я подняла на нее глаза и вперила в нее тяжелый взгляд. Глядя на заведующую этого отделения, я понимала, что врачи должны помогать больным, но никак не угнетать их, не подталкивать к депрессии, чтобы они чувствовали себя виноватыми. Сказать, что разговор вызвал у меня неприятные эмоции — это не сказать ничего. И все же я злой человек, который ненавидит практически каждого, поэтому мне не было больно слышать эти слова, хотя в груди и правда что-то сдавила. Я с ужасом подумала о том, как бы чувствовала здесь Ника? Ведь ее, наверное, уже водили к психологу. Та была слишком закрытой — если сказать ей, что ее рисунок вышел не очень, она могла сильно расстроиться, не разговаривать целый день или впасть в истерику. Если ей сказали такие же слова, что и мне, что она почувствовала? А та шестилетняя девочка? В своем возрасте она бы точно не обрадовалась, услышав такие слова. Да, у нее не было попытки суицида, но даже ее депрессивное состояние могло стать причиной для оскорбления со стороны этого необразованного психолога. И если ей, в конце концов, нельзя, «переходить на личности», то какого черта она это делает? Даже спустя два года, вспоминая этот эпизод, я чувствую злость к психологу.

И, конечно, я ничего не могла сказать об этом. Я злилась, когда сидела там, но ни за что бы не позволила себе показать эти эмоции. Все-таки, как бы ни думала эта женщина, дурочкой я не была. Я предпочитала сидеть и молчать, чтобы потом пересказать это все Эле и Даше и выпустить пар, чем высказать ей все и остаться здесь, как минимум, больше на одну неделю. Ну уж нет — каждая секунда была мучительной, так что провести лишнее время не хотелось.

Совсем скоро она отошла от этой темы. Хотя еще какое-то время она позволяла себе оскорблять меня, говорить, как бы поступила она в моей ситуации, но… Она не знала ничего. Вряд ли она даже была хорошо знакома с моим положением и причинами, по которым я пошла на такое. Она не понимала, может, она всегда ощущала себя просто прелестно и чувствовала стремление жить и покорять высоты. Пусть она считала меня глупым подростком тогда, который не знал, чего он вообще хочет, она ни в коем случае не была права. И, конечно же, она не имела права так говорить.

После этого она дала мне какой-то психологический тест. То я должна была быстро выбрать цвета, то сказать первое, что я вижу в черной кляксе, то еще какой-то большой тест, состоящий из ста вопросов и похожий на тест IQ. Я стремилась выполнить его как можно быстрее и уйти в класс, потому что общество этой женщины выматывало меня, но, когда я уже собиралась уходить, в кабинет вошла заведующая и, бережно взяв меня за руку, повела к себе. Ее кабинет находился почти по соседству, поэтому нам не пришлось долго идти. Там она усадила меня на диван и сама себя рядом.

О, это была полная противоположность тому психологу. Она была очень доброй, понимающей женщиной. Сейчас я не вспомню ее имени уже, но помню, что на вид она была стара, имела серо-седые волосы, а зубов практически не было. Тем не менее, она внушала сидящему рядом добро и даже какое-то умиротворение. Словно какая-то неведомая светлая сила била внутри нее ключом и поражала этим все вокруг. Это было приятно. Но, сидя с ней рядом, я знала, что она будет спрашивать то же самое, что и психолог. И я знала, что в некоторых вещах мне придется врать.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, и я тут же уверила, что все хорошо. Здесь и начиналась ложь. Потому что чувствовала я себя постоянно отвратительно. Хотелось постоянно спать, есть, хотелось ходить, как идиот, просто чтобы не сидеть на одном месте, не пялиться в одну точку. В такие моменты я уже начинала завидовать Любе, потому что ее никогда не описывали — никто не хотел, чтобы она оставалась там еще дольше. Я уже не говорю о постоянных мыслях, слезах, боли, что источало это место. Эти стены, этот пол, потолок — все было пропитано горькими слезами. Казалось, если разбить стену, то от туда ручьем хлынет соленый ручей. — Ну, вот, тебе уже лучше. А говорила, что влюбилась в кого-то, проблемы в классе. Ты со всеми подружилась же, да?

Я кивнула. Это было правдой. Но совсем разные вещи — обычный класс в школе и группа детей в психиатрической больнице. Когда в школе вы просто учитесь вместе, а потом расходитесь по домам и у каждого там свои родители, проблемы и переживания. А тут все было общее — одна печаль на двадцать семь человек, один груз, даже струя в душевой, под которой мылось сразу несколько человек, была общая.

— Это хорошо. — продолжала она, держа меня за руку. Я чувствовала, что мне стыдно перед этой доброй женщиной за свое вранье, но это было шансом выбраться отсюда в срок. — Совсем скоро уже поедешь домой. Осталось совсем немного. Ну, что ж, пойдем тогда я тебя отведу в класс ко всем.

И она быстро вернула меня. Вела она туда быстро, крепко держа меня за локоть. Я вошла в класс и заметила, что все располагаются у телевизора на ковриках. Там я заметила и самых близких мне в этом месте людей — Дашу, Элю и еще одну Дашу. Кажется, им всем стало заметно лучше. Помимо этого, все остальные тоже собрались у экрана. Мало кто остался сидеть за партами. Кто-то подложил себе под голову свитер и собирался вздремнуть, а кто-то — их было большинство — собирались смотреть увлекательный мультфильм «Холодное сердце». Я улеглась головой на ноги Даши и тоже стала смотреть. Эля в это время лежала рядом и дремала — ей все еще нездоровилось. Темноволосая девушка же благополучно легла своей головой мне на колени. На полтора часа в классе стояла практически полная тишина — ее лишь иногда прерывали чьи-то вздохи, слова Любы, которая, к слову, тоже внимательно смотрела, и, конечно же, сам телевизор.

Обстановка была самая что ни на есть дружелюбная. Проводить в ней время было действительно тепло и уютно. Когда все лежали, наблюдали за действием на экране, казалось, что мы были как никогда близки. И это было правда приятно. Когда начиналась реклама по каналу, все начинали разговаривать, но это длилось лишь несколько минут. Они обсуждали что-то, быстро перекидывались фразами, а, когда реклама заканчивалась, вновь следили за холодной Эльзой и ее сестрицей Анной. Я и не помню, почему именно мне запомнился этот момент. В нем не было ничего особенного, значащего, но он был настолько уютен, что не написать об этом я просто не могла. В конце концов, даже в этом холодном изолированном мире иногда проглядывало солнышко.

А закончился фильм так же быстро, как и начался. Мы были все немного под впечатлением, но настроение было прекрасным. Сидящая рядом Вика Калинина вдруг начала щекотать всех, смеяться и шутить. Я тоже попала под ее удар. Я лежала на красном коврике и громко смеялась, пока руки Вики так и норовили залезть мне под кофту. С другой стороны от меня сидела Даша, и она пыталась щекотать мне пятки, а потом вдруг сняла носки. С того момента развернулась уже война за них, мне не хотели отдавать, мы все громко смеялись, а Вика все не прекращала меня щекотать. Это было весело. Наталья Петровна даже не пыталась нас остановить — она наблюдала за этим, сама улыбалась и даже иногда смеялась шуткам Вики. Было так приятно отбиваться от них всех, повалить Дашу на коврик, сесть сверху и начать также яростно мстить, пока другие вокруг тоже начинали смеяться, подхватывали это веселье, и этот душный класс, наполненный болью, распирало от радости и веселья. Как мало было таких моментов и как много они приносили удовольствия.

И, к сожалению, они тоже длились недолго. В семь вечера нас заставили построиться в коридоре — нас действительно водили в туалет по расписанию и именно семь вечера, как решила больница, было самым подходящим временем, чтобы вывести учеников в уборную. Когда через десять минут мы вернулись, то такой радости уже не было в классе, можно было лишь грустно улыбнуться — это веселье пропало. К тому времени уже пришли медсестры. Снова начали выдавать таблетки с подноса, потом на таком же подносе давали капли. Тогда не осталось даже сил улыбаться — успокоительные выжимали из нас последние силы. Многие повалились вздремнуть на коврик, кто-то сидел за партами, пытаясь поспать там, кто-то пытался отвлечься и разговаривал.

Через час велели переодеться. Наконец-то этот день уже заканчивался. Оставались лишь полчаса перед тем, как больница погрузиться в сон, ожидая следующего, такого же тревожного, дня. В пижамах мы все дошли до душевой. Толпа стала быстро раздеваться, заходить внутрь и мыться. Каждый старался думать не только о себе, уступать место. Но Юля просто старалась максимально хорошо вымыться каждый вечер. Она занимала место и часто по пять, а то и больше, минут стояла у тонкой струи душевого смесителя и мылась.

Я спокойно сидела на одной из кроватей, стоящих рядом с душевой комнатой, и смотрела по сторонам. Девочки одна за одной заходили внутрь, но их было слишком много, чтобы я сейчас могла зайти и тоже обмыться. Шесть раз за день я повидала женское голое тело, посчитала я мысленно и хмыкнула. За месяц это выходило довольно много.

Вдруг мой взгляд метнулся к Белле. Она была так стеснительна, что ее почти никто и не видел, но сейчас почти все двадцать шесть пар глаз были прикованы к ней. Белла разделась, все еще смущаясь, и теперь заходила в душевую. Весь день она ходила в длинных штанах и свитере, поэтому только сейчас девочки могли видеть ее тело. На нем не было живого места. Я не знаю, что двигало этим человеком, но все ее тело было изрезано. С груди до самых пяток ее покрывали порезы, причем не только вдоль, но и поперек. Такого не было даже у Даши К., хотя ее шрамы были намного глубже. Белла не была агрессивной или слишком грустной, она вообще не показывала своего настроения и даже отношения к происходящему (только вчера в этой же душевой), так что было даже страшно предположить, как эта девушка могла нанести на себя столько порезов. Их действительно было слишком много. Я еще долго не могла поверить в то, что увидела. Я перестала думать об этом только тогда, когда мне нужно уже было идти мыться.

Стоя под одним смесителем я уже просто старалась не смотреть вниз на чьи-то гениталии или грудь. Как бы там ни было, это не было приятным увлечением. Впрочем, как и все здесь. Я лишь вымылась за две минуты, надела пижаму и поспешила в палату, где постепенно собирались все остальные.

Спустя десять минут в залитой светом палате было тихо. Иногда доносились шорохи постельного белья, что-то кашлял или хлюпал носом, но не произносил ни слова. Спать при свете было неприятно, неудобно, но все уже к этому привыкли — им не разрешали выключать его.

Совсем скоро все и вовсе погрузились в сон. Завтра должен был наступить новый день, который не отличался от этого. Все начнется так же, как и сегодня — со слова «подъем» и закончится здесь, в палате с двенадцатью девочками, которых кто-то посчитал душевнобольными. Потом снова зачеркивание календаря, ожидание завтрака, обеда, ужина… Ожидание момента, когда все это прекратится. Ожидание, что когда-то тридцать дней в изолированном мире забудутся.