Реки

Утулик

В долине Утулика шел снег. Неслышно падал он на ветви деревьев, гнущихся под его невообразимой тяжестью. Серое небо слилось с пеленой, укрывшей склоны горных массивов, и лишь песня ветра звучала в вершинах еле слышным шепотом. В безмолвии наступающих сумерек перекатывались по наледям снежные вихри.

Здесь не было никого, кто бы мог услышать тайный голос зимы, но он звучал в треске стволов, в говоре воды незамерзающих иссиня-черных провалов свирепого и порожистого Утулика.

Над речными перекатами нависают острые скальные берега, словно обломанные клыки неведомых хтонических тварей, и лишь нескончаемо длинной, и почти незаметной в ускользающем свете дня, нитью тянется между перемолотых рекой камней соболиный след.

На старых скальных отвалах искрит, поблескивает золотистым огнем горное масло. Скрипят под ногами сугробы, неволит душу тусклый свет уходящего солнца, почти невидимого за стеной снегопада…

В сумерках стоят на перекатах безмолвные каменные стражи долины, незримыми и злобными взглядами провожающие закат. Кричит сосновая собака где-то у Рассохинского порога.

Тает день, снег шепчет и застилает ресницы… Черными ямами зияют незамерзающие полыньи, а где-то в вершинах Хамар-Дабана все стучит молот вьюги, гулко отдаваясь в сердце заката, сплетаясь воедино с колдовской водой Утулика…

Темник

Из еловых туманов предгорий Хамар-Дабана, из пения предрассветных птиц, скрывающихся в зарослях тальника, несет свои воды Темник. На излучинах россыпи камней вырисовывают таинственные знаки, в мрачных глубоких омутах мелькают спины налимов. Неспокойны воды Темника, холодны и непокорны. Вот он несет свое неспешное течение среди переплетения лиственниц и берез, но внезапно бросает свои воды на скальные преграды коварными порогами. Поют тревожно птицы, зовут в тень прибрежных деревьев, маревом укрывается солнечный блик на водной глади, предвещая близкий дождь.

С горных отрогов налетела внезапная гроза, ударив сотнями холодных струй по речной долине, затрещал в перелесках дождь, засверкали молнии в черном небе. Темник бушевал в своем русле, волнами разбивая крепкие каменные стены берегов, меряясь силой с грозовыми облаками.

Солнце снова отразилось в разнотравье сотней отзвуков потревоженного стихией луга. Темник успокоил свой пыл, ворчливо перекатываясь среди молодых сосен. На вершинах сопок стояли туманы, соединяясь нитями уходящего к западу дождя с землей.

Тишина наполняет долину Темника, греет закатным светом прибрежные камни, золотит спины налимов в его глубоких омутах. Вечером воды Темника загадочны и мутны, словно таинственная сказочная гладь реки лишь готовится показать недосягаемое пока отражение звездного неба.

Половинка

Заревом августовских рассветов багрянится небо над синеющими в утренних сумерках сопками. Шепчет усталый ветер в мокрой от слез росы траве. Где-то на склонах раскачиваются огненные стрелы тигровых лилий, ароматом полевых цветов завлекает под сень молодых берез дрема. Там, в глубине травяных заповедных урочищ извивается змеей Половинка. В лесной тишине звенит ее голос, переливисто и мелодично, настолько нежно, что кажется задорным женским смехом. Еще не отгорели звезды в темно-синем небе, а Половинка уже несет свои воды в долину Селенги, студеную и прозрачную, с запахом хвои и пряных трав.

Заросли папоротника скрывают ее путь, но то тут, то там, видишь серебряную нить реки, напоенную красной смородиной и осотом. Далеко внизу горюет кукушка, сиротливо печалится о наступившем дне. Огромные древесные грибы, облепившие старые березовые стволы пугающе поскрипывают, словно переговариваются.

Над еле видимым руслом Половинки смыкаются кроны берез, шиповник благоухает по обочинам старой лесной дороги.

Догорает ночной костер и в приближающемся солнечном дне, невольно зачерпываешь из Половинки пригоршню, ощущая губами прохладу ушедшей в овраги лесной темноты.

Уда

Лед вздымался над руслом Уды невиданными колоннами, острыми клыками, прорезающими утреннюю туманную пелену, словно ножи. До самого горизонта, изгибаясь перекатами и протоками, тянулся этот хтонический лунный пейзаж. Там, где еще вчера чернела вода, теперь взгромоздились торосы, морщинами покрывшие спящую реку. У излучины, в ветхой палатке, съежившись, дремал рыбак, и только пар от его дыхания застывал в утреннем воздухе. Мороз кусал за кончики пальцев и торопил двигаться быстрее по еще не проторенной, присыпанной снегопадом лыжне. Среди зарослей тальника по берегам стрекотали сороки и тусклое солнце, пробиваясь сквозь дымку, не грело, а только слепило глаза. Рукавицы, воротник полушубка и шапку покрыла наледь. Деревянные лыжи скрипели на твердом насте, бегом догоняя холодный речной ветер.

Снежинки белели на ресницах, застывая, путая взор… Где-то впереди высились горы, далекие, покрытые темными соснами, хмурые в морозном полусне.

У берегов белели коварные полыньи бездонными провалами, укрытыми тонким льдом, а там, за далекими туманными речными теснинами уже виднелась Селенга, широкая и веселая, чьи воды еще до конца не покорились морозу, шептали по ледяной кромке, несущейся по быстрому течению шугой…

Слюдянка

Над Копной стояли облака, окутывая крутые обрывистые скальники серым одеялом. Звонкий голос бегущей глубоко в долине реки заглушала безумная песня ветра, он хохотал, срывал с кедровых веток шишки и кидал их вниз, перебрасывал камни, обнажая мраморные десны скал. Копна хмурилась, но ветер-озорник уже шептал ей на ухо колыбельную, убаюкивая, укрывая туманом, готовил ее к зимнему сну.

Тучи сеяли крупными хлопьями снег на отроги Чертова хребта, который оставался непостижимо белой сединой в волосах старых гор. Горевала кукушка в опустевшем березняке, одиноко ей было, и ледяная крошка хрустела меж тусклых перьев.

Слюдянка уже несла первую ледяную шугу, но еще резвилась, пела в прогалинах ручьями, поила замерзающую землю талой водой.

Опустели тропы. По старой дороге, давно заброшенной и унылой, пробежала кабарга, оставив после себя облако пара и путаные следы. Хитрым взглядом наблюдала за ней рудяная кошка, таясь в зарослях багульника, среди пожелтевшей травы – незаметная, опасная и страшная для заплутавших встречников.

Грустно поглядывая на туманные склоны, опираясь на палку, шел в болотных сапогах одинокий и угрюмый мужик по имени Роман. Спускаясь к Байкалу, он напевал негромко песню, но отдавалась она в каждом овраге эхом уходящей осени.

А Слюдянка все бежала к Байкалу, успевая принести ему в дар палую хвою, листья брусники и голубые искры лазурита. Провожая холодный октябрь, звонким голосом все пела и пела она в устье, сливаясь с дыханием огромного и величавого озера.

Ангара

Расплескалось поутру солнце, отражаясь в тумане, сковавшем лесистые берега Ангары, невиданным полотном, ярким золотом на белоснежном покрывале. Негромкий всплеск весел разбивал хрустальную тишину первых часов после рассвета. Поднималась к поверхности рыба, дышала неслышно, оставляя на воде круги.

Река была холодной. Всей своей душой стремилась она к возлюбленному Енисею из ледяных могучих объятий Байкала, серебристым плащом укрываясь от дремучих таежных просторов. Но и здесь настигал ее непокорный нрав старого моря. Пенились по вечерам волны, моросил слезами красавицы дождь, терялось эхо в невысоких сопках.

Но утром Ангара могла отдыхать, неспешно неся свои воды на закат. Там, среди далей скрывались другие леса, ходили по дорогам другие люди, пели другие песни. Колокольцами стыла весна, на юном челе заплетались ивовые венки, несли мысли к жаркому августу. На берегу деревенский мужик залихватски обливал себя водой из ведра. «Парное молоко, ух паря, хороша водица, купнитесь, правда, в Ангарушке, враз усталость снимет» - похохатывал он над городскими, задорно блестели глаза на немолодом лице, отражая голубую воду реки. Но сводило ступни в ледяной глубине, до слез, до немоты и беспомощности. «Эвона как крутит то его, ну-ка не шути, давай руку-то» - смеется мужик. Эхо его голоса отражает далекий левый берег. «Не доплыли тогда и до середины, в прошлом-то годе». У Илимского острога, в заводях кричат аисты. Полоскают на пристани белье две рослые женщины, поют жалостливо.

Вот и вечереет. Солнце скоро канет за горку, утонет в далеком Байкале, побежит быстрее Ангара навстречу суженому, в темноте будут гореть далеко-далеко отсветы костров. До утра…

Максимиха

Над Устьем стенали чайки, потревоженные последними июльскими грозами. Плескались в култуках волны, трепетали под песней Баргузина листья в молодых березняках. Где-то высоко в хребтах шел дождь, сплетая свои струи с холодными туманами, шептали на склонах кедры. Грохотал, сердито разбрасывая камни, Байкал-Далай, не выпуская утлые рыбацкие лодки из чрева Максимихи.

А выше, в таежных отрогах, поросших смешанным лесом, пел гнус. Монотонно гудя, искал он алчными безликими взорами новые жертвы, чтобы пить, кусать, изводить случайно встреченных.

В рябинниках еще не налилась красным ягода, перекрикивались в чаще голубые сороки, гневно, трепетно и тревожно. К Духовому по нехоженым тропам уходили вечерние тени.

Здесь в тишине лесов, среди топких болотин и высоких зарослей крапивы дремали замшелые стволы лиственниц, трещали в сумерках, переговаривались на ветру.

На перекатах безымянных ручьев отдыхали незримые и незамеченные. Пустыми глазами всматривались они в темноту, улыбались черными провалами ртов, зазывали ночь, чтобы блуждать под лунным светом, призрачным напевом успокаивая плачущие осины.

А к западу, все бежала, оступаясь порогами, Максимиха, укутанная в зеленый шелк пахучей таволги, кровохлебки и тысячелистника. Воды ее, пропитанные слезами горных вершин уносились вниз по руслу к Байкалу, там, где на берегу с давних пор стоял поклонный крест, старый мост скрежетал под порывами штормов, а на воде все покачивался баркас «Родненький».