Разведка

Глава 1

Раньше Славик никогда не задумывался о смерти. По крайней мере в серьез. Она сопровождала его, как и любого другого человека незаметно, иногда напоминая о себе сквозь экран телевизора, гибелью персонажей фильмов или новостными сводками про различные бедствия, а иногда и через телефон, звонками о том, что умер какой-то там дальний родственник, которого сам Славик никогда в глаза не видел и даже не подозревал о его существовании. Такие напоминания обычно не привлекали к себе много внимания, а уж о серьезных мыслях на такую сложную тему, как конечность жизни, и речи быть не могло. Но однажды все изменилось. Не в лучшую, конечно же, сторону. Причиной этих изменений был рак.

— Здрасьте, — Славик изобразил самый низкий голос, на который было способно его пятнадцатилетнее горло. — Дайте пачку «Прилук».

Он протянул купюру ларечнице, смотря при этом куда-то в сторону, будто был занят своими мыслями. В действительности он просто боялся, что его глаза выдадут в нем малолетку, пытающегося потратить карманные деньги на то, на что малолеткам тратить их явно не стоило.

Ларечнице было плевать на Славика, его глаза и то, что он покупал. Главное, что он ПОКУПАЛ, а все остальное, находилось вне тесных стен ларька и никоим образом ее не касалось. Она забрала деньги и выдала пятнадцатилетнему пацану пачку «Прилук» без фильтра, на которой сверху покоилась сдача. Славик сгреб все это с прилавка и быстрым шагом отправился вдоль по улице, нервно озираясь по сторонам. Сейчас ему меньше всего хотелось попасться на глаза каким-нибудь знакомым родителей с работы или же сердобольной Людмиле Павловне из первого подъезда, любившей в это время дня выходить на прогулку со своей маленькой и сквернохарактерной собачкой.

До весны прошлого года Славик не знал значения слова глиобластома, но, когда услышал его в первый раз, сразу понял, что ничего хорошего оно значить не может. За неделю до этого он вместе со своим лучшим и, наверное, единственным другом Лешкой убегал от разъяренного водителя желтого «москвича». Все дело в том, что иногда они любили развлекать себя, стреляя маленькими пластилиновыми шариками из самодельной духовой трубки, и в этот раз шалость вышла из-под контроля, когда Лешка угодил одним таким шариком прямо в глаз водителю, остановившемуся на перекрестке. Теперь тот гнался за ними, размахивая кулаками и выкрикивая ругательства, а они убегали, смеясь. Вбежав во двор дома, в котором они оба жили, Славик с Лешкой решили, что погоня затянулась и нырнули в нишу между ростовым шлакоблочным забором и гаражами, где собирались переждать бурю. Стоя на старых шприцах и размокших от сырости окурках, они переминались с ноги на ногу, хихикали и перешептывались о чем-то. О чем именно Славик не помнил, зато прекрасно запомнил то, как Лешка, спустя минут пять «пряток» выглянул из-за гаража, как увидел проходившего мимо водителя «москвича» и как с перепугу, втянувшись обратно в нишу вдруг вскрикнул от боли. Забор, у которого стояли гаражи, был сложен из серых прямоугольных блоков спрессованного шлака, а сверху – украшен кованной оградкой, окрашенной черной краской. От старости раствор в швах рассохся, отчего один из шлакоблоков вывалился из стройного ряда, а оградку, потерявшую опору, согнул перелазивший через забор местный наркоман, использовавший нишу, как уютное место для своих «процедур». На острый край этой оградки и напоролся головой Лешка.

Пройдя мимо своего дома, Славик завернул к поликлинике, обошел ее вдоль того самого злосчастного забора и пошел дальше, к небольшой двухэтажной трансформаторной будке, за которой виднелось здание профилактория.

Едва сдерживая слезы, вызванные скорее страхом, нежели болью, Лешка с окровавленной шеей и руками отправился домой, а оттуда вместе с отцом прямиком в травм пункт, где врач сказал ему, что ничего серьезного не случилось, оградка проткнула кожу, но дальше не пошла. Потом ему наложили три шва и отпустили домой. Вот только Лешка тогда еще не знал, что его отцу сообщили кое-что еще. Что на рентгеновском снимке, подтверждавшем отсутствие травмы черепа, было видно светлое пятнышко чуть выше виска. И что это пятнышко взволновало врача гораздо больше, чем кровоточащая рана от оградки.

Через три дня после инцидента с забором Лешка попал на прием к другому врачу. Уже с новым рентгеновским снимком. Разрешение на нем было намного лучше того, что сделали в травматологии, и пятнышко над виском просматривалось тоже лучше. А еще через четыре дня ему поставили диагноз. Славик узнал обо всем от своего друга по телефону. Это ему тоже запомнилось очень хорошо. Почему-то так хорошо запоминаются только плохие вещи.

— Глиобластома, — сказал Лешка, и его голос на долю секунды исказили телефонные помехи.

— Как как? — переспросил Славик.

— Глиобластома, — на этот раз слышно его было просто отлично, но понятнее от этого не становилось.

— Что за глибобластома?

— Это такой рак.

— Рак? — о такой болезни Славик слыхал, но точно не был уверен, что она из себя представляет.

— Да, он у меня в голове.

— И что теперь делать?

Что делать Лешка не знал.

Не доходя до территории профилактория, Славик взобрался на невысокий забор – младший брат того, что огораживал двор его дома, а оттуда перепрыгнул на насыпную крышу профилакторского погреба. Они с Лешкой часто бывали здесь, когда им надоедало носиться по двору или же просто не было настроения для активных игр. Погреб представлял собой две наклонных крыши из бетонных плит, накрывавших входы внутрь, и небольшое помещение между ними, разделенное надвое перегородкой. Профилакторий, некогда принадлежавший градообразующему предприятию, теперь пустовал, а погреб и вовсе не использовался с послевоенных времен. Погребная насыпь обросла травой, высокими кустами и мхом, став укромным местом, удаленным от городских улиц и окон домов. Достаточно укромным для того, чтобы, развалившись на бетонных скатах входов, нагретых летним солнцем, болтать о чем-то, глядя как на ветру раскачиваются ветки росшей у забора липы.

Врачи убеждали родителей Лешки в том, что прогнозы очень положительные и что если поспешить с лечением, то можно добиться значительных результатов. Ведь опухоль нашлась довольно рано, еще до появления симптомов. В действительности же они имели в виду, что если как можно раньше начать вливать в Лешку химическую отраву, и облучать его голову рентгеном, то он сможет прожить на пару лет дольше. Хотел ли сам Лешка такой жизни? Может быть. А может и нет. Его в тот момент никто не спрашивал.

Они со Славиком дружили почти с пеленок, вместе возились в песочнице, вываливая друг на друга из пластиковых ведерок слипшийся от недавно прошедшего дождя песок, катались на карусели, у которой хулиганы оторвали все доски и приходилось стоять на тонких металлических полосках рамы. Вместе записались на секцию карате, которую Славик забросил спустя год, получив ученический белый пояс. В какой-то мере ему было стыдно за то, что он продержался так мало. Лешка же ходил до победного, пока ноги носили. Пока глиобластома не одержала верх. Он тоже продержался год. Ну почти. Девять с половиной месяцев, и никакого белого пояса в награду. Только черные ленты на фотографиях да венки у подъезда.

Лешка умер семнадцатого февраля 1999 года, не дотянув всего две недели до своего шестнадцатого дня рождения.

Славик вскарабкался по откосу входа в погреб на самый верх, уселся на краю, спиной к профилакторию и достал из кармана ветровки пачку «Прилук». Затем, открыв ее, взял сигарету, помял пальцами, понюхал. Она пахла горечью и бумагой. Неумело он сунул ее в рот и нащупал в кармане ветровки коробок спичек. Он лежал там еще с прошлой осени, когда они вместе с Лешкой, тогда уже лысым, как коленка, слюнявили их, тыкали в побелку, а потом, поджигая, бросали в потолок. Спички прилипали к нему и догорали, оставаясь висеть скрюченными черными огрызками. Славик чиркнул спичку о коробок, она с шипением загорелась, дрогнув пламенем на ветру. Он прикрыл ее ладонью и поднес к концу сигареты, потом остановился, тяжело вздохнул и тем самым задул ее.

Славик хотел закурить. Он никогда этого раньше не делал, но много раз видел, как курят в кино крутые парни. Он думал, что это как-то поможет ему справиться с неприятными мыслями о Лешке, о болезни с жутким названием глиобластома (будто обычного слова рак было недостаточно), и о смерти. Не Лешкиной смерти, нет. Хотя и о его, наверное, тоже. О смерти в целом. О том, что рано или поздно у его подъезда тоже соберутся хмурые люди с венками. Они будут, как это принято говорить, провожать в последний путь его родителей, а может и даже его самого. Это смотря как повезет. И такая толпа сочувствующих придет за каждым. Не скелет в черном балахоне с косой на перевес. Нет. Смерть выглядит совсем не так. Она – это тишина в квартире, это завешенные тряпками зеркала, это черная одежда, автомобиль с необычно длинным кузовом и слезы. Очень много слез. Вот, как выглядит смерть.

Славик не закурил. Он вытащил изо рта сигарету, скомкал ее и бросил вниз, наблюдая за тем, как при падении из нее посыпался табак. Не потому, что передумал, а потому, что ему стало стыдно. Чертовски стыдно перед Лешкой. Ведь он, как старший товарищ (хотя старше был всего на год), всегда был для Славика примером, эдаким эталоном поведения. Он, и еще парочка героев боевиков. И будь сейчас Лешка здесь, рядом с ним, то непременно бы отвесил ему хорошенького леща только за одну мысль о том, чтобы начать курить. Он бы никогда не потерпел в своих друзьях того, кто намеренно портит собственное здоровье. Хоть спиртным, хоть табаком, хоть еще чем похуже. Лешка часто говорил, что когда закончит школу, то пойдет в спецназ. Это было его мечтой жизни, к которой он готовился не один год. Несбывшейся мечтой.

Вернув спички в карман, Славик еще какое-то время посидел на прохладном бетоне. Он вертел в руках пачку «Прилук», не решаясь достать из нее еще одну сигарету. Начать курить он не передумал, просто ждал, пока пройдет дурацкий приступ стыда перед человеком, которого уже не существовало. Сидел и вспоминал, как они вместе с Лешкой учились ходить на руках прямо здесь, на пологой насыпи погреба. И как гоняли на скэйтах по большому заасфальтированному квадрату перед трансформаторной будкой. Они рисовали мелом на нем целые лабиринты извилистых дорог с разными препятствиями, а потом преодолевали их, протирая шершавым покрытием досок коленки штанов. Стоя в полный рост они тогда еще ездить не умели. Когда-то это были теплые воспоминания, которые теперь не приносили ничего кроме тоски и саднящей боли в месте, какое Славик не смог бы показать ни одному врачу.

Просидев так с пол часа, Славик понял, что сейчас холодным бетоном отморозит себе самое дорогое, встал и спустился по плите вниз. Затем начал обходить погреб по узкой тропинке, вытоптанной в ростовых сорняках старшими из двора через дорогу. Они частенько играли тут в карты. Славик однажды нашел спрятанную неподалеку колоду, на ней были напечатаны фотографии голых женщин в разных неприличных позах. Но карты его сейчас мало волновали. Он остановился на полпути, потому, что увидел среди засохших тонких стволов что-то непонятное, необычное, что привлекло его внимание. Он нагнулся, чтобы рассмотреть свою находку поближе, но тут же с отвращением отпрянул. Это был кошачий глаз. Большой белый и круглый. Он лежал там, на земле, завернутый в прозрачную целлофановую обертку от сигаретной пачки и пялился на Славика вертикальным зрачком, обрамленным ярко-зеленой радужкой.

«Федя» - имя само собой всплыло из подсознания, оставив неприятное послевкусие. Славик знал наверняка, что, если кто и способен сотворить подобное с животным, так это только он. Федя был высоким широкоплечим и невероятно тупым хулиганом, жившим в доме, выше по улице. Лешка частенько рассказывал о нем, потому что они вместе учились в одной школе. Слухов про Федю на районе хватало, и уж точно не положительных. Учился он из рук вон плохо, дважды оставался на второй год, в пятом и седьмом классах. В девятом ему вместо свидетельства выдали справку о прослушанных курсах, с которой его едва-едва приняли в ПТУ. Федя с раннего возраста пил, и пил много. А когда напивался, любил отметелить кого-нибудь, желательно послабее. Еще Федя ел таблетки. Он покупал их в аптеке у девятого гастронома и глотал целыми пачками. Славик точно не знал, какие именно, но был уверен, что это было что-то из разряда обезболивающих для женщин. После них Федя бесцельно бродил по городу, будто умалишенный бормотал себе что-то под нос и пускал слюну. Клей Федя пока еще не нюхал, но вполне мог докатиться и до такого досуга.

Славик шагнул ближе и аккуратно пнул носком кроссовка целлофан. Глаз перекатился на другой бок, показав белок.

«Нет, точно Федя, — подумал Славик. — Больше некому.»

Он брезгливо поморщился, вытер кроссовок о землю и пошел дальше по тропинке. Оканчивалась она у большого провала в шлакоблочном заборе, через который сюда попадали старшие из двора через дорогу. Пройдя мимо него, Славик направился прямиком ко второму входу в погреб. Тот был зеркальной копией первого за одним исключением, верхняя треть кирпичей, которыми его когда-то давно заложили, ввалилась внутрь, образовав довольно большое отверстие. При должном желании в него мог спокойно пролезть взрослый мужчина. Славик никуда лезть не собирался, тем более, что в самом погребе делать было решительно нечего. Подойдя ко входу, он сунул в отверстие руку и положил пачку «Прилук» на небольшой выступ в стене. Они с Лешкой иногда прятали здесь разные вещички, которые не хотели нести домой. Это была их общая «банковская ячейка». Теперь она стала его личной.

«Что за вонища?» — подумал Славик и скривился, втянув носом воздух. Запах был довольно сильным и шел явно из дыры в кирпичной кладке. Славику он показался знакомым, вот только он никак не мог припомнить, где встречал его раньше. Сладкий, едкий, густой, как будто… как будто мама выкинула котлету в мусорное ведро, а его забыли вовремя вынести. Запах гниющего мяса.

Славик знал, что иногда тот, кто регулярно оставлял шприцы за гаражами, наведывался и в погреб, вот только раньше самым противным, что можно было унюхать через дыру в кирпичах был запах чужого дерьма, но никак не гниющее мясо. Это было что-то новенькое.

Поддавшись искушению, Славик заглянул внутрь и быстро пожалел об этом. Когда его газа приспособились к темноте, он увидел, что короткая лестница, уходившая вниз и кончавшаяся входом в единственное помещение погреба, была устлана кошачьими трупами. Славик быстро отвел взгляд, успев насчитать не меньше десятка, хотя был уверен, что их там было гораздо больше. Изуродованные, искалеченные, выпотрошенные, они лежали в самых разнообразных позах, словно их кто-то небрежно закидывал сюда через дыру.

«Точно Федя, — подумал Славик, спешно отступив на пару шагов назад. — Больше некому.»

Он нервно осмотрелся по сторонам. После увиденного ему сейчас только не хватало столкнуться с тем, кто все это натворил. На миг в голове у Славика даже мелькнула мысль, что сейчас Федя может прятаться где-то неподалеку, наблюдая за ним, выжидая подходящего момента, чтобы напасть и отправить в дыру, вслед за кошками. Естественно, это был лишь мимолетный глупый страх, который выветрился так же быстро, как и пришел, но в теории от Феди ожидать можно было чего угодно.

Славик поежился, переступив с ноги на ногу, потом снова подошел к дыре. Он хотел забрать свою пачку «Прилук» из тайника, чтобы перепрятать ее за почтовыми ящиками в подъезде, но теперь побаивался просовывать руку туда, в темноту, к десяткам мертвых кошек. К тому же, место за почтовыми ящиками надежным назвать было трудно, много кто из местных знал этот трюк. Даже сам Славик временами оказываясь в чужих подъездах, проверял ниши, в надежде наткнуться на чье-нибудь сокровище в виде карт с голыми женщинами или чего еще.

«Нет, пускай тут лежат, — подумал он после секунды сомнений. — Никто в здравом уме не полезет в дыру, из которой несет, как из задницы. Уж где-где, а тут Прилукам ноги не приделают.»

И Славик пошел домой, а вернее, поплелся. Он лениво перебирал ногами, засунув руки в карманы ветровки, напевал под нос мелодию из какого-то фильма, какого именно вспомнить он не мог, и думал о том, что завтра после школы снова вернется к погребу, чтобы точно закурить. Ведь парням из кино сигареты помогали в тяжелые времена?

***

Домашки по математике задали много, да и тема была мутной, заставляла Славика напрягать извилины, чего он, как любой другой пятнадцатилетний мальчишка не очень любил делать. А потому, застопорившись на очередном примере, он «завис», как это частенько с ним бывало, уставившись бездумным пустым взглядом в окно. Его мысли витали где-то далеко в дебрях воображения, подальше от математики, домашки и жизни в целом. С кухни доносилось журчание воды в раковине и шипение масла на сковороде. Мать готовила ужин. Отец в гостиной чинил сломавшийся утюг под монотонное бубнение диктора новостей. На город стремительно надвигалась черная грозовая туча. В это время года они всегда налетали быстро, устраивали переполох, ломая резкими порывами ветра деревья, поливали дождем, как из ведра, а потом так же быстро уносились прочь, будто ничего и не было. Эта туча исключением не стала.

Когда ветки за окном угрожающе закачались, Славик отложил ручку, откинулся на спинку стула и хрустнул пальцами. Крупные капли дождя забарабанили по стеклу, отбив последнее желание дорешивать пример. Славик любил дождь. Особенно проливной. Он вселял в него некий трепет перед могуществом стихии, но в то же время настраивал мысли на приятную волну. Подхваченный ею, он словно оказывался вдали от всего мира, убаюканный, успокоенный, замедлившийся почти до полной остановки. Как будто его разум закутался в теплое одеяло зимней ночью.

Через пятнадцать минут дождь сошел на нет, на небе показалось закатное солнце, окатив бока соседних домов алым светом, а туча, оседлав ветер, умчалась к горизонту, вернув мысли Славика к домашке по математике. Но не успел он отвернуться от окна, как ударила молния. Гром среди ясного неба, кажется так говорят в таких случаях. Прямо из темнеющей весенней синевы, на которой от грозы не осталось и облачка. Славик отчетливо увидел, как яркий белый зигзаг метнулся сверху вниз, прямо к высокой трансформаторной будке, хорошо просматривавшейся из окна спальни. Раздался оглушительный треск, сопровождаемый хлопком. Стекла в старых деревянных рамах зазвенели от вибрации, а на внешнем нижнем образовалась небольшая трещина. Славик инстинктивно зажмурился, но все уже кончилось. Необычный феномен, невольным свидетелем которого он стал, продлился всего мгновение, оставив о себе лишь яркое воспоминание и щербатое стекло.

— Это что было?! — из кухни в спальню вбежала перепуганная мама Славика. Она резкими движениями вытирала ладони о красно-белый фартук.

— Молния в трансформаторную будку ударила, — Славик пододвинул тетрадь с домашкой поближе к себе и схватил ручку, притворившись, что все это время занимался учебой.

— Молния?

— Ага…

— Что у вас тут за грохот? — теперь в спальне был и отец.

— Славик говорит, что молния в трансформаторную будку ударила.

— Это в ту, что возле профилактория? – отец подошел к окну.

— Да, — Славик кивнул. — Я сам видел.

— Так небо же уже чистое. Какая молния?

— Белая, яркая-яркая, — Славик ткнул пальцем в стекло, указывая направление. — Во-о-н туда шандарахнула!

— Ну куда ты тыкаешь? — возмутилась мама. — Только окна помыла.

Проследив за пальцем отец Славика разочаровано вздохнул

— Ах ты ж… стекло лопнуло, — он открыл форточку, просунул руку между рамами и осторожно пощупал трещину. — Что за день такой? Сначала утюг, теперь стекло…

Последнюю фразу Славик пропустил мимо ушей. Его папа любил поворчать по любому поводу. Эта привычка сперва забавляла своей регулярностью, но потом приелась и теперь вызывала только раздражение. Протиснувшись между папой и углом письменного стола, Славик потянулся ко второй, внешней форточке.

— Ты чего? — бросил на него недовольный взгляд отец.

— Щас… — он повернул защелку, открыл форточку и замер, вслушиваясь.

— Славик, не мешай, — одернула его мама, но он только отмахнулся, встав на цыпочки, чтобы поднести ухо ближе к форточке.

— Слышите? — спросил он у родителей спустя пару секунд неловкого молчания.

Они переглянулись, непонимающе посмотрев друг на друга.

— Что? — переспросил отец.

— Вот именно, что ничего, — ответил Славик.

И действительно, с улицы не доносилось ни единого звука. Не было слышно ни проезжавших по улице с другой стороны дома автомобилей, ни шума колышущихся на ветру листьев, ни даже пения птиц, вернувшихся после зимовки из далеких краев. Казалось, будто вся природа замерла в ожидании чего-то. Образовавшийся звуковой вакуум заполняли только дыхания трех человек в тесной спаленке и монотонное рычание старого холодильника на кухне.

— И правда, так тихо… — мама Славика нервно поправила фартук.

— Да уж… — подтвердил отец. — Не одних нас напугало. А стекло менять придется.

***

Ночью Славику снились странные сны. Он не мог сказать, что это были самые настоящие кошмары, хотя в них определенно было нечто пугающее и отталкивающее. Скорее, они относились к той категории снов, которые впечатляют тебя настолько, что о них хочется рассказать кому-нибудь, как только проснулся, поделиться пережитым опытом, недоступным во время бодрствования.

В этих снах Славик видел другие миры, отличные от нашего. Он проносился через них с невероятной скоростью, казалось, намного превышающей все разумные пределы. Эти миры сливались перед ним в невнятное месиво из красок и форм. Мелькали калейдоскопом нереальности, невероятности. Славик видел несуществующие цвета, которые невозможно было описать словами, геометрию, ломающую любую логику и здравый смысл. Он пролетал сквозь изгибы реальности, сквозь углы и складки вселенной, вне ее пределов. Ощущал потоки материи и взгляды миллионов черных звезд, их давящий гул, угнетающий все живое и неживое. И тех, кто прятался по ту сторону этих бездонных скважин. Ползущих между мирами, скачущих по складкам измерений, путешествующих сквозь бескрайнюю пустоту миллионы лет. Он видел само время, сплюснутое в диск, а над ним – бесплотный разум, древнее всего сущего, сверкающий бессчетным множеством геометрических фигур, сплетенных из ткани чистой мысли. Он не мог сказать, что видит все это, или же слышит. Благодаря свойству сна, он ПОНИМАЛ, происходящее. Оно, казалось, транслировалось ему прямо в мозг, обходя стороной все органы чувств. Это было незамутненное искажениями плоти знание, воспоминания, разделенные с кем-то другим.

Славик проснулся. Он не вскочил на кровати и не закричал. Просто открыл глаза, уставившись в беленый потолок спальни, на который падали лунные тени, отбрасываемые ветками тополя, что рос во дворе. В квартире было тихо. Где-то за окном проехал одинокий таксист. Фары автомобиля осветили кухню и часть коридора. В гостиной, где спали мать с отцом, громко тикали старинные часы с маятником, подаренные заводом бабушке за хорошую работу. Славик потер глаза, перевернулся на бок и еще пару мгновений смутно помнил о том, что ему снилось что-то невероятное, завораживающее, волнующее. Даже дал себе слово утром вспомнить все подробности увиденного, но как только его глаза закрылись, последняя память о полете через реальности растворилась в пустоте, куда уходят сны.

Утром Славик проснулся вымотанный, словно совсем не спал. За завтраком он вяло ковырял вилкой пережаренную яичницу, не замечая, что этим же занимаются его отец с матерью. Они тоже выглядели уставшими. Все семейство молча смотрело в пустоту перед собой, что было для них совсем не свойственно. Обычно по утрам за завтраком они обсуждали свои планы на день, или же договаривались об общем досуге на вечер. И если бы сейчас Славик чудом вспомнил тот яркий сон, что приходил к нему ночью, нарушил затянувшееся молчание, и заговорил о нем, то с удивлением обнаружил бы, что был не единственным путешественником через вселенные. Что и отцу, и матери снилось то же самое. Да в сущности жители всего квартала пережили одинаковое путешествие, проснувшись утром в совершенно разбитом состоянии. Но он не вспомнил. И никто не вспомнил.

После завтрака Славик отправился на занятия в школу, находившуюся в трех кварталах от его дома. Он вышел из подъезда, перешел через дорогу и зашагал привычным маршрутом, которым добирался на учебу с первого класса – по диагонали через два двора, срезая большой угол, а потом прямо, мимо аптеки и одноэтажного длинного магазина со странным названием «Маленький Париж». Славик не имел ни малейшего понятия, почему он так назывался, но был рад его существованию, потому как тот крайне удачно расположился по соседству со школой, и в нем продавались разные вкусности. Все дети, которым родители выделяли деньги на обед, ходили в «Маленький Париж». Учителя не раз жаловались администрации, и просили не продавать всякие вредные для здоровья чипсы с сухариками, малолетним лоботрясам, но магазин их сторону занимать не хотел. Отчасти потому, что деньги есть деньги, а отчасти, потому что продавцы прекрасно знали, что в школьной столовой из съедобной еды присутствовали только пирожные «грибочки», и то не каждый день.

Сегодня Славик в «Маленький Париж» не зайдет. Его карманные деньги сейчас лежали припрятанные в погребе профилактория. А еще сегодня Славик, рассеянный после бурной на сновидения ночи, не заметит, что по какой-то причине воробьи ведут себя очень странно. Они обсиживали ветки низких деревьев, посаженных вдоль улицы, но только с одной ее стороны. С противоположенной от дома Славика стороны. Некоторые из них временами предпринимали попытки перелететь через дорогу, но на середине пути разворачивались и возвращались на место, словно их что-то отпугивало.

В школе Славик перетерпел все уроки, плохо улавливая суть того, что ему пытались донести учителя, получил заслуженную тройку по математике за выполненное абы как домашнее задание, а когда занятия закончились, быстро заскочил домой, чтобы оставить портфель, и отправился к погребу. Он хотел предпринять вторую попытку закурить. Ему по-прежнему было стыдно перед Лешкой, да и перед самим собой, но этот стыд за прошедшие сутки успел подостыть, подистесаться. Чего нельзя было сказать про неприятные мысли о смерти. Они все так же висели над ним весенней грозовой тучей, черной, тяжелой как свинец.

Славик пробовал говорить об этом с родителями, но ничего хорошего из этого не вышло. Отец по своему обыкновению упростил ситуацию до немыслимого предела, сказав, что до свадьбы заживет, а мать постаралась утешить, чем сделала только хуже.

«Каждому на роду написан свой рак, Славка, — сказала она, как всегда вытирая руки о фартук. — Только большинство до него не доживает.»

Это была своеобразная попытка сказать, что не стоит бояться того, чего не можешь изменить, иначе рискуешь весь отведенный тебе срок потратить на страх, но получилось это так неуклюже, что только подлило масла в огонь.

Проходя мимо трансформаторной будки, Славик замедлился, чтобы как следует рассмотреть ее и прилегающие окрестности. Ему было до жути интересно узнать, остался ли след от вчерашнего удара молнии. Ведь он своими глазами видел, как она ударила куда-то сюда. Никакого следа Славик не увидел. Более того, трансформаторная будка была такой, какой он ее помнил с самого раннего детства. Воздушная волна, что оставила на стекле окна трещину, казалось, обошла ее стороной, совершенно не повредив. Даже хлипкий кирпич, угрожающе свисавший с парапета над дверью с изображением черепа, не сдвинулся с места. Славику давно было любопытно, когда он сорвется вниз. По всей видимости не сегодня.

А потом ему в голову пришла мысль, которая должна была прийти еще вчера. Очень простая и в то же время очень важная мысль.

«Как я буду курить сигареты, которые насквозь провонялись дохлыми кошками?!» — подумал Славик и ускорил шаг. Он обогнул трансформаторную будку, обошел по краю асфальтированный квадрат, забрался на низкий забор, обозначавший границу территории профилактория, перепрыгнул с него на крышу погреба и… нашел место удара молнии. Он понял это при первом же взгляде. Выглядело оно впечатляюще. Прямо на вершине пологой насыпи крыши погреба расположилась темная точка обугленного мха и запекшейся земли, от которой в разные стороны витиеватой паутиной расходились характерные ломанные узоры. Весь мох в радиусе метра от эпицентра потемнел и, казалось, высох, на пару оттенков приблизившись от зеленого к желтому.

— Круто… — выдохнул Славик, затем осторожно подошел поближе и дотронулся носком кроссовка одного из ответвлений паутинообразного рисунка.

«Лешке бы понравилось» — само собой пронеслось у него в голове. Напоминание о мертвом друге заставило начинавшее было подниматься настроение тут же рухнуть на былой уровень пола, а желание закурить накатило с новой силой.

Славик пересек насыпь, спустился на дорожку с противоположенной ее стороны, подошел к провалу в кирпичной кладке, просунул в него руку, чтобы нащупать пачку «Прилук» и ненароком вдохнул, о чем моментально пожалел. Отвратительный запах разлагающихся кошек не только не выветрился, но стал сильнее, отчетливее. К тому же, плотный смрад со вчерашнего дня обзавелся новой ноткой. Какой-то странной и незнакомой. В отличие от тухлого мяса, она не вызывала у Славика никаких ассоциаций, ни с котлетами, ни с мусором, ни с чем-либо еще. Это был запах, которого он раньше никогда не слышал и даже представить не мог, что служило его источником.

Осторожно проведя кончиками пальцев по краю выступа в стене, Славик к своему разочарованию заветных «Прилук» не нащупал. Это могло произойти по двум причинам. Первая – кто-то все же отыскал их с Лешкой… его личную «банковскую ячейку» и, естественно, прикарманил сигареты. Вторая – взрывная волна от удара молнии столкнула их с выступа, и они упали вниз, на лестницу.

Славик всей душой надеялся, что вторая.

Предусмотрительно задержав дыхание, он просунул голову в провал и взглянул вниз. Постепенно, по мере того, как его глаза привыкали к темноте, из ярких точек, сновавших по всему полю зрения, вырисовывались верхние ступеньки лестницы, а вместе с ними и красное пятно «Прилук» лежавших почти у самого входа. Им не приделали ноги, это было хорошо. Но теперь за ними придется лезть в погреб с дохлыми кошками, это уже похуже.

Если бы про их с Лешкой дуэт Голливуд снял кино, то Славик в нем скорее всего оказался комедийным персонажем, но уж никак не героем. Он прекрасно понимал, что большую роль в их дружбе сыграло то, что ему, в отличие от Лешки всегда занимало храбрости. Отчасти по этому их отношения и сложились такими крепкими. Как говориться, противоположности притягиваются. Но теперь Лешки не было рядом, а значит Славику самому придется превратиться в героя. По крайней мере на ближайшие пять минут.

Он недовольно поморщился, обдумывая план действий, после чего снял ветровку и повесил ее на ближайший куст чтобы не порвать об острые углы кирпичей и остатков цемента. Про свитер он волновался не сильно. Случись с ним что, родители ругаться не станут, ведь в отличие от ветровки, купленной как раз к сезону, он был уже довольно старым, с растянувшимися локтями и воротником.

Собравшись с мыслями, Славик задержал дыхание, подпрыгнул, схватившись за выступ над входом, подтянулся, после чего просунул в провал ноги. Потом, кое как извернувшись, проскользнул в дыру, при этом неприятно тиранувшись спиной о кирпичи. Он не знал, порвался ли от такого свитер, но точно был уверен, что на коже осталась парочка ссадин.

Оказавшись внутри, Славик нагнулся, подобрал пачку сигарет, после чего понял, что явно переоценил объем своих легких и шумно вдохнул. Резкий запах тухлятины с размаху ударил в нос, а вместе с ним – новый странный оттенок, казалось, ставший отчетливее. Славик недовольно зажмурился, вывалив язык в гримасе отвращения. Теперь не только сигареты, но и он сам будет вонять дохлыми кошками вперемешку с непонятно чем еще. И если про запах сигаретного дыма он мог придумать внятную ложь, чтобы оправдаться перед родителями, то про это…

Вдруг у Славика за спиной раздался едва слышный шорох. В тесноте лестничного пролета он показался плотным, будто исходил сразу со всех сторон. Славик рефлекторно обернулся.

«Федя» — имя опять всплыло в его голове, а за ним потянулась вереница неприятных предположений. Они мелькали со скоростью молнии, одна за другой, превращая обычный весенний день в самый настоящий кошмар. Услышав звук, Славик тут же подумал, что здоровенный хулиган из дома выше по улице тот самый, что любил залить глаза и влезть в драку, тот, что распотрошил ради забавы добрых полтора десятка кошек, сидел сейчас здесь, в старом замурованном погребе профилактория. Зачем? Да кто его знает? Наверное, затем же, зачем и кошек потрошил. Главное, что он здесь, и добра от него не жди. И что этот хулиган собирался сделать с хилым пятнадцатилетним Славиком? Верно, ничего хорошего. А как этого «ничего хорошего» избежать? Уж точно не дракой. В отличие от сверстников, Славик не отличался ни ростом, ни телосложением. Мать говорила, что все еще измениться, просто он поздний цветочек, но сейчас Славику это никак помочь не могло. Он находился в тесном замкнутом пространстве с противником из совершенно другой весовой категории, а значит единственным выходом оставалось стремительное отступление.

На все размышления у Славика ушло не больше половины секунды. Испугавшись звука за спиной, он больно стукнулся затылком об острый край оставшегося на кирпичах цемента, после чего ринулся на улицу тем же путем, каким попал сюда. Буквально вывалившись из провала в кладке, он перекатился через плечо и бросился бежать. Бежать, не оглядываясь и не думая ни о чем, кроме распотрошенных кошек, Феди и того, что он может с ним сделать. Только у дворового забора с погнутой оградкой Славик начал замедляться, затем и вовсе остановился, убедившись, что никакой погони за ним не было. А может и никакого Феди в погребе тоже не было? Может, это было его воспаленное воображение, раззадоренное запахами и темнотой? Славик потянулся к карману ветровки, чтобы положить в него пачку «Прилук», которую все еще сжимал похолодевшими пальцами, и только тогда осознал, что оставил ее висеть на кусте рядом со входом в погреб. Большая ошибка. Теперь ему придется вернуться, чтобы забрать ветровку, иначе родители заклюют его нотациями так, что встреча с Федей в темном погребе покажется детским утренником.

«А что, если Федя ее забрал себе?» — подумалось вдруг Славику, но он предпочел не развивать эту мысль. Уж больно колючей она была. Вместо этого он вспомнил, как они с Лешкой учились делать перевороты через голову. В то лето, а было оно целых три года назад, Славику довелось побывать в детском лагере, где он познакомился с одним смуглым пареньком. Его звали Рустамом, он был совсем невысокого роста, а на его голове красовалась черная кудрявая шевелюра. Но самое интересное заключалось в том, что этот Рустам умел вытворять разные акробатические трюки. Он ходил на руках, делал фляги, перевороты и даже один раз крутанул настоящее сальто с кровати. Славик как увидел все это, тут же дал себе слово научиться хотя бы чему-то, чтобы потом, по приезду в город удивить Лешку. Правда за полторы недели надоедания Рустаму у него получилось освоить только ходьбу на руках, да и то, не в самом лучшем ее виде, зато Лешку удивить все же удалось. Так началось их пылкое увлечение любительской акробатикой. Оставшиеся летние каникулы они провели во дворе профилактория, на большом газоне, расхаживая на руках. Зрелище было то еще. Прохожие частенько пялились на них между прутьями забора, не понимая, на что именно смотрят. Лешка первым научился делать переворот через голову. Вышло это совершенно случайно, когда он, стоя на руках, чуть не упал на спину, но вовремя согнул ноги, а дальше инерция сделала свое дело. У Славика долго не получалось освоить этот трюк, а все из-за дурацкого страха. Он попросту боялся начать падать. Что-то внутри него, какая-то невидимая сила останавливала его в самым последний момент, заставляя группироваться и делать вместо переворота обыкновенный кувырок. И эти тщетные попытки продолжались бы бесконечно, если бы Лешка не сказал ему тогда, что страх – это нормально. Не боятся только дураки. Нужно делать через страх, вот и все. И тогда у Славика получилось сделать проклятый переворот. А сейчас, через страх получиться вернуться за проклятой ветровкой.

Крадучись, будто настоящий индеец из вестерна, Славик прошмыгнул вдоль полуростового забора, огораживавшего погреб, приблизился к бреши в нем и осторожно выглянул. Феди нигде не было видно. В сущности, здесь было так же безлюдно, как и всегда, именно за это качество мальчишки всего квартала и любили прафилакторский погреб: за отдаленность от оживленных пешеходных улиц и окон жилых домов. Вот только тишина, поглотившая окрестности, насторожила Славика. Та самая тишина, что пришла сюда еще вчера, после удара молнии, да так и не закончилась. Все будто замерло в ожидании чего-то, мир поставил себя на паузу, наблюдая за крадущимся пятнадцатилетним мальчишкой.

Обождав с минуту Славик, наконец, решил выбраться из своего укрытия. Озираясь по сторонам, он подошел к кустам у входа в погреб, снял с них свою ветровку, отряхнул ее и надел на себя. Затем, положив в карман пачку «Прилук», собрался было уходить, но что-то остановило его. Это была странная смесь любопытства и чего-то еще. Какого-то необъяснимого чувства по своему свойству почему-то напоминавшего незнакомый оттенок запаха, примешавшегося к вони разлагающихся кошачьих тушек. Казалось, они исходили от одного неведомого источника, находившегося там, в погребе.

Славик снова огляделся по сторонам. Вокруг по-прежнему было тихо и безлюдно. Собрав остатки смелости в кулак, он медленно, считая шаги, подошел к провалу в кирпичной кладке, заглянул в него и на миг остолбенел от увиденного. Там, у подножия лестницы, из прохода, уходившего в помещение погреба, на него смотрело бледное вытянутое лицо.

Славик побежал. Теперь он перебирал ногами так быстро, как никогда. Забыв обо всем на свете, он долетел словно ракета до своего подъезда, где впопыхах затолкал пачку сигарет в нишу за почтовыми ящиками. Потом, исцарапав входной замок двери ключом, он ввалился домой и сполз по стене, усевшись на подставку для обуви.

Он знал, что такого не могло быть, что подобные вещи случаются только в лагерных страшилках и фильмах. Он понимал, что после яркого светлого дня ему в темноте могло привидеться все что угодно, что это могла быть иллюзия, игра воображения. Но тем не менее, Славик был уверен, убежден на все сто, что оттуда, из профилакторского погреба на него смотрел никто иной, как умерший месяц назад Лешка.

Миллионы вопросов затмили сознание Славика. Как он там оказался? Что он там делал? Он воскрес? Выздоровел? ВЫКОПАЛСЯ ИЗ МОГИЛЫ?! А может вся история с глиобластомой была шуткой? Злым, нехорошим розыгрышем?

Славик не понимал, что происходит. Казалось, сама земля зашаталась у него под ногами, словно началось землетрясение, которого в этих краях никак не могло быть. Как и Лешки не могло быть в профилакторском погребе. Но он был. Ведь так?

Совершенно потерянный Славик доковылял до кухни, где включил под чайником газ и молча стоял, смотря на синие огоньки, пока не понял, что забыл долить воды. Пока черная ручка на крышке чайника не начала вонять горелой пластмассой.

«И что теперь делать? — Славик набирал в чайник воду, а его мысли мелькали с невероятной быстротой, так, что он едва поспевал за ними. — Может кому-нибудь рассказать? Но кому? Кто поверит в такое? Я и сам не поверю. Но он же там. Я его видел… Да, видел, точно… Ну, значит надо об этом кому-то рассказать. Нет, хожу кругами. А что, если его все же нет? Тогда стоит перепроверить. Вернуться и перепроверить. Страшно…»

В этот день Славик к погребу не вернулся, как и не рассказал никому об увиденном в нем Лешке. Он посчитал, что родители его историю не оценят. Отец как всегда упростит все до безобразия, назвав его фантазером, а мать начнет разбираться, но сделает только хуже. Ночью он лежал в своей кровати, заложив руки за голову, и уговаривал себя пойти завтра после школы к погребу. Не давал себе обещаний, что сделает, а именно уговаривал, ведь обещания в таком вопросе, как сковывающий душу страх, никак не помогут.

Потом Славик уснул и видел сны. Аппетитные, невероятно реалистичные сны про то, как он ест кошек.

***

На следующий день Славик снова пошел в школу. На этот раз ютившиеся только с одной стороны дороги воробьи привлекли его внимание, но недостаточно для того, чтобы начать углубляться в причину их странного поведения. Его мысли были всецело заняты предстоящим походом к погребу. Он морально готовил себя к самым худшим вариантам развития событий, продумывал план экстренного отступления, даже хотел обзавестись подкреплением в лице Сашки, обычно сидевшего на уроках за соседней партой. Своим другом Славик назвать его не мог, но причислял к узкому кругу школьных товарищей, что уже о многом говорило. Сашка был спортивным парнем, ходил на секцию бокса и мог, в случае чего, выступить в роли грубой физической силы. Вот только он ни за что в жизни не поверил бы в историю о внезапно воскресшем пацане, прячущемся в темном погребе. Да и никто из тех ребят, с кем хоть как-то водился Славик, не поверят. К тому же, ощущение странного любопытства, смешавшегося с чем-то еще, возникшее прошлым днем у погреба и заставившее его заглянуть внутрь, никуда не делось. Оно все так же тянуло его за тонкую ниточку, манило, как аромат свежеиспеченного пирога. Пирога с кошками…

Перетерпев занятия, Славик не стал заходить домой, а направился из школы прямиком к профилакторию. Шел он, соблюдая всяческие меры предосторожности, которые сам же себе и придумал. Он оглядывался по сторонам, проверяя, нет ли за ним слежки, в случае если это все же какой-то розыгрыш. Изменил привычный маршрут на более долгий вариант, чтобы было удобнее подходить к провалу в заборе, отгораживавшему профилакторий от высокой трансформаторной будки. Перед тем как уйти из школы даже поинтересовался у нескольких старшеклассников, не видели ли они Федю. Славик по-прежнему не исключал возможности, что его непривыкшие к темноте глаза увидели в погребе именно живодера, которого он принял за Лешку по ошибке, только потому, что в последнее время много думал о нем.

Никакой слежки не было. Как и Феди. Вокруг профилакторского погреба было тихо, как и вчера. Казалось, будто в этом месте вообще ничего не менялось. Ударившая в насыпь молния остановила местные часы, и теперь вокруг не дул ветер, и не щебетали птицы, которых в окрестностях было хоть отбавляй.

Славик выглянул из-за забора, убедился, что никого рядом с погребом нет, поправил на плече рюкзак и медленно подошел. Дыра в кирпичной кладке, которую Славик видел сотни, если не тысячи раз до этого, перестала быть скучной, обыденной. Как-то сама собой она стала угрожающей, пугающе темной, отталкивающей.

Борясь с подступающей волной паники, Славик подошел еще ближе к провалу и будто бы мимолетом заглянул в него. Он боялся, что если снова увидит там лицо Лешки, такое бледное, такое… мертвое, если будет смотреть на него прямо и достаточно долго, то попросту сойдет с ума.

Никакого лица в темноте провала не было. Этот факт как-то даже немного разочаровал Славика. Он ожидал его там увидеть, верил в это. Да, боялся и надеялся, что не увидит, но все же верил.

Славик нахмурился и взглянул в дыру, на этот раз полноценно, почти просунув внутрь голову. Из темноты медленно проявились ступеньки короткой лестницы, уходившие вниз метра на четыре, где заканчивались тупиком и пустым дверным проемом справа. Славик вытащил из кармана ветровки коробку спичек, зажег одну и бросил ее в дыру. Спичка пролетела до самого низа, освещая себе путь слабым дрожащим огоньком, упала на пол и потухла. Опять никакого Лешки. Только изувеченные тушки кошек, лежащие то там, то тут в неестественных позах. Про себя Славик отметил, что мертвых животных вроде как стало меньше, чем он помнил. Хотя сейчас на свою голову он не возлагал никаких особых ожиданий. Раз уж она подвела его один раз, значит может подвести и во второй.

«Нет, ну я же видел что-то, да? — он скинул рюкзак на потрескавшийся асфальт и закатал рукава ветровки. — Мне не показалось, я точно видел. Может, не Лешку, но точно что-то здесь видел.»

Забыв обо всех предосторожностях, Славик повис на руках и ногами вперед протиснулся в провал. Он делал это через страх, как научился три года назад делать переворот. Сердце в его груди колотилось, подступая комом к горлу, а дыхание стало частым и отрывистым. Встав на верхнюю ступеньку, Славик зажег спичку и начал короткий спуск к дверному проему. Смотря под ноги, он вдыхал едкий прилипчивый запах гниения, переступал через разлагающиеся кошачьи тушки, сам того не замечая считал их. Когда ступеньки кончились, а первая спичка догорела, он насчитал ровно десять. Сделав короткую передышку, Славик зажег вторую спичку и, прикрывая ее огонек ладошкой, резко вошел в пустой дверной проем.

Единственное помещение профилакторского погреба размерами походило на спальню Славика. Оно было разделено на две равных части поперечной стенкой, его пол устилали старые шприцы, отсыревшие окурки и засохшие кучи человеческих экскрементов, в одну из которых Славик едва не вступил. Он увидел ее в самый последний момент, сделал странное движение ногой и приземлил ступню всего в паре сантиметров левее. Затем, чудом удержав равновесие, он поднял взгляд с пола и тут же уперся им в нечто, скрывавшееся в тени дальнего угла. Сперва Славик не понял на что смотрит. На короткий миг ему показалось, что это была причудливая игра света горящей спички и прикрываемой ее ладошкой. Было похоже будто тени, испугавшись незваного гостя, сгрудились в кучу, наползая друг-на друга, сливаясь в бесформенный комок и сразу распадаясь на мелкие составные части, а внутри этого водоворота черноты виднелся невнятный силуэт, своими очертаниями не походивший ни на что.

Догоревшая спичка обожгла Славику пальцы. Он зашипел, втягивая ртом воздух сквозь стиснутые зубы, выбросил ее и принялся судорожно выковыривать из коробка новую. В темноте, густой смолой, обступавшей его со всех сторон, он нащупал округлую головку серы, перевернул спичку и чиркнул ею о коробок. Погреб снова озарился тусклым желтоватым светом.

В дальнем углу стоял Лешка. Славик мог сказать это без тени сомнения. Он видел перед собой лучшего друга, на чьих похоронах два месяца назад сыпал землю на гроб. Возможно, он не мог сказать во что именно этот друг сейчас был одет. Были ли у него на голове волосы или же она все так же оставалась гладкой коленкой после курса химеотерапии. По какой-то необъяснимой причине эти детали ускользали от Славика, будто не определились окончательно и им было нужно еще немного времени, чтобы закрепиться в своем решении. Но он точно видел перед собой Лешку, и другого варианта здесь быть не могло.

Славику захотелось сесть. Облокотиться спиной о шершавую стену, сползти по ней вниз, сесть на земляной пол. И он бы непременно сделал это, но мысль о шприцах и засохших кучах заставила его устоять на ногах.

— Привет, — вдруг сказал Лешка каким-то странным приглушенным голосом.

«О боже, он еще и разговаривает, — подумал Славик. — Ему мало сидеть здесь в погребе, вместо могилы, так он еще и разговаривает.»

— Привет, — Лешка повторил слово ровно такой же интонацией, словно иголка в проигрывателе перескочила на предыдущую дорожку пластинки. При этом рот его, казалось, не шевелился. Хотя в этом Славик не мог быть уверенным наверняка. Как и в том, во что Лешка был одет и были ли у него волосы на голове. В тусклом свете спички многие детали теряются…

— П-привет, — промямлил Славик.

— Хочу есть, — слова поменялись, а интонация – нет.

«Ну это-то понятно, все кто из мертвых восстает, хотят» — подумал Славик, а сам спросил: — Как ты сюда попал?

— Пришел, — без раздумий ответил Лешка.

— Это что, с самого кладбища?

— Не с кладбища. Из далека. Хочу есть.

Чем больше Славик смотрел на своего внезапно воскресшего друга, тем сильнее ловил себя на том, что не может надолго удержать взгляд в одном месте. Он будто сам соскальзывал с Лешки куда-то в сторону, как масло по раскаленной сковороде.

— Тебя же закопали я сам видел.

— Не закопали. Меня не было. А потом я пришел.

— Как это, пришел?

— На молнии. Принеси поесть.

Спичка потухла. Новую Славик зажигать не спешил. Не в силах совладать с нахлынувшими на него эмоциями, он нащупал в потемках дверной проем и вышел в него. Затем, поднявшись по ступенькам, вылез из погреба на свежий воздух. Вдохнув полной грудью, Славик на пару секунд задержал дыхание, смотря прямо на маячившее за ветками липы солнце. Оно светило ярко, тепло, по-весеннему. Согревало лицо своими лучами.

Он выдохнул, медленно, восстанавливая потерянное душевное спокойствие.

«Я же не сумасшедший, да? Вроде не сумасшедший… Хотя, наверное, все сумасшедшие так думают.»

Славик потянулся к карману ветровки, чтобы достать из него пачку сигарет, как тут же вспомнил, что они все еще лежали в подъезде за почтовыми ящиками. Это его немного расстроило. Он посчитал, что момент для начала вредной привычки как нельзя подходящий.

«Нет, ну я же видел его сейчас. Разговаривал с ним. Он отвечал. Да? Это же точно был Лешка. Или нет?»

Краем сознания Славик понимал, что глаза его в погребе вели себя странно. Конечно, при свете единственной спички могло много чего привидеться, но только не так, нет. На даче, когда мама закрывала на зиму банки, ему часто доводилось спускаться в подвал, а потому он прекрасно знал, как ведут себя тени, отбрасываемые свечкой. Возможно, сравнивать спичку со свечкой было не совсем научно, но то, что творилось с тенями в профилакторском погребе было вообще ненаучно. Это было неестественно. Нет, противоестественно.

«Или же все-таки привиделось?»

Славика раздирали противоречивые чувства. Одна его часть искренне хотела верить в то, что Лешка каким-то чудом вернулся с того света. Другая же была насторожена странностями, накапливавшимися последние два дня. Поведением птиц, кошками, тенями, молнией… И эта борьба мнений продолжалась бы долго, если бы не острое чувство утраты, угнетавшее Славика второй месяц. Оно рухнуло на первую чашу весов, определив ход его дальнейших действий.

Славик резким движением поправил сползшие лямки ранца и пошел домой. Не побежал, потому, что бег мог усилить едва заглушенную панику, но шаг сделал быстрым. Ему хотелось успеть все провернуть до прихода родителей с работы. Первой домой возвращалась мать, и если она узнает, чем он занимается, то начнутся расспросы, нотации, подозрения. Лучше пускай пока побудет в неведении.

Зайдя в квартиру, Славик выгреб из портфеля учебники с тетрадками, затем пошел на кухню. Там он отрезал четыре куска хлеба, щедро намазал их маргарином (масла семья Славика позволить себе не могла) и положил сверху по кусочку дешевого плавленого сыра, который никому не нравился, потому что прилипал к зубам и отдавал чем-то горелым. Положив бутерброды на тарелку, Славик замотал все в полиэтиленовый пакет, сунул в рюкзак и отправился обратно к погребу.

— Ты тут? — забравшись через провал в кирпичной кладке, он сидел на корточках на предпоследней ступеньке с тарелкой в руке. Свет с улицы ярким пятном падал на стену, в которую упиралась лестница, делая темноту дверного проема еще темнее. — Я тебе поесть принес, — Славик наклонился вперед, поставил тарелку с бутербродами на пол и подтолкнул ее к дверному проему.

На несколько секунд в погребе повисла такая тишина, что, казалось, от нее закладывало уши. Славику даже на миг подумалось, что он все же ничего не видел. Что не было никакого Лешки, только страх и чрезмерное воображение. Затем из темноты показалась бледная рука, схватила тарелку за край и утащила за угол. Сердце Славика сделало переворот через голову. Вскрикнув, он бросился вверх по лестнице, вывалился через дыру на улицу и побежал домой.

Черт с ней, с тарелкой. Матери скажет, что разбил нечаянно. Но вот Лешка… Теперь никаких сомнений быть не могло. Его лучший друг, его мертвый лучший друг сейчас сидит в профилакторском погребе, по соседству с дохлыми кошками, и жует бутерброды. Оставалось только понять, как к этому относиться.

Перепуганный до полусмерти Славик бежал домой и не знал, что делать. Да и никто на Земле, наверное, не знал.

***

Ночью он не мог уснуть. Долго ворочался с бока на бок, перекладывал подушку под разными углами, стягивал с себя одеяло ногами, а потом снова укрывался, когда становилось прохладно. Славика мучали тяжелые мысли. Он никак не мог взять в толк, как Лешка оказался в погребе. Прокручивал в голове из раза в раз сказанные им слова. Странные и непонятные, как и его интонация. «Не закопали. Меня не было. А потом я пришел.» Где его не было? И откуда пришел? Из загробного мира? Или прямиком из могилы? Эти вопросы не давали Славику покоя. Его впечатлительный мозг, воспитанный голливудскими фильмами, моментально записал Лешку в зомби. В какие именно, Славик пока еще не определился, а вариантов было достаточно. Судя по странным безжизненным интонациям и голоду, он мог оказаться безмозглой машиной убийства, жадной до человеческих мозгов. Или же воскресшим духом мщения, жаждущим поквитаться с врачами, обманувшими его ожидания… И что могло значить его «Пришел на молнии»? На какой именно, у Славика не возникало сомнений. Она оставила довольно точно различимый след на насыпи погреба. Вот только как человек мог на ней прийти?

Когда усталость, наконец, взяла свое, Славик провалился в сон, бурный и яркий, в котором он ел бутерброды с маргарином и плавленым сыром, а потом выдирал его вместе с зубами.

***

Утром Славик изобразил простуду. Он иногда прибегал к подобному приему, когда хотел увильнуть от контрольной, или же просто уставал от школы. Проснувшись, он пожаловался матери на сухость в горле и неприятную ноющую боль в коже. Затем, когда она выдала ему градусник, а сама ушла на кухню, накрывать на стол, приложил его к лампочке заранее включенного ночника. Подождал, когда полоска ртути вырастет до отметки в сорок градусов, натренированным движением струсил ее обратно до правдоподобных тридцати семи и одного, и сунул подмышку. Он не знал, подозревала ли мама в таких однодневных простудах обман. Возможно, она все прекрасно понимала и из жалости давала ему поблажку. Но главное, что схема всегда срабатывала. Сработала и сегодня.

Дождавшись, когда родители уйдут на работу, Славик оделся, взял фонарик, сунул за пояс кухонный нож, как это делали герои боевиков, и отправился к погребу. Если Лешка действительно зомби, жаждущий отведать человеческих мозгов, то Славик мог отбиться от него, пока тот слабый и голодный. По крайней мере, в его фантазиях все так и происходило. А если же не зомби, тогда им двоим предстоит долгий разговор. В любом случае нож не помешает, да и тарелку, пропажу которой чудом не заметила мать, вернуть нужно было.

Какое-то время Славик не решался залезть в погреб. Он ошивался рядом, пережидая, пока не спадет поток людей, срезавших через двор профилактория дорогу на работу. Конечно, в случае, если ситуация выйдет из-под контроля присутствие взрослых, способных прийти ему на помощь, было бы кстати, но он об этом не думал, хотя следовало. Его мысли как-то сами собой соскальзывали с этой темы. Клонились в сторону успокаивающего одиночества.

Когда во дворе профилактория стало привычно безлюдно, Славик разведал обстановку. Приготовив нож, он заглянул в дыру. Там, на дне лестницы он увидел белевшую в луче фонарика тарелку, на которой пережеванными бесформенными комками лежал плавленый сыр. Видимо, даже зомби не нашел в нем ничего хорошего. А еще кошек стало совсем мало. Если в прошлый раз их было ровно десять, то сейчас Славик с легкостью насчитал четыре. Остальные тушки исчезли, и ему совсем не хотелось думать о том, куда, хотя сложить дважды два не представляло никакой сложности.

Перехватив поудобнее нож, Славик пролез в дыру. Он спустился по лестнице к дверному проему, осторожно взял тарелку и переложил ее ближе к выходу, чтобы не наступить ненароком. Потом зашел в помещение, где когда-то давно хранились продукты для профилакторской столовой, и посветил фонариком в дальний угол. Лешка все еще был там. Его внешность стала более определенной. На голове проступили волосы, а одежда устоялась на летнем варианте, который Славик сразу узнал. Это были длинные шорты, сделанные мамой Лешки из старых джинсов, и черная футболка с изображением черепа, проткнутого ножом, под которым красовалась надпись: «МЕТАЛЛИКА».

Как только луч фонарика выдернул Лешку из темноты погреба, тот сразу же издал звук, отдалено напоминавший всхлип, после чего поднял руки к лицу и сжался, будто посыпанный солью слизняк.

— Не надо, — произнес он удивительно отрешенным тоном, совсем не вязавшимся с другими его реакциями.

Славик послушно отвел луч фонарика в сторону. Так, чтобы прямой свет не задевал Лешку, но при этом достаточно освещал помещение.

— Спасибо, — Лешка выпрямился, оставшись стоять в углу.

— Ты как? — не имея ни малейшего понятия, с чего начать разговор, спросил Славик.

— Хочу есть. Принеси поесть.

— Хорошо… Тебе опять бутербродов?

— Нет, другое.

— Что, сыр не понравился? Мне он тоже не нравится. Никому не нравится, — Славик говорил, а сам держал нож наготове, спрятав его за бедром. И хотя у него не было ощущения, что Лешка собирается напасть, или что-то в этом духе, но тяжесть на душе определенно была. Может, это как-то было связано с тем, что он стоял сейчас посреди темного погреба, разговаривая с некогда мертвым другом, а может, с тем, что этот друг казался до жути неправдоподобным. Да, он был как две капли воды похож на Лешку. И шорты, и футболка выглядели чертовски реалистично. Но все же, Славика не покидало ощущение того, что это была бутафория, подделка. Искусная, филигранная, но все же подделка.

— Хочу есть, — повторил Лешка. — Принеси поесть другое.

— А что тебе хочется? У нас есть консервы, борща мама сварила вчера, еще колбаса вареная, но папа за нее голову открутит…

Вдруг Славика окатило странным чувством, будто кто-то воткнул вилку в само его сознание и начал перемешивать, рыться внутри, бесцеремонно, даже жадно. Это было не больно, но приятным опыт назвать тоже он не мог. А потом все закончилось так же резко, как и началось. Как весенняя гроза. Налетела, навела шороху и улетела, оставив после себя сплошной бардак.

— Нет, — сказал Лешка. — Не это. Другое. Такое, как там.

Его рука, настоящая и в то же время бутафорская медленно поднялась, указывая Славику за спину. Он не глядя понял, что Лешка имел в виду.

— Ну уж дудки, я кошек тебя носить не стану.

— Принеси поесть. Принеси… — он сделал короткую паузу, — кошек.

Последнее слово Лешка сказал как-то странно даже для нового себя. Оно прозвучало с какой-то толи вопросительной толи непонимающей интонацией, будто он хотел сказать не совсем это, но за незнанием нужного термина выдал что имел в надежде на то, что его поймут.

— Я же сказал, не буду. Я не живодер.

— А кто живодер?

— Федя. Это он их сюда закинул. Больше некому.

— Тогда принеси Федю.

— Чего? — Славика такая просьба поставила в тупик. Не сказать, что предыдущая была намного лучше, просто он никак не мог взять в толк, каким образом разговор завернул сюда, и что Лешка имел в виду под «принеси Федю»? Он хотел, чтобы тот снабдил его новыми, свежими и питательными кошками, или же сам стал свежим и питательным?

— Принеси мне Федю, — все так же монотонно повторил Лешка.

Славик снова почувствовал, как его сознание ворошат, словно стог слежавшегося сена.

— Федя же… плохой человек? Живодер? Принеси мне живодера.

— Л-ладно… Я попробую.

Славик выбрался из погреба и еще какое-то время стоял у входа, с тарелкой в руках, пытаясь сообразить, почему он так легко согласился привести Федю? А еще, куда подевались все те вопросы, что он хотел задать Лешке? Как ни как человек с того света вернулся. Но даже думать об этом сейчас ему было невыносимо трудно. Будто у его мыслей вдруг образовалось косоглазие, если можно так выразиться. Они наслаивались друг на друга, сами по себе перескакивали с темы на тему, словно половину времени кто-то другой думал их за него. И способ его мышления явно отличался от того, к которому привык Славик. Отличался разительно. Но самое главное для него сейчас было не это. Конечно, странное поведение Лешки, его неправдоподобность и аппетит к мертвым кошкам, волновали Славика, но сильнее всего он был обеспокоен тем, каким именно образом можно заманить хулигана переростка, живущего в доме выше по улице, в профилакторский подвал.

Будто в полудреме Славик дошел до дома, чтобы вернуть тарелку на кухню. Если бы он, проходя по коридору мимо гостиной, обратил внимание на большие часы с маятником, показывавшие начало двенадцатого, то непременно удивился бы, ведь это означало, что короткий разговор в погребе занял не меньше трех часов. Но он внимания не обратил. Только сложил тарелку в раковину, нож отправил в ящик, развернулся и снова вышел из квартиры.

Где именно жил Федя Славик не знал. Он точно помнил дом, потому что Лешка, настоящий, с глиобластомой и лысой, как коленка, головой, часто предупреждал его не ошиваться в том дворе лишний раз. Но ни подъезда, ни номера квартиры в тех предупреждениях не упоминалось, как и в историях про Федины хулиганские подвиги. Славика такая неопределенность не смутила. На его счастье у дома было всего два подъезда и удобно расположенная прямо напротив них беседка. Она отлично подходила на роль наблюдательного пункта. Рано или поздно Федя выйдет из своего подъезда, или же попробует в него войти, и тогда Славик будет действовать. Как именно он еще не определился, да и вряд ли смог бы в том состоянии, в котором находился. Мыслить трезво после разговора с фальшивым Лешкой у него совсем не получалось. Что-то в его голове испортилось, сбилась какая-то тонкая настройка, заложенная в нем с самого рождения. А значит, ни на какие далеко идущие планы рассчитывать не приходилось. Только чистая импровизация с большой долей удачи.

С полудня до половины третьего Славик просидел почти без движения. Он разглядывал похабные надписи, оставленные на столике в беседке, изредка поглядывая в сторону дома напротив, когда из него выходили люди. Иногда он пробовал думать о том, как именно оказался в таком положении и зачем ему вообще что-то делать для Лешки, учитывая, что он теперь точно был уверен в его фальшивости, но всякий раз его мысли соскальзывали куда-то в сторону, останавливаясь на том, что это просто нужно было сделать. Через «не хочу», как часто говорила его мать. Через страх, как говорил настоящий Лешка.

В без четверти три на пороге второго подъезда показался Федя. Высокий, широкоплечий и полноватый, он вышел из дома на узкую заасфальтированную подъездную дорожку. Одет он был в клетчатую байковую рубашку и дешевые спортивные штаны, а в руках держал полное до краев пластиковое ведро.

Славик сразу заметил его, но пока не предпринимал никаких действий, лишь неотрывно сопровождал взглядом свою цель. Федя прошел по дорожке к двум мусорным бакам в центре двора и принялся высыпать в один из них содержимое ведра, как вдруг получил кулаком в затылок. В его глазах потемнело, замелькали яркие разноцветные точки, а потом прилетел еще один удар. И еще. Взмахнув пустым ведром в попытке отбиться от неизвестного нападавшего, он отскочил на пару шагов вдоль мусорных баков и развернулся. Учитывая определенный образ жизни Феди у него было много врагов, и он точно ожидал увидеть одного из них (а может сразу нескольких), но вместо этого уперся взглядом в незнакомого мелкого пацана лет четырнадцати.

— Ты ебанулся что ли?! — Федя непонимающе вытаращил глаза. В ответ Славик издал носом громкий хрюкающий звук, набирая побольше слюны в рот и плюнул ему прямо в лицо.

Федя зажмурился, вытер плевок рукавом рубашки, после чего снова посмотрел на незнакомого пацана уже красными от налившейся в них злобы глазами. В этот момент Славик понял, что наживка проглочена, и бросился бежать. Федя, отшвырнув пустое ведро, инстинктивно пустился в погоню.

Славик понимал, что в прямом забеге у него против Феди нет никаких шансов. Да, тот вел далеко не самый здоровый образ жизни, что могло как-то отрицательно повлиять на результаты длинных дистанций, но учитывая разницу в длине ног и закоренелую нелюбовь самого Славика к бегу, до марафона дело точно бы не дошло. Федя догнал бы его гораздо раньше, чем подошла к концу его подточенная сигаретами алкоголем, и бог знает, чем еще выносливость. А значит нужно было пользоваться преимуществом, которого у Феди не было.

Срезав дорогу через соседний двор, Славик ловко перемахнул через забор. Два долгих лета, проведенных за занятиями любительской акробатикой, не прошли даром. И это определенно спасло его, ведь пыхтевший позади Федя уже почти мог дотянуться до него своей длинной рукой, схватить за воротник ветровки, а дальше… Об этом Славик думать не хотел. Получив благодаря забору заветный разрыв дистанции, он теперь мог оставаться в сравнительной безопасности, при этом не выходя из поля зрения Феди. На короткое время Славик стал живой красной тряпкой в руках матадора, прятавшегося в профилакторском погребе.

Погоня продлилась недолго. В сущности, двор Феди находился совсем недалеко от двора Славика, по ту сторону от огороженной территории профилактория. И это спасло всю импровизированную операцию. Находись погреб дальше, и Федя никогда в жизни не стал бы так долго бегать за каким-то неадекватным сопляком. Он бы попросту запомнил его лицо и подкараулил где-нибудь в подворотне, случись такая возможность. Но погреб был недалеко, и Славик умудрился сохранить интерес к себе до самого провала в шлакоблочном заборе. Юркнув в него, он на ходу скинул с себя ветровку, швырнул ее на землю, у входа в погреб, как лишний указатель на свое местоположение, а сам полез в провал кирпичной кладки. Запыхавшийся Федя, показался у погреба немногим позже.

Оказавшись на лестнице, Славик одним прыжком преодолел сразу все четыре ступеньки, уже не удивляясь тому, что на них не было ни единой кошечьей тушки, после чего завернул в непроглядный пустой дверной проем. Держась левой рукой за стену, Славик пробежал через половину погреба, в которой до этого видел Лжелешку, завернул за тонкую кирпичную перегородку и спрятался в дальнем углу. В темноте он не видел ровным счетом ничего, но при этом совсем не опасался шприцов или засохших куч, потому что как только он пролез в дыру, то каким-то чудным и необъяснимым образом понял намерения Лжелешки, затаившегося за тонкой перегородкой. И по сравнению с ними не то, что шприцы и кучи, вся мерзость этого мира меркла, становилась вторичной, несущественной.

Федя видел, как мелкий засранец юркнул через дыру в заборе и даже заметил его макушку, исчезающую в дыре кирпичной кладки. Там, куда он выбрасывал кошек почти всю прошлую неделю. Одна из этих противных тварей повадилась лазить в отцовскую голубятню и жрать на халяву. Федя перелопатил все подвалы на районе, отловил каждую, до которой мог добраться. Он засовывал их в мешок, приносил сюда, потому что здесь всегда безлюдно и тихо, и бил этот мешок об забор пока тот не переставал дергаться. «Будете знать, как чужое брать, — приговаривал он при каждом ударе. — Падлы шерстяные…» А потом он выкидывал содержимое мешка в дыру, после чего шел за новой порцией расплаты.

Подбежав к погребу, Федя посмотрел в темноту. Маленького засранца не лестнице не оказалось. Тогда он покосился на второй вход, убедился, что тот заложен полностью и полез внутрь. «Никуда теперь тебе не деться» — думал Федя, с трудом протискиваясь в дыру. В отличие от Славика он не обладал особенной гибкостью, а потому лез головой вперед. Не самое мудрое решение с его стороны. Растопырив руки в стороны, словно перепуганный краб, Федя опирался на колючие шершавые стены погреба, втаскивая внутрь ноги. В конце концов он все же сорвался и рухнул на верхние ступеньки лицом вниз, едва успев подставить ладони, иначе непременно разбил бы себе нос.

Когда он поднялся на ноги, он был злее прежнего. Весь в пыли, оплеванный, с надувшейся шишкой на затылке. Теперь он готов был не просто всыпать мелкому засранцу, как следует, а разорвать его на мелкие кусочки.

— Ты где, мудила?! — раздался уплотненный теснотой погреба выкрик. Он заставил Славика, вжимавшегося в дальний угол второй комнатки, съежиться. После чего на несколько секунд наступила гробовая тишина. Она тянулась, словно растаявшая от жары смола на крыше трансформаторной будки, куда Славик с настоящим Лешкой временами лазили, чтобы достать до самых высоких веток дикой яблони, росшей рядом. Но это была спасительная тишина, ведь то, что началось после, Славик не мог описать никакими словами. Единственной мыслью, пришедшей к нему в голову в тот момент, было: «Федя перестал существовать.» Он не был убит, искалечен или съеден. Ничего из вышеперечисленного в привычном для человека понимании этих слов. И в то же время с ним произошло все одновременно. В какой-то мере. Хотя, точное определение случившегося мало интересовало Славика. Он был больше озабочен сохранением собственного рассудка, ведь когда существо, притворявшееся Лешкой, начало есть, его мысленный контроль ослаб, в то же время приоткрыв окно внутрь. Их со Славиком разумы коснулись друг друга и пятнадцатилетнему пареньку открылась ужасающая истина, которую не стоило видеть ни единому живому существу. Славик снова пережил чужие воспоминания о путешествии через пустоту космического пространства. Он заново прожил бесконечность в бесформенности, за пределами четырех известных человечеству измерений, там, где само время сплюснуто в диск, увидел черные звезды, оглушительно гудящие в небытии, и великих Древних по ту сторону колодцев ужаса, ползущих в складках пространства-времени, скачущих по углам реальности, ждущих своего часа, чтобы вернуться в мир материи. Славик увидел единовременность времен, будущее и прошлое, слившееся в ком неописуемых красок и форм, над которым величественно парил чистый разум, сложенный из ткани мысли…

Когда наваждение прошло, а вместе с ним схлынули бушевавшие всепоглощающим пожаром переживания, Славик бросился бежать. Падая и поднимаясь, он пронесся через погреб, лишь мельком взглянув в тот угол, где скрывалось существо из далекого космоса. Он змеей выскользнул через дыру на улицу, распластался на асфальте, но тут же поднялся на ноги и продолжил бежать. Так быстро, как только могли двигаться его ноги. Пока омерзительный пришелец не закончил трапезу и снова не вторгся в его голову, пока не заставил его мысли наслаиваться друг на друга, не затуманил рассудок, вынуждая безрассудно потакать своим извращенным желаниям.

Весь грязный и взъерошенный, похожий на беспризорника, Славик несся что есть мочи по улице, совершенно не волнуясь о том, что его могут заметить сотрудники родителей или приставучая Людмила Павловна, что его однодневная простуда грозит вылиться в самый настоящий скандал. Сейчас его волновало только одно – как можно скорее добраться туда, где птицы не бояться сидеть на деревьях, куда не может дотянуться своим невидимым мысленным щупальцем существо из погреба, где оно не будет иметь над ним власти. Только тогда Славик сможет остановиться и как следует подумать о том, что делать дальше, переварить увиденное им в темноте. А переваривать было что, это уж точно. Ведь прикоснувшись к разуму существа, он познал его силу и слабость, разделил его нечеловеческие стремления и замыслы. Он увидел грядущее, как за первым придут друге, а спящие в пучинах океана и безднах пустот земной коры проснутся от долгого сна, чтобы выйти на поверхность и навеки изменить облик планеты. Обрушатся горы, континенты сместятся в новом витке всеуничтожающего хаоса. Но это будет потом, когда Славик, а вместе с ним его внуки и правнуки проживут свои жизни и рассыплются в прах, поглощенные водоворотом преобразования материи. А потому, все те ужасные видения, что открылись ему во время контакта разумов, несмотря на их яркость и правдоподобность, не сильно его тревожили. Славик боялся другого, того, что случится, если существо, прячущееся в профилакторском погребе, продолжит есть. А оно продолжит. Теперь он знал, что рано или поздно оно снова приспособится к яркому свету, слабость к которому приобрело за долгие эоны путешествий в темноте космического вакуума. И когда это случится, оно сможет выйти из погреба на охоту. Используя украденные воспоминания, оно будет маскироваться под Лешку, Федю или даже самого Славика, меняя свои личины как хамелеон. Его силы будут расти, а влияние на разум окружающих – расширяться с каждым часом. И если не остановить существо сейчас, пока оно слабо и относительно беззащитно, то потом сделать это будет попросту невозможно. Потому что Славик знал, что случилось с Федей, что случилось с дохлыми кошками. Оно разложило их на мельчащие составляющие, впитало в себя, сделало частью своей сущности, все глубже укореняясь в материи нашего четырехмерного мира. Но ужаснее всего было то, что Славик увидел в углу погреба. Убегая, он лишь краем глаза взглянул туда. Его расширенные до предела зрачки уловили достаточно света, чтобы разглядеть не одного, а сразу двух Лешек. Оно делилось. Как одноклеточные, на которых Славику дали посмотреть в микроскоп на уроке биологии. Оно ело, делилось и бог знает сколько Лжелешек окажется в погребе к завтрашнему утру. А сколько их будет через месяц?

Стоя через дорогу от своего дома, Славик держался руками за голову, судорожно соображая, что делать дальше. Довольно быстро память о видениях, открывшихся ему в погребе, меркла, тускнела, словно это был всего лишь яркий сон. Но то, что он видел воочию, оставалось там, в голове и пахло странной смесью гниющего мяса с мыслю из других миров. Да, теперь он знал, что это был за странный оттенок, появившийся после удара молнии. Так воняли мысли чужака. Они расползались по воздуху, как зараза, подтачивали волю, незаметно склоняя к подчинению.

«Нужно рассказать кому-нибудь, — подумал Славик. — О таком нужно точно кому-нибудь рассказать. Кому-то из взрослых. Они точно знают, что делать. Ведь знают?.. Скорее всего нет, но если даже и знают, кто мне поверит? Смотрите, смотрите, там в погребе пришелец! Он маскируется под моего мертвого друга Лешку! А еще я скормил ему Федю-живодера и теперь пришельцев стало два! Все сразу ломанутся смотреть. Ага, как же… Они меня в дурку сдадут. Так не годится…»

Славик закусил губу и обреченно сел на оградку, отделявшую тротуар от прямоугольника грязи, который в идеале должен был быть газоном.

«Нет, сначала нужно поговорить с родителями. Ну, может, не с папой. Он подзатыльник отвесит и назовет фантазером. Скажет, что никаких пришельцев не бывает, а лазить по погребам вообще нельзя. Нет, лучше с мамой. Она меня всегда слушает… Хотя, слушать-то она слушает, но никогда не понимает. Покивает головой и начнет ругать за то, что притворялся больным. Ну, может, еще попробует утешить, но у нее такие вещи никогда не получаются. Нет, родители тоже не вариант. В дурку не сдадут, но и не помогут…»

Он поднял голову и посмотрел на теснившихся по веткам воробьев. Они громко чирикали на перебой, перелетая с места на место. Славик поймал себя на том, что за три дня в тишине, сковавшей его квартал, уже отвык от этих звуков.

«Интересно, что бы Лешка сделал, будь он на моем месте?»

Ответ на этот вопрос пришел как-то сам собой. Славик столько времени проводил в компании Лешки, что с легкостью воспроизвел у себя в голове ход его мыслей. В их дуэте Славик был скорее комедийным персонажем, зато Лешка – самым настоящим героем. Да, из неравной схватки с глиобластомой победителем он не вышел, но не сдавался до последнего. Даже растеряв все волосы, он оставался храбрецом, не отпускавшим мечту пойти в спецназ. До самого последнего вздоха он оставался для Славика примером. Он боролся. А значит и Славик тоже будет.

***

Впервые квартира, в которой он прожил всю свою жизнь, пугала Славика. В ней было пусто и тихо, будто воздух заполняла невидимая вата, сквозь которую из гостиной доносилось ритмичное ТИК-ТАК больших часов с маятником. До возвращения родителей с работы оставалось около двух часов, а это означало, что нужно разобраться со всем как можно скорее.

Славик прошелся ураганом по квартире, запихивая в рюкзак все, что можно было хоть как-то использовать в качестве переносного источника света: четыре свечки, лежавшие в ящике кухонного стола на случай очередного веерного отключения, старый фонарик на ручном приводе в придачу к тому, что все еще лежал в кармане штанов, запасной коробок спичек и целую стопку использованных чертежей, которые мать регулярно приносила с работы.

Закинув потяжелевший рюкзак на плечо, Славик вышел из квартиры, поднялся к почтовым ящикам и забрал из тайника «Прилуки», а затем отправился к погребу. Снова. В последний раз. Он был уверен в собственных силах, шел решительно, через «не хочу», через страх. По мере приближения к цели, в нем возрастало беспокойство, что существо вернет контроль над его мыслями, опять сделает его покорным, заставит передумать, остановиться в самый последний момент, от чего шаг его сам собой ускорялся.

Остановившись у входа в погреб, Славик достал из кармана ветровки «Прилуки». Он хотел забраться в погреб с дымящейся сигаретой в зубах. По его мнению, это было бы очень похоже на голливудское кино, придало бы ему крутости. Он достал сигарету, сунул ее в рот, поджог и вдохнул. Горький дым, ворвавшись в горло раскаленным лезвием тут же сковал его в спазме, а на прилипший к языку табак оказался жутко горьким. Славик громко закашлялся, отбросил сигарету в сторону и принялся отплевываться.

— Ну и фигня! — когда приступ кашля закончился, он недовольно посмотрел на красную пачку «Прилук», смял ее и швырнул так далеко, как только мог, понимая, что только что выбросил как минимум три пирожных «грибочки». Затем его внимание вернулось к темневшему провалу в кирпичной кладке. — Ладно… — Он достал фонарик, включил его и посветил внутрь. На лестнице было пусто. — Готовься, Лешка, я иду.