Разные байки

Глава 1 Тихая ночь в Поречье

Вот читаешь в описи - дело о нападении на казначейство в городе Поречье. Ну, всё думаешь, боевик обеспечен. Читаешь, разбираешь и понимаешь - комедия, блин. Итак, время - ночь с 10 на 11 августа 1906 года. Место - тихий уездный городок Поречье. Диспозиция - с одной стороны городского сад на небольшом расстоянии друг от друга находятся здание Казначейства и Полицейское управление. По другую сторону городского сада - огороженный забором соборный двор. Действующие лица - старший городовой Ефрем Мазурин (стоит в будке у казначейства...работа у него такая, в будке наблюдать за порядком вокруг), полицейский стражник Михаил Шевелёв - притаился на стуле у окна в кабинете уездного исправника (наблюдает за казначейством), стражники Василий Иванов, Иван Ковалёв и Григорий Ефременков - дрыхнут в соседнем кабинете (все четверо стражников находятся в засаде по приказу уездного исправника, так как в губернии участились нападения на казначейства), сторож соборной церкви, запасной ефрейтор Филипп Максимцев - сидит у себя в сторожке, иногда выходит пройтись по соборному двору. Время - 0 часов 30 минут. Тут что надо сказать. В Российской империи всегда любили приписки. Так оно почёту больше, да и просто приятнее делу. Даже незабвенной памяти Александр Васильевич Суворов, говорят, этим грешил. Вот он в походном шатре надиктовывает победную реляцию в Санкт-Петербург о разгроме армии какого-нибудь Кирдык-диван-паши. Штабной писарь его и спрашивает:

- Батюшка, Ляксадра Василич, а сколько ж басурмен убитыми показывать в отчете-то? - А пиши тыщ 100, чего их нехристей жалеть, - отвечает наш знаменитый полководец. И уходит рапорт в столицу. И все кругом довольны: и Матушка - Императрица своим генералом, и генерал Матушкой, да и турки тем, что вовремя удрать успели от суровых русских чудо-богатырей. Это я к тому, что количество злоумышленников я буду указывать по показаниям стражников и городового, но чует моё сердце делить надо как минимум на два. Ночь, улица, будка городового. Темно, ну совсем ничего не видать. Из окошка исправникова кабинета Михаил Шевелёв еле может разглядеть будку. А к ней в это время подходят трое. Городовой, что-то услыхав, выглядывает на улицу. А ему в грудь упирается аж три ружейных ствола. Городового вежливо просят не орать. Тут подбегает ещё ШЕСТЬ злоумышленников, снимают с Мазурина шашку и револьвер, вяжут его по рукам и ногам и волокут в городской парк. Там сажают под дерево и учиняют допрос - есть ли ещё полицейские в казначействе и в управлении, сколько и как вооружены. Походит ещё ДЕСЯТЬ человек, и все вооружённые (штат Техас, банда Чёрного Джека). Как ещё наш городовой не рассмотрел в тенистых зарослях городского сада бронепоезд, что ждёт на запасном пути. Ефрем Мазурин знает о засаде в управлении, но героически врёт нападавшим, что больше никого в окрестностях нет. Те радостно поскакали из сада грабить казначейство. А в это время.... Михаил Шевелёв разглядел таки какую-то странную движуху у будки городового. Побежал будить соратников по засаде. И вот уже вчетвером из окна они наблюдают, как от будки в сад прошли ШЕСТЬ человек. Странно, конечно, чего люди посреди ночи шляются. И наши героические полицаи делегируют Василия Иванова посмотреть - чего это там делается. Тот без оружия идёт к будке. На месте городового какая-то фигура в тулупе. Стражник принимает его за своего коллегу и вопрошает как дела. Вместо ответа злоумышленник бросается из тулупа на Иванова и принимается его душить. Со страху и неожиданности полицейский так рванулся, что выпал из будки вместе с нападавшим. Между ними начинается драка. Видя такое, засадники , похватав винтовки, выбегают на улицу и бегут к будке. В этот же момент из городского сада к казначейству галопирует толпа грабителей, надеясь на лёгкую поживу. Немая сцена. Молчание нарушил душитель Иванова. Он заголосил что-то типа "Ай хлопцы, лягавые... Уносим ноги", отпустил свою жертву и припустил в городской сад. Там же скрылись и остальные неудавшиеся грабители. Им в след наши засадники пару раз выстрелили. Без результата. Но, но и ещё раз но... В это время по соборному двору на всеобщую беду прогуливался боевой сторож - запасной ефрейтор Филипп. Возможно размышляя на богоугодные темы, а может о том, как скрасить скучное дежурство припасённой чекушкой. И тут пули свистят у него над головой… А время помните какое? 1906, революция во всю бушует по империи. И вот сторож, видимо, решил, что нехристи-революционеры решили изничтожить храм. И матерясь почём зря, грудью стал на защиту вверенной ему церкви. Занял позицию под забором и выстрелил из обоих стволов в сторону городского сада. Ну и получается в сторону полицейского управления. Всего два выстрела, солью... Но последствия... Наша боевая полицейская четвёрка в это время совещалась, стоит ли преследовать бандитов в ночной темноте в саду. И тут со стороны деревьев звучат выстрелы. Полицейские дружно залегли и ответили беспорядочной стрельбой. Опять же в сторону городского сада, ну и церкви соответственно. Матерясь совсем уж непотребно, под забором церкви скорчился сторож. А в саду под деревом усирался от страха от свистевших над ним пуль городовой Мазурин. Стрельба подняла на уши весь город. Стоявшие на постах городовые сбегались к управлению, с постели подняли полицейского надзирателя 2 участка - Ивана Павловича Ляшкевича. Стрельба у казначейства, засаду в Марьиной роще... тьфу ты, ну вы поняли. Минут через двадцать собравшаяся толпа отправилась в городской сад искать трупы нападавших. Естественно ничего и никого кроме связанного городового они под сенью деревьев и не нашли. Сад, как говорилось, был и не очень-то большой, поэтому в ночной тиши матерные вопли сторожа были очень хорошо слышны. Вся орава полицейских кинулась к соборной церкви, а вдруг там укрылись грабители. Но кроме насмерть перепуганного сторожа никого не обнаружили.

Глава 2 С какой стороны посмотреть

И ведь правильно люди говорят «…с какой стороны посмотреть…» Выходит иногда так, что даже взгляд с другой стороны улицы может поменять восприятие вроде бы и вовсе простого дела. Хотя, возможно, многое зависит ещё и от тех людей, которые, собственно, глядят. Давайте я вам расскажу одну историю, а вы уж сами решите, чей взгляд был правильный.

Перенесёмся мы с вами, дорогой мой читатель, в далёкий уже 1895 год. 2 апреля, первый день Светлого Христова Воскресенья, губернский город Смоленск, Офицерская слобода, Большая Никольская улица, дом за номером 24. Собственный дом жены потомственного почётного гражданина Анны Авксентьевны Смирновой. В день светлого праздника собралась в её доме интересная компания. Сыновья Анны Авксентьевны Яков и Аполлон подвизались на ниве актёрства, вот и в гости к ним зашли люди, близкие к театральным кругам Смоленска.Николай Владимирович Ларионов, выступавший на театральной сцене под псевдонимом Лирский, его отец, Владимир Петрович Ларионов, в молодости тоже игравший на сцене, а ныне коллежский секретарь. Отставной подпоручик артиллерии Николай Константинович Вонлярлярский, дворянин Витебского уезда Станислав Ксаверьевич Вериго. Последним в дом Смирновых явился девятнадцатилетний сын дворянина Оршанского уезда Витебской губернии Станислав Иосифович Рачинский. Мужскую компанию разбавляли сама Анна Авксентьевна и две её дочери, девицы на выданье.

По случаю праздника стол был накрыт богатый, и к началу пятого по полудни, когда события на Большой Никольской рванули вперёд со скоростью хорошо пришпоренного рысака, богемная компания была в хорошем подпитии. Вполне возможно, что ежели не были наши театралы под влиянием зелёного змия, и события разворачивались бы совсем по-другому. Если бы да кабы.

Итак, в начале пятого часа внимание компании в доме Смирновой привлек шум на улице. Прильнувши к окнам, пьяные гости и хозяева увидали, как от соседнего дома Маслова городовой в одном мундире и трое артиллерийских солдат волокут в извозчичью пролётку молодого человека в одной нижней рубахе и полосатых штанах. А тот, пытаясь вырваться, извивается в руках патруля аки тот угорь на сковородке и голосит на всю Офицерскую слободу «…караул, убивают, помогите!!!» И вот тут на глазах пьяной богемы задержанный вырвался из рук солдат и рухнул на мерзлую апрельскую землю, а раздосадованный городовой решил, что хорошим пинком поможет дебоширу таки оказаться в пролётке. Но в глазах актёра Лирского всё это выглядело совсем по-другому. Имперская реакция, в лице злобно оскалившегося городового, тяжёлым кованым сапогом топтала рвущегося к свободе молодого человека. Тупая серая солдатская масса, затюканная офицерами, помогала представителю имперской реакции задавить свободолюбивые порывы народа. И Лирский бросился спасать парня из рук полиции.

Из рапорта полицейского городового 2-й части города Смоленска Лаврентия Черкасова «…тогда мы опять начали поднимать его в пролётку. В это время выскочил из дома Смирновой небольшого роста светловолосый молодой человек, как позже выяснилось актёр Лирский, и бросился ко мне со словами «Ты как, сукин сын, смеешь убивать человека?» На это я ему ответил, что вовсе никого не убиваю, а по долгу службы беспорядок должен прекратить. «Ах, ты сволочь эдакая, ещё разговаривать тут будешь (здесь он прибавил несколько нецензурных выражений)», после чего со всего маха ударил меня по лицу…» Разбушевавшегося актёра попытались оттащить от городового солдаты, но к нему подоспела помощь в лице братьев Смирновых. Завязалась общая свалка, в которой один из братишек заехал-таки по уху городовому, который в это время пытался запихнуть задержанного в пролётку. Второй братец тож рвался «приласкать» полицейского чина, но его удержали патрульные солдаты. Но вот с крыльца дом Смирновой раздалось громкое скандирование «Вонляр, Вонляр!!! Ты наш чемпион!» Что-то в этом духе орали сестры Смирновы с примкнувшими к ним дворянами Рачинским и Вериго. Анна Авксентьевна поддерживала гостей и дочек из открытого окна. А к общей свалке приближался вразвалочку саженного росту черноволосый бугай, с плечами, не во всякую дверь проходящими. Отставной подпоручик-артиллерист Александр Вонлярлярский сразу склонил чашу весов в пользу богемы. Министерство внутренних дел и военное ведомство на его фоне выглядели уныло, хотя и набирали в артиллерию немаленький народ.

В это время актёр Лирский в барсовом прыжке умудрился сорвать шапку с городового, как он потом объяснял, чтобы знать номер этого неадекватного слуги закона, и с добычей кинулся в дом Смирновых. Городовой Черкасов погнался было за воришкой, но был остановлен ударом Вонлярлярского кулаком по макушке, после чего на время выпал из реальности. Надо вам сказать, что всё это время, задержанный городовым молодой человек сидел в пролётке в полном охренении, и выпученными глазами смотрел на разворачивавшееся на улице побоище. Нет, совсем не из-за высоких моральных качеств, вовсе нет. Английским бульдогом в него вцепился извозчик, не давая сбежать. Почему и от чего извозчик проявил такую лояльность к власти, я вам расскажу чуть позже. Но факт остается фактом, не убёг задержанный.

А имперская реакция в то время получила подкрепление. По словам театралов, строевым шагом, сотрясая булыжную мостовую, к дому Смирновой приближался подпоручик 4-й батареи 3-й резервной артиллерийской бригады Александр Николаевич Карабанов. Всем своим видом, стально-серым офицерским пальто, бархатными черными петлицами и околышем фуражки с алыми выпушками, встопорщенными усами, начищенными до зеркального блеска сапогами, офицер поддерживал городового и патрульных солдат. Как объяснял сам Карабанов, он просто шёл после службы к себе на квартиру, когда увидел в безобразной свалке на улице нижних чинов 3-й резервной артиллерийской бригады. Подозвав к себе бомбардира-начальника патруля, подпоручик поинтересовался, а что, собственно, происходит. Тот разъяснил, что находясь в патруле солдаты помогают городовому погрузить на извозчика пьяного буяна и нарушителя спокойствия. А вот те гражданские господа пытаются этому помешать. В этот момент к Карабанову подбежал Вонлярлярский и попытался увещевать офицера не вмешиваться, упирая, большей частью на корпоративное содружество, я, мол, тоже артиллерийский подпоручик, пусть и в отставке. Однако Карабанов увещеванию не внял, и приказал бомбардиру привести из казармы 5-й батареи, что была расположена неподалёку в Офицерской слободе, всех свободных нижних чинов, чтобы задержать «всех гражданских штафирок, что препятствуют наведению порядка городовым». Бомбардир рванул к казарме с низкого старта.

Очухавшийся к тому времени Черкасов вместе с одним из патрульных, поднявшись на крыльцо дома Смирновой, стучал в двери с требованием вернуть свою шапку. Дверь не поддавалась, подпёртая изнутри телами дворян Рачинского, Вериго и актёра Лирского. А из окна потомственная почётная гражданка Смирнова материла городового почище, чем любой в лоскуты пьяный смоленский сапожник. В порыве гнева Черкасов ответил ей тем же и пригрозил кулаком. Да так умудрился завернуть на великом и могучем, что дочери Смирновой немедленно попадали в глубокий обморок, а сама Анна Авксентьевна немедленно захлопнула окно, от греха подальше. По показаниям Смирновой и других единственным цензурным словом в тираде городового было «социалисты». Тут на сцене появляются полтора десятка нижних чинов артиллерии. Под руководством Карабанова солдатики быстро скрутили мешавших наведению порядка «гражданских шпаков», и подпоручик мог спокойно отправляться отдыхать после службы к себе на квартиру. А вот городовому Черкасову покой в этот вечер только снился.

То ли голову ему надуло без головного убора, как мы помним, умыкнутого актёром, то ли помутился немного разум полицейского после могучего удара потомка немецкого рыцаря фон Лера, но повёл Лаврентий получившуюся кавалькаду из задержанных и солдат-артиллеристов вовсе даже в 1-ю полицейскую часть, прямо через центр губернского города. Причём, дворяне Рачинский и Вериго совместно с актёром Лирским, покинули гостеприимный дом Анны Авксентьевны, и, видимо, из солидарности с задержанными братьями Смирновыми и отставным поручиком, сопровождали колонну, периодически понося площадной бранью городового со товарищи. То ещё было путешествие.

Его благородие пристав 1-й части Смоленска титулярный советник Иван Александрович Подлуцкий, удивлённо разглядывал ввалившуюся на двор его части кавалькаду, во главе с городовым, что показательно, другой части, 2-й, смог только вопросить «это как же ж, вашу мать, извиняюсь, понимать?» Черкасов попытался внятно доложить ситуяйцию, но из его сообщения Подлуцкий уловил только одно, что безобразия произошли в Офицерской слободе, которая относится ко второй полицейской части. Дальше его пожелания городовому были и вовсе уж непечатными, так что здесь мы их приводить не будем. Общий посыл был тот, что, веди уж ты, городовой, всех задержанных во вторую полицейскую часть, да побыстрее. И пришлось Черкасову со всей его гомонящей поклажей тащиться через весь Смоленск на Духовскую улицу в родную вторую часть.

Пристав 2-й части Смоленска коллежский секретарь Василий Петрович Богдановский не сказать, что был рад явлению Черкасова с задержанными. Но, работа есть работа. Черкасов с патрульными были посажены писать рапорта о случившемся, артиллеристы отправлены к себе в казарму. А вопящих о притеснениях со стороны полиции театралов переписали, да и отпустили с Богом. Никуда не денутся, однако. Обиженные до глубины души представители богемы, вернувшись в дом Смирновой, уселись писать жалобы всем подряд. И генерал-губернатору, и смоленскому полицмейстеру, и приставу 2-й части. Тайный советник Василий Осипович Сосновский, он же смоленский губернатор, поступил один в один как нынешнее руководство губернии. Заявил, что дело на его личном контроле, да и отправил весь ворох жалоб и рапортов смоленскому полицмейстеру. Коллежский секретарь Константин Августович Тиде, повздыхав, взялся изучать полученные документы, как никак с его подчинённым происшествие случилось. На беду, попались ему изначально жалобы мадам Смирновой с богемными её гостями. Почитав сии бумаги, полицмейстеру впору было бы биться головой об лакированную дубовую столешницу, взывая к Господу Богу. Из жалоб господ театралов выходило, что жуткого типа, городового Черкасова, не то что на улицы города выпускать нельзя, а и вовсе следовало держать на пудовой цепи в казематах смоленской крепости. По Смирновой со товарищи выходило, что пьянющий городовой, расхристанный, без шинели и шашки, в сопровождении не менее пьяных артиллеристов-патрульных, играли в аглицкую игру футбол перед домом Смирновой, используя в качестве мяча голосящего о пощаде молодого человека. Оный валялся на мёрзлой земле в одном нижнем белье. И все его стоны, и крики не могли разжалобить чёрствых сердец служителей закона, закованных в грубое сукно мундиров. Клацая полуметровыми клыками, Черкасов ломился в двери дома Анны Авксентьевны, загибая такие матерные рулады, что невинные девицы, дочери Смирновой попадали в обморок. И чтобы вернуть их к жизни пришлось потратить полпуда ароматических солей и пару литров забористого нашатыря. Досталось от обиженной богемы и подпоручику Карабанову. Мол, и ругался непотребно, и рукоприкладствовал.

Однако ж вот, вот, бальзам на душевные раны смоленского полицмейстера. Рапорт пристава 2-й части Богдановского, в котором он описывает участкового городового Лаврентия Черкасова, как верного государевой присяге служаку. В строевом отношении сей городовой подтянут и опрятен, в службе рьян. Не замечен в нарушении законов Российской Империи, а также в употреблении алкоголя. На участке пользуется уважением среди обывателей. Рано ещё господину Тиде разбивать головой дубовую столешницу, ой рано. А вот и рапорт городового Черкасова о происшедшем, да протокол допроса во 2-й полицейской части крестьянина деревни Киселёво Хохловской волости Смоленского уезда Лазаря Павловича Николаева. Изучив сии документы, полицмейстер тут же выписал отпуск в Смоленский окружной суд для проведения предварительного следствия по делу о нападении и оскорблении словесно и действием на городового Черкасова и чинов воинского патруля.

Что вычитал в документах полицмейстер, я напишу чуть позже, а пока, дорогой читатель, позвольте мне небольшое лирическое отступление. Уже больше пяти лет я изучаю в Государственном архиве Смоленской области дореволюционные документы по городу Смоленску и Смоленскому уезду, благо в Хохловской волости оного уезда проживала большая часть моих предков. Достаточно часто в городе Смоленске попадаются упоминания о выходцах из Хохловской волости, что мне приятно. Оно, с одной стороны и понятно, ведь к концу 19 века разросшаяся Хохловская волость с юго-запада граничила с губернским городом. Чтоб было понятно, нынешний район улицы Кловской, это в 19 веке деревня Кловка Хохловской волости Смоленского уезда. Не так часто, как хотелось бы встречаются в документах упоминания о моих дальних и близких родственниках. Чтоб было понятно, один из моих многочисленных двоюродных братьев со стороны отца, к сожалению, безвременно нынче нас покинувший, звался Роман Иванович Николаев. А отец его, дядя Ваня, муж старшей сестры моего отца, родился как раз в деревне Киселево, тогда Хохловского сельского совета Смоленского района. Мало того, в начале 20-го века с Николаевыми из Киселёво породнились и предки моей матушки, Бариновы-Бережковы из деревни Чаусы Хохловской волости.

Как видите, крестьянин деревни Киселёво Хохловской волости Смоленского уезда Лазарь Павлович Николаев мне вроде, как и не чужой. Это я к тому, что Смоленск всё-таки большая деревня. А вот протокол допроса Лазаря мне хотелось бы разобрать отдельно. Есть, есть там много чего интересного. Приступим, благословясь.

В своих показаниях Николаев указывает, что уже больше тридцати лет проживает в Офицерской слободе, работая ломовым извозчиком. Соответственно на заработки в губернский город он ушёл из Киселёва практически сразу после реформы 1861 года. Но вот и первый нюансик, пишется он до сих пор крестьянином деревни Киселёво. А значит, записан в Запрудненское сельское общество Хохловской волости, и имеет в пользовании участок пахотной и огородной земли у деревни Киселёво. Сей участок, а это около четырёх с половиной десятин земли (около 5 гектаров) Лазарь может, как сдавать в аренду кому-нибудь из своих однодеревенцев, получая за аренду деньгами или натуральным урожаем. А возможно участок обрабатывает кто-то из многочисленных родственников Лазаря Павловича, отдавая часть урожая по договорённости. Неплохое подспорье, надо сказать. И хлеб, и огородня, а может и пенька, ежели на части надела Николаева разбит конопляник. Кстати конопляники в Запрудненском обществе упоминаются не единожды. Итак, наш препарируемый далеко не беден.

Из протокола мы знаем, что снимает Лазарь двухкомнатную квартиру с кухней и чуланом в многоквартирном доме Троицкого № 35 на центральной улице Офицерской слободы. Мало того, показания Лазаря подтверждаются подписями его жены и крестьянки деревни Арефино Хохловской волости Смоленского уезда Ольги Семёновны Ореховой. Она, квартируя в чулане квартиры Лазаря Николаева, служит у него прислугой. Неплохой такой ломовой извозчик, держащий в квартире прислугу, а? Интересный дядька, ничего не сказать. А вот дальше, как пишут авторы детективов, придётся «прокачать на косвенных». Для этого процитируем показания Лазаря Павловича. «…городового Черкасова знаю, как участкового, в нашей Офицерской слободе. Черкасов нередко заходил ко мне за разными справками о месте жительства разных лиц, как человек новый, недавно назначенный в нашу местность, в которой я живу более 30-ти лет». Во, как интересно. Не успел городовой получить должность, как тут же уже знает к кому обратиться за сведениями. А не полицейский ли осведомитель наш Лазарь свет Павлович? Ох, всё-таки интересный дядька, очень.

За сию лирику прости меня, дорогой читатель. Возвращаемся к фактам, изложенным городовым Черкасовым и Лазарем Николаевым, что и подвигли смоленского полицмейстера обвинить гостей Смирновой в нападении на представителей власти. Итак,…

Напоминаю, на дворе 2 апреля 1895 года, первый день Пасхи, Светлого Христова Воскресения. Та широта, с каковой смоляне отмечали, да и отмечают праздники, должна была привести все наличные силы городской полиции в полную боевую готовность. Так оно и было в тот день. Лаврентий Черкасов с самого утра патрулировал вверенный ему участок – Офицерскую слободу. Но Пасха в тот год была ранней, морозило, и большинство обывателей отмечали праздник в теплоте своих домов. Не было на улицах Офицерской слободы никаких нарушений порядка и прочих непотребств. К трём часам пополудни, вбивший в своём патруле ноги в задницу, Черкасов решил зайти в гости к своему знакомцу Лазарю Николаеву в дом Троицкого на Большой Никольской улице. Тот гостю обрадовался, пригласил к столу. Нет, ничего не подумайте. И Лазарь, и Черкасов упирают на то, что угощение состояло лишь из чая с калачами, свежими бубликами, меда и замечательного земляничного варенья. Да, из той самой земляники, собранной по лету на склонах Попова рва, что неподалёку от Киселёва. Не держал Лазарь Николаев водки на квартире, мол, доктор запретил выпивать по состоянию здоровья. Ничего такой ломовик, у доктора наблюдается?

Как бы там ни было, Черкасов за столом у Николаева наслаждается покоем, ароматным чаем да вкусными заедками. И вот около четырёх часов внимание городового и хозяина квартиры привлёк шум на улице. Нет, дорогой читатель, это не тот шум, что всполошил гостей Анны Авксентьевны Смирновой, хотя и источник этого шума находился как раз на той стороне улицы, возле дома Маслова. Видать, гудели театралы по полной. А вот прильнувшие к окнам городовой с ломовиком, наблюдали такую картину. У дома Маслова остановилась извозчичья пролётка. Извозчик повернулся к седоку, видимо, требуя оплату проезда. Позже в полицейской части этот извозчик рассказал, что взял двух пьяных молодых людей у публичного дома «Париж» (в светлый праздник, прости Господи, и такое непотребство). Одного высадил на Козловском переулке, получив за проезд четвертак, а другого повёз в Офицерскую слободу по указанному адресу к дому Маслова. И вот, как только извозчик потребовал оплаты проезда в сорок копеек, молодой пассажир как взбеленился. Несколькими молодецким ударами он свалил извозчика с козел, спрыгнул из пролётки сам на него, и взялся вытирать о транспортника ноги. А творящий непотребство пассажир был хорошо известен городовому Черкасову. Портной Петр Павлович Блинников, двадцати четырёх лет, крестьянин деревни Доньково (привет снова Хохловская волость), проживающий в Смоленске на Сенной площади в доме Бузинова. А известен сей индивидуум был в полиции именно своими буйными выходками в Офицерской слободе. В доме Маслова проживала его маменька Анна Гавриловна Блинникова. Проживала с молодым любовником, от которого прижила года три назад младенца. Вот обиженный Петруша и взял за правило по пьяному делу являться к маменьке на квартиру и учинять буйство. Несколько раз был задержан полицией за то, что с ножом гонял по двору дома Маслова маменькиного любовника.

Черкасов прекрасно понимал к чему всё идёт, да и избиение извозчика следовало немедленно прекратить. В одном мундире, оставив на квартире Николаева шинель и шашку, Лаврентий кинулся на улицу выручать избиваемого извозчика. В подворотне дома Троицкого прятались от прохладного апрельского ветра чины воинского патруля, бомбардир Иван Васильевич Фурзиков с двумя канонирами, Степаном Максимовичем Шишкиным и Максимом Васильевичем Серко. Их Черкасов и позвал пособить в успокоении буйного портного. Пётр Блинников, углядев несущуюся к нему через улицу столь представительную делегацию, понял, что пора «делать ноги». Использовав избитого извозчика в качестве трамплина, он кенгурячьими прыжками ринулся к дому Маслова, собираясь укрыться в квартире маменьки. И ежели б его ловил только воинский патруль, дело могло бы выгореть. Не стали бы солдаты ломиться во все квартиры дома, разыскивая убежавшего преступника. Но городовой Черкасов точно знал, в какой именно квартире искать буяна. И вот уже брыкающегося Петрушу, успевшего оставить пальто в маменькиной прихожей, патрульные с городовым выносят на руках к извозчичьей пролётке, чтобы отвезти в полицейскую часть. Блинников орёт на всю Большую Никольскую «КАРАУЛ, СПАСИТЕ, УБИВАЮТ!!!». Ну а дальше вскипел «разум возмущенный» в пьяных головах гостей мадам Смирновой, и началось описанное выше безобразие.

Вёл дело судебный следователь по городу Смоленску Смоленского окружного суда коллежский асессор Александр Николаевич Гриненко. Допросы, протоколы, повестки, постановления. Тянулось следствие аж до конца июля. А вот в конце июля господин судебный следователь явился с заключением по делу к прокурору Смоленского окружного суда статскому советнику Эдмонду Юльевичу Вейцлеру. Доложил следователь выводы по законченному предварительному следствию, и сели оба судебных чина обдумать сложившееся положение. С одной стороны, всё вроде бы понятно. Есть рапорт городового Черкасова, подтверждённый показаниями свидетелей, из которого ясно видно, что актёр Ларионов-Лирский, братья Смирновы и отставной подпоручик Вонлярлярский совершили нападение на находящихся при исполнении служебных обязанностей городового и чинов военного патруля. И грозит им за это не мало, лишение чинов и званий, поражение в правах, да и ссылка аж за Урал-камень. А некоторым так и вовсе каторга. Но есть и другая сторона вопроса. Оное нападение ни много, ни мало бунт против представителей власти, почти революция. А это при всеобщей огласке удар по имиджу как губернии, так и господина губернатора.

Одна голова хорошо, две лучше, а три, и вовсе Змей Горыныч. Посчитав так, взял господин статский советник Вейцлер пухлую папку с делом под мышку, и вместе с судебным следователем отправился к полицмейстеру Тиде. Было господам чиновникам об чём подумать. Было. С одной стороны, конечно, произошло недоразумение. Но ведь избиение городового и чинов военного патруля было. И дело можно раскрутить по полной. Но, осудив по всей строгости закона буйных театралов, можно получить не хилый такой социальный взрыв в среде богемы и прочей интеллигенции. А в головах этих самых интеллигентов бродила жуткая смесь из идей народничества и прочего социализма. Да ещё занесённые из гнилой Эуропы всякие Карлы, Марксы, Фридрихи и прочие Энгельсы с их «Капиталами», да ещё и господин Ульянов с его коммунистическими идеями. Совсем не зря ругал гостей Смирновой городовой Черкасов социалистами. Хотя в своём рапорте городовой утверждал, что и слова такого не знает по собственной малограмотности. И спустить дело на тормозах, обозвав недоразумением, тоже не вариант. Ведь может тогда случиться такое, что городовому на улицы города Смоленска и не выйти будет. Каждый второй обыватель решит для себя, что может отвесить служителю порядка затрещину али ещё какую оплеуху. Так что буйных гостей мадам Смирновой нужно наказать, но с правильной формулировкой, да ещё и в рамках требований Свода Законов Российской Империи.

И надо отдать должное господам чиновникам, удумали, сочинили. Следователю Гриненко было поручено составить новый опросный лист для подпоручика Карабанова и патрульных солдат. Оный лист он отправил, видимо с кое-какими разъяснениями, судебному следователю Рузского уезда Московской губернии. Всё дело в том, что 3-я резервная артиллерийская бригада с начала лета была передислоцирована в летние лагеря у села Клементьева Рузского уезда. Смоленский следователь, вроде как бы и вовсе ни при чём, новые показания с артиллеристов снимал следователь Рузского уезда.

26 августа 1895 года в Смоленске состоялось закрытое заседание Смоленского окружного суда. Рассмотрев дело о нанесении оскорблений действием и словами городовому Черкасову и чинам военного патруля, господа судьи закрыли уголовное дело за недостаточностью улик. Рапорт Черкасова и показания Лазаря Николаева остались в деле без изменений, но вот в новых показаниях подпоручика Карабанова и патрульных Фурзикова, Шишкина и Серко ни словом не упоминалось о нанесении каких-либо побоев городовому. Да был всеобщий ор, гам и оскорбления, но ни Боже мой, никакого рукоприкладства. Вот на основании разночтений в показаниях потерпевших уголовное дело окружным судом и было закрыто. Тотчас же суд рассмотрел дело о пьяном буйстве, непристойном поведении и нарушении общественного порядка Вонлярлярского, Ларионова-Лирского, братьев Смирновых, Рачинского и Вериго. Все они были признаны виновными и оштрафованы на очень приличные суммы в пользу казны. За оскорбления городового была оштрафована и Анна Авксентьевна Смирнова, жена потомственного почётного гражданина.

Вот что непонятно из дела, так это как был наказан «камень преткновения» тот самый пьяный портняжка Пётр Блинников из-за которого и начался весь этот сыр-бор.

Глава 3 Вечер в трактире на Витебском шоссе

-Прошу прощения.

-За что?

-Заранее.

Команда КВН «Союз»

Сентябрьским вечером одна тысяча восемьсот девяносто шестого года вначале шестого Семён Григорьевич Григорьев, смоленский купец 2-й гильдии и содержатель двух трактиров в третьей части губернского города, сидел на стуле возле буфетной стойки своего трактира, что на Витебском шоссе, и меланхолично осматривал пустующий зал. Рановато ещё для постоянных посетителей, тех, что каждый день ужинали у Григорьева или для тех, кто постоянно под вечер заходил пропустить по стопочке. В большом трактирном зале заняты были всего два стола. Шестидесятилетний купец вышел в зал трактира заменить приболевшего приказчика, хотя уже много лет трактир работал как часы. Всегда готовые услужить посетителю половые в белых рубахах, перетянутых витыми поясками с кистями, напомаженный буфетчик в чёрном длиннополом сюртуке старинного покроя да при бабочке, знали свои обязанности, что называется «на зубок», и в указаниях не сильно нуждались.

Ужинающих за одним из столов ломовых извозчиков Ходорченковых из деревеньки Пронино, что по Витебскому шоссе за Чёрным Бором, Семён Григорьев знал уже лет как десять. Господь Бог наделил их не только силой да здоровьем, но и нешуточной деловой хваткой. Возят себе грузы с Александровской железной дороги, да деньгу зашибают неплохую. Ужинать в трактире Григорьева после работы для ломовиков уже традиция. Половые убирают с их стола большое медное блюдо, на котором была подана гречка по-купечески. Томлёная в русской печи в полуведёрном чугунке, с ароматной разваренной бараниной, жареным луком и большими шайбами моркови, больше похожим на пятикопеечные монеты. На пятерых ломовики заказали две пары чаю, отказавшись от колотого сахара, мол, дорого. Из сладкого на столе плошки с жидким янтарным мёдом, малиновым вареньем. На отдельном блюде земляничные, малиновые да сливовые леваши. Заедают мужики крепко заваренный чай свежайшими кренделями от Ильи Абрамова. Потея и отдуваясь, пьют обжигающий напиток, степенно черпают мельхиоровыми ложечками варенье или мёд, аккуратно, стараясь не испачкать бороды, отправляют сладость в рот, и тут же впиваются зубами в мягкие пшеничные булки, пахнущие сдобой и корицей. Спокойные рассудительные крестьяне. От них никаких проблем ждать не стоит. Ежели приглядеться так и сразу понятно, что промеж собой все они близкие родственники. Все как один ростом аж за два аршина девять вершков, круглолицые, круглоглазые, губастыстые. Стриженные «в скобку» ломовики отличались друг от друга только цветом волос и глаз.

А вот за вторым занятым столом водка льется рекой, слышатся громкие разговоры. Здесь собрались подмастерья бондарного мастера Якова Когелева. Вот они все туточки, трое разом. И небольшого роста тщедушный Лёха Орлов, резкий в делах и в высказываниях, любитель подзакусить Игнат Игнатов. А вот и главный заводила всей компании, хоть и самый младший по возрасту, Васька Алексеев. Злой до выпивки, да и до драки. На военную службу не попал по льготе, как единственный сын в семействе, хотя может в гвардии ему бы мозги вправили. Ну а куда ещё попал бы здоровенный русоволосый парень, с открытым, немного детским лицом, ростом аж в два аршина двенадцать вершков. Прямая дорога в гвардейские полки. Но не сложилось. Теперича вот портит нервы своими загулами всей третьей части губернского города. Хотя, говорят, в работе один из первых. Ходят про него байки среди ремесленников, что обручи на бочки может голыми руками надевать. Посмотришь со спины на этого громилу, да и поверишь людской молве. Тут же за столом и четвёртый их дружок постоянный. Что он в этой лихой компании делает, как к ним прибился, совершенно непонятно. Но в пьянках-гулянках бондарные подмастерья всегда в своей компании привечают этого напомаженного, всегда прилично одетого тщедушного высокого блондина со щегольскими тонкими усиками. Евстафий Федосеев цирюльный подмастерье у молодой вдовы мастерицы Ольги Михайловны Петровой. Много всякого об их отношениях люди болтают, да не всему стоит верить. Да и нечего в чужую постель заглядывать. Но как бы там ни было, а в последний год вдовая Ольга Петрова уже двум сватающимся к ней кавалерам отказала. Да каким. Тот же Иван Фёдорович Кадушный, мастер печного цеха, почитаемый за лучшего печника в Смоленске. Собственный дом у мастера во второй части города, хозяйство, уважение в цеху да среди городских обывателей. Да что там говорить, отказала весёлая вдовица и Ивану Петровичу Рыжикову, купцу 2-й гильдии, уважаемому в городе человеку, владельцу табачной фабрики.

Двух других мастеровых, сидящих вместе с бондарями за уставленным закусками столом,Семён Григорьевич не знал. Но раз они в такой развесёлой компании, жди беды. Рыжий вон, в белой с вышивкой рубахе, так и вовсе с плечами в сажень, не в каждую дверь пройдёт. А уж водку хлещет, что воду. Да и второй, чернявый как цыган, с небольшой аккуратной бородкой крепыш, тостов не пропускает. Эх, трактирщик, жди беды. А компания Васьки Алексеева потчевала казённой водкой подмастерий кузнеца Ивана Богданова. Максимка Петров да Лёха Фёдоров прибились к бондарям сегодня случайно, встретившись в пивной Мачульского на Толкучем рынке. Слово за слово, и вот уже «лучшие люди» ремесленного сословия отмечают знакомство в трактире. А денежки у подмастерий водятся. Нет, ну ты посмотри, вторую бутылку белоголовки приговорили! Хотя и считался трактир Григорьева заведением для простого люда, но старый трактирщик закупал в казённых винных лавках только дорогую водку, с залитым белым сургучом горлом бутылки.

Внимание Семёна Григорьевича отвлёк неопрятный мужичок со всклоченной пегой бородёнкой, как будто из воздуха выросший перед буфетной стойкой. Стянув с головы картуз с треснувшим козырьком, гость выложил перед буфетчиком несколько медных монет.

- Стопку водки, будьте любезны. Да, стопочку, - голос у мужичка был на удивление низкий, глубокий, - и «писюньчик».

- Простите, что? – буфетчик удивлённо покачал головой.

-«Мерзавчик», - теперь уже гость удивлённо разглядывал трактирного служащего, совсем не понимавшего нормального русского языка. Но обретши искомое, и небольшой толстостенный стеклянный стаканчик, и самую маленькую бутылку водки, продаваемую на вынос, отправился за дальний угловой столик. Всё ж таки в трактире, не в распивочной. Половой принёс на блюдце хрусткий солёный огурчик. Традиция такая в трактире Григорьева, бесплатный огурчик к водке. Рассказывают, что огурцы в заведениях Григорьева только поречские, самые лучшие, бочковой засолки по хитрому рецепту. Но только служащие в трактире знали, что по осени посылал Семён Григорьевич за огурцами и другими соленьями в несколько деревень и хуторов Хохловской да Катынской волости. Никто никогда от Григорьева на закупки на берега Каспли не ездил.

-Эй, человек, ещё бутылку нам, - хозяину трактира радоваться бы, что гости гуляют, да чуяло сердце беду.

А между тем Алёшка Фёдоров с горя пил водочку в компании, от расстройства чувств. Почти и не брала его «казёнка», никак не мог он успокоиться да забыть послеобеденный разговор и ссору с мастером. Сами собой сжимались тяжёлые кулаки, вставал дыбом рыжий волос на загривке. Наливая себе и всей честной компании, рассказывал Лёха срывающимся от злости голосом новым знакомым свою историю. И всё сочувственно кивали головами, да, всё понимаем, сами подмастерья, на своей шкуре произвол мастеровых не раз испытали.

-А он мне, представляете, у нас, мол, с тобой писаного контракта нету. Хочешь, говорит, работай дальше, хочешь, иди на все четыре стороны. Но больше, говорит, чем сейчас я тебе платить не буду, - Фёдоров влил в себя очередной стакан водки, и ещё больше помрачнел.

-Ну а ты чего? – Орлов аж подпрыгивал на добротном трактирном табурете.

-Знаете, такое меня зло взяло, аж в глазах потемнело. Столько лет я на эту семейку корячился. У бати его в учениках пять лет, в подмастерьях у этого чёрта жадного уже шестой год кувалдой машу. А на мастера к экзамену старшина не пускает, да и денег нема.

-И что? – бондари заинтересованно смотрели на рассказчика.

-Что, что… врезал я ему по харе, от всей души. Он на пол ухнул, аж стены в доме затряслись.

-Ты, это, до смерти-то не прибил? – Игнат от удивления даже жевать перестал.

-Не, вроде барахтался там на полу. Нос на сторону свернул, это точно. Рука у меня тяжёлая. Аааа, семь бед, один ответ. Наливайте, сегодня гулять буду, а завтра к себе в деревню уеду.

-И что ты там делать собрался? За плугом ходить, или коровам хвосты крутить? – спросил Васька Алексеев, наполняя стаканы собутыльников.

-А я что, не кузнец? По металлу буду работать, в деревне это всегда нужно да в почёте.

- Как же, без разрешения управы, без мастерского свидетельства? – Петров удивлённо хлопал глазами, - а как же урядник да податный инспектор? А ежели кто в ремесленную управу сообщит.

- Как нибудь выкручусь, - Лёха махнул рукой, - деревенька у нас вдалеке от больших дорог. С урядником и договориться можно. Когда водкой угостить, когда и рубликом поклониться, он у нас мужчина правильный, понимающий. А податный инспектор всего-то раз в год по уезду с проверкой ездит. А доносчиков у нас нет, все свои в деревне, родственники. Проживём. Давайте не будем о грустном, гуляй мастеровые!

Звякнули сдвинутые стаканы, после тоста и закуски в дело пошли. А хороша у Семёна Григорьевича селёдочка. С лучком да с пахучим конопляным маслом. Ну и пусть, что балтийская, не всем же астраханский залом потреблять. Мы люди простые. Ну, нет, не мужичьё, что за соседним столом чаи гоняет. Нет, конечно, все уже в губернском городе долгонько живём-работаем. И обхождение понимаем-разумеем, и одеваемся, как мода требует. И не простые мещане, а вовсе даже ремесленное сословие, в цех записаны, ремесло знаем. Не босяки, одним словом. Но вот так, чтобы посидеть в хорошей компании, да за бутылочкой «белоголовки», нам, подмастерьям чёрной икры на серебряном блюде подавать не надобно. Хотя, конечно, заманчиво. Вот она на столе, самая правильная закуска. Разваренная картошечка, хрусткая квашеная капустка, крепенькие солёные огурчики. А уж от солёных груздей в трактире Григорьева нашего Есташку только книжка да его разлюбезная вдовица оторвать могут. Да, Евстафий наш свет Игнатич любит книжки, да нам потом по пьяному делу может начать рассказывать, чего там в тех книжках рассказано. И газетки нам почитать. «Смоленский вестник» да «Губернские ведомости». Эй, Евстафий! Во дела, совсем осоловел цирюльничек. Смотри кабы с табурета не рюхнул. Эх, ты, одеколонная душа.

Федосеев тем временем задумчиво гонял вилкой по оловянной тарелке солёный груздь. Зелёные глаза его, в обычном состоянии яркие, с искрой да смешинкой, сейчас потемнели, и цветом напоминали темное стекло пивных бутылок. На миг, отрываясь от своего глубокомысленного занятия, цирюльный подмастерье окидывал удивлённым взглядом своих собутыльников, и лицо его удивлённо вытягивалось. Мол, чего это я тут делаю? Но водочные пары под красиво завитой шевелюрой не давали возможности хорошенько обдумать этот сложный вопрос, и Евстафий снова принимался за борьбу с сопливым грибком. И тут, вдруг, откуда ни возьмись, до в дымину пьяного цирюльника дошёл смысл сказанного Фёдоровым. Ух, ты! Вот молодец, вот мужик! Смог наказать жадного мастера, одним ударом смог разорвать порочный круг… Ещё много всякой восторженной дури нагнал своим хвостом «зелёный змий» в пьяную голову. Вот уж правда, «кипит наш разум, возмущённый». И вот в порыве пьяного восхищения цирюльный подмастерье кинулся обнимать кузнечного, да ещё и облобызать попытался, тут же пытаясь объяснить всем вокруг заплетающимся языком, какой собутыльник молодец.

-Да изыдь ты, сатана! – обалдевший от такого бурного проявления чувств, Лёха легонько оттолкнул Евстафия. Это ему показалось, что легонько. Однако тщедушному щёголю хватило, чтобы легким мотыльком пролететь над табуреткой и, продемонстрировав всем в трактире модные штиблеты цвета моренго, рухнуть всей спиной на стол ломовиков. Зазвенела разбиваемая посуда, застыли на мгновение в совершенной озадаченности Ходорченковы. Что это, прости Господи, за новые веяния в трактирном деле? Зачем к чайному столу подавать какого-то чудака в ярких тряпках, источающего звероубойную смесь запахов французского одеколона и русской водки? Сёмен Григорьевич, услышав звон разбитых чайников, схватился за сердце. Да что ж ты будешь делать, ой беда. Новенькие фарфоровые чайные пары, белоснежные, расписанные ярко-синими васильками. Ах, подлецы! Завтра же, непременно завтра, отправлю к старшему каптенармусу Капорского полка на Филимоновы ключи полового. С месяц назад он предлагал купить в трактир несколько больших медных чайников. Теперь точно куплю, решил Григорьев. Ничего, что хуже фарфоровых будут смотреться, зато хрен разобьёшь. Да и почему хуже? Заставить вон половых начистить до яркого блеска медные бока, оченно оригинально и красиво будут смотреться. Всё, решено, завтра точно куплю.

Тем временем ломовики вышли из прострации. Сидевший во главе стола мужичина с обильной проседью в чёрной окладистой бороде, поняв, что его новенький жилет чёрного атласа залит мёдом да вареньем, взревел бешеным беловежским зубром. Ещё бы тут не взреветь. Мало того, что новую вещь испортили, так ещё и половина немаленького чайника кипятка вылилась прям на колени. Вскочив с табурета, ломовик «приласкал» барахтающегося на столе Федосеева кулаком по темечку. От такой извозчичьей «ласки» цирюльник впал в глубокое забытьё, а мужики всем скопом кинулись вразумлять перепившихся мастеровых, испортивших им тихий спокойный вечер.

Далеко не всё знал Семён Григорьев о своих завсегдатаях. В Катынской и Хохловской волостях о пронинских ХодОрах ходила слава как о непревзойдённых кулачных бойцах. Всего в Пронино разновозрастных мужиков с фамилией Ходорченков было не много ни мало аж полтора десятка. И все они вставали в первый ряд стенки, когда на Масленницу на замёрзшем днепровском льду промеж двух катынских церквей, Успенской да Покровской, выстроенных на разных берегах реки друг против друга, сходились в кулачной забаве выборные от Катынской и Хохловской волостей. И уже много лет не было хохловским с ХодОрами никакого сладу. Брали пронинские не только силой и напором, но ещё и слаженностью и упорством. Всегда и везде вместе, всегда плечом к плечу в едином порыве. И на полевой крестьянской работе, и на ломовой извозчичьей, да и в драке то же. Давненько уже левобережные в стенке на стенку не могли устоять. Лет пятнадцать-двадцать назадчесть Хохловской волости поддерживалНикифор Феоктистов из деревеньки Круглово, да и то только в боях «один на один». Саженного росту богатырь, единственный сын в семье, Никифор перенял от отца такие хитрые бойцовские ухватки, что на масленичном льду не было ему равных. Да и силы ему Господь Бог отмерил как будто на четверых. Только вот уже много лет не выходит на схватки Феоктистыч. И лет уже далеко за пятьдесят ему, и крутит нутро злая-лютая болезнь-чахотка, заставляя заходиться в долгих приступах кровавого кашля.

Сбившись плечом к плечу, ломовики бросились на ремесленных. Те, однако ж, не уронили чести цеховой, встретили напор противника в лучших традициях Ливонского ордена меченосцев, не к ночи он будь помянут. Чуть впереди всех, на острие ремесленного клина очутился Лёха Фёдоров. Хоть и был он пониже любого из извозчиков головы на полторы, но вот шириной плеч да длиной рук с ним никто не мог поспорить. Больше всего широкий коротконогий рыжий кузнечный подмастерье, изготовившийся к драке, напоминал здоровенную рыжую-же обезьяну. Как-то Есташка приносил книжку с картинками, там и про разных обезьян было. Так вот Лёха точь-в-точь как этот, как его бишь, абрамгутанг, что ли, прости Господи. Ну, да теперь не до всяких раздумий про обезьянов. Куда прёшь, мужичьё?! Не замай, просто так не сломишь! На вот, от всей души, с широкого замаху, получи!

Под утробное уханье и хеканье здоровые мужик молотили друг друга. Хрустели рёбра, яркой алой юшкой лилась из разбитых носов кровь. За высокой буфетной стойкой собрались половые, с интересом рассматривая побоище. Глухо гремела разлетавшаяся мебель, дребезжала размётанная посуда. Старый трактирщик ещё раз похвалил себя за то, что уже больше года в общем зале кушанья подают на оловянных медных тарелках и блюдах. Что с такой сделается, только погнётся. Нееееет. Фарфор, фаянс, хрустальные кувшины, графины да бокалы с рюмками только для отдельных кабинетов, для «чистой» публики.

- Лети, давай в третью часть, зови городовых, - Семён Григорьевич подтянул к себе за рукав самого молодого из половых, Никишку, - да побыстрей, пентюх.

Молодой рванул к выходу. Но вот беда, притаившийся до поры в дальнем углу пегобородый, давно уже расправившийся со своей стопкой, прыгучим барсом, быстрокрылым соколом кинулся к дверям трактира. Да не просто так. Пробегая мимо стола ремесленников, хитрован ухватил на две трети полную бутылку «казёнки». А у дверей столкнулся с Никишкой. От столкновения половой растянулся на полу, а вот мужичок в каком-то невероятном кульбите и равновесие сохранил и добычу не уронил.

- Ах, ты ж, паскуда какая! – возмущённый Григорьев, вытащив из-под буфетной стойки старый сапог, которым самовар раздували, запустил им в беглеца. То ли рука у старого трактирщика дрогнула, то ли мужик оказался очень уж проворным, но ворюга с бутылкой юркнул за дверь. А вот сапог таки нашёл свою цель, впечатавшись подошвой в спину встающего с пола Никишки. Тот, видимо решив, что хозяин гневается на его нерасторопность да неуклюжесть, быстроногим сайгаком метнулся на улицу.

А вот вся трактирная прислуга во главе с хозяином с удивлением взирала в зал. Драка закончилась сама собой. Тяжело дышащие, потирающие отбитые бока противники, стояли посреди перевёрнутых столов, табуретов и разбросанной посуды. Вытирая рукавами кровь с физиономий, противники с интересом разглядывали друг друга. Давно уже никто не мог противостоять в драке пронинским, их мощи и напору. А эти-то, смотри, цеховые, выстояли да отбились. Рыжий-то крепыш, и вовсе как железный. Молотишь его, молотишь, всё без толку. Силён, бродяга, силён.

Фёдоров был не менее озадачен. Первый раз он повстречал людей, которые не валились от его двух-трёх ударов, рука у молотобойца тяжеленная. Многим и вовсе одного хватало. А тут как по здоровенной колоде мореного дуба стучишь. Всё нипочём, мотнёт, понимаешь, головой, да и в ответку. Удивительно. Да что за дела? Кулак слипся, пальцы не разжать. В полном обалдении Лёха лизнул свою руку. Сладко. Чернобородый ломовик громко расхохотался, увидев изумлённую физиономию ремесленника, и, шагнув вперёд, протянул широкую крепкую ладонь:

-Осип Фёдорович.

-Лёха…тьфу ты, Алексей Фёдорович, - рыжий кузнец крепко пожал руку своего противника.

Когда запыхавшиеся городовые, числом аж пятеро, вломились в трактир Григорьева, картина их взорам предстала идиллическая. За сдвинутыми столами, уставленными всевозможными закусками и немалым количеством бутылок с разноцветными этикетками, сидели в обнимку и провозглашали друг другу здравницы ломовики и цеховые. Практически у каждого на лице багрово-синим цвели свежие синяки, но веселились люди от души. К старшему городовому подошёл сам хозяин трактира:

- Ефим Киреич, извини за беспокойство. Тут у нас всё само собой разрешилось, пойдём угощу вас всех.

Буфетчик по кивку Григорьева наполнил пять стопок ароматной «Зубровкой» и выставил блюдо с тонко нарезанной бужениной. Старший, сняв фуражку, перекрестился, дай Бог не последняя, и лихо забросил содержимое стопки в широко раскрытый рот. За ним и другие полицейские причастились. Ефим уж было собирался увести своих подчинённых обратно в часть, когда заметил торчащие из-под стола тонкие ноги в модных штиблетах. От хохота городовых тряслись стены старого трактира. Но вот обладателю штиблетов весь этот шум ни капли не мешал. Его степенство смоленского цирюльного цеха подмастерье Евстафий Игнатьев сын Федосеев почивать изволили. Подложив под голову тот самый летучий сапог.

Вечер продолжался, трактир наполнялся гостями, заняты были уже и отдельные кабинеты. Юркие половые разносили заказы по столам, буфетчик выдавал им бутылки и разливал по стопкам водку. Семён Григорьевич сидел у буфетной на венском стуле с гнутыми резными ножками, и, прикрыв глаза, чему-то улыбался.

Глава 4 Леший и десантура

Было это в те далёкие времена, когда Смоленск не был приграничным городом. Между западной частью государственной границы и Смоленском лежала целая Белорусская Советская Социалистическая Республика. Дело было в 1981 году. Как пели когда-то новосибирские КВНщики:

Наш Союз, наш общий дом,

Очень дружно мы живём.

Днём и ночью пограничник

Ходит по цепи кругом.

Ну, так вот, пограничники где-то там ходили на границе, а в Белоруссии шли большие учения. Над Хохлово с рёвом летала масса всего военного. Поначалу обыватели, задирая голову, смотрели в небо, пытаясь понять, что это там такое летает. Самые продвинутые, те, которые смотрели «Служу Советскому Союзу, даже пытались определять типы самолётов и вертолётов. Через пару-тройку дней попривыкли, и внимание на проносящиеся в воздухебоевые машины уже не обращали. На дворе у моей бабушки Анны Степановны петух впал в депрессию. Понуро сидел на заборе, устремив очи горе. Ему хотелось туда ввысь. Проноситься среди облаков вместе с теми странными железными птицами, оглашая окрестности боевым кличем и грохотом. А потом спикировать на соседского пса, дворнягу оборзевшую, да и выполнить на бреющим бомбометание из-под хвоста. Но сил хватало только взлететь на забор.

Обойдённые вниманием петуха куры, бестолково носились по двору. Иногда собирались в кучу и возмущённо кудахтали. Что ж это твориться в небе-то голубом? Летают туда-сюда, воют да ревут. Совсем нашему мужику голову задурили! Нестись куры естественно перестали от слова совсем. Бабушка задумалась о замене петуха, и уже не раз поглядывала на топор. Не можешь выполнять свои обязанности, добро пожаловать в суп. Петух же, сидя на заборе, лишь тяжело вздыхал и высматривал в небе очередной военный самолёт.

У магазина днём стал появляться молодой незнакомый хохловским жителям мужчина в рыжих прокуренных усах. Собирал вокруг себя стайки пацанов, и что-то им рассказывал. Как-то раз и нас с братьями позвал. И что мы узнали? Идут большие учения, и наша воинская точка, пункт связи, что на окраине Утиного болота в лесу у Краснинского большака, тоже в них участвует. И вот ежели в деревне появиться кто-то незнакомый да начнёт расспрашивать, нет ли рядом каких-нибудь воинских частей, то надо этого человечка запомнить и срочно бежать на точку. Найдите, мол, меня, я там за охрану отвечаю, и приведите в деревню показать интересующегося. И ежели тот окажется действительно шпионом «условного противника», то на ваши мальчишеские головы прольётся дождь всех и всяческих армейских ништяков. И пилотки со звездой, и армейские фляжки и белые парадные ремни обещал. Вот же наивный. В деревне воевал практически каждый второй дед, не считая каждого первого.Только у нас в шкафу лежала и офицерская полевая сумка, и немецкий карманный фонарик с разноцветными линзами, и небольшая финка с наборной рукояткой. Вот пообещал бы штык-нож от «калаша», тогда да. Шпионов бы ему доставили сколько душе угодно.

Как бы там ни было, до конца учений шпиона в Хохлово не ловили. Но вот чем закончились эти самые учения для пункта связи, по деревне байка ходила.

Условный противник выяснил-таки расположение нашей воинской точки. И для её захвата был выброшен небольшой десант. Но не прямо на точку, а на поля за лесом. Всё что и надо было десантуре, это пройти пару километров по заросшему лесом пересохшему болоту и выполнить боевую задачу. Но тут вмешался случай в лице лешего, заведовавшего лесами в Хохловском лесничестве. Был он нечистью, недавно переведённой из глухой тайги под Томском. А там зверья в лесу море, а вот с людьми напряжёнка. А тут под Смоленском по лету в лесу каждый день кто-нибудь да гуляет. Грибы-ягоды, лозу драть. И кружил леший народ по лесу с превеликим удовольствием. А тут такой подарок – два десятка молодых мужиков, с оружием и в непонятной лешему прыжковой форме. Ох, он их и поводил по болоту. А сколько нового наслушался и о себе, и о командирах этих десантников. Даже взялся записывать новые для себя выражения и сравнения на кусочке бересты. Через пару часов надоело и нечисти забавляться. И воины дяди Васи таки вышли к пункту связи. Только вот не к самому, а к берегу небольшого озера, на котором стояла баня для офицеров.

Дорогу десанту преграждал забор из колючей проволоки. Те уже взялись было его резать, как вдруг над чёрной водой озера раздался громкий возмущённый голос со странным акцентом.

-Что творишь, слышишь, да? Зачем хороший проволока рвёшь? Ну, вон же ворота, двадцать метр пройди, да!!!!

На противоположном берегу озера охреневшие десантники увидели какого-то воина с чёрными погонами, возмущённо размахивавшего топором. Им же он указывал направление к вечно распахнутым воротам. Это был солдат из Средней Азии, которому было поручено следить за банькой, дрова колоть да воду носить. К чему-то большему по службе его привлекать было офицерам пункта связи было стрёмно. Условно назовём его Турсунбек.

Турсунбек был крайне возмущён. Эти, из леса, сейчас забор порвут, а ему потом ремонтируй. Но увидев забегавших в ворота вооружённых людей в странной форме, где б он видел прыжковые шлемы и комбезы советской десантуры, дитя азиатских полупустынь задумался. И очень быстро решил, что встречаться с этими товарищами ему не хочется совершенно. Бросив топор, Турсунбек рванул в сторону пункта связи. При этом поминал шайтана и всех демонов пустыни на своём родном наречии. Из дупла вековой липы показалась удивлённая мордочка лешего.

- Красиво излагает, душевно, - заявил хозяин леса спящему на ветке рядом здоровенному филину, - только не понятно ж ни хрена.

Филин приоткрыл левый глаз, поглядел на несущегося по лесу, что твой испуганный сайгак голосящего Турсунбека, и тяжко вздохнул. Приоткрыл правый глаз, увидел топочущих за азиатом десантников, и громко заухал.

- Да какая тебе война, - оборвал его леший, - учения. Что б ты старый понимал.

Если и был когда в мире рекорд в кроссе по пересечённой местности на 300 метров, наш испуганный среднеазиат его побил с большим отрывом. У него как будто крылья за спиной выросли. Даже подготовленные спецназовцы догнать его не смогли. Подбежав к зданию столовой, из которой только что вышла группа молодых офицеров, Турсунбек истерически заголосил, докладывая о происшествии. Вся беда в том, что от избытка чувств голосил он на родном языке, который в военных училищах не преподавали. Ответом на егофеерический доклад были лишь озадаченно-удивлённые выражения на лицах командиров. Рядовой набрал в грудь побольше воздуха, и через слово поминая шайтана и присных его, снова начал объяснять офицерам, что из лесу движется большой кирдык для всех. Для большего эффекта он ещё и руками размахивал в нужную сторону, да так что порывом поднятого ветра с головы командира взвода охраны снесло фуражку. Благо из столовой вышел начальник пункта связи подполковник, когда-то в молодости служивший в Средней Азии. Разобрав в криках солдата пару-тройку знакомых выражений, начальник рявкнул во всю мощь лёгких:

-Тревога. Лейтенант, взвод охраны в ружьё. Занять оборону.

Вот тут уже всё стало понятно. И через пару минут вооружённые бойцы уже заняли позиции. А из лесу показалась цепь десантников, палящих холостыми. Начался захват объекта. Только вот взвод охраны имел на руках автоматы, снаряжённые боевыми патронами. И хорошо, что молодой лейтенант всё-таки задумался, с чего вдруг из лесукакие-то люди просто так нарисовались. И приказал замкомвзвода, сержанту отличнику боевой и политической подготовки, дать предупредительную очередь по верхушкам деревьев над головами нападавших. Тот с удовольствием и выпустил половину рожка. За толстый еловый ствол с матом спрятался наблюдавший за всей этой катавасией леший, над лесом громко ухая взлетел вспугнутый филин. Когда им на головы посыпались срезанные пулями ветки, десантники залегли. И принялись в двадцать лужёных глоток поливать матом в конец охреневших связистов, которые в глухих смоленских лесах в корень озверев от половой жизни только с местными лосями и кабанами, на учениях стреляют боевыми. Досталось и их непосредственным командирам, и высокому начальству в Москве, которое их, элитное подразделение Воздушно-десантных войск из тихой и мирной европейской Прибалтики забросило сюда в глухие смоленские леса где в корень охреневшие связисты… Ну и дальше по тексту с упоминанием всё той же извращённой половой жизни оппонентов. Леший, высунув от усердия язык, еле успевал записывать на бересте новые для себя выражения, сравнения и гиперболы.

История умалчивает, засчитали ли десантникам захват пункта связи, или посчитали связистов отбившими атаку.Леший веселился во всю, а громко ухавший в небе филин, сорвал голос, и с неделю по ночам летал над Хохлово безмолвной тенью.

Глава 5 Байки техника ОПС

Вот ведь вечерок выдался. Бывает, что на дежурстве сидишь дома да ждёшь звонка от дежурного с пульта, а его всё нет и нет. Да и ладно. А тут. Шесть заявок за вечер. Я ж так до коленок стопчусь, блин. И ладно бы чего серьёзное. Так нет же, народ тяпницу отмечает. Очередную в две тысячи первом годе. Ладно, на первой заявке в большом продовольственном на Советской уборщица от переполнявшего её рвения фольгу на витрине смыла. Бог бы с ней, подклеили и всё хорошо. Но остальные заявки-то, мать их так. По пьяни то дверь забыли закрыть, то форточку. А ты бегай по Промышленному району, аки сайгак. А в офисе на 25 Сентября в лоскуты пьяный директор вместе с такой же секретаршей сидят под приборами и тупо разглядывают ключи «тач мэмори». И заплетающимся языком у меня интересуются «а куда их тут в вашей сигнализации прикладывать?» Уроды, бля. Вон на стенке пульт висит, набирай код да вали домой. Какие электронные ключи?

Я и тут, в магазине «Ветеран», что на Кирова, тоже на сабантуй попал. Не берётся сигнализация, вот девчонки и устроили посиделки. Правда, всё по делу. Я быстренько датчик на дверях поменял и присоединился. Мой всё ж таки магазин. Ну в том смысле, что мой участок и я сигнализацию в нём обслуживаю. Персонал правильный, выдал мне две банки пива и сушёных колец кальмара на закуску. Так за разговорами и пивом досиделись до полуночи. Ладно дежурный больше не доставал. Хорошо хоть отзваниваться не надо каждый час, сотовый в кармане. Теперь вот стою на крыльце, дышу свежим летним ночным воздухом и смотрю на россыпь звёзд в гуталиново-чёрном небе.

Месяц назад с этим магазином такая история приключилась, что смех и грех. Какой-то неадекватный дятел, вернувшись из мест, не столь отдалённых, и покрутившись с месяц в стольном граде Смоленске, порешил, что на свободе ему как-то не по себе. И решил, мудак, вернуться на зону. Собрал в пакетик мыльно-рыльные принадлежности и пару чистого белья, да и пошёл совершать преступление. И выбрал же, сука, мой участок. Разнёс кирпичом витрину в «Ветеране» и залез в торговый зал. Пока лез, весь порезался об осколки стекла. Крови было столько, что группа задержания, когда приехала, решила, поначалу, что какого-то человека в витрину закинули. Ну а затем углядели прогуливающегося по торговому залу чудика с бутылкой портвейна в одной руке и палкой салями в другой. Он вежливо с милицией раскланялся, но вылезать через витрину отказался. Заявил, что ему нужны свидетели его преступления, да и не доверяет он ментам – бить будут. Так они и общались пару часов, через витрину. Как назло дежурный пульта централизованного наблюдения не смог вызвонить никого из хозорганов магазина. Пока искали хоть кого-нибудь кто сможет открыть магазин, жулик выдул аж три бутылки портвейна, понадкусал уйму всяких мясных деликатесов, угощал ментов через витрину лучшими сигаретами, сам же пыхтел «Примой». На резонное предложение покурить чего получше, ответил, что не накуривается всеми этими «хорошими сигаретами», «Примстон» забористей. Потом общаться ему надоело, и, усосав ещё с полбутылки вина, преступник отрубился лицом в торте, который до этого покусал, лёжа на полу кондитерского отдела.

Магазин открыли, чудака конечно же повязали. Мужичок был весь в крови, так что повезли его сначала в травмпункт. Врач же, осмотрев пациента, долго рассказывал бойцам из ГЗ о возможном заражении крови и общем слабом здоровье доставленного жулика. Короче, оказался наш чудак не в КПЗ, а вовсе даже в больничной палате. Надо ли говорить, что в «Ветеране» на ночного гостя списали всё недоимки, «и колбасы, и сыри, и полцентнера икры…». Мне директриса магазина на следующий день показывала опустошённые бутылки портвейна и бренные останки торта с отпечатком физиономии налётчика на верхнем корже. Самое смешное, что у зека оказалась сестра, которая договорилась с хозяевами «Ветерана», оплатила ущерб и замену витрины. Мужичок на зону так и не попал.

Ну да что-то я замечтался, домой уже пора, ночь на дворе. Хоть и лето, а ветерок прохладный. Надо звонить на пульт, пущай меня эвакуируют. Голос в моём «А35» был громок и бодр:

- Помощник дежурного ПЦО прапорщик…

- Это Лёха Мандриков, есть там ещё заявки?

-Да нет, я б тебя набрал.

-Слушай, подошли машинку к «Ветерану». Домой хочется, а ничего уже не ходит, однако.

-Тебя на Киселёвку? Хорошо, жди.

Стою жду, куда ж мне деваться. Я за вечер и так набегался. Сейчас должен подъехать центральный экипаж, из тех трёх что по району службу несут, да потом передать меня киселёвской группе. И я дома, в тёплой постели. Лишь бы ночью не дёргали, всякое бывает. О,а вот и мой транспорт.

- Доброй ночи, господа, - поздоровался я, залезая на заднее сидение.

- Привет, Лех. Тебя на Рыленкова? – старшина Андрей, сидевший за водителем, протянул руку. Костяшки у него набиты, будьте –здрасте, до сих пор на рукопашку ходит. Мы с ним любили поболтать за всякий разный мордобой.

-Ага, домой хочу. Забегался сегодня. А чегой-то вы такие весёлые?

-А мы тут на Ново-Киевской пазл их урок собирали. Ну не столько мы, сколько вон Стёпа, - Андрюха кивает на сидящего на переднем пассажирском месте прапорщика.

-Это как это?

- Да нас дежурный послал разобраться. В РОВД баба какая-то позвонила, мол сожитель пьяный из квартиры выгнал. Приезжаем, реально возле подъезда тётка стоит в одном халате. Дома там старые такие, двухэтажные.

-А, ну видел. И чего?

Андрей хлопнул прапорщика по плечу:

-Ну вот Стёпа и стучит в дверь, откройте мол, милиция. А его в ответ послали в пешее эротическое путешествие. Степан обиделся да дверь и пнул,- наряд жизнерадостно заржал. Надо сказать, что Стёпа это сто девяносто сантиметров мышц в милицейской униформе. Он и без каски и бронника производит впечатление, а уж если в полной амуниции. Будь я на месте двери, я б, честное слово, сам бы открылся, не дожидаясь пинка.

- Дверь нараспах, а хате натюрморт. Посередине комнаты стоит табуретка, на ней бутылка водки и стаканы. А вокруг на корточках человек двенадцать расписных. По пояс голые, жарко. Дым коромыслом, не продыхнуть. И на дверь таращаться. А в дверях Стёпа в броннике, в каске с «Ксюхой» наперевес. Да ещё и орёт благим матом. Милиция, мол, все на пол. Урок проняло, начали на пол падать. А комнатина маленькая, улечься все никак не могут. Тут Стёпа озверел, да и начал им дубинкой помогать.

Прапор на переднем сидении снова заржал:

-Ну кому дубинкой, кому гавнодавом. Но всех уложил, пазл сложился, - машину снова трясёт от хохота.

-Ну а дальше-то как? - интересуюсь я.

-Да никак,- Андрюха махнул рукой, - тётка заяву писать не стала. Просто попросила всех выгнать. Ну мы и проконтролировали это дело. Да и уехали.

-А дверь как же?

-Ну я что слесарь, ти столяр? – звучит с переднего сидения, - домой мы её вернули, и пусть будет довольна.

-Будешь довольна. На Ново-Киевской, ночью, с выбитой дверью.

Группа задержания в полном составе вновь ржёт.

-На той недели, слышали, в сорок четвёртом грузчика забыли? – надо ж и мне пацанам чего-нибудь весёлого поведать.

-Это где, на Крупской?

- Ага, сорок четвёртый Облпотребсоюза. Грузчик у них глухонемой. Нарезался в зюзю, залез в тележку с луком и задрых. Бабы день посчитали, магазин под охрану сдали и ушли. А этот хрен во втором часу ночи проснулся и отправился по магазину шастать. Объёмники, естественно, сработали. Группа прилетает, а у них в магазине за витриной какой-то чёрт скачет, руками машет, только что не танцует. Они его фонарями освещают, орут, стой мол, а он только шибче руками размахивает. Так когда заведующую привезли, она группу в магазин не пустила.

-Это почему ещё? - Стёпа очень удивлён, даже ко мне повернулся, - надо ж магазин осмотреть после тревоги.

- А она сказала, что после недавнего осмотра то ли две, то ли три банки красной икры пропали.

- Вот сука, а!!! – менты возмущены.

Откуда что повелось, но сотрудники вневедомственной охраны в Смоленске себя ментами не считают. Менты это вон те самые – пэпэсники, гаишники, конвой в судах. А мы не, мы вневедомственная охрана, так и запиши. Чудно, однако. Форма ментовская, льготы ментовские, а, поди ж ты, вневедомственная охрана.

Тут ожила рация, вызывая на связь с ПЦО 527-ой экипаж. В стёпиной лапище рацию и не видать.

-Пятьсот двадцать седьмой на связи.

-Крупской 63, квартиру вроде грабят. Из РОВД просили разобраться, к ним звонок был.

-Понял вас, едем, - ответил Степа, - больше ж, блядь, некому, - это он уже себе под нос.

Ох ты ж, когда я теперь домой попаду.

Во дворе старого двухэтажного дома, ещё немецкие пленные по слухам строили, стоят две девушки. Оказалось это они звонили в милицию. В квартире на втором этаже дедушка Василич умер, позавчера похоронили. А сегодня ночью в квартире кто-то ходит, переговаривается. Стёпа с Андрюхой, отправив водителя на другую сторону дома окна контролировать, поднялись на второй этаж. Мне в машине сидеть было скучно, ну и я за ними потопал по скрипучей деревянной лестнице.

Старшина стоит у перил, а прапорщик проникновенно что-то вещает под дверью. А, это он жуликам всю бесперспективность их дальнейшего сопротивления разъясняет. Так мол и так, вы окружены группой спецназа вневедомственной охраны, во заливает, а!!! Сопротивление бесполезно, сдавайтесь. Из-за двери ни звука.

-Андрюх, ну чё, есть там кто? – спрашиваю. Тот отмахивается: -Да вроде ходил кто-то.

Стёпа ещё пару минут уговаривает дверь, а потом передаёт дежурному, что в квартире тихо, но надо вскрывать, пускай присылают участкового да слесаря. Дежурный пообещал искомого участкового найти через РОВД. Прапорщик стоит под дверью, а Андрей спустился вниз, проверить дверь в подвал. Внизу какая-то возня, и довольный крик Андрюхи. Поймал что ль кого? Стёпа ломиться на первый этаж, ступеньки под ним не то что скрипят, воют и стонут. Того и гляди деревянная лестница рухнет.

За дверью в подвал прятался спал бомжик. Он сразу наполнил лестничную клетку тяжёлым букетом ароматов немытого тела, перегара и, что самое интересное, неплохого табака. Стёпа рявкнул в рацию дежурному, что одного задержали и принялся ощупывать карманы задержанного. Находит в кармане складной ножик и рычит в лицо бомжу, что тот заодно с квартирными ворами. Тот клянётся и божится, что всегда здесь спит перед дверью в подвал, а сегодня двое каких-то незнакомых мужиков, проходя наверх, запинали его за дверь. Правда бросили наполовину пустую пачку сигарет. Дышать на площадке нечем, выходим на улицу к машине. А возле неё стоит водила, как ни в чём ни бывало.

- Вася, ты охерел? – орёт старший группы, - ты ж под окнами должен быть, дятел.

- Дак вы ж задержали уже кого-то,- оправдывается ошеломлённый Вася, показывая на рацию в руке. Менты взбесившимся табуном кидаются со двора на улицу. Поздно, однако. Окно искомой квартиры на втором этаже настежь, а на улице никого. Убежала премия за поимку воров, убежала.

Матерящая всех и вся группа задержания во втором часу ночи привезла меня к дому и укатила дальше службу нести. Спать мне чего-то расхотелось от слова совсем. Достал из холодильника запотевшую бутылку «Эвервесса», прозрачного тоника, и устроился на табуретке за кухонным столом. Примерно год назад, также летней ночью была в отделе та ещё веселуха. На Соколовского сработала квартира директора мясокомбината. Группа осмотрела дверь и никаких признаков взлома не нашла. Но хата под охрану не становится, надо перезакрывать. Привезли помдежа с ключами, открыли дверь, а там стекло балконной двери разбито, шкафы перерыты. На полу посреди прихожей лежит маленькая японская видеокамера. Там же в прихожей развешены, для проветривания видимо, с десяток дорогих шуб и дублёнок. А я как раз в эту ночь дежурю.

Когда меня привезли, в двухкомнатной квартире уже было не протолкнуться. Начальник отдела и начальник пульта сидят на диване в зале, рядом развалился на полу боевой милицейский овчар, с закреплённым на поводке кинологом. Пацаны из группы задержания в сотой раз хлопают дверями шкафов, разыскивая на полках вора. Пока я заматывал проводом разбитую дверь, чтоб контур сигнализации восстановить, повинуясь начальственному рыку, чего мол вора не ищешь, пёс куда-то уволок матерящегося кинолога. Квартиру закрыли, поставили на сигнализацию и разъехались кто куда должен был. Я-то, слава богу, домой. Как раз около двух ночи было. Больше меня и не трогали. Вернулся в отдел и кинолог, матеря на чём свет стоит своего мохнатого Казбека. Тот заволок его куда-то в лесопитомник, где милиционер себе все штаны изорвал. Но, оказалось, история имела продолжение. Да ещё какое. Это мне уже утром на планёрке поведали.

В начале четвёртого ночи на пульт централизованного наблюдения снова приходит сигнал тревоги с той самой мясокомбинатовской квартиры. Как назло все машины были на тревогах. Тогда дежурный ПЦО старший лейтенан Вовчик Якушев, гордо носящий кличку Рейнджер, принимает решение, как раз соответствовавшее этому самому его прозвищу. Чего там, квартира от отдела в трёх минутах ходьбы, была уже сегодня проверена, видать техник чего-то недоделал с сигнализацией. Сейчас сам разберусь. Берёт рацию, тубус с ключами от хаты и, вооружившись автоматом из оружейки, ломится в соседние дворы. Вся беда в том, что служит Якушев в Смоленске всего третий месяц. Вот и заблудился наш Рейнджер пусть не в трёх соснах, но в нескольких пятиэтажках. В ночной темноте все пятиэтажки на Соколовского на одно лицо, мать их. Минут через десять помощник дежурного понимает, что пришла беда откуда не ждали. От дежурного ни ответа, ни привета, хата в тревоге. Попытавшись вызвать по радиосвязи Якушева, помдеж получил в эфире трехэтажный мат-пермат. От такого охренел даже слушающий эфир офицер спецсвязи в областном УВД. Он тут же приказал не засорять эфир на милицейском канале. Группы задержания по всему городу ржали что твои кони.

Помдеж всё-таки сорвал одну из ГЗ с объекта и отправил её на эту грёбаную квартиру. Когда группа подъехала к нужному дому, из темноты летней ночи материализовался и Якушев. В квартире было открыто настежь окно в спальне, к батарее была привязана верёвка, сплетённая из простыней, а посреди прихожей пованивала свежая куча дерьма. Аллес пиздес, как говорят французы.

Всё это на планёрке до нас весело донёс наш любимый инженер. И отправил техника, обслуживающего квартиры, монтировать в многострадальной хате датчики движения. И меня заодно к нему в помощь. На мой вопрос, а я-то здесь с какого боку, сказал «ну ты ж там был ночью». На квартире народу было ещё больше. Помимо нашего начальства, метавшего громы и молнии, и испепелявшего взглядом всех и вся вокруг, на кухне молоденькая миловидная следачка снимала показания с приехавшего с дачи хозяина квартиры. Его жена в прихожей чуть не скакала от радости. Оказалось, что в кармане одной из шуб, висевших в прихожей, лежало около тридцати тысяч долларов. Вор уволок какое-то драгоценности, да ту самую видеокамеру, которую бросил в прихожей первый раз.

Мы делали своё дело, но краем уха всё ж таки прислушивались к разговорам в квартире. Следачка отправила участкового по подъезду искать свидетелей ночного происшествия. И он таки притащил страдающую бессонницей бабку со второго этажа. Помимо бессонницы бабулька была ещё и глуховата, так что её показания мы слушали даже в дальней комнате.

-Ой, девонька, как ухнеть на газон сверху. Да как закричить, громко так. И захромал куда-то, захромал.

Оборудовав второй рубеж охраны, мы ушли вы отдел. А через пару недель я узнал продолжение истории.

Красотулька-следователь разослала по всем больницам ориентировку на молодого человека со сломанной ногой. И такой появился в Красном Кресте. Рассказывал душещипательную историю о том, как вкручивал соседке лампочку, а табуретка возьми да подломись. Одного из оперов переодели в медбрата и запустили в травматологическое отделение КБСМ. И не зря. Буквально через пару дней к больному заявилась его девушка с пакетом вкусняшек. Мало того своё посещение болезного она снимала на маленькую японскую видеокамеру. Ту самую из мясокомбинатовской квартиры.

Оказалось, что молодой человек лез в квартиру на втором этаже. Забравшись по балконам, он обнаружил только голые стены. Хозяева куда-то съехали. Ну не пропадать же такой замечательной летней ночи. И чудик пополз этажом выше, разбил балконную дверь и проник в квартиру. Когда в подъезде загрохотали ботинки группы задержания, он бросил камеру в прихожей и спрятался. Как, где? Ведь менты в квартире всё перевернули в поисках вора. В зале, за диваном, в небольшом пространстве между спинкой и каркасом. Ага тем самым на котором сидело начальство и рядом с которым возлежал четвероногий друг кинолога.

Ну всё, хватит воспоминаний, спать пора. Завтра к девяти на планёрку. Да и тоник кончился.

Глава 6 День охраны

29 октября 2002 года. Для всех обычных людей день как день. Обычный вторник. А у нас в отделе праздник. Как-никак вневедомственной охране исполнилось 50 лет. Вообще то, ещё в марте 1920 года для охраны промышленных предприятий созданы были подразделения промышленной милиции. Но это было давно, и всё неправда, а нынешняя дата – это постановление Совета Министров СССР от 1952 года. Как бы там ни было, у нас профессиональный праздник. Какая уж тут работа.

С планёрки нас разогнали по объектам, но инженер наш, Александр свет Николаевич приказал подойди в отдел ближе к обеду. Начальство отдела до нас снизойдёт с поздравлениями. И ведь поздравили, даже подарки задарили. Каждому технику по сумке с набором отверток и небольшим молотком на яркой плексигласовой ручке. За каким хреном они нам нужны, кто мне объяснит?Шлейфы сигнализации уже давно попрятались в пластиковые короба, да и прокладываются отнюдь не ТРП. Чего мне этим молотком забивать? Хрен на работу? После убытия начальства к себе на второй этаж, за накрытый по поводу праздника стол, оказалось, что подарки, вовсе даже не подарки. Николаич занёс все эти сумки и молотки с отвертками в наши карточки и заставил расписываться в получении.

Закрыли мы двери в свою каморку и тоже стол накрыли. Что мы хуже ментов? Уже с час где-то сидим. До кондиции ещё не дошли. До какой? До той самой, когда душа требует исполнения неофициального гимна вневедомки «Ох, рано встаёт охрана». Да, пусть из мультика про бременских музыкантом, но ведь других песен про охрану мы и вовсе не знаем. Выпили хорошо, так что байки травятся на раз-два. Вот Кузя, тридцатилетнее переиздание Владимира Ильича Ленина, рассказывает, как этим летом в отпуске трудился в Германии. Не ну реально, сухощавый такой мужичок с лысиной и бородкой клинышком, Ильич точно. Взяв к отпуску все накопленные за рабочий год отгулы, пахал в неметчине почти два месяца. И заработал, надо сказать, очень неплохо. Помогал какому-то бюргеру под Мюнхеном дом ремонтировать. Одна беда, орднунг есть орднунг, потому трудились чётко до восьми вечера. А все супермаркеты в округе, как назло, закрываются в семь. Хочешь выпить, иди в бар. А там, чтоб по понятному, та банка пива, которая в магазине стоила евро, стоит четыре. Вот и сидят гансы целый вечер над одним бокалом пива. Скукота. Но вот орёл наш смоленский развеял эту атмосферу всеобщего уныния. Как спросите? А очень просто, уселся у стойки и заказал барменше водки. Та спросила, мол, один «дринк» или сколько. Кузька возмутился, какой на фиг «дринк», мы русские не размениваемся на мелочи. Вот так мне с полстакана налейте. По объёмам заказал мужик обычный гранёный. А немка, побледнев лицом, умчалась в подсобку искать водку, в бутылке на винной полке столько не было. Минут через пять вернулась, нашла-таки искомое. Налила в стакан и с ужасом смотрела, как этот сумасшедший русский залпом принял на грудь огненную воду. Зажевал каким-то бутербродом, взял ещё бокал с отменным немецким лагером и отправился за столик в углу отдыхать культурно. Ну а когда минут через несколько подошёл за добавкой, ещё мол, стакашку налейте, на ход ноги, вынырнувший откуда-то из недр бара хозяин, горячо принялся уговаривать нашего Кузьму обратиться к врачу на предмет лечения от алкоголизма. Послал его Кузя далеко, и ещё и разъяснил, что именно поэтому фрицы и проиграли во Второй Мировой. А наши деды с наркомовскими ста граммами дошли до Берлина.

Больше Кузя в это бар не заходил, а его работодатель, видя мучения мятущейся русской души, стал по вечерам выставлять ему бутылку рейнвейна. Да и сам посиживал с нашим парнем за рюмкой и дружеской беседой.

С Кузьмой всяческие приколы случались. Когда нам выдавали в отделе ИНН, ох он скандал закатил. То ли в налоговой машинистки безграмотные, то ли, действительно, эти листы компьютер заполнял, но у нашего товарища в ИНН было написано «Кузьма Валерьевна». Как его бухгалтерши не уговаривали, что главное сам ИНН, а не его имя-отчество, Кузька бумагу не принял и требовал её заменить.

- Эх, сейчас бы пельменей, да горячих, да с уксусом, - мечтательно протянул кучерявый черноволосый Коля, в своё время и затащивший Кузю в Германию. Сам-то он давненько туда катался, привозя подержанную или неисправную бытовую технику. Немец он что, сломалось – выкинул. А наш умелец перепаял пару транзисторов с диодами, и всё, снова в работе стиралка али магнитофон какой. Вези в Смоленск да продавай. Немецкая, мол, техника, не убиваемая.

Народ с удовольствием начал обсуждать любимые способы потребления пельменей. Я тоже выдвинул на суд общественности свою версию. Жареные, да со сметаной, а в неё, родимую, еще и соевого соуса намешать. И тогда за уши не оттащишь. Пельменная тема покоробила только нашего инженера. Что-то он такое вспомнил и заголосил:

- А где Владик-то? Собака лесная.

- Дак ведь дежурит, видать на заявку убёг. Ты чего злишься-то?

- Прихожу на той неделе, включаю чайник кипятить, а дух пельменный так и стоит. Этот дятел Владик на дежурстве пельмени в электрочайнике варил. Тесто на тен налипло, еле отодрал.

Стены трясутся от хохота пятнадцати лужёных глоток. Владик, это, конечно, тот ещё чудик.

- Это ладно, - говорю, - я как-то пораньше пришёл, а наша дверь открыта. Захожу, никого. Сижу за столом, журнал заполняю, как вдруг слышу храп. Меня чуть инфаркт не хватил. Никого же нет. Оказалось, Владик залез в свой шкафчик настенный, закрылся изнутри и дрыхнет.

И снова ржач.

- Да тише вы, - Николаич смеётся, но за обстановкой следит, - а то ещё припрутся от начальства нас успокаивать.

И тут же добавляет свою лепту в общее веселье по поводу раздолбайского техника.

- А как он из Демидова в поход ходил. До Смоленска пёхом.

- Да ну, на фиг, - бригада не всему верит.

- Реально, - поддерживаю Александра Николаевича, - я его участок обслуживал, пока он в отпуске. Прихожу в Успенский собор на заявку, а там Владик под иконами поклоны бьёть. Ты, спрашиваю, чего тут? Благодарю Бога за удачное окончание моего похода, отвечает. Чего за поход? Доехал, говорит, на электричке до Демидова, а оттуда пешком по компасу в Смоленск вернулся. Очумел совсем, что ли? Это ж сотня кэмэ. Ты как ночевал-то? А в лесу у костра, отвечает. В плащ-палатку завернусь и сплю. А еду чего, с собой таскал? Ага, говорит, буханку хлеба, шоколадку и пачку с чаем да котелок. Махнул я на него рукой, да полез по иконостасу наверх неисправности искать. Там за иконостасом специальные лестницы и галереи сделаны. Как наверх залезешь, так очко на минус. Уж сильно высоко. Смотрю, а до окон, что по куполу устроены и нет никаких мостков. У сопровождавшего меня чудака в рясе спрашиваю, а как, собственно, эти самые окна обслуживать. А наш Владик, говорит, перепрыгивает на окно и там по ним лазает. Такую мать, там метров пятнадцать высоты. Стоять и то страшно. А этот царь обезьян ещё и скачет.

Виталик, квартирный техник, после очередного тоста внёс свою лепту в байки. В старой «сталинке» над магазином «Спорттовары» какой-то новый русский выкупил две «трёшки на площадке.

- Так у него детёнок по хате на аккумуляторной машинке катается. Места чёрти сколько.

- Это не там где попугай вечно фольгу на окнах склёвывает? – вопрошает Серёга, высокий русобородый обладатель диплома о высшем образовании и несносного характера.

- Ага, я уж задолбался их просить, чтоб не выпускали из клетки эту пернатую сволочь, - возмущается Виталик. А Серёга ударился в воспоминания про один из «подъемов». Квартирапоздним вечером потревожилась и не берётся. Помощник дежурного берёт Серёгу с собой и едут перезакрывать. Хорошо, что помдеж вовремя вспомнил, что что-то с той квартирой не так.

- Он дверь аккуратно так приоткрывает, смотрим в хату, а в конце коридора в темноте вдруг загораются два здоровенных зелёных глаза. То ли ротвейлер, то ли дог, и это чудо-юдо несется к дверям, только когти по полу стучат. Еле успели дверь захлопнуть.

- А Ростик, из группы задержания, слушали что на хате в Киселёвке недавно учудил, - вниманием всех вновь завладел Виталик, - хата сработала, менты открыли, а она всё равно не берётся. Меня привозят, поднимаю телефонную трубку, а там тих, ни гудка. Звоним на КРОСС, а там говорят, что отремонтировать смогут только утром. Помдеж Ростика оставляет квартиру охранять. Тот как слон довольный, мол, всё раньше под дождём магазины сторожил, а тут такая лафа. В хате, в офигенном кожаном кресле. Закрыли его там и уехали. Под утро дежурный Ростика по рации вызывает, ав ответ тишина. Приезжают на хату, а он на полу валяется, облевался весь. Скучно ему, видишь, стало, полез стенку обследовать и нашёл бар. А там что душе угодно, виски, ром, джин, коньяк да «Мартини». Ну, этот придурок и взялся пробовать всего помаленьку. Еле растолкали.

- Давно это было, - это Константиныч, наш аксакал. Он помнит те мохнатые времена, когда отдел был один на весь город. НЕ было разделения по районам. Обретался тогда пульт в подвале на Большой Советской, а группа задержания не болталась по городу, как сейчас, а сидела на попе ровно в отдельной комнате, ожидая тревоги. Вот тогда набившись в желтый «бобик» летели бойцы через весь город на задержание. А если нужно было привезти на объект «хозоргана», помощник дежурного расчехлял во дворе «Урал» с коляской, и, не смотря на погоду, дождь, снег или град, вёз бедолажных продавщиц на объект. Эти поездки они запоминали на всю жизнь.

-Под охраной стоял магазин «Бережок»…

- Погоди, Григорий Константиныч, Бережок ведь на Николаева, недалеко от «Тихого дворика», как он мог у нас в Промышленном отделе под охраной стоять? – ну не мог я не вставить свои «пять копеек». Старикан только отмахнулся:

- Не знаю, что там у вас на Николаева, а «Бережок» вон он, в начале Румянцева. А нём буквами в половину твоего роста написано «Бережок» Так вот, обслуживал его Валера, тот ещё раздолбай. Обследовал как-то начальник пульта магазин и нашёл там массу всяких косяков. В том числе и не прибитые, соплями висящие провода в подвале. Дал разгону на планёрке и отправил Валерчика косяки исправлять. Тот в сопровождении директрисы спускается в подвал и начинает чего-то там делать. А в подвале сыро и стенки просто отмокают. Стремянка магазинная была никакая, шаталась, и пришлось Валерке опереться двумя руками на стену. Его током и шандарахнуло. Видать где-то коробка от воды коротила. Снесло его со стремянки, благо упал на какие-то мешки с крупой. Лежит-не дышит, только яйцами колышит. Директриса хватает бутылку какого-то плодового пойла, срывает пробку и ему в рот, что твою соску. Валера пузырь в три глотка высосал, открывает глаза и хрипит «Ещё».

Перекрывая всеобщее ржание, говорю, что да, хорошая стремянка это важно. Кузька, паразит, ржёт:

-Мне в УВД рассказывали, как ты человечка из монтажной группы управления на пол в вестибюле уронил.

-А ты попробуй удержать чудака в семьдесят килограмм, падающего на тебя вместе с разъезжающейся в стороны стремянкой. Хера нам тогда понадавали лестниц, проводами увязанных. Вот там ПВСина и лопнула, он с высоты метров двух на мраморный пол и ухнул. Зато после в неделю ту дуру железную сманстрячили, с которой в коридорах не развернуться. Ты ж сам на ней лазил. Во, кстати, там тоже при монтаже всякой фигни много происходило. Заходим в кабинет, вроде детская комната. Сидят две бабы, подполковницы. И давай нам мозги выносить. А что это, да как, да зачем. Напарник мой, тоже Лёха, им и отвечает, что прослушку мол ставим, начальство приказало разговоры записывать. Вот как светодиодик загорится, так значит запись идёт. Бабы примолкли, и смотрят как мы дымовые датчики на потолок манстрячим. А у них ещё как раз и колпак сетчатый, как у микрофона. Тут одна из них и спрашивает, а почему два штуки.

- Стерозвук, - отвечаем, - Это был капут. После нашего ухода эти подполковницы устроили скандал своему начальству, то отзвонилось в Управление охраны. А утром бригадира высвистали на Соколовского и пропесочили. Вот он потом на нас орал.

В этом мире всё имеет свойство заканчиваться, и водка, к сожалению, тоже. Но русского человека с примкнувшими к нему другими национальностями, если он начал что-то отмечать, уже не остановить. Поэтому в продолжение банкета была бильярдная на «% Сентября, море пива и дружный не очень музыкальный ор в караоке аппарат «Почётна и завидна наша роль… Ох, рано встаёт охрана…».

Глава 7 Немного мистики

Конец сентября. Замечательное время. Деревья в лесу только начинают менять зелёные летние уборы на золотисто-оранжевые осенние. В воздухе летают маленькие липкие паутинки. Яркое солнце слепит глаза. На яблонях и сливах в заброшенном саду деревни Пожарское всё ещё висят налитые соком плоды. Вон там неподалёку, в берёзках, точно подберёзовиков можно набрать. Лепотаааааааааа…

Мне, однако, не до всех этих красот. «В левой руке «сникерс», в правой руке «марс»…» А нет не то… В левой – «фискарь», лопата с укороченным металлическим черенком, а в правой - «Аська», металлодетектор «АСЕ-250». И брожу я, уткнувшись взглядом в землю, по заброшенной лет пятьдесят назад деревне. Жду, когда «Аська» правильно запищит.

Неподалёку также бродит Слонёнок. Серёга - мой брат. Мы уже походили по распашке – перепаханному картофельному полю, теперь ушли под сень фруктовых деревьев. Ага…сигнал. Лопату в землю, что у нас тут? Золотистый кругляш, перекрещенные колосья и год – 1936. О как, 10 пфеннигов. Я набрал в грудь воздуха и заорал «Дойчлан, дойчланд юбер аллес!». Сейчас Серёга всё равно спросит «чего откапал?». Ан нет, тоже около ямки на коленях. И мне в ответ доносится «Боже царя храни». Чего-то дореволюционное нашёл.

Это уже традиция такая. Поначалу, как только началось наше увлечение «копом», если кто чего нашёл другой сразу к нему бежал поглядеть. Любопытство – куда его девать? Вот и порешили, чтобы не бегать друг за другом по полю, орать гимн того государства монету или артефакт которого откопал. В основном конечно «Боже царя храни» да «Союз нерушимый» раздавались над полями, но пару раз Слоник и «Марсельезу» затягивал, когда пуговки или пряжки солдат Великой армии находил. Ходим дальше.

Вот опять – Союз нерушимый республик свободных… Что-то как-то весело голосит. Оборачиваюсь и вижу «трусы и рубашка лежат на песке», а нет, почудилось. Прибор и лопата лежат на земле, а здоровенный мужик, под метр девяносто ростом, орёт Гимн СССР и выделывает ногами что-то вроде гопака. Вот уж правда, доволен как слон.

-Ты чего нарыл-то, - ору.

-Полтинник двадцать четвёртого года, - ну да, есть чему радоваться. Подхожу посмотреть.

- А шо ж ты, мамонт доморощенный, союз нерушимый орёшь?

- А чего надо?

Эх ты, дуб в цвету. Интернационал.

- А я и не знал,- и мы в два голоса заорали – Вставай проклятьем заклеймённый.

В общем весело. Потом к нам пришла охотничья собака, пятнистая и лопоухая. Слоник скормил ей бутерброд с салом. Зажевала за милую душу, пару минут побегала за нами, и ускакала в лес. А вскоре пришёл и человек с ружьём. Для начала вопросил, сколько мы золота накопали. Пожав плечами, мы объяснили, что на золото нынче не сезон, медь в основном роем. Мужик ещё минут пять поглядел на то, как мы ходим под яблонями, в три этажа костеря «хвостатую сволочь», которая вместо того, чтобы уток или зайцев поднимать, бегает непонятно где, да и сам ушёл в лес.

Скоро и мы, собравшись, ушли с деревни. Неподалёку в лесу был ещё господский дом и небольшой хуторок. Пока шли по лесу шуганули зайца, вот он улепётывал. Господский дом оказался перерыт, что называется, на метр в глубину. Потому потопали к хутору. Повезло, им коллеги видимо пренебрегли, не копаный от слова совсем. Полтора десятка монет, среди них три серебрушки, пара нательных крестов, причём один серебряный в эмалях, и увольнительный знак 90 Онежского пехотного полка. Много уроженцев Хохловской волости служили в 23-й пехотной дивизии (Беломорский, Онежский, Двинский и Печорский полки).

Пора и честь знать. Мы ушли нынче на оба выходных, поэтому была с собой и палатка, и коврики-пенки, и какой-никакой запас продуктов. Место для ночлега мы обговорили заранее. Надо было вернуться в Пожарское, перейти по мосту речку и пройти налево в лес метров 500. С трёх сторон окружённая березняком полянка, а на краю у овражка растёт лиственница. Тихо и красиво. В овражке бьёт небольшой родничок, вода холоднющая и необычайно вкусная. Что ещё надо для счастья?

На полпути от Пожарского к речке, на обочине дороги, углядели какие-то большие камни. Подошли поближе, ёшь-моё, это ж памятники. Причём дореволюционные. Кто их сюда приволок?

- А ведь тётка Люська, похоже, была права. Было здесь дворянское кладбище, вон там в липовой рощице, - говорю.

Слоник что-то разглядывает на дороге.

- Вот гандон перештопанный, козлина!!!

- Чего там?

- Да этот урод памятники в дорогу закатал, чтоб не размывало видать.

- Кто?

- Да фермер, этот грёбаный. Только он сюда ездит тот пятак распахивать на картошку.

- Ну что с идиота взять, своих мозгов не вложишь. Давай эти, хоть, сволокём обратно.

Ох, тяжелы камушки-то, ох тяжелы.

Палатка установлена, весело трещит костерок, в медном котелке бурлят макароны. Котелок этот мы нашли на чердаке в заброшенной деревне под Велижем. А рядом целый чемодан гранёных стаканов. Старый обтерханный чемодан, обитый светло-коричневым дермантином, и в нём 52 стаканА.

Я сижу у костра на брёвнышке, смотрю за ужином, чтоб не сбежал, а Слоник, усевшись по-турецки на пенке, ножом вскрывает банку говяжьей тушёнки.

- Да и вторую открывай, нажористей будет.

- Ага, а завтра чего будем жрать?

- У ти мой домовитый. У меня ещё две банки кильки в томате есть, позавтракаешь.

Серёга плотоядно облизнулся, и произвёл губами громкий всасывающий звук.

- Цыц, тебе сказано, завтра. А нынче – вот «паста далла фореста».

- Ты по-каковски ругаешься?- удивился братец.

- По-итальянски. «Макароны из лесу», на сегодняшний вечер моё фирменное блюдО. С тушёнкой и грибным сыром «Хохланд».

И снова странные звуки и облизывания. Серый потряс коробку с яблочным соком, даже не булькнуло.

- Пусто, от слова сапсем,- объявил, - и чего будем пить?

- Вот савершенно ви, дорогой товарищч, неправильно ставите вопрос. Ежели пить, то вон, родник, две минуты по-пластунски. Хлебай водичку. А спросить надо, что мы будем выпить?

- Воть, - я достал из бокового кармана рюкзака плоскую стеклянную фляжку и кинул её Слонику.

- О, «Крепкий орешек». Это с тех пор как с Семёнычем в Витебск ездили?

- Да не. Мы ж тогда ещё по пути всё приговорили. Только Бобр за рулём облизывался. В августе ездили Дашку к школе одевать, вот я в «Короне» и закупился, - ответил я, и из другого кармана появилась вторая бутылка.

- Эй, да мы ж уклюкаемся,- возопил братишка.

- А тебе что завтра, в шесть утра вставать? Или на работу? Выдрыхнешься, сползаешь к родничку, ледяной водички похлебаешь, и потопаем дальше. До Цурковки тут по прямой километра три.

- Ну да, по полям да оврагам ноги бить.

- Не развалишься, - я снова полез в рюкзак, - а вот и запивон.

На свет появилась полторашка «Кока-колы».

- Ну тады, ой, - повеселел Слоник, и с хрустом свернул пробку. «Паста далла фореста» под «жидкого Брюса Уиллиса» зашла на ура.

Незаметно подкрались сумерки. У костерка тепло и даже как-то уютно. В голове лёгкий хмельной туман, в пузе приятная сытая тяжесть. Позади меня на коврике сопит Серёга – сморило.

Люблю смотреть на огонь. Есть в танце рыжих языков пламени что-то завораживающее, первобытное. Эй, где вы, саламандры? Голова клонится на грудь…

-Здравия желаю, ваше благородие, - от крика Слонёнка я аж подпрыгнул, и резко обернулся назад. Братец стоял вытянувшись по стойке «смирно», задрав подбородок, и, что называется, «ел глазами» что-то у меня за спиной. Прям в лучших традициях плац-парадной муштры времен императора Николая Павловича. И откуда это в человеке в армии не служившем? Глаза у него закрылись, и тело рухнуло обратно на пенку.

-Хороший солдат. Гвардеец, - раздалось у меня за спиной. Да что ж я сегодня как волчок верчусь. Е-моё, здравствуй белка. Хотя нет, она ж к двум сразу не приходит, наверное. Слон же это тоже видел, если так орал.

Напротив, с той стороны костерка стоял натуральный подпоручик Русской Императорской Армии. Серая шинель, перетянутая ремнями походной амуниции, шашка на левом боку, кобура справа. Тьфу, напугал, блин. Чёртовы реконы. А вообще-то, прикольно смотрится.

- Подпоручик Кузьмицкий, 149 Черноморский пехотный полк,- представился наш гость, приложив ладонь к козырьку.

Ну да, на его погонах видна шифровка 149. Чё у него совсем крыша поехала, заигрался? Ладно, блин. Я щёлкнул каблуками ботинок, резко кивнул, - Капитан Шамшин, лейб-гвардии Финляндский, - вот и думай теперь, подпоручик.

- Простите, вы из тех Шамшиных, у которых имение здесь неподалёку, за Лубней в Зубовщине?

Ни фига себе, какой подкованный попался. И откуда ему знать здешних помещиков-то? Тоже как я в архивах сидит?

- Да из тех. А вы как здесь подпоручик?

- Я с фронта. Из-под Ивангорода. После форсирования Вислы, наш полк наступал, и вот под небольшой деревушкой Гулки был очень упорный бой. Командира полка ранило. Мы пошли в штыковую, чтобы выбить германцев с опушки леса, и тут ударила их артиллерия. Роты в один миг не стало, только чёрные кусты разрывов кругом. А потом меня как великан какой-то смахнул ладонью своей. Сильно, видимо, контузило. Более-менее начал что-то понимать только здесь, на дороге. Сейчас какой месяц, год?

- Сентябрь, пятнадцатого,- только и смог промычать я. Совсем у паренька крыша съехала. Молодой ведь совсем, лет двадцать на вид. Заигрался в реконструкцию.

- Вот видите. Почти год по госпиталям. Совсем ничего не помню,- тут он улыбнулся, и стал совсем на мальчишку походить, - я к Белановичам иду. Тут в полутора верстах, за Пожарским их дом. Вы ведь их знаете. Оленька, младшая дочь Николая Петровича, моя невеста.

- Не имел чести,- да у меня сейчас у самого крыша съедет. Это ж господский дом Белановичей мы сегодня копали.

- Пойду я, Оленька ведь ждёт, - вновь улыбнулся он.

- Да куда ж вы, ночь уже, оставайтесь с нами до утра.

- Спасибо, но мне надо спешить, меня же невеста ждёт, - и подпоручик растворился в ночной темноте. Даже шагов не слышно, только трещит огонь в костре.

Я присел обратно на брёвнышко, и похоже промахнулся. Свалился прямо на Серёгу, пребольно ударившись спиной об его коленку. Тот недовольно забормотал, лазают тут всякие, спать не дают.

- Пошли в палатку, - говорю, - развалился тут, простудишься. Ты чего сейчас орал?

- А хрень какая-то приснилась. Будто у костра царский офицер стоит. А мож белогвардейский. Всё не приставай, спать, спать, спать…

Продрыхли мы часов до десяти утра, реанимировались ледяной водичкой из родника, свернули палатку и ушли к Цурковке.

Дома я был к шести вечера. Детёнки мне обрадовались, начали расспрашивать, чего нашёл. Похвастался находками им и жене, выслушал ворчание тёщи, чего, мол, из-за такой фигни ноги в задницу вбивать. Залез в ванну и так расслабился, что чуть не заснул прямо в воде. В состоянии «зомби» добрёл до дивана и мгновенно задрых.

Разбудил меня звонок мобильника. Кому там чего надо? Еле глаза разлепил, о Андрюха-антиквар. А время-то, блин, полпервого. Нажимаю клавишу ответа.

- Привет, чего делаешь?

-Вот ты не поверишь, сплю! – шепчу в трубку, - полпервого ночи, чтоб тебя.

- Везёт тебе, а я вот только с делами разобрался. Я чего звоню, мне тут альбом принесли старый, дореволюционный. Фотки есть с военными, приходи, посмотришь, мож чего выберешь.

- Ладно, завтра приду, после работы. А нет уже сегодня, - я отбился.

Естественно я не выдержал, и сбежал с работы ещё до обеда, зам я генерального, или где? Кому надо тот меня и по сотовому найдёт. И вот уже Андрюха выкладывает на стол в своей подсобке альбом. Вытертая бархатная обивка зелёного цвета, медные фигурные уголки, сломанная медная же застёжка.

- Знаешь та мадам, которая альбом принесла, интересную историю рассказала. Её прадед один из всей семьи остался. Отец его, старый помещик, умер в 1918, младший брат вроде с белыми из Крыма уплыл. В доме только три дочери жили, где-то в деревне. А прадед этот в Смоленске инженером работал, к ним только на выходные приезжал, да и то нечасто. Вот в двадцать первом, вроде, году как-то приехал, а в сёстры убитые, и из дома всё ценное вынесено. Так бандитов и не нашли. Вот такая вот история, страшная.

- Да ну тебя,- говорю, - хорош пугать. Цену набиваешь?

- Ещё чего, - Андрюха вроде как даже обиделся, - смотри да выбирай. И ушёл в торговый зал.

Листаю толстые картонные страницы. Некоторые фотографии наклеены, но большинство вставлены в бумажные уголки. Ага, вот бравый драгунский ротмистр, белый клапан на воротнике, шифровку правда не видать. А усищи-то какие, густые, ухоженные. Вот он же, с женой похоже. Дальше идут семейные фотки, дети, отдельно и все вместе, с родителями. Вот уже повзрослевшие, невысокий полноватый паренёк в студенческой тужурке и мальчишка гимназист. Вот три девушки сидят в беседке. А вот одна из них с каким-то офицером. Пля… Я чуть не отбросил от себя альбом. С фото на меня смотрел мой ночной визитёр, подпоручик. Очуметь…

Точно он. Вот дела. А это значится Оленька. Красивая темноволосая девушка с яркими светлыми смеющимися глазами. Да, молодые, красивые и счастливые. Нет ещё наверное ни войны, ни бед.

Переворачиваю пару страниц. Вот Оля в тёмном платье, с чёрной шалью, накинутой на голову, стоит возле памятника. Это отцовский что ли? Фотография маленькая, но достаточно чёткая. Где-то тут у Андрюхи лупа была. Ага, вот она. На невысокой, ей чуть выше пояса, плоской гранитной плите вырезаны золочёные буквы:

Подпоручик

149 Черноморского пехотного полка

Николай Петрович Кузьмицкий

убит в бою 12 октября 1914 года

- Андрюха, - кричу, - я весь альбом заберу. Что ты за него хочешь?

Я ехал в трамвае, за стеклом проплывали смоленские улицы, деревья в осенних нарядах. А перед глазами стояла картина - затянутая в ремни фигура офицера на просёлке посреди ночного леса. Вот он выходит на прогалину, и из ночной темноты проступают контуры большого деревянного барского дома. Открывается дверь и на открытую веранду выходит закутанная в тёмную шаль стройная фигурка. А в руке у неё яркой звездой горит керосиновая лампа. И он бросается к невесте. Дай бог, чтоб так оно и было. Дай бог…

Глава Хитрая находка

Охота пуще неволи. Да. Начало мая выдалось замечательно тёплым, и в поля нас со Слонёнком тянет как магнитом. А тут ещё агентура донесла, что Кисели таки распахали. Тут уже двух мнений быть не может. Зам я генерального, или где? Поутру в фирме была операция «баптисты». Разогнав монтажников по объектам, я с совершенно честными глазами рассказал шефу, что вчера звонил главный «баптист» и призывал на встречу. Это давняя история. Несколько лет назад мы этим самым баптистам несколько объектов в Смоленске и области оборудовали пожарной сигнализацией. И с тех пор повелось, что мол, общаются оне только со Слонёнком. Вроде как он с ними подружился. А для технической стороны дела на встречах я нужен. И достаточно часто мы так вдвоём линяли с фирмы.

Вот и в этот раз прошло всё как надо. Оседлав специально оставленного на базе прораба с «Ларгусом», за полчаса проехались по городу, ну там переодеться и рюкзаки захватить. И вот самарский выкидыш фирмы Рено бодро несётся по краснинскому большаку. Минут пятнадцать-двадцать и можно сворачивать с асфальта. Как любила говаривать бабушка моей жены «Моя селиба!» Тут я знаю каждый закуток, каждый пруд и сажалку, да и по окрестным лесам меня батя таскал с пятилетнего возраста. Вот туда, Санёк, налево и по просёлку. Проезжаем мимо заброшенных колхозных ферм (ох, сколько крупного рогатого скота мой дед отсюда перевозил на Останкинский мясокомбинат), и углубляемся в поля. Эх, в советские времена кукуруза стояла по обеим сторонам дороги, выше человеческого роста. А сейчас? Бяда. Дорога сворачивала к большой берёзовой роще, Киселёвскому кладбищу. Всё, товарищ драйвер, тут мы выходим. А ты, друг дорогой, не забудь вернуться за нами часикам к четырём.

Итак, у нас почти шесть часов свободного и, надеюсь, плодотворного поиска. До места бывшей большой деревни только балочку перейти. Еле видный просёлок уходит в поля, за спиной Киселёвские кусты, небольшие перелески, которые через километр-полтора переходят в густой лиственный лес. А там, где до 1971 года была деревня Кисели, теперича ровное поле. Как же всё изменилось с моего малолетства. В тот первый мой день в киселёвских садах, показалось, что белая дядькина копейка, въехав из яркого солнечного августовского дня на единственную деревенскую улицу, погрузилась во мрак. Кроны старых разросшихся яблонь почти не пропускали солнечного света. А там, где тонкий лучик смог пробиться сквозь зелень листвы, он упирался в густую поросль сливовых деревьев, играя бликами на изумрудных листочках. Как же мне тут понравилось, сколько разных сортов яблок, за ними мы собственно и приехали, я перепробовал. Белый и розовый наливы, аркад, коробовка, пепин, да всего и не упомнишь. Но наелся я реально до оскомины. Папка потащил меня в овраг к роднику. Вода была обжигающе холодной и невероятно вкусной. Старый сруб уже практически врос в землю, едва-едва возвышаясь над густой травой. Я глотал вкуснющую воду, а батя объяснял, что здесь вся деревня брала питьевую воду, а чуть ниже по оврагу есть другой ключ, откуда брали воду поить скот. Вода там железистая и совсем не вкусная. Загрузились мы тогда яблока так, что копеечка аж просела на рессорах и чуть не скребла днищем по дороге.

Так я первый раз оказался там, где родился мой отец. В той самой деревне, куда в июле 41 после боя под Хохлово перебрался с семьёй мой дед Андрей Васильевич со всей семьёй. Их дом на окраине старого Рачинского парка сгорел от прямого попадания немецкой мины. Как раз на склоне того самого оврага, где я наслаждался родниковой водой, дед выкопал и, как мог, обустроил землянку. Уже гораздо позже, роясь в пыльных архивных документах, а выяснил, что нам сии Кисели вовсе не чужие. В первую перепись, устроенную Петром Алексеевичем, в этой деревне записан мой самый дальний из известных, надеюсь, что пока, предков, Прокопий Григорьев. А вот его сыновей да внуков барское самодурство, а может быть и вовсе хозяйственность да домовитость, помотали по окрестным деревням. И в Верхней Уфинье жили мои предки, а после наполеоновского нашествия единственного оставшегося от семьи шестнадцатилетнего Илью перевели в Запрудье. Это отсюда немного ниже по течению, на другом берегу Серебрянки, ну или кому как нравиться Хохловки. В Запрудье семейство обжилось, разрослось после реформы 1861 года. И только коллективизация разбросала трёх братьев и их многочисленных детей по разным деревням.

Что-то я задумался, Серёга вон уже во всю прибором машет. Надо и мне рассупониваться. О, блин, а ведь про земляного дедушку, он же дед Хабар, мы и забыли. Бутылка «Хугардена» не зря в рюкзак положена. Выливаю пиво на распашку, не обижайся, старый, подкинь под катушку чего-нибудь «вкусного». Ну, дедушка, не уж то пиво такое вкусное? И десятка метров не прошёл, рыть ничего не надо, прямо под ногами выпаханная из земли гиря от магазинных весов. Тяжёленькая, пять кило, однако. Но если оставить тут на поле, то можно потом и не найти. Лопату втыкаю в землю, прибор опираю на неё, гирьку в руку и бегом к дороге. Вот тут, у моей любимой ямки на обочине дороги я свою находку и оставлю. Почему ямка любимая? А я в ней уже, наверное, лет пять каждую осень боровики нахожу. Ещё б не любимая. А дальше по перелеску среди осинок подосиновики-красноголовики, крепенькие такие, произрастают. Ежели вспоминать за грибы и Кисели, то пару лет назад со Слонёнком случилась занятная история. У нас ещё тогда старая «пятёра» была. И как-то по сентябрю собрались мы с женой по грибы. Предложили с нами и Серёге. Улыбнулся брат в ответ, не сказал ни да, ни нет, как в старой детской книжке писалось. Поехать до деревни, он поехал, но грибы искать наотрез отказался. Расчехлил прибор, да и утопал на деревню. А мы с Юлькой, почесав тыковки, решили для начала полазить по одному из оврагов, что по левой стороне от просёлка, прорезая этот участок, спускаясь до самой речки. На его склонах всегда было много чёрных груздей. Ага, вот они, родимые. Небольшие, крепенькие, сопливые, самый раз в ведро с рассолом и под гнёт. К Новому Году будет угощение. Лезем по овражьим склонам, шуршим опавшей листвой да хрустим сухими ветками. Тут раздаётся телефонный звонок. О, Слоник?! Но то, что он предъявляет, это аллес капут. Вы, мол, кричит, совсем озверели в своей тяге к халявным белкам растительного происхождения, аж лосей поразогнали. Каких лосей, детинушка? Ты что там куришь? Оказалось, что пару минут назад из оврага выскочила пара здоровенных лосей и прогалопировала куда-то вдаль, проскакав в непосредственной близости от братца, до усёру его перепугав. А вот, ищи грибы, не филонь.

Ладно, вернёмся к нашей распашке. Слоник уже проорал пару раз «Боже царя схорони…», а у меня только атрибут советской торговли. Дедушка земляной, ну мы ж с тобой договаривались. В общем и целом, за пару часов блужданий по вспаханной земле не густо. У Серёги пара царских медяков и, что очень неплохо, увольнительный жетон 120 Серпуховского пехотного полка РИА. А у меня окромя гирьки только треснутый жетончик смоленского пожарного общества. Штучка интересная, но уж в очень хреновом состоянии. И совершенно непонятно, какого лешего она тут в деревне нарисовалась, в шестнадцати верстах от города. А выдавали такие жетончики с выбитым на них номиналом в 30 копеек членам добровольных пожарных дружин, для того, чтобы при пожаре они могли быстро приехать на извозчике. По первости давали деньгами, но человек русский слаб до водки, и пропивались эти денежки крайне быстро. А вот жетон не пропьёшь. На нём был выбит номер пожарного, и извозчик являлся за деньгами в пожарное общество, а жетончик возвращался владельцу. Хорошо, конечно, но мало. Оно и понятно, за последние лет двадцать, кто тут только не копал.

Порешили пройтись вниз по течению речки. Там на предвоенных картах какие-никакие хуторки обозначены. Авось повезёт. Идём в первозданной природной красоте. Журчит и плещет ещё полноводная по-весеннему Серебрянка, тихий тёплый ветерок шуршит нежной зеленью первых берёзовых листочков, птушки в небе свиристят. А вот под катухой, что показательно, ти-ши-на. А вот и граница Киселей, Авгиньин ров. Хрен знает, почему народная молва так извратила имя тётки Евгении, бабушки одного из наших многочисленных двоюродных братьев. Но факт, остаётся фактом. Тут на отшибе деревни стоял её дом, и до сих пор этот овраг в Хохлово зовётся Авгиньиным рвом. Надо сказать, что на левом берегу речки, у Запрудья, топонимы не лучше. Шматово дворище, Зюнин ров. Сколько я родичей не пытал, никто и не смог вспомнить, что за Зюня, чего Шмат.

Ну, вот и дошли, вроде. Басовито заревели приборы на железо. Стали попадаться куски алюминиевой проволоки. Был тут какой-никакой хуторок. Через полчаса у нас уже небольшая кучка советской предвоенной мелочи и неразорвавшаяся немецкая бомба-агитка. Жестяной корпус, который должен был в воздухе раскрываться, разбрасывая листовки. Но вот не раскрылся. Какой-никакой вышибной заряд в ней есть, так что, ну её на фиг. Прикопали от греха. Почти у самой воды на высокой ноте пискнула верная «Аська». И шо у меня там такое? Спасибо дедушка Хабар, ещё один жетончик, целый. На медном кругляше выбит силуэт красивого здания, типа ратуши или кирхи, с высокой башенкой и поверху даты 1775-1875. Что за хрень, понятия не имею? Ну да всемирная паутина в помощь.

Возвращались мы к просёлку довольные. Сняли ломку, покопали, повбивали ноги в жопу. Уже в который раз обсуждаем, как в окрестных оврагах найти ту самую немецкую зенитку. Давняя история. В войну на кладбище гансы поставили зенитное орудие, защищая подходы к Краснинскому большаку. А в сентябре 43 его там и бросили. Мужики киселёвские переволокли дуру на деревенскую улицу, да и установили у края оврага. Почти двадцать лет простояла, никому не мешая. И батька наш по ней малолетним шалопаем лазил с целой оравой таких же охламонов. А вот в начале шестидесятых на зенитку положил глаз заехавший из Смоленска с проверкой партийный чиновник. Он и сказал председателю колхоза, что скоро пригонит машину, да и увезёт раритет в музей. За одну ночь киселёвские немецкую дуру разобрали и прикопали где-то в оврагах. И вот теперь это наша заветная мечта. Но как прикинешь, сколько оврагов нужно излазить, волосы даже в подмышках дыбом встают. Ага, а вот и наш ларгусь на просёлке замаячил.

И опосля начертанного, как говорили голоногие латиняне. В тот раз я не смог разобраться, что за жетончик мне попался. Интернет молчал, на профильных сайтах никто ничего подсказать не мог. Запихал я жетончик в шкатулку, да и поставил её на самую высокую полку стеллажа. И долгоньких шесть лет он там пролежал. А недавно, разбирая старый хлам, я его снова нашёл. И загорелся. И в тырнете, думалось мне, наверное, инфы прибавилось, да и я, хотелось бы верить, стал если не умнее, то немного опытнее. И таки да, получилось. На все мои запросные вопли, мол, жетон с ратушей, жетон с кирхой, вываливалась масс всего, но совсем не то. Посему в поисковой строке я забил жетон 1775-1875. И прокатило! На каком-то литовском сайте было выставлено фото такого же жетона, и его атрибуция. Пущай и на латинице, но «академия петрина» я разобрал. Оказалось, что выкопал я жетон в честь столетия первого в Курляндии университета, основанного в Митаве (ныне Елгава) курляндским герцогом Петром Бироном, сыном того самого фаворита Анны Иоанновны. Вот так да! Точно хрен угадаешь, как сей рарик оказался в смоленской деревухе. Но, скорее всего, кто-то из крестьян служил в Митаве срочную службу. Там как раз дислоцировался 180 пехотный Виндавский полк Русской Императорской Армии. По документам уездного воинского начальника много призывников из Хохловской волости отправляли как раз в Прибалтику.

Глава 9 На старом пруду

Первые лучи восходящего солнца, пробившись сквозь ветки столетних клёнов и лип, заиграли бликами на сине-свинцовой глади Верхнего пруда в Рачинском парке. Утренняя тишь, не шелохнётся ни один листик, даже многочисленные лягушки в пруду помалкивают. Росяно и немного промозгло. Что я здесь делаю. Да вот решил вспомнить детство и припёрся ранним утром рыбу ловить на Верхний пруд. Это я сейчас знаю, что это Верхний пруд в Рачинском парке. В моём далёком уже детстве бегал я рыбачить на Конторское озеро. Пропадал я на нём, бывало, с утра до вечера.

Всё теперь уж е не так. И сижу я на маленьком удобном складном стуле, а не на земле как в детстве. Да и удочки у меня другие, лёгкие китайские телескопички, не те бамбуковые двухколенки, как в детстве, купленные в магазине «Спорттовары» на Коммунистической. И есть чем согреться, сидя у воды. В небольшой фляжке в боковом кармане камуфляжа булькает неплохой доминиканский ром. Но всё равно я вспоминаю своё детство. И паскудная рыба мне в этом очень помогает. И тогда и сейчас, ни фига не поймёшь, что ей, собственно, надо. То клюёт, то не клюёт.

В пластиковом ведре уже тихо плещется пяток серебристых карасей с мою ладонь размером, пойманных ещё в предрассветных сумерках. А сейчас поплавки стоят на водной глади, как вкопанные. Ни одна хордовая зараза семейства карповых не хочет их потревожить. Рыба, аууууу!!!! Серебристые караси у меня в ведре, а какие здесь ловились золотые. Здоровенные, с ярко красными плавниками, горбатые красавцы со спинкой цвета благородного тёмного золота. Иногда попадались и ротаны, которых местные называли «слижи». Ох, и вкусные. Один год для зарыбления запустили мальков карпа, и запретили рыбалку на Конторском озере на целый год. Рыболовы разбрелись по окрестностям. Большинство облепило берега нижнего пруда, кто-то, и я в том числе, ходил на «воинскую точку», на большое озеро с чёрной торфяной водой возле Утиного болота в лесу за Краснинским большаком. Там помимо карасей и ротанов попадались и небольшие почти чёрные окушки. А кто-то довольствовался тем, что ловилось в многочисленных сажалках, разбросанных по Хохлово и окрестностям.

Ну что твориться, то? В детстве. Помню, местные лягушки не упускали случая подплыть и оседлать поплавок. А теперь тихо на пруду, ни поклёвки, ни лягушки, ни ныряющей за мелкой рыбкой выдры. Жили они тут одно время, потом куда-то пропали. Эх, среднеамериканское пойло, утоли мои печали.

Плеснуло что-то слева от меня. Неподалёку на скользкий берег пруда выбрался большой каштанового окраса бобр. Огляделся, отряхнулся и не спеша направился к большому, в обхват,столетнему вязу, растущему метрах в трёх от воды. И только плоскохвостый собрался поточить свои длинные жёлтые резцы о древнее древо, как раздался громкий посвист. Бобр, усевшись на задние лапы и опёршись на хвост, с явным удивлением начал оглядываться. Что-то небольшое, спрыгнув с ветки клёна, росшего на краю большой поляны, быстро пробиралось по высокой траве к вязу. Бобр, оскалившись и громко шипя, начал отступать к воде. Знает, похоже, кто идёт. И боится. Вон как, почти визжит, громко и на высокой ноте.

- Повизжи у меня, psia krew, - раздался негромкий басок, и из травы вышел человечек. От ведь, е-моё. Ежели бобр сантиметров сорок – сорок пять высотой, то этот всего-то в фут размером. А каков? На ярко-желтой, опушённой рысьим мехом шапке, небольшое павлинье перо закреплено массивной брошью, темно-жёлтой с небольшими синими камушками. Золотая что ли? Поверх синей шёлковой рубахи с зёленой вышивкой по вороту, одет длинный, до колен, тёмно-зелёный сюртук, с высоким стоячим воротником синего цвета. Широкие алые шаровары заправлены в шегольские остроносые сапожки зелёного сафьяна. Через плечо на красном кожаном ремешке висит большая кожаная же сумка с тремя маленькими медными застёжками. На круглом бледном лице чернели длинные стрелки тонких усов, торчащих параллельно земле и горели злым огоньком маленькие ярко-зелёные глазки.

- Я вам, паскудам мохнатым, что сказывал? – уперев руки в бока, гномик грозно наступал на водяного грызуна, - деревья не трогать. Не вами посажено, не вам и валить. Али не понятно?

Бобр, хрипло повизгивая, отступил к самому краю берега, и принялся молотить плоским хвостом по поверхности воды. Над водой быстро появились ещё несколько коричневых голов с длинными широкими передними резцами. К мохнатому плыло подкрепление. Маленький человечек весело и громко захохотал.

- Числом взять захотели, шкодники? Ну, я вам, сейчас, ума-то вложу, - воинственно кричал гномик, размахивая руками, как будто разминаясь. Бобры, которых тем временем стало аж шесть мокрых зубастых голов, выстроились клином и рванули в атаку, зло шипя и повизгивая.

-Więc nie ma dna opony, pieśń krwi, -заорал мужичок и кинулся навстречу противнику.

Как он их колотил! Промеж оскаленных морд с длинными резцами и когтистых передних лап бобров вертелся маленький цветной смерч, раздавая направо и налево удары и пинки. Мохнатые бойцы разлетались в разные стороны, но снова, отряхнувшись, кидались в свалку. Но вот один, описав красивую высокую дугу, с громким плеском рухнул в воду. Схватив самого большого из противников за хвост, маленький боец действовал им как бейсбольной битой, расшвыривая своих оппонентов по берегу. А, когда получалось, отправлял очередного бобра в короткий полёт в воду. Битву водяная живность проигрывала, от слова совсем. И вот через пару минут на берегу остался только победитель, держащий двумя руками за хвост своё еле живое оружие. Яростно поглядев на мохнатое орудие в своих руках, малыш пару раз долбанул тушкой о ближайшее дерево, раскрутил бобра над головой и забросил в пруд.

- И скажите водяному хозяину, чтоб никто из его слуг парк не трогал, szumowina wodna, - вытирая руки платком из сумки, проорал гномик. Стоя в пяти шагах от берега, маленький человечек разглядывал водную гладь. Если присмотреться, стало заметно, что сафьян сапог уже очень потёртый, на тёмно-зелёном сюртуке большая прореха неаккуратно, большими грубыми стежками, зашита белыми нитками, рысий мех на шапке полинял и местами повылез.

Из воды вдруг, совсем без плеска, показалась женская головка. Очень надо сказать красивая, с правильными чертами лица, маленьким, чуть вздёрнутым носиком, и с большими яркими синими глазами. Густые пушистые цвета тёмного золота волосы были абсолютно сухими. Это как же, это? Ведь из воды же вылезла? С лёгкой усмешкой рассматривала русалка стоящего на берегу маленького человечка.

- А ты, Ежи, всё буянишь, - гослос у водной обитательницы глубокий, мягкий. Девица показалась из воды уже по пояс, тончайший шёлк мокрой рубашки обтягивал высокие, задорно торчащие груди.

- А, Агафья. Чего это твой хозяин сам не показывается, тебя подсылает? – гномик, уперев руки в бока, с вызовом глядел на собеседницу.

-А надоел ты уже всем в округе. Сколько можно? Водяной разрешил бобрам на пруду жить, почто ты их обидел?

-Жить пусть живут, а вот деревья в парке похабить не дам. Моими хозяевами парк разбит, мною и охраняем будет.

-Ну, ты ж домовой, Ежи. Парк-то тут причём? – всплеснула руками девица. Это её высказывание вызвало бурную реакцию маленького Ежи. Топнув ногой, он сжал кулаки и заорал, брызгая слюной:

- Я не домовой, понятно тебе! Не домовой! Я хохлик! Хохлик, dupek Podwodny. Gospodarz wodny miot bezmózgi. Потомственный великопольский хохлик.

- Ох, как красиво ты ругаешься, Ежи, - весёлым колокольчиком смех русалки зазвенел над водой, - Вот этой своей спесью шляхетской, ты всю окрестную нечисть против себя и настроил. С лешим, ну до чего ж милый мальчонка, и с тем подраться умудрился.

-А нечего ему на парк рот разевать, по лесам пусть хозяйничает. И филин его тут летать не будет. А то лезет ко мне в дупло, как к себе домой, gnojek Pierzasty, - маленький Ежи грозно помахал кулаком куда-то в сторону Краснинского большака.

- Ну сам себя послушай. Домовой… Ну ладно, ладно, - видя как скривилось в ярости лицо собеседника поправилась русалка, - хохлик… Хохлик, а живёшь в дупле. Давно ведь погорел барскийдом. Чего тебе тут теперь делать. Раз великопольский, ну и отправляйся к себе в Польшу.

- А кому я там нужен. Я здесь уже четыре века служу. Ян-Казимир Рачинский со всеми нужными словами да присказками у старших в Рачиновичах выкупил. За горшок каши да горсть злотых, да за ленты шёлковые цветные. Меня там, в Польше и не ждут. А что пьяное быдло дом спалило, так то ничего. Парк Иван Самойлович Рачинский разбивал да украшал, вот в парке том и есть мой дом. И никто в тот парк из нечисти окрестной не войдёт. Я здесь хозяин. Белки там зайцы, ёжики да ужики всякие, пусть живут. А вот лешему ходу нет. Ещё раз заявиться, опять получит по суслам, - налившись багровой злостью почти кричал хохлик.

- Ежи, Ежи. Уже ведь и саблю-то тебе сломал лесной хозяин. Где сабелька-то? – улыбаясь, русалка вытянулась во весь рост на поверхности воды, подперев правой рукою голову. Шелк тонкой рубашки бесстыдно обтянул красивое, вечно молодое тело. Однако хохлику было не до русалочьих прелестей. Он, грозя в пустоту кулаком, кричал:

-Да , дубинка у него славная, заговорённая. Малахит уральский. Ну, да я его и без сабли отбуцкал. И ещё тумаков надаю. Так-то вот, Агафья.

- Не называй меня так. Я Марина, - зло ударила ладонью по воде водяница.

- А плевать мне, как там тебя водный хозяин называет. Ты как была, Агафья, дочь мельника Никифора из Запрудья, так для меня ей и осталась. Głupia dziewczyna, тебя из навоза подняли, в дом взяли, любили, подарки дарили. А ты что? Дура-девка.

- Любили, - гневно закричала русалка, - это я его, Василия любила. А он меня как игрушку, как вещь ненужную, завалящую, брату Платоше передал. А я ведь его любила, ох как любила.

-И что? Топиться – то зачем, было? Родила бы, жила бы в хозяйском доме. Я ведь кое-что по звёздам да по приметам читать умею. Хороший бы родился мальчишка, правильный. Умный, упёртый, по-хорошему злой. И до работы злой, и до учёбы. Мог бы и дворянство выслужить. А ты что сотворила? Себя погубила, так ведь и неродившегося младенца, душу безгрешную погубила, głupota.

- Да, и что? Я бы и Сашку и Варварку к себе на дно затащила, да ведь не подходили они к прудам. Только в купальне плескались всегда.

- А то, syrena głupia, zadziorna, -Ежи захохотал, стуча себя ладонями по коленкам, - утянула бы, да? В купальню вам, водяным, хода нет. Там дубом морёным дно выстлано, да под досками крест большой серебряный отец Филипп с молитвой заложил. Нет вам туда ходу, нет. Да и вообще, нет у меня времени с тобой тут лясы точить. Говори, что велел хозяин вод передать?

- А велел он передать, Ежи-хохлик, - русалка потянулась, заложив руки за голову, - что уйдут бобры с пруда, если ты меня поцелуешь. А, Ежи,поцелуешь? Хватит смелости шляхетской?

Русалка весело захохотала, а потом, резко оборвав смех, вперилась в хохлика враз потемневшим, глубоким взглядом.

- Иди ко мне, Ежи-хохлик. Поцелуй меня. Сладок мой поцелуй, ох как сладок, - голос водяницы стал совсем низким, тягучим, медово-паточным. Остолбеневший Ежи напоминал теперь муху, попавшую в разлитую лужицу мёда на столе. Ноги его сделали первый шаг к воде. Судя по исказившейся в злобной гримасе физиономии домового, ноги зажили какой-то своей жизнью, независимой от желания хозяина. А русалка всё вещала.

- Поцелуй меня, Ежи, поцелуй. Мы уйдём на глубину, там, где мягкий придонный ил даст нам постель, где мягкие водоросли дадут нам покров. Там нет звуков, покой и тишина. Свет солнца не достанет нас. Мы будем в вечном покое и тишине. Иди же ко мне, Ежи-хохлик.. Ко мне, ко мне… Ежи-хохлик.

А гномик всё ближе и ближе пожходил к воде. Шаги его были неровными, дерганными, как будто хохлик во всю сопротивлялся русалкиному зову. Лицо домового побледнело, длинные чёрные усы встопорщились, глаза горели злым зелёным огнём. Взгляд его был прикован к глазам Марины, а руки яростно дергали медные застёжки сумки. И вот когда заострённые мысы зелёных сапог домового коснулись воды, в руках у Ежи оказалась какая-то тряпица. ОН быстро развернул её, и на солнце блеснул маленький медный крестик. Русалка громко зло взвизгнула и как-будто провалилась под воду. Стоя по колено в воде, хохлик вытирал пот со лба и тихо бубнил себе под нос:

-Марина, Марина… głupia suka…ты думаешь, Ежи не видел, где ты крестик спрятала, когда топиться убегала. Ежи в доме всё видел. У Ежи в дупле много чего интересного ещё запрятано, много. Хохлик вышел из воды, и что-то бормоча себе под нос, скрылся высокой траве.

Резкий порыв ветра зашелестел кронами деревьев, росших вокруг старого пруда. Громко заорала какая-то птица в ветвях вяза у меня за спиной. Какофония звуков ударила мне в уши. Громко квакали лягушки в зарослях кувшинок, стрекотали стрекозы над водой, в ветвях сороки переругивались с галками, шелестела на ветру листва. Солнечные лучи, отражаясь от воды, слепили глаза. А поплавки-то мои где? Я заснул, что ли? Нет поплавков, не видно на поверхности. Аккуратно тяну одну из удочек, преодолевая сопротивление чего-то тяжёлого на конце лески. Зацепилось? Ан нет, медленно, но верно вываживаю большую рыбину. И вот уже на солнце блестит темным золотом чешую большой, грамм на пятьсот, горбатый карась. Бьётся в руках, топорща ярко-алые плавники. «Золотой», однако. Вторую мою снасть заволок в заросли кувшинок тоже не маленький, побольше моей ладони, серебристый карасик. Не успел я его снять с крючка, как поплавок снова повело. «Бешеный» клёв продолжался с полчаса. Рыба , казалось, была готова кидаться даже на пустой крючок. А потом как отрезало. В ведре плескалось около трёх десятков немаленьких рыбин, а поплавки замерли на синевато-свинцовой глади воды. Снова ни одного движения. Собираться пора.

Собрав снасти и стульчик, вынул из кармана фляжку. О, еще наполовину полная, есть чем отметить богатый улов. Так я и застыл с раскрытым ртом, позабыв об ароматном роме. Из воды, на том самом месте, где я вроде как во сне видел холика, выползали бобры. Отряхнувшись, один за другим уходили от озера, скрываясь в высокой траве, поляны, на которой когда-то стоял большой двухэтажный дом дворян Рачинских, владельцев имения Хохлово. А из ветвей старого развесистого дуба, росшего на краю поляны, раздался громкий заливисты посвист.

P.S. Наверное, я всё-таки идиот. Бросив на берегу удочки и ведро с уловом. Два часа бродил по парку, выискивая дерево с большим дуплом. Так и не нашёл. И лишь однажды, среди шелеста листвы, мне послышался тихий саркастический смешок. Где-то тут, чёртов Ежи.