Размышление рыцаря, ползущего по стене к окну Прекрасной дамы

Глава 1

Уж думается мне, ее давно я покорил, я ль ей стихов не подарил? Иль я не пел ей под гитару песен? Настал момент — мне мир стал тесен. Теперь пора… Эх, только бы добраться до окна. Возьму ее ладонь, она движеньем век потушит свечи, придет рассвет, и солнца луч запрыгнет к ней на плечи… как выступ слаб! Придется встать ногой в окошко… Кто это там еще? Ого! Прелестнейшая крошка! Когда бы к госпоже твоей я не спешил, с тобой поговорил бы я немножко… Нет! Прочь эту мысль. Ведь я еще не сочинил, что воспою я в госпоже… Эх, черт, ни строчки в голове, видать, вчера все пропил в кабаке… Уф, об веревку руки в кровь истер… А может быть, сказать, что вижу я в ее глазах костер? Иль покажу свои мозоли на руках и с придыханием скажу, что также вот во мне изранена душа. Коль спросит о причине, скажу… Скажу, что у меня сердечный жар, что я в тоске по ней, в безумии, в кручине! Я б продал угль пылающей души Магистру Тьмы. Но, ее взвесив на весах, сказал мне Сатана, что в Вашей власти вся моя душа… На веки Ваша, госпожа. Им там во Тьме такие души бесполезны — служить Огню они не будут безмятежно. Ведь ими правит госпожа Любовь, и в их глазах угас благоразумия росток. О, чудно! Видно, пропил все же я не все! Эх, записать бы… Я словно Фауст — истины знаток. Пусть некрасив я, недостатки моего лица сегодня скроет ночи темнота, а там, потом, познав мою любовь до дна, она не сможет отказаться от меня. Ах, эта мысль быстрее вверх несет меня. Внутри горит безудержный азарт и душит пламенная страсть, Эх, как бы не сорваться, не упасть.

Еще о нашей первой встрече стоит рассказать. Тогда, в галантерее, изволили из красного Вы плюша шляпку примерять, а я тем временем, фламандских кружев чаял приобресть для Розалины, прелестницы своей (об этом я конечно умолчу… О, Розалина, тебя, наверное, я скоро навещу). Но я отвлекся… итак, про шляпку… что сказать, влюбился я в твои прекрасные глаза, в манеру подбородок чуть приподнимать, в привычку пальчиком пенсне к бровям дугообразным подвигать. Я потрясен был Вашей красотой и, спрятав скулы глупого лица под шляпы долгие поля, шепнул я «доброго Вам дня!» Ваш взгляд я видел в отражении зеркал. Вы голову склонив, чуть улыбнулись, выдохнув «И Вам!» Я, словно херувим, взлетел наверх часовни и Вас с каретою до замка взглядом проводил. Я ночи наступившей был не рад, не знал куда бежать. Тогда от муки в сердце, решил я письма Вам писать. С дуэньей Вашей я нашел язык родной и прикипел к ней телом и душой. Она стихи мои Вам приносила. Ах, изумленье Ваших слов меня с ума сводило, и был я сам не свой. В любви Вам клялся небом и землей. Но Ваши хладные приветы лишь иногда улыбкой были смягчены. И вот решился Вас я посетить. Я приходил к балкону Вашему с гитарой, во тьме мой глас был так необычаен. Я слышал как прохожие вздыхали, мне говорили: «Музыки король». И я лады перебирая, махая грифом, ритмы выводил. И был однажды, словно бог, вознагражден. Платочек кружевной, как ангел из небес, вспорхнув, улегся возле ног. О, этот знак любви… Меня на многое сподвигнул он пойти. И вот я здесь, еще один пролет — и я у Ваших ног.

Что вижу я! Кто это с ней? Какой отчаянный злодей опередил меня?! Сейчас я… Черт, не взял с собой меча, ну что ж, понаблюдаю я пока, мне кажется я даже слышу голоса.

— И что же, этот гость незваный еще не появился?

— Нет, мой славный.

«Славный? Да я ему… Эх, нет меча с собой, а без него неравным будет бой, прикрою-ка себя я лучше ставней».

— Отчего ж его не предпочли Вы? Так романтично влезть к Даме сердца чрез окно.

— Через окно залезть ко мне он хочет, словно вор, а были бы намеренья и помыслы чисты, не побоялся бы и через дверь ко мне войти. Залезть за юностью моей в окно охотников полно, мне посылать стихи, по большей части не свои, на даму заключать пари, а опосля ее служанок закадрить — такие вот манеры у того, кого мы ждем. Наверняка начнет мне петь, что у меня в глазах костер!

«Плутовка, в точку, словно слышит мысль мою. Ох, как неловко, стою почти что на краю!»

— Я как-то стоя на балконе под луной, в порыве ветра обронила свой платочек кружевной, а этот ненормальный видимо принЯл его за знак любви моей большой. Тогда он начал под гитару еще сильнее завывать, и стали долетать до слуха моего слова: строка Горация, Катулла строка, а остальное у Шекспира и Петрарки он украл, чужими комплиментами меня он воспевал. Он мой портрет увидел так: коварства нежный яд, а также локоны, глаза –все это я у Клодии взяла, а вот походка, стать — все как у Лауры, тут ни дать, ни взять!

— Он просто думать смел, что Вы лишь посидеть за пяльцами годны, что красоту не нужно разумом питать, от книжек портится и зрение и стать.

«Вот дерзкий, как ты говоришь! Довольно я послушал — злость во мне кипит, спускаюсь — натерпелся! Спущусь немножко до окна, где спит ее прислужница-краса. Ого, уже не спит, в окне горит свеча. Тем лучше для меня!»

— Какой же чудный вечер, прелестное дитя… Да что ты голосишь? погубишь ты меня! Я тот герой из твоих снов, кто пел тебе сонеты под окном и кто пришел тебя любовью окружить… Да прекрати уже блажить!

— Кто Вы такой?

— «Я твой слуга, и вся моя мечта —

Лишь в том, чтоб угадать твои желанья.

Душа тобой одною занята,

Стремясь твои исполнить приказанья…»

— Теперь понятно для чего старанья эти! Шекспира разучив сонеты, в мое вы влазите окно, чтоб и в постель мою проникнуть заодно! Но, дон, простите, я предпочту в мужья того, кто в дверь ко мне войдет, а не в окно.

«Подстать хозяйке и служанка-крошка, начитана-то как, вот вышла же оплошка!»

— Ну раз уж Вы, увы, не рады мне, исчезну я, меня забудьте как видение, Вас посетившее во сне.

— Бегите, пусть сверкают Ваши пятки как звезды в небесах, не допускайте же оглядки, что б не попасться нашим псам.

— Жестокосердное дитя, ты желчею своею потушила пламя, что было в сердце у меня!

— Что ж, рада я, что сберегла Вас от пожара, но вот от псарей и сторожей спасу я Вас едва. Советую, Вам, дон, при спуске ноги поберечь, благодаря лишь им спастись Вы можете успеть.

«Вот черт, спускаться надо поскорей, я слышу, что зовет дуреха сторожей. Уж слышу лай собак я — бегу быстрей, чтоб уберечь мой плащ и платье!»

— Вон-вон, бежит злодей, скорей, скорей, Мигель, попорть ему немного шкуру!

— Что б он живым ушел, не допущу я!

— О боже мой! Рвут псы мой плащ парадно-выходной! Ах, черт, проклятье, как к Розалине я пойду с такой дырой на платье? Ах, только б ночь была достаточно темна и не увидели прохожие меня. Ну вот, идут шуты и лиходеи…

— Эгей, ребята, погляди, какой тряпичный флаг за этим парнем реет!

— Наверно, это ангел, сверзсшийся с небес, не рассчитавши высоты, он разорвал свой чудный шлейф об острые соборные кресты.

«О боже! О вылазке моей ночной растреплют всем эти шуты, ох, вечно бы остаться мне в покровах темноты!»