Рассказявки

Конец монастыря Чешичо

Старший послушник Хан Люй-Ко вошёл в келью настоятеля и остановился в недоумении. Уважаемый Син До сидел перед ним в непривычной мирской одежде, такой, в которой служитель из деревни обычно приносил им еду, а его оранжевое сэньи аккуратно висело рядом на спинке стула. Хан Люй торопливо сложил ладони, поклонился, приветствуя старшего, и замер, пытаясь разобраться в происходящем.

Монах никогда не снимет сэньи во время бодрствования. Это всё равно, что заявить окружающим о возвращении в мир. Но никто в своём уме никогда и ни при каких обстоятельствах не захочет уходить в суетный и несовершенный мир из старейшего и самого важного на Земле монастыря. Тем более из Чешичо. Ведь каждому послушнику известно, что та цель, которой служит их монастырь, то, ради чего он и был основан целых пять веков назад – нужнейшее дело в мире.

- Вижу, ты удивлён, Хан Люй, - с лёгкой улыбкой заметил настоятель.

- Не просто удивлён, учитель, - послушник наконец вышел из ступора. – Я не могу понять, что происходит. Если кто-то увидит вас одетым в мирское вместо сэньи, то всех, до последнего сяо, охватит паника. Они решат, что дух древнего Шихо вырвался из заточения.

Син До еле заметно, одними глазами, улыбнулся, взял крошечную керамическую чашку с изображённым на ней драконом, подаренную монастырю ещё триста лет назад, и сделал глоток чая. На секунду закрыл глаза, чтобы сконцентрироваться на вкусе, после чего с улыбкой посмотрел на старшего послушника.

- Сядь со мной, Хан Люй-Ко. Прояви толику уважения к старшему.

- Я прошу вас, учитель Син, не издевайтесь над своим учеником. Зачем вы зовёте меня «Ко», словно только начавший обучение послушник? Наоборот, кому, как не мне проявлять к вам уважение. Ведь вы не только первое лицо нашего монастыря, вы ещё и воспитывали меня чуть ли не с первых дней моей жизни. Вы для меня больше, чем отец, учитель Син.

Люй увидел, как маска озабоченности сменила улыбку на лице настоятеля. Он словно внезапно постарел. Тот, кто видел бы сейчас учителя, ни за что не понял бы, что перед ним хранитель запечатанного в гранитной горе духа Шихо – дракона-пожирателя миров, сильнейший боец на свете и настоятель старейшего и главного во вселенной монастыря Чешичо. Сейчас на Хан Люя смотрел усталый и расстроенный старик.

- Именно об этом я и хотел с тобой поговорить, мой мальчик, - негромко произнёс он. – Дело в том, что я больше не настоятель.

- Как?! – Хан Люй уронил чашку, вскочил, но не заметил этого. Он, вытаращив глаза, рассматривал настоятеля. Наконец, придя в себя, вернулся на место и заметил. – Вы не похожи на умирающего, учитель.

Никто и никогда не покидал пост настоятеля монастыря по какой-либо причине кроме смерти. Так было пятьсот лет назад, когда Великий Защитник Престола Императора Победитель Воинов Ляо Хо обрушил на убитого им дракона Шихо Пожирателя Миров вершину высочайшей горы планеты и наложил сверху свою печать. Тогда-то он и основал монастырь Чешичо, главной задачей которого было воспитание сильнейших в мире воинов и наблюдение за духом дракона-пожирателя миров. Тогда на горе осталась вся армия Ляо Хо – все двести четырнадцать воинов. Лучших в мире воинов. Сто из них и основали этот монастырь, избрав настоятелем своего предводителя. Остальные отправились в ближайший город. Но через год вернулись с жёнами, чтобы основать вокруг монастыря деревню Монкан.

Ляо До оставался настоятелем до самой смерти. И его преемник, Сяо Ма, тоже. И его преемник. И так продолжалось до сегодняшнего дня, пока учитель Син До не позвал к себе старшего послушника Хан Люя. И вот сейчас он спокойно говорит о том, что собирается покинуть пост настоятеля, то есть умереть.

- Я, может, и не похож на умирающего. Тем более, что я и не умираю. А вот что ты скажешь про наш монастырь?

Хан Люй некоторое время молча смотрел на настоятеля, после чего еле заметно улыбнулся.

- Этот пришлый, похоже, не сумев победить в честном бою, пытался вас заболтать. Но я уверен, что и здесь нет повода для беспокойства. Ведь вы его победили.

Син До минуту рассматривал дно своей чашки, склонив голову, затем поднял глаза на ученика.

- Нет, Хан Люй-Ко. Я его не победил. Я его зарезал. Подло. В спину. И потому больше не могу называться настоятелем.

- Не победили? – старший послушник удивлённо рассматривал всемогущего учителя.

Этого просто не могло быть. Учитель был сильнейшим. Его никто не мог победить. Даже в монастыре. А Чешичо потому и был изолирован от мира, что являлся домом сильнейших воинов. Да и не могли бы другие одолеть дракона Шихо. И было это полтысячи лет назад. С тех пор воинское искусство сделало большой шаг вперёд, и послушники, приходящие к ним учиться, могли бы сравниться с лучшими мастерами древности. Видимо, учитель говорил иносказательно, вот только что он имел в виду? Ведь не настоящую же победу чужака.

Хан Люй вспомнил, как ударил гонг, и в открытые ворота вошёл первый в его жизни по-настоящему незнакомый человек.

До этого монастырь посещали только жители деревни Монкан, а их назвать чужаками не смог бы никто из насельников. Ведь и монахи, и «зазаборыши» жили рядом с самого первого дня. Одни охраняли ворота, преграждающие путь проклятому Шихо в мир. Вторые сеяли рис и морковь в горной долине, разводили яков и уток. И каждый деревенский мальчишка в возрасте десяти лет входил в ворота Чешичо. Или для того, чтобы, изучив счёт и каллиграфию, вернуться, завести семью, и жить дальше, или для того, чтобы развивать дух и тело, совершенствовать боевое искусство, а позже сменить кого-то из стражей духа дракона.

Когда же в воротах появился чужак…

Хан Люй как раз проводил тренировку с сяо. Увидев чужого, даже внешне не похожего на любого из них, старший послушник схватил щётку, которой разравнивали песок между занятиями, и замер, глядя на незваного гостя.

- Я пришёл к вам, чтобы учиться боевым искусствам, - громогласно прокричал незваный гость в мгновенно наступившей тишине.

Даже голос пришельца отличался от привычных. Грубые, словно вырубленные топором слова, явно непривычный чужаку язык.

- Я не буду даже говорить с тобой, пока ты не покажешь свои умения. – нашёлся настоятель. Как обычно, он сидел в кресле на верхней ступени лестницы, наблюдая за занятиями. – Давай начнём с простого. Видишь брата с метлой, что смотрит на тебя?

Чужаку потребовалось время, чтобы понять слова Сина До. Но в конце концов он кивнул.

- Сможешь ли ты победить метельщика?

- Я не знаю, - пожал плечами гость. – Пробовать надо.

Тут вновь ударил гонг, и Хан Люй бросился на пришельца. Он успел сделать четыре классических удара – в колени, чтобы обездвижить, в живот – перекрыть путь ци к сердцу и голове, и в лицо, чтобы выбить врага из равновесия с миром. А потом произошло невероятное. Противник ударил всего раз. И старший ученик, проведший больше трёхсот схваток, покатился по присыпанной песком площади, будто соискатель, что только что поднялся к воротам из деревни. Когда Хан Люй пришёл в себя, то увидел, как чужак следует приглашающему жесту настоятеля и уходит вглубь здания. Больше его никто не видел. И сейчас учитель говорит, что не победил какого-то чужого.

- Этого не может быть, - в изумлении сказал Хан Люй.

- Увы, сяо, - развёл руками Син До. – Никто из насельников этого не знает, но я не смог победить пришельца в честной схватке, и потому подло зарезал ножом.

- Вы наговариваете на себя, учитель. Я не верю!

- Когда гостю, кстати, его звали Дан Нил, надоело катать меня по камням пола, словно кошке клубок шерсти, мы долго разговаривали. Я угостил великого воина чаем, а он поведал мне свою историю.

- И кто же он? Не иначе, чемпион чемпионов? Великий боец, вершитель судеб?

- О! Как бы я хотел, чтобы так и было, Хан Люй. Но Дан Нил оказался всего лишь спортсменом. Причём, не из лучших. От одного своего соперника он услышал старую легенду о затерянном в горах Тибета древнем монастыре, где, как говорил ему соперник, живут величайшие в мире бойцы. Три долгих года Дан Нил собирал информацию всеми доступными способами. В том числе с летающих столовых приборов, что, если верить его словам, много лет уже крутятся над землёй, создавая самую полную карту мира.

- Он вас обманул, учитель! – Люй не выдержал и вскочил, расплескав чай.

- Увы, нет, друг мой. Позже я убедился в правоте его слов. И захотел показать гостю ответное чудо.

- Неужели…

- А разве есть что-то ещё, чем мы можем удивить человека, живущего в мире, в котором можно разговаривать с другом, находящимся в другом городе так, словно стоишь с ним рядом? Или плавать под водой с одного конца света до другого. Или летать над горами, подобно драконам. Была лишь одна вещь, способная на равных выступить в этой схватке диковин.

- И вы…

Хан Люй всё понял. Учитель, стремясь поразить гостя, что оказался неизмеримо выше любого в их закрытом мирке, провёл его туда, куда никому и ни при каких обстоятельствах ходить не следовало. И такое место было только одно.

- Ты всё понял, друг мой, - кивнул Син до. – Я повёл его за Железные ворота.

- Но никому…

- Да можно! – настоятель махнул рукой. – Мы там были.

- Как же вы выжили?

Син До криво улыбнулся, сделал ещё глоток и печально посмотрел на ученика.

- Да нет там никакого дракона. И не было никогда. Единственное, что мы нашли, это дневник Чо Нянь, помощника великого Ляо Хо. И знаешь, что он написал?

- Что? – еле слышно спросил послушник. Он боялся даже дышать, чтобы не пропустить ни малейшего звука в речи учителя.

- Ляо Хо сбежал в эту деревню, спасаясь от войск императора. А чтобы жители их не убили, придумал сказочку про дракона.

- Этого не может быть, учитель. Я не верю. Это…

- Тогда-то я загнал нож Дан Нилу в бок.

- Но ведь…

- Вот так-то, Хан Люй. Я пригласил тебя, чтобы попрощаться. Я стар, но ещё крепок. И, пока боги не призвали мою душу, хочу своими глазами увидеть хотя бы часть из тех чудес, что рассказывал Дан Нил. Так что оставляю тебя один на один с монастырём и его тайной. Прощай, настоятель Хан Люй.

Син До поднялся, подобрал заплечный мешок, что всё время лежал возле его колен. Взял посох, без которого ни один монах не выйдет за стены. Последний раз оглядел келью, в которой прожил столько лет, и сделал решительный шаг.

Хан Люй сделал стремительный выпад, затем вытер клинок тонкого ножа о сэньи бывшего настоятеля, и без сил опустился на пол.

- Я тебе не верю. Не верю. Ты обманывал меня, учитель, - повторял он, глядя в никуда пустыми глазами.

Иудейское пойло

Дима проснулся в отличном настроении. А как ещё прикажете просыпаться в первый день отпуска, да ещё зная, что вскоре за тобой заедут друзья, и вы помчитесь на великолепной бэхе-шестёрке не куда-нибудь, а в Крым.

Две недели дикарями. А главное, никаких тебе обзвонов, ни холодных, ни горячих. Никаких скриптов. Нет этого невыносимого сидения на одном месте в стягивающей голову гарнитуре, когда глаза сами собой то и дело косятся на наручные часы – далеко ли до конца рабочего дня. И время, словно назло, натужно ползёт на самой малой скорости, как велосипедист в гору.

Он с удовольствием потянулся и издал роскошный по тембру зевок, плавно переходящий в довольный вой. Отпуск!!! Можно неспешно и аккуратно побриться. Вдумчиво почистить зубы, не бегая по квартире с торчащей изо рта щёткой. Можно, чёрт возьми, напялить купленную в прошлом году гавайку «с фламингами» и сиреневые бермуды, не задумываясь о такой мелочи, как дресс-код. А ещё сегодня он сварит настоящий кофе, а не будет ограничиваться суетливой растворяшкой. Настоящий, итальянский. Бывшая подарила ещё на двадцать третье, ещё когда не была бывшей. Вот только с этой ежедневной спешкой пачка благополучно дожила до июля, не потеряв и трети.

Но сегодня он, наконец, отмоет от пыли давно тоскующую по работе джезву, неспешно засыплет в неё ложку с горкой. Добавит две ложки сахара и щепотку соли, по-морскому. И как же приятно стоять, неторопливо поглядывая на образующуюся пену, и время от времени приподнимать кофеварку за деревянную ручку и чуть покачивать для более равномерного прогрева.

Естественно, телефонный звонок зазвучал как раз тогда, когда уровень пены только-только начал подниматься. Дима пару секунд внутренне метался, то ли оставить кофе убегать, а самому лететь в спальню за телефоном, то ли уже дождаться закипания и надеяться, что неведомый собеседник не повесит к тому времени трубку. Как обычно, остановился он на половинчатом решении – выключил газ под джезвой и бормоча: «ничего, пусть так доходит», рванул в комнату.

– Чува-а-ак! – Андрюха, похоже, был уже малость под газом. – Ты как там, проснулся?

– Ну так…

– Ты давай, не тормози. Славка уже пепелац свой раскочегарил, – тараторил друг, не давая Диме времени на ответ. – И это, Димон.

– А? – только и успел спросить собеседник.

– Особо не нагружайся. А то Славка, он же такой Изя. Он и так весь багажник забил. А это, сам знаешь, всё-таки БМВ, а не КАМАЗ. Так что хватай по минимуму. КЛМН там, мыльно-рыльные. Плед какой-нибудь не объёмный и сменные трусы. Да! И презервативов побольше захвати.

– Стой, стой!!! – торопливо вставил Дима. – А маску с ластами? Я там понырять хотел.

– В дупло твою маску. И ласты туда же. Славка обещал, что на месте будет какой-то его приятель. Ну, из этих. Так он вообще на яхте. С аквалангом и, кажется, даже не с одним.

– Охренеть…

– Ладно, ты охреневай пока, но чтоб через двадцать минут был у подъезда, как штык. Всё, давай.

– Ага… – задумчиво ответил Дима замолчавшему телефону.

Яхта… Блин, яхта же!!!

Это было выше всех его мечтаний. Два месяца, с того момента, как три друга, Андрей, Изяслав, и Дмитрий, собрались прокатиться в Крым на новой машине Славки, он только и представлял, как фасонисто тормознёт возле изумлённых девчонок на роскошной бэхе. Понятно, что ни одна из воображаемых подруг не устоит перед тройкой упакованных по высшему разряду мушкетёров. А теперь ещё, оказывается, их можно будет пригласить на свою… ну, почти свою, яхту.

Ну, даже если пригласить нельзя, то хотя бы небрежно махнуть рукой в сторону прибоя и бросить:

– Вон, видите? Приятеля моего яхта. Вчера там зажигали. Если есть желание, можно будет к нему потом сгонять.

Ясно же, что желание будет. А как утолять женские желания, его, слава богу, учить не надо. Опять же, две дюжины презервативов он взял. А….

– КЛМН же!

Дима помчался на кухню, собирать набор под таинственной аббревиатурой «КЛМН», что для знающих всего лишь «кружка, ложка, миска, нож». Кружка у него отличная, хоть и китайская. Зато стальная и двухслойная, в ней горячее дольше остаётся горячим, а холодное, соответственно, холодным. Из такой удобно пить как кофе, так и алкоголь.

– Кофе! Блин!!! – Он кинулся к плите и торопливо опрокинул напиток из джезвы в походную кружку, щедро оросив при этом линолеум.

Теперь бы успеть выпить, пока друзья приедут. А ещё рюкзак собрать.

На фоне пятидесятилетней хрущёвки новенький автомобиль выглядел как летающая тарелка, приземлившаяся в рабочей окраине. Чёрный кузов блестел матовыми обводами, хромовые элементы нагло пускали солнечные зайчики в окна соседям. Димка с минуту постоял, наслаждаясь впечатлением, которое он, несомненно, производил на всех местных, что, конечно же, незаметно выглядывают сейчас из-за занавесок. Наконец, небрежным жестом открыл заднюю дверь и вальяжно опустился на сиденье.

– Даров! – Андрюха махнул ему открытой бутылкой Туборга. – Кидай рюкзак под сиденье. Пиво там же в упаковке.

– Нет, Димка, – Слава приветственно мотнул головой. – Ты смотри, не бухай. Тебе машину от Павловской вести. А то я ночь не спал.

– От Павловской?

– А ты как думал? Я всю ночь не спал. Этот жук, который уже пол-упаковки пива выхлебал, так и не удосужился права получить. Да и не доверил бы я ему машину, даже если бы и были.

– А мне доверишь?

– А куда ты денешься, Дима? Ты же в Крым хочешь? – с ехидной улыбкой спросил Славка и сам же ответил. – Хочешь.Значит, доедешь. Вон, нафигатор тебе в помощь.

А хорошо всё-таки ехать по качественной, оборудованной дороге на отличной немецкой машине. Первую сотню километров Дима ещё волновался – автомобиль неизвестный, первый раз в таком за рулём. Да и моща у него – ого-го! Не сравнить со старой доброй Нексией, которую он не просто водит уже третий год, а, можно сказать, исползал всю от бензобака до выхлопной трубы. А здесь… На второй сотне приноровился, и стало казаться, что машина вообще едет сама, а за руль он держится лишь для понта.

Славка, правда, так и не смог уснуть. Прикладывался раз в минуту, но всё же следил вполглаза за обстановкой на дороге, то и дело нервно приподнимая голову от надувной подушечки. Оказывается, он и такую с собой прихватил. А что? Не даром же забил весь багажник. Тут и огромная шестиместная палатка на две комнаты с крохотной прихожей, и два таганка с двумя же котелками – побольше и поменьше. Один надувной матрас со всякими подголовниками и подлокотниками чего стоит.

– Это что за чудо буржуйской промышленности? – недоуменно спросил тогда Андрей, с любопытством вертя перед собой глянцевый буклет от матраса.

– Эндрю, – покровительственно посмотрел на него Слава. – Неужели ты думаешь, что я буду заставлять бедных девушек ложиться нежной спиной на острые камни? Я в отличие от тебя порядочный человек. Предупредительный и заботливый.

– Да ну на фиг! – нарочито презрительно ответил Андрюха и ловко свернул голову очередной бутылке пива. – Обычный что ли не судьба была взять?

– А я взял! – Улыбка Изяслава смутила бы любого голливудского актёра. – Я же сказал, что заботливый. Так что позаботился и о вас с Димычем. Будете парковать свои афедроны не на камнях, а цивильно.

– Что парковать? Что за афедроны такие?

– Это, Андрей, всё равно, что жопа, только по-гречески. – с удовольствием отвлёкся от руля Дима.

– Да ну вас! Афедроны! Предупредительный! С кем я связался?! Слова в простоте не скажут. Бе-бе-бе! – Он показал друзьям язык и переключил внимание на бутылку пива.

Так и ехали. С шутками, безобидными подколками. Временами хохотали так, что Димка сбрасывал скорость на всякий случай.

К полудню следующего дня, останавливаясь только на заправках, добрались до Кастеля. Единственная незапланированная остановка случилась перед самым мостом, когда угрюмый мужик с полосатой палкой требовательно махнул им проехать вправо, на стоянку.

– А что такое? – по-одесски поинтересовался Слава.

– Досмотр, – мужик в пятнистой форме был предельно лаконичен.

Славка на секунду замер, вспоминая, затем расплылся в улыбке.

– Не! Не хотим.

– Я не тебе, а водителю.

– Так я владелец транспортного средства. И от досмотра отказываюсь.

– Счастливого пути, – в словах досмотрщика явно слышалось направление по более конкретному адресу.

И только когда отъехали метров на сто, Дима изумлённо посмотрел на Славу.

– А что, так можно было?!

Двухголосый хохот был ему ответом.

– Димон, это не гаишники, а Росавтодор. Они не имеют права тебя заставлять. Здесь пункт добровольного досмотра автомобилей. Добровольного.

– Охренеть. Это что? Здрасьте, товарищи менты, а обыщите меня, пожалуйста. Так что ли?

– Ну, что-то типа того.

– А мужики-то не знают, – Андрей махнул рукой на очередь из трёх автомобилей на площадке.

Дальше до самого Великого Кастеля доехали почти без остановок, если не считать Андрюху, у которого выпитое пиво то и дело просилось в дальнейший путь. Приехали в это место впервые, соблазнившись чьим-то видеоотчётом из интернета, и сразу же поняли, что решение было правильным. Бухта Великий Кастель порадовала наличием отдыхающих разного пола и возраста. Сразу видно, место у дикарей знаменитое. От самого перекрёстка трёх дорог по безлесной степи к морю бежали редкие группки разноцветных палаток. Образовалась тут и какая-никакая инфраструктура, вплоть до того, что местные с Оленевки привозили по утрам свежее молоко, яйца, фрукты, домашнее вино и прочее съестное. Пока Дима со Славкой разбирались с палаткой и вообще налаживали походный быт, Андрюха куда-то слинял. Вернулся он через час с горящими от возбуждения глазами и непонятным черепком в руке.

– Пацаны! – он бежал, то и дело цепляясь за чьи-то растяжки и засыпая пылью чужую утварь. – Пацаны!

Он сел и с минуту не мог отдышаться.

– И чего орал через всю бухту? – Недовольно прищурился Славка. – Всё равно сейчас слова сказать не можешь.

– Фу-ух! Могу. Там такие развалины наверху. Закачаешься. Я блоки смотрел. Известняковое литьё ещё до потопа, античная эпоха. Попробовал их ножиком поцарапать, твёрдые.

– А что ты хотел? – Дима с силой воткнул таганок в утрамбованную землю и, надев шлёпанец на руку, пришлёпнул пару раз сверху. – Были бы мягкие, хрен бы они две тысячи лет простояли. Смыло бы на фиг.

– Да какие две тысячи лет?! – взвился Андрей.

Он придерживался понятной лишь ему одному теории, основываясь на трудах то ли Фоменко, то ли Гумилёва, то ли вообще на собранной в кучу информации со всех альтернативных каналов интернета. Но отстаивал свой бред молодой человек упорно, начисто отметая малейшие намёки на нестыковки и отсутствие логики. Вот и сейчас, стоило Диме упомянуть две тысячи лет…

– Не было этих тысяч! Понимаешь? Не было! Человечество вообще существует не больше тысячи. А то и меньше. А эти римские развалины, они не больше, чем пятисотлетние.

– Эндрю, да пусть хоть вчерашние, – Слава вылез из свежепоставленной палатки и удовлетворённо погладил туго натянутую стенку. – Тебе-то с этого что? Зарплату прибавят?

– А ты, Славка, вообще буржуй! Вот уж точно, Изя. – Андрей распалялся, сам не замечая того.

– Эндрю, – одёрнул его собеседник. – Контролируй генерируемые вибрации. А то незаметно для себя можешь сотворить что-то необратимое.

– Да я чё? – тут же включил заднюю Андрюха. – Я же ничего плохого сказать не хотел. Наоборот. Спасибо, Славка, что привёз сюда. Обалденное место. И тебе, Димон, спасибо. Да! Я вон, видели, какой черепок нашёл? И что ему? Тысячи лет, да?

Молодой человек незаметно для себя вновь распалялся, хотя и старался держаться в рамках. Но, похоже, тема для него была слишком близкой, чтобы обсуждать её без эмоций. Так что он поковырял черепок ногтем и показал друзьям.

– Видите? Он же весь уже порепался. Пористый весь, вон, ногтем крошится.

– Ну да. Две тысячи лет в земле, тут кто угодно раскрошится.

– Да какие две тысячи лет? Керамика, она больше пяти веков не живёт. Распадается!

– На плесень и на липовый мёд? – со смехом уточнил Дима.

– И всё идёт по пла-ну, – Затянул Слава.

– Всё идёт по пла-ну! – повторили уже в два голоса.

Димка секунды две дулся, затем не выдержал, отшвырнул осколок в сторону и подхватил:

– И все ушли за пла-ном! А-га! А план идёт по кай-фу.

– Кстати про план, – Изяслав выпрямился и сразу стал строгим, как новый директор. – надеюсь, Эндрю, ты не надумал подставить меня при внезапной проверке на дорогах?

– Да ты чё?! – тут же взвился в ответ Андрей. – Это когда вообще было-то? И всего один раз. Да я с тех пор… – он помахал перед собой обеими руками. – Не беспокойся, в общем. Пойдём лучше баб искать.

- Чего их искать? – зевая переспросил Димка. – Завтра сами набегут. Вон, палатка у нас самая крутая. Сейчас Андрей в качестве наказания перед ней тент растянет. К вечеру Славкин друган на яхте подтянется. Тут от них отбоя не будет.

- Не к вечеру, - поправил Слава. – Не раньше, чем завтра к обеду. Он сейчас в Одессе, компрессор выбирает.

- Тю! – разочарованно вытянул губы Андрей и сразу стал похож на недовольную хохлушку, только косынки не хватало. – Тогда можешь его и не ждать. На яхте-то его либо хохлы не выпустят, либо наши не впустят. В зависимости от того, украинское у него гражданство или российское.

- Вот уж не беспокойся. Ванька уже год, как гражданин Болгарии. Так что ему все наши межбратские разборки глубоко параллельны.

- Славк, - Дима уже наполовину скрылся в палатке, но сейчас обернулся. – Это тот, который сколько-то лет назад из Бургаса не вернулся?

- Он самый. В прошлом году болгарский паспорт получил. Был Ваня Грачёв, Стал Иванко Гра́чев.

- Слушай, а чего в Одессе?

Слава хохотнул.

- Ты про Малую Арнаутскую улицу помнишь?

- А! Точно! Там же терминал всея Украины. У знающих людей можно чёрта лысого купить.

- Причём, за полцены, - подтвердил Слава.

Дима непроизвольно зевнул.

- Ну, раз ничего интересного не намечается, я посплю чуток. А то встал больше суток назад.

- Что? Даже пива не попьёшь? – удивился Андрей.

- Оставь мне пару литров.

- Так их всего пара осталась. Завтра нужно будет в Оленевку чесать.

В палатке царил нереальный оранжевый полумрак. В прихожем отсеке в беспорядке валялись Димкин и Андрюхин рюкзаки, напротив них почти до середины стенки возвышались вещи Славы. Картонные коробки из-под матрасов, таганов. Дюжина шампуров блестели, словно мечи на поле боя. Димон споткнулся обо что-то мягкое. Кошелёк. Красивый, крокодиловой кожи. Не иначе, Славкин. Он поднял находку и хотел уже бросить её к остальным вещам, но остановился. Открыл. Ого! Тут одних пятитысячных десятка полтора. А ещё полный отсек тысячных и котлета пятисоток почти сантиметр. Оно и понятно. Если покупать, что у тех, кто привозит продукты, что в Оленевке, то картой особо не расплатишься. Ясное дело, селяне с собой очень вряд ли возят терминалы.

Молодой человек вынул щепоть тысячных. Да тут не меньше его зарплаты. А пару пятитысячников добавить, так и с премией будет. С минуту он размышлял, взять или нет, и совсем уже положил деньги себе в карман. Но подумал, что такой педант, как Изяслав, несомненно пересчитал каждую бумажку. И, скорее всего, неоднократно. Наступив на горло собственной, раздувшейся от ощущения денег в руках, жабе, он всё-таки растолкал деньги по отсекам.

- Он же не даром Изяслав, - еле слышно пробормотал Дима. – А я потом не отмоюсь.

Он снова повертел кошелёк в руке.

- Славка! – чуть повысить голос оказалось достаточно, чтобы с той стороны раздался ответный нечленораздельный звук. – Славка, кошель свой забери. А то валяется где попало. Я на него наступил. А если бы порвал? Ты же мне потом до смерти бы поминал.

С неохотой Дима вышел наружу, подошёл к другу и сунул кошелёк ему в руку.

- На. Проверь, всё на месте?

- Да ладно тебе, - отмахнулся Славка.

- Нет уж, проверь. Не хочу, чтобы между нами стояли какие-то непонятки.

Фраза была шикарной. Она не выводила отношения из дружеского уровня, но позволяла избежать возможного обвинения. Славка секунду помялся, потом мельком глянул внутрь кошелька.

- Нормально всё, успокойся, - Я и не думал, что ты можешь что-то украсть.

- А я и не говорю, что ты думал. Просто хочу, чтобы точно знал.

- Э! – Андрей подошёл, гружёный пивом. – Ну-ка дружно взяли по бутылочке и забыли на фиг, кто бросил кошелёк на пол и вообще всё.

Яхта Димку несколько разочаровала. Он, в принципе, знал, что приедет не олигарх, но подсознательно ожидал чего-то длиной не меньше футбольного поля, да и шириной с половину. С мощным мотором, тремя палубами и обязательной вертолётной площадкой на корме. Всё как на картинках в интернете.

Но в полусотне метров от берега бросила якорь лодочка всего раза в три длиннее Славкиной бэхи, с парой треугольных парусов и небольшой, с их палатку, надстройкой. С неё к берегу очень быстро поплыл абсолютно чёрный человек.

Через три минуты, правда, выяснилось, что человек это обычный, белый, только одет в чёрный гидрокостюм. Он вышел из воды спиной, тут же сел и снял ласты. После чего с треском разъединил липучку капюшона, сорвал маску, и явил стоящей на берегу компании красное лицо с большим мясистым носом и начинающимися над лбом залысинами.

- Здорово, бандиты, - звонким голосом поприветствовал он.

- Мы не бандиты, - протяжно ответил Славка. – Мы благородные пираты. Здорово, Ванька.

- Славян!

Друзья обнялись, с минуту тискались, повторяя, как долго друг друга не видели, после чего Славка представил остальных. Андрей вызвался сплавать к яхте и привести ялик, который хозяин почему-то называл тузиком.

- Ты волоки его сюда, - напутствовал Иван. – А здесь уже надуем. А то на борту ты без меня даже компрессор не включишь.

- Так он надувной? – разочарованно спросил Андрюха.

Ответом ему служил взрыв смеха.

- А куда я по-твоему деревянный дену? Сзади привяжу? Тогда у меня этот тузик в первом же порту уведут. А так, в сумке на палубе к лееру пристегнул… кстати, на́ ключ.

Андрей, повесив резинку с ключом на запястье, уныло погрёб в сторону яхты, остальные весело переговариваясь, зашагали к палатке. Там их уже ждали две незнакомые девушки.

- Мальчики, у вас случайно кофе нет? Взаймы, вы не подумайте. А то так захотелось кофе попить, а у нас, как назло, кончился.

Говорила только одна, с короткой стрижкой зелёных волос и абсолютно плоским мускулистым телом. Она скорчила на угловатой физиономии просящую мину и приподнялась на носочки, отчего глаза всех молодых людей тут же прилипли к её округлившимся ягодицам. Димка уже собрался нырнуть в палатку за пачкой кофе, правда, отдать её хотел другой девушке, менее накачанной. Но куда более фигуристой. Слава, видимо, поняв порыв друга, удержал его за руку.

- Девчонки, давайте чуть позже, хорошо? – властно предложил он. – А то ко мне старый друг приехал, давно не виделись. Пообщаться надо.

- Через час? – спросила зеленоволосая и при этом повертела тем местом, где у остальных женщин растут сиськи. У неё же на абсолютно плоской груди висели сложные многоярусные бусы из крашенных деревянных шариков. – Меня, кстати, Кристина зовут. А это Даша. Мы вон в той зелёной палатке обосновались.

- Через два. – Слава напрочь проигнорировал попытку познакомиться. – А лучше через три. Всё, пока.

Хорошо всё-таки плыть под водой, едва шевеля ластами. Вокруг лучи неестественного сине-зелёного света, длинные мохнатые ленты водорослей колышутся, рыбки между ними снуют. И тишина… Слышно только собственное дыхание, да удары сердца. Но и то, и другое мозг через какое-то время игнорирует, и тогда Димка чувствовал себя как космонавт в невесомости. Казалось, будто весь остальной мир от него далеко-далеко. Пусть даже на самом деле до поверхности метров пять.

Он вытащил из поясной сумки щепоть размокшего тоста с чесноком, сжал его пальцами для хоть какой-то твёрдости, затем выставил перед собой на ладони. К колышущемуся хлебушку тут же примчались сразу три мелких рыбины, с минуту потыкались носом, отщипывая крошечные кусочки, и вдруг порскнули в разные стороны. Не зря. Их место тут же заняла рыба покрупнее. Серебристая в зелёную полоску, широкая, как сковорода, она сделала над ладонью круг почёта, после чего дернула хвостом и мгновенно заглотила весь кусок. Димка непроизвольно отдёрнул руку, испугавшись укуса. И хмыкнул про себя. Что они ему сделают? Небось, не пираньи.

Он постарался отщипнуть следующую порцию корма, но сумка уже оказалась полной воды, хлеб размяк до состояния каши. Молодой человек завис на месте и сильно сжал обеими руками сумку, вылепливая внутри неё колобок. Потом аккуратно вывернул. Неудачно. Хлебный шар, оставив на ладонях след, медленно поплыл вниз, в темноту.

Метров пятнадцать тут, прикинул Димка и ринулся следом. При спуске тьма становилась прозрачнее и уже можно было рассмотреть слишком угловатые для природных камней края. Явно рукотворные блоки. Недаром Андрюха просил поставить яхту как раз напротив развалин. Небось, надеется найти какой-нибудь древний артефакт. Но ничего, пусть ждёт своей очереди. А пока Димка кружит среди каменных блоков, покрытых дымкой сине-зелёных водорослей. Только хлебушка пока не видно.

Зато встретилось нечто более интересное. Из покрытой подводными зарослями кучи торчало бутылочное горлышко. По размеру почти как у стандартной пивной бутылки. Молодой человек осторожно протянул руку и ухватил находку. На свет появилась… кажется, они назывались амфорами? Или нет, амфоры, вроде, у греков, а тут всё-таки римская вилла. Ну и пусть будет бутылка. Тем более, по объёму она и на литр не потянет. Он повертел трофей перед маской. Прикольно было бы из такой пиво пить. Ну, или кофе на работе.

Дима представил, как заходит в столовую, достаёт из сумки амфору и привычно ставит её в микроволновку. А потом хомячит стандартную одноразовую лапшу, запивая её кофе из древнеримской бутылки.

- Да ныряли с яхты моего знакомого, я её на дне и подобрал, - будет небрежно отвечать он.

Дайвер попробовал оттереть находку от водорослей, но та вырвалась из рук и помчалась вниз, в естественную среду обитания. Пловец, резко махнув ногами в ластах, устремился следом. Ухватил, дёрнул, и понял, что эта не та бутылка. Да их тут вообще штук пять. Даже шесть, если считать первую. Будто кто-то уронил древнеримскую упаковку пива, а крепления за века истлели. И лежат себе сейчас эти бутылочки, ждут нового хозяина. Он перетаскал их по одной. Последнюю, вместо того, чтобы сразу сунуть в сумку, поднёс к маске. Амфора оказалась закупорена.

Конечно, следует счистить водоросли, и тогда станет понятно, это крышка или просто камешек в горлышке зарос. Но для этого находку нужно поднять. А если там и вправду вино? Оно же стоить будет, как паровоз. Это же какая редкость! Ему такого точно за всю жизнь не попить.

Стоп! А почему это не попить? Вот же оно, в руке. И никто об этом не знает. Сейчас поделится с друзьями, отдаст им пустую посуду, а одну типа оставит себе. А в каюте…

Так всё и вышло. Андрюха, увидев трофеи, чуть не вытряс Димку из гидрокостюма, приговаривая, что «вот, кому ни фига не надо, тому и амфоры древнеримские, а кто историей интересуется, тот никогда ничего не находит. И вот сейчас он как нырнёт, как вытащит со дна…». В общем, не прошло и пары минут, как Дима на камбузе оттирал свою находку жёсткой губкой.

- Ух ты, - вполголоса удивился он. – Здесь что-то написано.

Вскоре надпись можно было прочитать. Можно было бы. Она оказалась на иврите, а в нём Димка ни в зуб ногой.

- Ничего. Сейчас у Славки спрошу. Должна же быть хоть какая-то польза от этого Изи. Только сначала римского винца попробую. Или оно теперь израильское? Такое же, в какое Иисус воду превращал?

Пробка никак не хотела покидать насиженное за века место. Пришлось ковырять ножом. Как только горлышко антикварной тары освободилось, Дима резко опрокинул его над открытым ртом. Сделал большой глоток, поморщился от неожиданной кислоты и крепости, пару раз кашлянул, когда антикварный напиток собрался пойти не в то горло. Потом резко выдохнул, закачался, и потерял сознание.

В себя приходил долго. Сначала в ушах стоял непонятный ритмичный шум, словно десяток упряжных одновременно хрупали овсом. Потом от лежания на твёрдом заболела спина. Двигаться не получалось и оставалось только терпеть нудную давящую боль. Через несколько минут открылись глаза. Стало понятно, почему так больно спине. Судя по солнцу, он провалялся не меньше пяти часов. И всё на каменной скамейке возле аподитериума.Хоть бы тогу какую постелили, подумал Дима.

Дима? Какого фавна? Слава Юпитеру, он уже четвёртый десяток лет, как Цериан. Вон, и друзья, если что, подтвердят.

Оба друга стояли рядом и смотрели на Цериана с упрёком.

- Что, Субдола? – насмешливо спросил Робустий. – Нечистоплотный рот – угроза здоровью его хозяина?

- Ну, ты философ, - улыбнулся в ответ Глорификавий. – Хоть сейчас на табличку и над входом в госпитум.

Цериан недоуменно разглядывал боевых товарищей. Что с ним случилось? Почему вдруг старина Робустий, с которым в составе одной ауксилии они прослужили почти больше дюжины лет, стал казаться ему каким-то неведомым Андреем? Что это за имя вообще такое дурацкое? Понятно же, что так вообще любого назвать можно – андр и есть андр. А это дружище Робустий. И прозвище его неспроста. Они вместе не одну сотню стрел выпустили в Африке, когда под штандартом Мания Манилия стояли напротив Утики. Тогда-то и получили свои прозвища Робустий, что значит «непоколебимый» и Глорификавий – «добывший славу». А сейчас они всей ауксилией стоят в новоприсоединённой провинции Иудея. Можно сказать, отдыхают после боёв.

Но почему то, что он прекрасно знал столько лет, приходится вытаскивать из памяти чуть ли не клещами?

- Цериан! – повысил голос Глорификавий. – Ты очнулся, и мы этому очень рады. Но мы тебя ждать не будем. Только такие хитрецы, как ты, Субдола, могут надеяться обмануть иудея, да ещё и на его территории. Так что давай, болящий, приходи в себя и бегом в кастру. Центурий тебя уже дважды спрашивал. И больше мы тебя прикрывать не будем. Всё.

Субдола огляделся. Это та самая терма, возле которой он на спор одним глотком осушил полный утрем особо крепкого вина, что угостил его иудей-табернарий. И скамейка та самая. Почему же ему кажется, что он только что вернулся из далёкой волшебной страны? И не один, а вместе с боевыми товарищами.

Друзья одновременно развернулись и, привычно ступая в ногу, двинулись в сторону лагеря. Цериан изумлённо смотрел им вслед, и ему казалось, что вместе с этими двоими уходит так чётко видевшийся ему невероятный, но почему-то родной, мир. Мир, в котором люди по своей воле живут в огромных общих каменных домах, напоминающих тюрьмы. Где каждый ненавидит свою работу, но очень боится её потерять. Мир, где ездят на повозках без лошадей, готовят в печах без огня, живут в семьях без любви, и воспитывают детей без заботы.

Он поднял с земли керамический утрем, объёмом не больше половины лигулы, помнится, шесть глотков в нём было. Всю поверхность бутылки покрывали местные иудейские символы.

- Мать твою да прямиком под осла! - грязно выругался декан второй контурберии ауксилии Критских лучников по прозвищу Цериан Субдола.

Затем он резко поднялся, опираясь широкими ладонями о каменную лавку, ещё раз повертел перед глазами проклятую бутылку, и изо всех сил шваркнул её об угол. Затем оправил тунику и зашагал в сторону лагеря. До звания римского гражданина ему оставалось всего три года службы. Не стоило сейчас портить отношения с центурионом.

Властелин мира

В то утро Никита Сергеевич Жириков проснулся от яростно бьющего в глаза солнца. Проспал! Не разбудила, кошёлка старая, в сердцах подумал он. Большие настенные часы с боем, который уже много лет никто не заводил, показывали без пяти девять. Еще раз мысленно матернувшись, Никита Сергеевич помчался на кухню.

Жены не было и там. Второпях покидав в портфель пяток пирожков, Жириков вылетел на улицу.

Во дворе было неожиданно тихо и безлюдно. Всегда такой негромкий, сейчас старенький Москвич, казалось, ревел на всю Вселенную. Но удивляться было некогда – уже десять минут, как Никита Сергеевич должен быть на работе.

Улицы тоже были пусты, и это насторожило Никиту Сергеевича. Стройплощадка была безлюдной. Как ни странно, не было даже сторожа. Никто не перекрикивался с этажа на этаж, не подъезжали грузовики со стройматериалами и не отъезжали легковушки с ними же…

За ночь из цистерны прямо на дорогу тонким слоем высыпался цемент. Жириков стоял, задумчиво глядя на девственно чистую поверхность цементной пыли и не мог поверить своим глазам. За всё утро он не встретил ни одного человека. Ни одной машины не повстречалось по дороге от дома до работы... Никита Сергеевич тяжело вздохнул и поплелся к своему Москвичу.

Через пару часов он подкатил к дому на новеньком Ford Explorer, одетый в коричневый с отливом, шелковый костюм. От многочисленных колец, цепочек, браслетов и прочих золотых побрякушек, разбегались солнечные зайчики. Согнав со скамейки не в меру наглого кота, Никита Сергеевич, присел и постарался навести в мыслях порядок.

Каким-то образом, за ночь исчезло всё население города. Пустыми оказались дома, магазины, заправки и улицы. Пользуясь случаем, он набил карманы ювелирными украшениями, прихватил самую мощную машину, какую нашёл и оделся. Надо было развивать удачу, пока все не вернулись.

За неделю в доме Жирикова скопилось под сотню килограммов золота, одна из двух комнат была забита всей техникой, какую он смог найти, и разнообразной одеждой. Однако, электричества в городе не было, продукты в магазинах начали портиться и надо было что-то делать. Этим вечером Никита Сергеевич твёрдо решил ехать в столицу.

***

Москва встретила Жирикова безлюдными улицами. То там, то сям ветер кружил по пустым переулкам пластиковые пакеты, картонные коробки и прочий мусор. Людей в первопрестольной тоже не было.

Через неделю Никита Сергеевич уже уверенно взламывал бензоколонки, знал, в каких магазинах лучше сохранились продукты, и подобрал себе удобную, немаркую одежду. На всякий случай он запасся оружием, и вечерами, от нечего делать, расстреливал неработающие светофоры. В машине у него постоянно играла музыка – без неё в сердце заползала холодная, злая тоска. За МКАДом, Жириков вырыл глубокую яму, сказались годы работы прорабом и умение обращаться со спецтехникой, и зарыл в ней больше тонны золотых изделий. Он больше не надеялся, что люди вернутся, и сделал это скорее на всякий случай. Вечерами он напивался. Было больно ощущать, что все богатства, до которых ему теперь очень просто дотянуться, ничего не стоят, если ими не с кем поделиться.

Однажды в переулке мелькнула чья-то тень. Никита Сергеевич, сломя голову помчался туда, но никого не увидел. На следующий день в отражении витрины ему почудился поток пешеходов, и он понял, что не может больше видеть московское безлюдье. Надо было что-то менять.

Париж. В детстве Жириков зачитывался романами Дюма, и Франция представлялась ему страной вечных мушкетёров, благородных шевалье и прекрасных дам. Погрузив в Ford консервы, выпивку, спальный мешок и еще много всяких мелочей, он отправился в дорогу.

Брест был безлюден. Граница охранялась одиноким шлагбаумом. Жириков остановился и вспомнил, как в восемьдесят восьмом его не отпускали в Болгарию. Тогда он очень обиделся на свою жену-еврейку. Сейчас он стоял и думал, что появись она рядом, это было бы величайшее счастье в его жизни.

***

Сквозь парижскую брусчатку уже начала пробиваться зелень, а кое-где на окраинах уже вовсю бегали дикие звери. Природа потихоньку возвращала себе отнятые человеком территории.

В каком-то крутом секс-шопе Никита Сергеевич выбрал себе куклу. Кукла была очень похожа на жену, какой та была еще до свадьбы, но главное, кукла избавляла от одиночества. Она сидела рядом, на пассажирском сиденье, Жириков рассказывал ей анекдоты, беседовал с ней… Вечерами он «водил» свою спутницу в когда-то дорогие рестораны, где сам же и готовил неприхотливые блюда холостяцкой кухни.

Всё чаще он, со слезами на глазах катался по пустынным парижским улочкам. Кончались такие поездки всегда одинаково: с многоэтажными матюгами Никита Сергеевич въезжал в какой-нибудь магазин, чаще магазин одежды, сгребал бампером вешалки и витрины, потом опускал голову на руль и плакал.

Однажды, проснувшись, Жириков решил ехать дальше. Но куда? Весь мир безлюден, это уже понятно, неужели так и колесить по свету, побираясь остатками цивилизации?

Мысль пришла в голову мгновенно, как будто так и жила в подсознании, только и ожидая своего часа. Бермудский треугольник! Именно туда. В место, где случаются невероятные вещи, возможно, в ту самую точку перехода между измерениями. Если где-то и существует шанс изменить это дурацкое существование, то только там.

В марсельском порту, словно специально подготовленный, стоял небольшой, современный, быстроходный морской катер. На таком можно было пересечь Атлантику меньше, чем за месяц, даже не имея никаких навыков.

На следующий день, катер «Надежда», доверху нагруженный консервами, патронами, аккумуляторами, баллонами с газом и прочими припасами, взял курс на Бермудский треугольник. Благо, для управления им не надо было быть мореходом. Компьютер сам рассчитал направление, скорость и даже расход горючего. Достаточно было ввести в него пункт назначения. Выбор Жирикова пал на маленький безымянный островок в Бермудском архипелаге.

***

Тяжело дыша и увязая в прибрежном песке, Никита Сергеевич вытащил за линию прибоя последний рюкзак. Для того чтобы порвать с мёртвой цивилизацией, оставалось немного. С отвращением он залез в катер, настроил компьютер на обратную дорогу и прыгнул за борт.

Он стоял по пояс в воде, а вдалеке, негромко рыча, исчезала его последняя надежда на связь с внешним миром. Если там, в далёких и когда-то светлых, городах никого не осталось, то ему там тоже делать нечего. Будет жить дикарём. Охотиться, общаться с природой… А сейчас, занести всё, что привёз повыше, чтобы не смыло приливом. И наконец-то поесть. Две недели морской болезни ничуть не способствовали аппетиту, и Никита Сергеевич был готов съесть нечищеного дикобраза.

Он торопливо, хватая по два, а то и по три мешка, рюкзака и вообще всего, что попадалось под руку, занёс вещи под кроны деревьев и занялся костром.

- Никита Сергеевич?

Жириков не поверил своим ушам. Он медленно оглянулся. Неужели, шизофрения от одиночества с ним всё-таки случилась? В пяти метрах от него стояла молодая, сильно загорелая девушка в выцветшем купальнике. Её ослепительно белые, выгоревшие под солнцем волосы, прядями свисали до самой талии, а ярко-синие глаза смотрели не менее изумлённо, чем у Жирикова.

- Вы же Жириков? Никита Сергеевич? – повторила она. - Я Лена. Рыжова Елена Викторовна. Мы в вашем СМУ еще квартиру купить хотели.

Никита Сергеевич не мог поверить, что всё это происходит на самом деле. Он просто смотрел на девушку и рот его открывался всё шире и шире.

- Ну вспомните! – умоляла Лена. – Мы с мамой три года назад хотели купить у вас в СМУ квартиру.

Жириков судорожно закивал, не в силах произнести ни слова. Лена подошла, забрала у него зажигалку и сноровисто развела костёр.

Рыжовы хотели купить дочери однокомнатную квартиру, долго выбирали, и купили бы, если бы не подвернулся тот злополучный тур по Атлантике. В итоге Лена каким-то образом потерялась на этом малюсеньком островке, вдали от цивилизации.

- Так и живу тут третий год, -печально сказала она.

***

Вечером на берегу горел костёр, а пьяный и счастливый Никита Сергеевич обнимал Лену и читал, неизвестно откуда всплывшие в памяти, стихи:

Я куплю себе запонки к фраку,

Будем вместе играть псалом.

А еще заведу собаку.

Ничего. Как-нибудь проживём.

Этой ночью они оба плакали от счастья.

ЛЯЛЯ

Ляля была несчастна. Вот был бы у неё отец, он бы за неё заступился. А мама… Только и знает своё «Будь выше». Нет, она, конечно же права, надо учиться, а не бегать по свиданкам, но попробовал бы кто-нибудь сказать ей, что в пятнадцать неприлично быть нецелованной! А когда отца нет, то и заступиться некому. Мама говорила, что он умер ещё до рождения девочки.

Интересно, какой он был? Наверное, сильный, весёлый и добрый, ведь мама не могла бы полюбить другого человека. Она и Ляле всегда говорила, что надо искать себе сильного, чтобы был опорой, доброго и любящего, чтобы жить с ним долго и счастливо. Ляля встретит именно такого. Не принца на белом коне, принцев не бывает, но сильного, доброго, красивого, того, кто будет любить её всю жизнь. А уж как она его будет любить! Она даже знала, как его будут звать – только Виктор, как звали папу. Но, надо учиться, закончить школу, поступить в университет, стать там лучшей, чтобы Он её заметил. И тогда эти дуры не посмеют даже рта раскрыть в её сторону.

Школа далась легко – приятно быть на хорошем счету у учителей. Оценки по ЕГЭ тоже не разочаровали. Оставалось выбрать, куда поступать. Ляля хотела в театральный, хотя мама была категорически против. Она в красках рассказывала дочери про жизнь артистов, о том, что большинство из них так и выходят на пенсию никому не известными, больными из-за постоянных разъездов, плохого питания и огромных нагрузок, а главное – без семьи. Это всё и решило. Ляля не хотела без семьи. Семья должна быть обязательно. И двое детей. Даже трое. Да, трое. И Ляля поступила в архитектурный.

Ехать поступать в другой город не разрешала мама. Да Ляля и сама не хотела, понимая, что живя в общежитии, не сможет хорошо учиться, а главное, не сможет общаться с этими ужасными распутными девчонками и приставучими парнями. То ли дело дома!

Целых три года всё шло замечательно, точно по плану. Ляля научилась ладить с девочками в группе, не подпуская никого слишком близко, учиться стало тоже гораздо легче. Она даже чуть не влюбилась в однокурсника, даже начала с ним встречаться. Но Серёжка повёл себя крайне неприлично, полез целоваться и, подумать только, схватил Лялю за грудь прямо через футболку. Она обругала нахала последними словами, дала пощёчину и убежала. Какие всё-таки эти парни козлы!

С тех пор Ляля дала себе слово, что в её жизни будет лишь один мужчина. Конечно же Он, тот, кого она ждет всю жизнь, кому она отдаст всю себя без остаточка.

А потом умерла мама. Однажды она просто не проснулась утром – сердечная недостаточность, сказали врачи. Что они понимают! У девушки будто выбили землю из-под ног, будто воздух пропал, у неё самой теперь сердечная недостаточность… Ляля три дня плакала не выходя из спальни, университет был забыт.

Через неделю оказалось, что мир вокруг всё ещё существует, люди живут, а к сессии она не готова. Этого Ляля допустить не могла. Мама бы не одобрила, поэтому надо продолжать.

Теперь учиться было гораздо тяжелее. Приходилось готовить и стирать самой, некому было напомнить о предстоящей контрольной, исправить ошибки в докладе. А самое главное, надо было каждый вечер входить в пустую холодную, ставшую чужой, квартиру.

Со временем появилась новая, неизвестная доселе проблема – деньги. Лялина семья никогда не была богатой, не могла позволить себе никакой роскоши, на одну-то мамину зарплату, но прежде Ляля даже не думала, откуда берутся деньги. Когда нужна была какая-то мелочь, мама просто давала необходимую сумму, а откуда эта сумма появлялась у мамы, девушка не знала. Нет, конечно же, Ляля знала, что когда получит диплом, то будет зарабатывать большие деньги. Но сколько это – «большие деньги», она представляла себе очень смутно.

А теперь ей пришлось доставать деньги самой. Устраиваться на работу. От одной мысли Ляле становилось не по себе и по спине бежали холодные мурашки. Почему-то ей представлялся рынок рабов, и она, обнажённая, прикрытая лишь опахалом из перьев, стоит на помосте, звеня цепями на руках и ногах. Она понимала, что это глупость, что такое было, может, где-нибудь на востоке и то давным-давно, но отделаться от мысли, что она собирается выставить себя на продажу, девушка не могла.

И вот, заветное утро. Сегодня Ляля встала очень рано и впервые со смерти матери зашла в её комнату. За косметикой. Раньше девушка красилась очень скромно – ресницы, стрелки, губы – мама не одобряла, но сегодня ей хотелось предстать перед потенциальным работодателем во всей красе.

Всё утро она провела перед зеркалом, накладывая грим и вновь и вновь смывая его. Ничего толкового не получалось. То косметика ложилась криво, то появлялись нездоровые тени под глазами, а то и вообще, лицо выглядело так, что девушка густо краснела, видя себя в зеркале. В итоге, Ляля пошла устраиваться на работу, ограничившись накрашенными ресницами и губами.

Подойдя к офису, она долго не решалась войти внутрь, ходила влево-вправо перед дверью, зачем-то лезла в сумочку и проверяла адрес, хотя, точно знала, что пришла туда, куда нужно.

Наконец, из двери вышел охранник, на редкость неприятный тип, и грубо спросил, что ей надо.

- Я… Я по объявлению. На работу.

- Проходите. Прямо по коридору второй слева кабинет. На нём ещё табличка «Отдел кадров», - охранник сделал шаг в сторону и распахнул перед Лялей дверь.

Сотрудник отдела кадров представилась Светланой. Она была чуть старше самой Ляли, но выглядела очень строго в красивой клетчатой юбке и белой, почти мужской, рубашке. Особенно, когда задавала свои совершенно глупые вопросы: «Почему вы выбрали именно нашу компанию?», «Как вы считаете, почему из всех претендентов мы должны выбрать именно вас?», «Какие ваши сильные стороны вы можете назвать?». Ляля краснела, бледнела, и совсем уже была готова сдаться и уйти, как вдруг, её мучительница отложила в сторону бумаги и наконец-то посмотрела на неё человеческим взглядом.

- Алла Викторовна, я понимаю ваше положение. У меня самой мать болеет, почти год с кровати не встаёт, но три курса… Было бы хотя бы четыре, но с тремя я не могу принять положительного решения.

Ляля покраснела, губы у неё затряслись, в глазах появились слёзы. Она так надеялась, что эта мука кончилась благополучно, и завтра уже она придёт сюда как полноправный член коллектива…

- Вы пройдите к Виктору Геннадьевичу, - сказала Светлана. Видимо, ей действительно было понятно, что у Ляли на душе. – Генеральный хороший человек. Поговорите с ним. Оценки у вас отличные. Если примет решение брать, я с удовольствием вас оформлю.

В приёмной было пусто. Ляля постояла, глядя на себя в большое настенное зеркало, разгладила руками юбку, заправила за ухо выбившийся локон, и, глубоко вздохнув, вошла в кабинет генерального директора. Теперь уже не было того страха, что в отделе кадров, но всё равно, одно только слово «директор», да ещё и «генеральный», внушало какой-то трепет.

Войдя, Ляля забыла про всё на свете – за огромным, тяжелым столом сидел Он. Именно такой, какого она и представляла себе все эти годы, до самой последней чёрточки. Ну, может, чуть постарше, но это было неважно.

Ляля на цыпочках подошла к столу и присела на краешек стула. Виктор Геннадьевич что-то говорил, но она не слышала ни слова. Она сидела и молча любовалась своим принцем. Она мгновенно растворилась в этом человеке, его мужественном благородном лице, голосе, жестах. Ляля сидела и наслаждалась каждой секундой, проведённой вместе с ним.

- Алла! – генеральному пришлось повысить голос, чтобы девушка его услышала. – Вы слышите?

- А? Простите, Виктор Геннадьевич. Я слушаю.

- Алла, я не могу вас взять в архитектурный отдел. Не раньше, чем через год.

В сердце Ляли стало пусто и тоскливо. Точно так же ей было в первые дни после смерти матери. И вот теперь он, её принц, тоже уходит из её жизни. Это конец.

Ляля вскочила со стула и начала сбивчиво, то и дело судорожно всхлипывая, рассказывать о том, что мама умерла, а она учится в университете, она одна, ни сестёр ни братьев… Она говорила и говорила. Вываливала всё, что накопилось в душе за долгие дни одиночества, пока Виктор Геннадьевич не поднял руку и не сказал:

- Стоп. Я всё это уже знаю, я читал ваше резюме, смотрел документы. Но в архитектурный отдел вам ещё рано. Вы когда шли в кабинет, наверное заметили, что приёмная пуста?

Ляля машинально кивнула, не понимая, к чему он клонит.

- Я могу взять вас временно на должность секретаря. Поработаете год, узнаете производство. У вас даже будет время делать задания. А через годик, зная коллектив и служебные обязанности, спокойно перейдёте в архитектурный отдел.

Как начался их роман, не смогли бы вспомнить ни Ляля, ни Виктор. Витенька. Её Витенька. Её принц. О них шептало всё управление, но оба не замечали этого. Они были вместе, и они были счастливы. Витенька был неженат, и Ляля окружила всей возможной лаской и заботой. Девчонки в отделах шипели, что она влезла в постель генерального. Дуры! Да если бы он был даже последним бомжом, Ляля была бы с ним. Ведь это же Он! Её Витенька, любовь всей её жизни. Её первый и единственный мужчина.

Виктор был счастлив с ней. Это чувствовалось по его улыбке, по голосу, даже по походке. А она… Она просто утонула в своём любимом. Наслаждалась каждой минутой это невероятного, заоблачного счастья. Ей было плевать на почти двадцать лет разницы в возрасте, и даже то, что у Виктора нет семьи Ляля воспринимала лишь как доказательство того, что Он ждал Её всю жизнь.

Ляля не собиралась выскакивать замуж, не думала о том, чтобы привязать к себе своего возлюбленного, ей просто было хорошо. Единственное, чего она хотела, это чтобы у них с Витенькой был ребёнок. Сын. Красивый и милый как Он. Поэтому, когда Виктор Геннадьевич предложил ей переехать к нему, Ляля даже сначала не знала, что ответить. Она никогда ещё не жила нигде, кроме собственного дома и не представляла, как это – проснуться утром в чужой кровати, в незнакомом месте, блуждать по коридорам в поисках ванной комнаты… А зубная щётка? Будет ли там её зубная щётка? А куда она будет класть своё бельё и одежду?

До этого дня они с Витенькой встречались у Ляли и никаких проблем не возникало. Они просыпались, завтракали и вместе ехали на работу. Всё было родное и привычное. И вдруг – к нему. Конечно, у него квартира не в пример больше, в хорошем районе, да и до работы недалеко, но там же всё чужое.

Ответ Ляля дала лишь к концу рабочего дня. Конечно же, положительный, хоть это и далось ей нелегко. Переезд она назначила себе на завтра, а сегодня хотела проститься с квартирой, с маминой памятью, с тем, чем жила долгие годы.

Поздно ночью она сидела в маминой комнате и неспешно перебирала старые фотографии. Вот они с мамой на пороге университета. Какая мама здесь счастливая. Наверное, такая же счастливая она была, если бы узнала про Витеньку. А вот выпускной в школе. Мама стоит среди других родителей. Здесь у неё взволнованное лицо. Боится, что Ляля будет пить вино. Зря боится.

А вот старые документы. Мамин аттестат. Академсправка. Ляля и не знала, что мама бросила университет, или как их тогда называли, институт. Надо же, прямо после первого курса. Интересно, почему?

А вот ещё фото. Мама на картошке. Она рассказывала, что раньше все студенты обязательно ездили в деревню убирать картошку. Интересно, это картошки было так много, или техники мало? Надо же, улыбается, довольная. А рядом одногруппники. Весело у них, наверное, было на картошке.

Одно лицо на фото показалось Ляле знакомым. Она присмотрелась. Свет померк, дышать стало нечем. Возле её мамы на фото стоял он, её Витенька. Молодой, худенький, с козьей бородкой на лице, но сомнений не было. И тут же неотправленное письмо. Девушка прочла адрес и замерла от ужаса.

Получается, она уже три месяца встречается с собственным отцом. Они спят вместе, и она хочет от него ребёнка. Но этого не может быть! Её отец умер! Но на фотографии точно он. А вот ещё фотография. Здесь тот же студент обнимает её маму. Боже!

Долгое время Ляля сидела неподвижно, без единой мысли в голове. Потом встала, собрала все мамины документы и фотографии, сложила их в пакет, обмотала скотчем и выбросила в мусорное ведро.

Надо было собираться, завтра её ждал её Витенька.

Страйкер

Я роняю миниган и скуля, заваливаюсь на песок. Больно, блин. До чего больно-то. Этот мерзкий недоносок всё-таки зацепил меня своим рогом. В глазах круги, я приглушённо вою сквозь зубы. Рука пульсирует огнём.

Я достаю аптечку и торопливо прикладываю её к ране. Щелчок, укол, аптечка рассыпалась, боль в руке утихает, рана на глазах затягивается. Медленно возвращается в мышцы сила, проходит дрожь в ногах. Я поднимаю миниган. Прикололись что ли, назвали так тяжеленную дуру. Бросил бы на фиг, но нельзя, сейчас из пальм скелетоны выбегут, а их только миниганом валить – много их, гадов.

Тело пришло в порядок окончательно, я взваливаю на плечи рюкзак и лёгким бегом направляюсь дальше.

Сегодня утром, на алгебре, Серёга Черных дал мне секретную комбинацию клавиш в Страйкере. Полное погружение, говорит.

Дома, бросив портфель, я первым делом запустил Страйкера и нажал нужные клавиши. Вспышка и вокруг меня не привычная комната, а натуральные доисторические джунгли. С далёкими криками, шелестом листьев и прочими непонятными шумами. Даже запахи появились. Воняет какой-то гнилью и чем-то медицинским. Как валерьянка, но не валерьянка. Вот только ноут пропал. И я не на диване сижу, а на прелых листьях. И на плечах целый арсенал всякого оружия. Это хорошо ещё, что я всю игру весь лут хомячил, есть из чего стрелять. И чем.

А стрелять приходится много. Это же Страйкер. Принцип прохождения – убей всё, что шевелится, а то убьют тебя. А что будет, если меня убьют? Раны это больно. И боль настоящая и кровь я вижу и силы теряю. Значит, если убьют, могу и умереть по настоящему? Страшно, блин… Так что пятый час уже пилю по джунглям, устал как сто китайцев. Серёгу завтра сам угандошу, если сегодня жив останусь.

Вот как? Как мне теперь комбинацию для выхода нажать? Клавы-то нет! Одни джунгли, чтоб их!

О, вот и скелетоны. Вскидываю миниган, в голове сразу появляется информация: Заряжено 120 остаток 360. Интересно, откуда я знаю, сколько патронов? Когда сидел за компом, в углу было написано. А сейчас почему?

Думать некогда, авангард на подходе. Эти сволочи вооружены ржавыми кривыми саблями. Бегут, размахивают. Стук от костей ни с чем несравнимый. Просто грохот.

Бью на ходу. Останавливаться опасно – скелетоны имеют привычку кидаться. Когда играл на ноуте, казалось, что швыряют они шары для боулинга, а сейчас, изнутри, вижу, что это кокосовые орехи. Пару раз попали. Нуивонах! Голова от них кругом.

-ХРУМ! Сбоку нивесть откуда появляется незамеченный ранее скелетон и клацает зубами над самым ухом. Я аж присел от неожиданности. Обошли всё-таки! Отступаю задом, выкашивая всех приближающихся. Осталось 165. Чёрт, хватило бы. Запинаюсь о какой-то корень и валюсь спиной на землю. Бля! Бля, бля, бля!!!! Судорожно вскакиваю. Скелетоны уже рядом. Одно радует, их осталось чуть больше десятка.

Фух, все. Осталось 21. Так, если я не найду патронов, миниган можно выбрасывать. Или придержать пока? За пальмами должна быть заброшенная стоянка космолётчиков, там, скорее всего, и патроны оставлены и аптечка есть.

Прихрамывая, бреду к пальмам. Надо же, далеко я отбежал. А идти тяжело, похоже, ногу подвернул, когда падал. Чёрт, за компом таких проблем нет. Всё-таки интересно, когда убьют, я снова возрожусь или это уже совсем навсегда? А батя на сутках, маман в командировке. Придут они, а я валяюсь у дивана, уже холодный. Стало грустно, нос пробило и глаза покраснели. Хреново-то как. Придётся держаться. До конца игры что ли? Ну да, вариантов нет. Только доигрывать. Но её с первого раза точно никто не проходил. Блин, выживу, Черныха сам завалю!

Вот и стоянка. Достаю топор, по очереди ломаю все ящики. Ага, аптечка! Надо ногу подлечить. Ещё одна в запас. Патронов для минигана фигушки. Ну и хрен с ним! Бросаю там же. А это что? Плазменные заряды для импульсного пулемёта. Классная штука, жаль пулемёта такого у меня нет. С сожалением повертел кассету в руках. Футуристично сделана. Такой кристаллик, с телефон размером. Весь переливается разными цветами. Может, взять?

-Пиу! Пиу! Чёрт, что это? Здоровенная моль со слона размером, размах крыльев как у истребителя, пикирует на меня из-за пальм. Твою мать, страшно! Она ещё и плюётся чем-то, явно ядовитым.

-Уйди, скотина, я тебе не шуба! На дрожащих ногах отбегаю в сторону, хватаю брошенный миниган, выпускаю последние патроны. Монстр кувыркается в воздухе, но выравнивается и продолжает лететь на меня. Бросаю пустой пулемёт, хватаю первое попавшееся – снайперская винтовка. Шесть выстрелов. Этой твари как слону дробина. Бросаю винтовку. Автомат. Очередь. Магазин пуст. Летит. Граната. Взрыв оглушает меня самого. Вот дурак, кто же кидает гранаты в летящую цель. Мотаю головой, приходя в себя. Сожрёт ведь, сволочь! Как есть, сожрёт. Пистолеты. Их два. Бах-бах! Бах-бах. Целюсь в глаза, но руки трясутся, ноги подкашиваются. Проклятое насекомое никак не хочет умирать. Мелькнула мысль закидать её шариками от моли, но где же их возьмёшь.

Всё, патроны все. Хватаю топор. Не могу, страх. Меня сейчас убьют. Чёрт, как умирать-то неохота. На щеках слёзы, рыдаю в голос. Руки опускаются, ноги дрожат. Кое-как приподнимаю топор и роняю его себе на ногу. Боль. Мне нельзя умирать, я же ребёнок, так не бывает!

ХЛОП!

Мир вокруг меня схлопывается в чёрную точку, перед глазами круги, дышать нечем, я падаю на спину…

-Сколько раз я тебе говорил, сначала уроки, а потом уже играйся в свой дурацкий компьютер!? А если бы я завтра пришёл, так бы и просидел до утра за ноутбуком? Нет, мать приедет, будем решать, как тебя отучить. Ведь надо же, уже и не реагирует ни на что! Отца родного не замечает. Вечером ремня получишь. А ну марш уроки дела!

Папа… Батя, милый, родной мой батя. Стоит передо мной, красный, злой, а главное – ноут закрыт! Батя, как же я тебя люблю!!!

Поднимаюсь с дивана, подхожу к нему, обнимаю и стыдливо чмокаю в небритую щёку. Он замолкает и оторопело смотрит на меня.

- Пап, прости. Я сейчас всё сделаю, - тихо говорю я и иду учить историю. Завтра снова в джунгли…

Я сделаю всё

- Алёна, длинная башка на тринадцать у тебя? – Мужик в синем комбинезоне рявкнул так, что Кристина в страхе отпрыгнула от любимого розового Чижика и чуть не выскочила сквозь закрытую створку ворот.

- Щас, Петрович, - раздался приятный женский голос из-под капота старенькой праворукой Тойоты. – Два оборота и меняю головку на динамометрический.

И действительно, не прошло и минуты, как из моторного отсека вынырнула симпатичная кудрявая девушка лет двадцати пяти в таком же комбинезоне, но в туфлях на каблуке. Девушка оказалась ярко накрашена, с длинными ресницами и выразительными губами. Она красиво прошагала к Чижику, сунула ключ соседу и похлопала его по плечу.

- Всё, Петрович. Звони японцу. Но меньше десятки не заряжай, упахалась как последняя сука.

Петрович высунул из-за тормозного диска поднятой машины мордатую хитрую физиономию и заметил:

- На трассе, поди, легче было? Ну и подмахивала бы дальше. Это тебе не железки тягать.

- Петрович, иди в!.. в бытовку. Понял?

Петрович картинно заржал, с щелчком нацепил головку на ключ и исчез под машиной.

Девушка устало стянула с рук нитяные перчатки, и Кристина отметила, что ногти мастерицы коротко острижены, но украшены затейливым рисунком. Она подошла к необычной девушке-автомеханику и неуверенно поздоровалась.

- Привет.

- Привет, подруга, - Алёна хмыкнула. – Что? Не ожидала увидеть здесь такую красавицу? Алёна.

Она протянула руку, и Кристина с опаской её пожала. Но вскоре заметила, что кожа у девушки гладкая, ухоженная, и перехватила ладонь покрепче. Почему-то захотелось пожать её по-мужски, от души, дать понять, что и она что-то из себя представляет. Алёна махнула гривой волос в сторону Чижика и спросила:

- Твой Енот?

- Мой, - согласилась Кристина. – Только это не енот, а Чижик.

- Ну марка-то у него Ниссан Ноут. Их обычно енотами называют. Что стряслось?

- Колесо стучит. И какой-то «гр-р-ры» слева. Этот, - она кивнула в сторону Петровича, - сказал, амортизатору конец. А их только в паре меняют.

Кристина посмотрела на девушку-автомеханика и поняла, что выглядит сейчас очень жалко.

- Ага, - улыбнулась Алёна. – Меняют их в паре. И каждый стоит мешок денег.

- Да это бы ладно, но ведь Новый год, - Кристина непроизвольно шмыгнула. Ей вдруг стало себя очень жалко. – Тут и так денег – кот наплакал, так ещё и амортизаторы эти.

- Эх, Петрович, Петрович, - пробормотала про себя Алёна и подошла к Ниссану.

Взялась за колесо, покрутила его вперёд-назад, подёргала. И вдруг резким рывком вытащила напарника из-под машины.

- Ты какого хрена мою подругу на бабосы разводишь? – перед лицом Петровича как по волшебству возник маленький, красивый кулачок. – Что? Блондинку нашёл?

Мужчина недовольно тряхнул плечами и плюнул под ноги.

- Ну и ковыряйся с этой гадостью сама, - сквозь зубы прошипел он. – Купил Ниссан – возись с ним сам.

Он снова сплюнул и пошёл в сторону бытовки.

- Я на тебя Газитуллину пожалуюсь.

- Да жалуйся, подстилка татарская! – зло взревел мастер. – Ты ж с ним спишь. Чё, тебе можно! Шалава!

Он нырнул за дверь и громко щёлкнул замком.

- Короче, Кристина, - Алёна вновь тряхнула волосами. – Не грузись. Всё у тебя с амортизаторами в порядке. Ступичный подшипник на ладан дышит. Сейчас менять не буду, смажу погуще, так поездишь. А через месяц – милости прошу.

- Ой, спасибо, Алёнка, - Кристина расплылась в улыбке, но тут же посерьёзнела. – А этот… тебе ничего не сделает?

- Петрович-то? Мог бы – давно сделал. С первого дня ко мне клинья подбивает. Только вот хрен ему по всей глупой роже. Он и вышел в предновогодний день только чтобы со мной в паре в пустом боксе поработать.

- А ты?

- Что я?

- Ну, ты тут как оказалась? Не очень ты похожа на брутального мужика с разводным ключом.

- Криська, ты ещё скажи, что я выгляжу, как проститутка.

- Нет, - Кристина замахала руками. – Я ничего такого не думала.

Ей внезапно стало стыдно. Девушка ей помогла, избавила от лишних расходов, спасла от непорядочного автомеханика, а она… И в то же время, в груди свербело любопытство. Это только в американских фильмах вроде Трансформеров…

- Да ладно! – махнула рукой Алёна. Она ловко забросила под железный верстак маслёнку и нажала кнопку подъёмника. – Этот вопрос у тебя на лице написан. Сейчас колесо прикручу, докинешь меня, а я тебе по дороге расскажу.

Открылась дверь и на переднее плюхнулась Алёна. Теперь она не была похожа ни на автомеханика, ни на проститутку. Обычная красивая девушка. Она секунду наслаждалась впечатлением, потом по-ленински вытянула руку.

- Вперёд.

- Ну? Расскажешь?

- Да чего там рассказывать? – Пассажирка хмыкнула. - Дурацкая история. Я из Кадарницы приехала. Слышала такую?

Кристина помотала головой. Название было похоже на балканское, но где это – девушка не знала.

- Это деревенька в Октябрьском районе. Почти пустая. Год назад там и ста жителей не было. Я школу в районе окончила и рванула в областной центр, в Институт культуры поступать. Понятно, не поступила. Где я, а где культура. А после…

- Бедняжка, - чуть слышно проговорила Кристина.

- Ой, вот только жалеть меня не надо. Могла ведь отказаться. А ты ж поди – денег лёгких захотелось. Ну и докрутилась. Через год уже на трассе стояла.

- Ой! – Кристина всплеснула руками. Алёна профессинально подхватила брошенный руль.

- А дальше?

- А дальше всё только хуже и хуже. Чуть трубы не отморозила. Потом ещё кисту вырезали. В общем, на работу, как на каторгу.

- Бедненькая…

- Ага. До прошлого Нового года так мучилась. Ещё зима была, помнишь, какая? А я в чулочках и юбка до признаков пола. И вот… - Алёна сделала загадочное лицо.

Кристина разрывалась, пытаясь глядеть и на дорогу, и на пассажирку. Наконец, Алёне надоело её мучить.

- В общем, тридцатого декабря замёрзла, как сука. А тут останавливается возле меня Бэха. Не новая. Ну, я подбегаю и, чтобы не тянуть: «За две тысячи сделаю всё»

- Две тысячи? – разочарованно протянула Кристина.

- Ну да. А мужик такой: «Прямо всё?» Я киваю. А он: «Тогда лезь под капот. Ни хрена тачка не тянет, не пойму, что случилось».

- И ты полезла?

- А что нам, деревенским? Я в Кадарнице одна из молодёжи оставалась. Так что с семи лет и с баранкой, и с ключом разбираться училась. Любую технику. А у мужика всего-то заслонка дросселя залипла. Фигня. Пять минут работы.

- Ой, Алёнка! – рассмеялась Кристина. – Ну ты даёшь!

- Давала я раньше. А теперь вон – машины чиню. В общем, оказался это хозяин сервиса. Газитуллин Ильшат Рамильевич. Вот такой мужик, - Алёна показала большой палец. – Так мне и сказал: «Нечего тебе на трассе попу морозить. Я тут как раз сервис купил, а механиков толковых нет. Пойдёшь ко мне?»

- И ты согласилась?

- А чё я, дура? Конечно. Он только одно условие поставил – чтобы я на работу посексуальней одевалась.

- Зачем?

- Я тоже сначала не поняла. Раз пришла не накрашенная, так он взвился, чуть не выгнал. Это потом уже сообразила, когда клиенты друг другу раззвонили, что тут, мол, молодая сексуальная девушка гайки крутит.

- Много стало?

- У! Валом валят. Причём, у многих и работы-то на пять минут. Приезжают чисто посмотреть. А я денежку получаю. Больше, чем на трассе, между прочим.

Она усмехнулась и показала Кристине на автобусную остановку.

- Вот тут останови. И не забудь к концу января позвонить, я тебе скажу, какой подшипник купить нужно. Всё. Пока. С новым годом.

1955

1955

Игорь Андреевич сунул голову в кабину трёхтонки и улыбнулся молодому водителю.

- Тере.

- И тебе тере, добрый человек, - с улыбкой ответил тот. – Куда?

- Так-то я в Сомпу еду.

- До Котла-Ярве могу докинуть, - кивнул шофёр. – Я сланец сгрузил, в гараж возвращаюсь.

Гараж сланцевой шахты Игорь отлично знал. Ещё до войны бегал туда к деду. Оттуда до Сомпы полтора часа неспешного ходу. В животе плавно и радостно возник тёплый шар. А по дороге можно и на мызу в Айду-Лийве заглянуть.

- Годится. Мне от гаража и поближе будет.

- Ну садись, морячок.

Игорь Андреевич втащил тяжелый фанерный чемодан и установил его между ногами. Минуту поёрзал, устраиваясь на жёстком сиденье, затем кивнул водителю. Тот с силой дёрнул ручку переключения передач, старенький ЗИС-5 зло заскрежетал передачей, издал оглушительный рык и тронул с места. С минуту ехали молча, водитель лишь шумел коробкой, да еле слышно поругивался на залетающих в окна комаров. Наконец, Игорь не выдержал.

- А как ты понял, что я моряк?

Из Владика он ехал в отличной китайской дублёнке, купил ещё пару лет назад, в Шанхае. Шапка тоже была не форменная. Разве что прогары?

- Ты шарф свой видел, дядя? – усмехнулся водитель. – Я же сам срочную на пирсе в Риге отмотал. Так что глаз намётанный. Меня, кстати, Николаем кличут.

- Игорь.

- А по батюшке?

- Игорь Андреевич.

- Так что? В отпуск едете, Игорь Андреевич?

Игорь некоторое время помолчал, собираясь с мыслями, а потом неторопливо поведал свою историю.

Он родился не здесь. В Ленинграде. А в Эстонию приехал только в тридцать девятом, когда сюда перевели отца-военнослужащего. Мать, хоть и русская, родом была Котла-Ярве, так что смогла уехать вслед за мужем. Тем более, что здесь жил её отец, дед Игоря. Жил давно, ещё со времён Российской Империи, и всю жизнь работал на горючих сланцах. Вот к нему Игорёк и двинулся вместе с матерью, едва окончив семилетку. А в сороковом вернулся и поступил в училище Фрунзе.

- В Сомпе после этого дважды только и был, - продолжал Игорь. – В сороковом, когда после присяги три дня отпуска выделили, да в сорок первом, как раз перед войной.

Больше увидеть родных ему не удалось. В сорок втором принял сторожевик. На нём и отходил до победы. А там японцы зашевелились, и каплея-орденоносца перебросили во Владивосток, на один из «Осмотрительных». А через пять лет кинули на новенькую «тридцатку».

- Оттуда и списали, вот, - пожал плечами Игорь.

- Пил? – понимающе спросил Коля.

- Дурак, - моряк повысил голос. – Если бы пил, не так обидно было. Контузия.

- Так война же эвон, когда кончилась.

- Я тоже так думал. Меня в сорок втором контузило. Ну, пролежал неделю в госпитале. А фрица давить кто будет? Я на шипе без году неделя, надо авторитет нарабатывать. Вот и отпросился у врачей, не стал долёживать. А то уйдёт моя скорлупа без кэпа, и буду я по бережку ползать крабиком, ребят обратно ждать. Не знал же, что оно через пятнадцать лет аукнется.

- Как? – поинтересовался шофёр.

- Каком кверху! Самое хреновое. Качку я больше не переношу, понял? И нет, чтобы как у карасей – две недели морская болезнь и всё. Вот сколько качает, столько меня и выворачивает наизнанку. Что только ни делал. Только, похоже, надоело нашим айболитам со мной возиться, взяли и списали подчистую.

- И куда теперь?

- Пока не знаю. Думаю где-нибудь у вас на какой-нибудь сейнер пристроиться. Балтика-то что? Лужа. Не сравнить с океаном. Здесь и волн, считай, нет.

- Приехали, капитан, - вновь улыбнулся водитель. – Спускай трап прямо тут, а то нам с пассажирами в ворота нельзя.

Игорь шёл по тёмной тропинке между сосен и улыбался. До мызы осталось минут двадцать. Правда вечер, придёт уже после заката, но надеялся, что его не прогонят. Он бы после всего, что было, точно не прогнал. Они тогда проговорили всё время, сколько его оставалось. Он и к деду заскочил только сидор забрать, даже почаёвничать не успевал. Кто же знал, что случайное знакомство так обернётся.

Перед войной Игорёк был влюблён в одну местную девушку, Найму. Все парни в округе в неё были влюблены. А она вертела ими, как хотела. Но однажды всё-таки поддалась на уговоры русского паренька и согласилась прийти вечером на берег. Но когда он появился на месте встречи, вместо Наймы там сидела совсем другая девчушка. С косичками, обвязанными вокруг головы, в коричневом платье. На вопрос «где Найма» она ответила: «Воон! С Вилле Петерсом на лодке катается. Так что ты опоздал, морячок».

Игорь очень расстроился. В училище дали отпуск всего на трое суток, и одни из них уже прошли. Он рассчитывал, что остальные проведёт куда интереснее. А тут такое… Он лишь махнул рукой и отвернулся. Чтобы уйти.

- Эй, морячок, - позвала его девушка.

Он обернулся. А она медленно поднимала подол, демонстрируя обтянутые чулками ноги, и хитро улыбалась.

- Ты забыл опустить в щель портовый сбор, морячок, - проговорила она.

Игорь с минуту колебался, не решаясь сделать шаг навстречу, но собрался, постарался придать себе «вид лихой и придурковатый», как советовали в училище. Подошёл к девушке и, закрыв глаза, звонко поцеловал её в губы.

Двое суток молодые люди не отрывались друг от друга. Девушку звали Вайке, и она оказалась не только первой его женщиной, но и отличным человеком. Сам не заметил как, но за эти дни он влюбился по уши. Только перед самым отъездом Игорь опомнился и побежал домой, сдаваться под крепкую руку деда. И больше ни разу не видел красавицу Вайке. На память осталась лишь крошечная фотографическая карточка шесть на девять сантиметров. Она прошла с Игорем всю войну, согревая его в ледяных полярных водах. И до сих пор была цела и лежала в чемодане с подарками для единственной и самой главной в его жизни женщины.

Он остановился. От толстого ствола сосны отделилась невысокая тень и замерла на краю дороги.

- Добрый вечер, - как можно приветливее поздоровался Игорь.

***

Вайке проснулась с чувством неизбежного счастья, понимая, что сегодня должно случиться что-то очень хорошее. К тому же вновь приснился тот самый сон про того самого мужчину. Единственного, кого она любила, самого главного в её жизни. Она закрыла глаза и как наяву увидела их первую встречу. Вот он подходит. Красивый, стройный, синеглазый. А вот он расстроенный собирается уходить. И тогда Вайке, наперекор своему имени, сделала единственную в своей жизни абсолютно безумную вещь. «Ты забыл опустить в щель портовый сбор». И как только ей в голову пришло? Женщина даже сейчас краснела, едва вспомнив.

А потом были те два счастливых дня, полностью изменивших её отношение и к русским, и к мужчинам. Именно из-за Игоря она тогда отказалась ехать вслед за Наймой в Рейх. Надеялась, что когда придут освобождать их мызу, её Игорь будет в первых рядах. Да и Таави был уже год, он требовал ухода. А как она сможет растить мальчишку вдали от дома?

Больше никогда она себе подобных безумств не позволяла. Более того, стороной обходила всех местных ловеласов, что предлагали свою любовь, напирая на то, что она с ребёнком никому не нужна. Но Вайке знала, что это не так. Есть на земле один единственный человек, который с радостью примет и её, и своего сына. И она ждала. Спокойно, честно, с настоящей эстонской невозмутимостью. Ждала своего единственного мужчину. И сегодня сердце ей сообщило, что её ожидание подходит к концу.

Женщина поднялась, привела себя в порядок. С улыбкой кивнула, услышав, как Таави гремит вёдрами в курятнике. Хороший у неё всё-таки мальчишка. Ещё бы он меньше якшался с Петерсами. Эти двое его до добра не доведут. А то после смерти Сталина по всей Ида-Вируума пошли разговоры о том, что русским не место в Прибалтике, о возрождении «Лесного братства», вообще о выходе Эстонии из Союза. И эти двое замазаны в подобных делах по самые уши. Ходили слухи, что в убийстве второго секретаря райкома в прошлом году тоже виноват кто-то из Петерсов. А теперь эти, с позволения сказать, друзья подарили мальчику на четырнадцатилетие настоящий обрез. Так Таави носится с ним, куда ни попадя, из рук не выпускает. Как бы чего не случилось.

Но день прошёл на удивление спокойно. Она сделала все домашние дела, приготовила ужин и ждала сына, когда услышала далёкий выстрел. Тут же встрепенулась, выскочила на крыльцо. Минуту стояла, замерев, вслушиваясь в сгущающуюся темноту, но больше никакие посторонние звуки тишину не нарушали. А через полчаса пришёл сын, и Вайке стало ни до чего остального, потому что он втащил в дом тяжёлый чужой чемодан. Похоже, мальчишка собирался незаметно пронести свою добычу в кладовку, но увидел мать и замер.

- Таави, что это? – изумлённо спросила мать.

- Не знаю, - загадочно ответил сын. – Сейчас посмотрим.

Он вытащил из-под полы обрез, ловко сбил им оба замка, поднял крышку и удивился.

- О, мам. Тут твоё фото.

Вайке протянула руку и взяла карточку. Старенькая, ещё довоенная, размером шесть на девять сантиметров. С оторванным уголком и старательно заглаженной складкой, идущей через левое плечо портрета. Именно та фотография, которую она подарила когда-то на память самому главному в своей жизни мужчине.

Таблетка

Давид Иосифович Левенбук сгорбился за столом, задумчиво поигрывая пальцами скрещенных рук, и внимательно разглядывал вольготно развалившегося на стуле пациента. В общем-то ничего необычного. Таких из дюжины двенадцать. Чуть старше среднего возраста, болезненно худой, длинные волосы всклокочены. То ли не принимает во внимание собственную причёску, то ли отыгрывает образ Эйнштейна. Последнее, кстати, часто встречается, и не только среди пациентов психиатрической лечебницы. Вполне себе разумные люди делают нарочито беспорядочные стрижки, многие отпускают характерные усы. Но здесь, кажется, не тот случай.

- Итак, что я могу сказать, - Давид Иосифович шумно захлопнул карточку. – Никаких изменений. Параноидально-шизофреническое обострение. Вы, дорогой мой, почему таблетки не пьёте?

- Доктор, - пациент картинно заломил руки. – Я бы с радостью, поверьте. Но мой начальник охраны категорически запретил принимать неопробованные препараты. Заботится, знаете ли, о здоровье нанимателя. И правильно делает. Я же ему деньги плачу. Лучшую охрану смог найти. Лучшую!

- Да? – Левенбук вновь открыл карточку. На этот раз на первой странице. Козлов Иван Фёдорович. Пятидесяти одного года. Образование среднее. Временно безработный. Адрес… ага, это где-то в хрущёбах. Ну-ну. Охрану он нанял. Три раза ха. Доктор вновь закрыл документ. – И где же, позвольте поинтересоваться, ваша охрана? Что-то я в кабинете кроме нас двоих никого не вижу.

- Ха! Так я же чё? Я же сказал, что лучших нанял. У них такая маскировка, что я и иногда сам их не замечаю. Не хотят мешать шефу, - усмехнулся больной и почему-то добавил, - с.

- Мда… как всё типично. Ваша охрана, голубчик, является всего лишь плодом вашего больного воображения. Это характерно при вашем диагнозе. И именно его, воображение, я и собираюсь лечить. Собираюсь, собираюсь, а вы мне не позволяете.

- И не позволю! – Козлов ударил кулаком по столу, правда сдержанно. – Думаете, зря они о моей безопасности пекутся. Вы же все меня отравить хотите. Все! Вам же мои деньги подавай! Не буду! Не заставите вы меня вашу отраву жрать!

Пациент покраснел от возбуждения, глаза горели, всклокоченные волосы мотались взад-вперёд при выкриках. Руки рисовали такие кренделя, что, казалось, Козлов пытается иллюстрировать ими каждое слово. Он даже начал еле заметно подпрыгивать на стуле.

- Ну, голубчик, успокойтесь, успокойтесь. Никто не собирается вас травить. По крайней мере в этом кабинете. Вы же всё-таки к врачу пришли. Наше призвание помогать людям, а никак не наоборот. Да и таблетки. Они же запакованы в блистер. Как бы я их отравил?

- Врёте! Вы все мне врёте. Сидите тут и только и думаете, как бы мои сокровища себе загрести. А таблетки? Откуда я знаю, как вы их отравить сумели? Но ни за что не поверю, что они безопасные.

- Абсолютно безопасны, голубчик. Абсолютно. Вот смотрите, я только что одну из блистера достал. И ничего. А хотите, я на пару с вами таблеточку съем? Чтобы вам спокойнее было.

- Да! Ешьте, доктор. Ешьте. Только сначала вы.

- Ну хорошо. Как скажете.

Давид Иосифович ловко вывернул таблетку из упаковки и положил в рот. Взял со стола стакан с водой и в два глотка запил препарат. Закрыл глаза и досчитал до десяти. После чего с улыбкой посмотрел на пациента.

Точнее, на то место, где ещё минуту назад сидел Козлов. Как там его по батюшке? Левенбук опустил взгляд на карту пациента. То есть на то место, где была карта. Или не было? Или это вообще не пациент, а очередное обострение? Ох, давно уже пора валить из этой проклятой больницы. И лучше всего туда, к дочке. Она говорила, что для родного отца всю Хайфу переворошит, но местечко найдёт. И только он что-то не торопится. И, похоже, очень зря. Так и самому можно вместо белого халата в рубашку с длинными рукавами переодеться. Хорошо, коллеги пока ничего не замечают.

Давид Иосифович выпил на всякий случай ещё одну таблетку и выглянул за дверь. Никого. Да и до конца дня осталось всего два часа. Досидит уж как-нибудь.