Рассказы сельского Диогена

Пришлый человек. Ч I Ночной гость

Леньку в деревне не что чтобы не любили, нет. Побаивались немного. Странный он, Ленька-то. По мне так не столько странный, сколько чудной, что ли. Это да. Не такой как все. Я, когда уже студентом-то стал, городским, Диогеном Леньку прозвал.

Тот тоже чудным был. В пифосе – кувшине таком здоровом – спать укладывался. И такой же, как Ленька, безобидный был. Только вот тоже странный – днем, вон, с фонарем зажженным по городу бродил, все людей средь бела дня отыскивал. Чудной, в общем.

Говорили, что дед у Леньки колдуном был и жил на окраине нашего села, аккурат за кладбищем и у самой кромки леса. Так колдунам и положено – на окраине жить. Еще говорили, что роста он был невысокого, летом и зимой в тулупе ходил. Овчинном. Облезлом. Причем вывернутом наизнанку.

Вечно черные волосы колтунами взъерошены и борода нечесана. И еще валенки на ногах. Что летом, что зимой. Одни и те же, серые, стоптанные и без калош. Картину дополняла трубка, с которой Ленькин дед никогда не расставался. Дымил как паровоз и кашлял постоянно. Громко. На полдеревни. Ребятишки, как кашель его услышат, так, значит, и разбегаются. Причем табак Ленькин дед сам, значит, изготавливал.

Травы, там, какие-то собирал и сушил. А как посмотрит на кого пристально, так и не знают в деревне что делать – то болезней ждут, то еще какой напасти.

Оттого старались деда Ленькиного в деревне не обижать. Да и не пообижаешь его особо – дед-то кузнецом был, один чуть ли не на всю округу. Ограды кладбищенские, старинные которые, все его. Мне Ленька их показывал

Они стоят все больше вокруг давно уж заброшенных могил, поросших бурьяном – за ними и холмики-то могильные еле видны, где с покосившимися деревянными крестами, где со старыми могильными плитами с полустершимися на них черно-белыми фотографиями. Ленька деда своего помнит, но очень смутно, отец пару раз как-то брал его в кузню.

– А они, кузнецы, слышь, все ведь колдуны, – говорит мне Ленька, зевая. Встал он сегодня рано по какому-то делу, для него важному, как он мне сам поведал. Вот спать ему и охота. Небо августовское только-только звездами украсилось и ветром, кажется южным, лицо поглаживает, словно напоминает: «Сиди, мол, наслаждайся. Скоро осень, в город возвращаться, к учебе….».

И вот сидим у Леньки во дворе, слушаем, как то его корова, то соседская в своем катухе мычит, заставляя петуха – то Ленькиного, то соседского – ворчать на нашесте. Друг мой в неизменных своих калошах резиновых, которые ему на два размера больше, и в штанах таких непонятных, на робу похожих и коротких.

Никогда не видел, чтобы Ленька штаны по размеру носил. Телогрейка на плечи накинута. Волосы светлые, вьющиеся – ими, и еще вот глазами – голубыми – высокий и худой Ленька от деда-колдуна своего низкого, приземистого да чернявого отличается.

Сидим, мне домой и неохота вовсе, я-то, в отличие от приятеля своего, выспался как следует, и настроен Леньку дальше сегодня слушать, о чем и сообщаю ему. Про деда-колдуна побольше мне узнать хочется. А ему взамен обещаю про город и про трамваи в нем рассказать. Хоть и надоело мне каждый раз про это ему – в сотый, наверное, раз – вещать.

– Ладно, слышь, – махнул Ленька рукой, ударил себя ладонью по коленке, поднялся, потянулся и говорит:

– Слышь, пойду чаю тогда сделаю. Ох и люблю я Ленькин чай. Обычно он его с чабрецом заваривает. Я тоже так пробовал, даже спрашивал у Леньки, сколько он в чашку чабреца этого кладет, но не получалось у меня так. Не такой чай.

У Леньки он особенный – может, это потому, что и сам Ленька особенный, не такой как все? Диоген, одним словом.

Не было друга моего минут пятнадцать, я уж заскучал, по двору слоняясь, то сонное кудахтанье кур с недовольным брюзжанием петуха, то далекий рев деревенских «Восходов» да «Минсков» слушая. Но, смотрю, выходит Ленька, две кружки алюминиевые в руках держит, с чаем горячим. Без сахара. Не признает Ленька чай с сахаром. Говорит: «Слышь, не чай это, если сахар-то бухнуть, будет».

Я с другом не спорю, только вот от сахара отвыкнуть никак не могу. Но это когда сам завариваю. А для Ленькиного-то чая никакой сахар и не нужен вовсе. Приятель ставит свою чашку на лавку нашу деревянную, посеревшую от времени, и опять в дом уходит. Возвращается с двумя большими кусками пирога с яблоками. Еще теплого. С корочкой румяной. Маманя его только-только испекла.

– На, – говорит она Леньке, – тащи на двор, а то, поди, опять допоздна засидитесь.

Засидимся, надеюсь. У меня ж каникулы, да и Ленька не в колхозе работает, отоспится завтра. Садится он, кружку двумя руками держит, на чай горячий дует.

– Слышь, а деда-то моего похоронили не на кладбище, а возле дома его, как раз возле леса.

– Это чего так? – спрашиваю. Ленька плечами пожимает, делает глоток, кусает пирог, жует не спеша. Что ему мое нетерпение? Прожевал, еще чаю отхлебнул. Я за это время полкружки выпил и почти весь кусок своего пирога в рот запихал.

– Так колдунов же нельзя на кладбище хоронить-то. Не знал, что ли?

– Не-а.

– Нечистые они считаются, слышь. Люди боятся, что из могил вылезают по ночам и бродят по деревне. Неупокоенные. Не принимает их мать-земля-то. Такие дела. И чтобы, значит, не выбрались, им, слышь, либо кол осиновый в грудь надо вбить, либо в болото выбросить. Они ж, горемыки эти, пить все время хотят.

– А если в это самое болото их не выбросить, что будет? – спрашиваю, с оторопью представляя картину: стоят мужики да бабы деревенские. Суеверные. При бледном свете луны. Ночью естественно. На кромке леса. Возле дороги, давно нехоженной да репейником поросшей. Стоят. Переговариваются вполголоса. Мужики берут лопаты нехотя, широко крестятся, откапывают гроб полусгнивший, на робкие протесты какого-нибудь сердобольного мужичка, чаще из родственников несчастного, злобно цыкают, потом несут горемыку неупокоенного этого и в болото затхлое бросают.

– Если не выбросить, они засуху наслать могут. А в болоте они от жажды и избавляются.

– И что, деду твоему кол-то осиновый вбили? – спрашиваю, кутаясь в телогрейку, скорее не от холода – вечер-то теплый, сколько от озноба, вдруг на меня напавшего.

– Да кто их знает, могилу то вроде не раскапывали.

–А что, Леньк, дед твой и вправду колдуном был?

– Колдуном-не колдуном, но отец мне как-то рассказывал, что история с ним, с дедом-то моим, однажды приключилась. Необычная. Сказал это Ленька, и еще глоток чая сделал. Большой и неспешный. Потом пирога откусил кусок.

– Ну и, что за история-то? – допытываюсь до приятеля. А он прожевал, запил чаем еще горячим, пятерней волосы нечесаные пригладил и говорит, опять не спеша так:

– Мне как-то отец рассказывал, что однажды встретил в дедовой кузне странного такого человека. Невысокого, слышь, вот ниже тебя даже. А я тогда где-то под метр семьдесят два ростом был.

– Смуглый такой и смурной все время гость дедов ходил. И из-под войлочной шапочки волосы черные торчали. Кучерявые. Чернее, слышь, чем у деда. А борода и того чернее, словно смоль, и, слышь, заплетена в косички. Отец этого чудного дядьку помнит.

Тут Ленька поставил кружку на землю, стукнул себя по коленкам и на меня смотрит. Он так всегда делает, когда его поражает что. Ну, я на него уставился, а он повторил:

– Представляешь, борода с косичками. Я как-то, в силу воображения, что ли, слабого, не был впечатлен ни косичками, ни бородой заплетенной, и с нетерпением вывожу Леньку из ступора:

– Ну, дальше-то что было, откуда этот, с косичками бородиными взялся-то?

– Не спеши, борода эта непростая у дядьки того была.

– А он молодой был или старый? – пытаю друга.

– Да я что-то не спросил у бати-то. Да не старый, наверно, раз деду в кузне помогал. Да и сам-то дед тогда помоложе был. Хотя, знаешь, старики говорили, что сколько помнят деда моего: он всегда в тулупе да валенках своих стоптанных ходил и возраста одинакового. Молодым никто его припомнить не мог.

– А где твой дед отыскал-то чудного дядьку?

– А-а, – поднял палец кверху Ленька, – в этом-то вся и штука. Дед отцу рассказывал, что как-то осенью: холод, дождь, ветер по трубе гуляет, угли в печке давно остыли; так вот, слышит дед как собака во дворе забрехала.

«Кого, – думает, – нелегкая принесла?» Тем более что дом его и в ясный-то день все обходить старались. Дед даже подумал, что это смерть за ним пришла, чтобы, значит, прибрать его.

Подымается он с лавки-то, в валенки ноги пихает, тулуп накидывает, кочергу – а мало ли кто там шастает ночью-то непроглядной – в руку берет, и выходит. Глядь, перед калиткой дядька этот и стоит, под дождем, весь промокший. И на нем что-то вроде ночной рубахи и надето всего. А еще повязка какая-то набедренная с какой-то бахромой на одной стороне. На него собака брешет. Лаем захлебывается. Вокруг не токмо, слышь, дождь, но и ветер, чуть не с ног сбивает, гром.

– Стоп-стоп, – перебиваю я Леньку и усмехаюсь, – ты что брешешь, какой гром осенью-то?

– А вот такой, я и сам такой же вопрос бате задал. А он ответил, что гром самолично слышал, как и многие тогда в деревне. И собаки в ту ночь не у одного деда моего брехали, но, поди, у всех в деревне. Разговоров-то потом было. Не только ведь громыхало, но и молнии, слышь, сверкали, словно летом или весной.

Я, конечно, про «брешешь» погорячился, Ленька ведь никогда не врал, да и не умеет он это делать.

– Дед-то, слышь, как дядьку энтого увидал, значит, так и кочергу из руки выронил и, как он отцу-то рассказывал, перекрестился и дядьку того тоже перекрестил.

– Зачем? – спрашиваю.

– А дед его то ли за черта, то ли за заложного покойника, ну висельника там или утопленника, принял. Подумал, что он, бедолага, из могилы выбрался и бродит неупокоенный.

Мне от этих слов в летний вечер еще холоднее сделалось.

– И что, исчез, черт-то этот?

– Какой там, – отвечает Ленька, – стоит, руками себя обхватил, трясется от холода, вымок весь.

Дед это заметил и понял, что не черт перед ним и не мертвяк, а живая, значит, душа, ну и в дом пригласил, на собаку цыкнув, чтобы, значит, не брехала попусту. А она, глупая, не умолкает. Ну, в доме дед печку растопил, фуфайку дядьке тому дал; говорит, мол, снимай, рубаху-то твою, высушим. Тот снял, сандалии скинул. Слышь, а на ногах у него что-то вроде обручей металлических. Дед подумал первым делом, что кандалы и испужался – может, беглый какой из тюрьмы. Потом поглядел, вроде, и цепей нет, не кандалы, а украшение какое-то чудное. Ленька помолчал немного, пятерней волосы потеребил, посмотрел на меня и говорит с удивлением:

– Представляешь, по деревне осенью, в грязь непролазную, в сандалиях ходит! Интересно, что фактическое отсутствие одежды на теле ночного гостя моего друга удивило меньше, нежели отсутствие сапог на ногах.

Ленька продолжал:

– А еще дед отцу рассказывал, что у дядьки на шее, на шнуре, кольцо большое висело вместо креста. Чудно, правда? Но это ладно, вокруг тела у него двойной шнурок намотан. Дед заинтересовался, что за штука такая и зачем ее вокруг тела обматывать-то?

Потянулся рукой, пощупать хотел. Гость же, слышь, как вскочит, фуфайку с плеч скинул и аж в другой конец дома отпрыгнул, в самый темный. Его и не видно оттудова, только глазами своим черными водит, за полено схватился, бубнит ругательства какие-то. Тут дед ему говорит, что, мол, ладно-ладно, ты успокойся, садись, а тот его не понимает, лопочет что-то не по нашему. Тут я Леньку перебил:

– Стоп, погоди, а он что, по-русски не понимал, что-ли?

– В том-то и дело, что нет. Дед сначала подумал, что гость его незваный – немой, что-то мычит себе под-нос. Ан нет, разговаривал он, только как-то по-свойски, не разобрать. В общем, гость малость успокоился, полено положил, подошел к огню осторожно, фуфайку обратно на плечи накинул. Дед тем временем чаю вскипятил, яблок печеных антоновских достал, чабреца сушеного принес, чтобы, значит, в чай кинуть. Тут гость его оживился, показал знаками – дай, мол, траву эту посмотреть. Дед, слышь, ухмыльнулся – мол, не бойся, не отравлю.

Дядька тот траву долго нюхал, к губам прикладывал, бормотал что-то, потом кивнул и отдал ее деду-то: ну, значит, можно, бросай в чай. Дед еще каравая кусок достал и шмат сала отрезал. В общем, повечеряли они, посидели.

Гость всю еду обнюхал, рассмотрел с интересом и потихоньку носом клевать стал. Ну и уложил его дед на печь теплую, натопленную. Тот сначала даже лезть не хотел, все шнурок свой на брюхе щупал, бубнил что-то, но потом взобрался и, как дед отцу рассказывал, через минуту захрапел. И тут, слышь, дождь сразу прекратился и собака брехать перестала.

Дед посидел еще, подивился всему произошедшему, лампаду перед старинным потемневшим образом Николы Угодника затеплил – чего давно уж не делал – да и на боковую отправился; правда, заснуть долго не мог, все ворочался, уж больно гость необычный посетил его, но потом все же заснул и, слышь, отец говорил, что дед ему рассказывал, будто в ночь ту сны ему чудные снились: огромная река, а круг песок – куда глаз не брось.

И он, в валенках своих и тулупе овчинном, вроде, в городе каком и перед ним дом такой огроменный, похожий на ступеньки. А на самой вершине дядька энтот, которого он приютил, стоит, на деда моего смотрит пристально. Дед аж проснулся; глядит, гость его похрапывает мирно, тулупом укрытый. Ну, дед перекрестился, попросил Николу Угодника охранить его, гостя перекрестил, и снова заснул.

Ленька помолчал немного, потом в дом сходил и еще чаю принес. Горячего. Чтобы сон отогнать. Мне-то и так спать не хотелось, наоборот, любопытство разбирало – что там дальше-то было. Я и спрашиваю друга:

– Ну, дальше-то что было?

– А утром дед проснулся, а гостя на печи нет. «Скрал что и убег», – подумал дед. Но не испужался. Брать-то в доме особенно нечего. И тут слышит он на дворе звуки какие-то, топанье да бормотанье, вперемешку с кудахтаньем кур и ворчанием собаки. Правда, слышь, она уже и не брехала вовсе. Признала, видать, гостя за своего.

Выходит дед на двор, а там гость его песком – у деда куча песка перед домом свалена была – натирается, уши, лицо, тело им натирает. Кряхтит и фыркает от удовольствия. Аж подпрыгивает, сандалиями на босу ногу по луже шлепая, кур дедовых распугивая. Деда увидал и даже, кажется, улыбнулся, что-то там знаками показывает. Ну, дед догадался – воды, мол, давай, чтобы песок энтот смыть, значит. Дед церемониться не стал – из колодца ведро воды набрал да на гостя своего и вылил. Тот аж еще быстрее заплясал.

«Словно черт, только хвоста да рогов не хватает», – подумал дед. Ленька усмехнулся, да и я улыбнулся, представив эту картину: воду, по бороде в косички заплетенную, стекающую, да волосатого мужика, всего в песке измазанного, босиком по лужам и грязи скачущего.

Поулыбались мы с другом-посмеялись и он продолжил: – Ты, слышь, не забудь, на дворе-то осень, хотя в то утро после дождя солнышко сквозь облака, как рассказывал дед, проглянуло и даже теплее обычного было.

В общем, несколько ведер дед на гостя своего вылил. Тот аж рычал от удовольствия и, словно бык, головой во все стороны вертел. Смыл он с себя песок энтот, шнурок на брюхе поправил, кандалы свои на ногах пощупал, фуфайку накинул и в дом пошел. Даже с некоторой важностью. Перед самым порогом сандалии мокрые и грязные скинул, пробормотал что-то под нос и босой к столу направился. Правда, на полпути к столу он вдруг остановился и направился к окну – ночью-то дождливой его не разглядел. Подошел. Долго стекло оконное трогал, раму. То так, то этак пощупает. Дед уж его торопит: мол, чай-то остынет, заболеешь еще с обливания своего. Ну, гость отошел от окна, сели они с дедом завтракать. Чаю дед вскипятил, шмат сала недоеденный достал, ведро молодой картошки из погреба вынул – ну, чтобы на вечер испечь.

После завтрака гость знаками показывает деду: мол, что-то важно сказать хочу. Пожал дед плечами и пошли они с гостем на двор. Что-то важное узнавать… Продолжение следует.

23 – 31 августа 2016 года. Королёв – Москва

Пришлый человек. Ч II В поисках волшебного тамариска

Ленька снова зевнул, не первый уже раз за вечер, я аж заерзал на лавке нашей деревянной: мол, сейчас возьмет и скажет: «Слышь, давай завтра дорасскажу, а то глаза слипаются». А мне страсть как хотелось именно сегодня дослушать про необычного и чудного – как и сам Ленька – гостя, к деду его посреди темной осенней ночи заявившегося. Но друг мой потянулся, пятерней космы свои русые нечесаные пригладил, снова сладко и протяжно так зевнув, продолжил: – Ну, в общем, слышь, наплескался гость утром во дворе, грязь сандалиями намесил, кур распугал и пошел в дом, дед его уж завтракать ждал. Тут я перебил друга: – Так ты про это рассказывал уже, не повторяйся, Леньк, вроде как дядька этот, с кандалами на ногах и шнурке на пузе, стал деда твоего на двор звать. Уже после завтрака. – А, да, точно, – оживился Ленька, хлопнув себя по коленкам, – гость энтот дедов, как со стола убрали, знаками начал показывать, мол, пойдем на двор и даже за рукав деда тянет, торопится не пойми куда. «Ладно-ладно, – отвечает дед, – пойдем, куды ж от тебе денешься». А во дворе у деда глина была, аккурат рядом с песком зачем-то свалена. Я ее так смутно-то помню – лепил из нее солдатиков всяких. Дед глину энту из карьера, что за нашим кладбищем деревенским находится, притащил. Смотрит, гость глину пальцами своими выковыривает и давай лепить из нее что-то, слышь, навроде кирпичей маленьких.

«Ты что, из энтих кирпичей сарай себе собрался строить?» – спрашивает дед с улыбкой. А гость шутки не понял, ковыряет пальцами, лепит, бормочет что-то при этом на свойском языке. Несколько таких вот штук налепил, потом подошел к верстаку, взял гвоздь ржавый, сел на пеньке возле дома и давай что-то там царапать.

«Ишь, забаву себе сыскал, – подумал дед, может, энто, того, игра какая?». А гость, слышь, на деда и внимания не обращает, царапает себе. Дед думает: «Зачем он меня на двор-то позвал? Сидел бы себе забавлялся или мне вон лучше в кузне или по хозяйству помог. Делов-то много и проку больше бы было». Ленька помолчал, на небо, звездами августовскими усеянное, посмотрел, опять зевнул и продолжил: – В общем, битый час он так сидел и на глине энтой царапал, бубня что-то себе по нос и, по временам, шнурок свой на брюхе ощупывая. А потом, слышь, собрал все энти свои кирпичи и в дом потащил, один по дороге выронив. Прям в грязь.

В доме он их перед печкой аккуратно сложил, перебрал. И деду знаками показывает: мол, давай печку растапливай. Дед удивился, затылок чешет, трубку набивает: «Накой ее сейчас-то растапливать? Гляди, солнце вон светит, даже припекает малость. Вот стемнеет, похолоднее станет, тогда затопим, картошечки спечем». Но гость, как завороженный, опять деда за рукав схватил, заслонку открыл.

В общем, растопить просит. Ну, тут дед сдался. «Не отстанет ведь», – подумал. «Ладно, пойдем, поленьецев принесем». Гость понял, с готовностью вскочил, сандалии свои обул – а он, слышь, в дом когда заходил, сразу их скидывал, –и на двор с дедом чуть не бегом, кур разгоняя.

Ну, принесли они дров-то, гость сложил аккуратно на них кирпичи свои глиняные, гвоздем исцарапанные. Я бы даже сказал, что не кирпичи это – для них они здороваты, для кирпичей-то были, – а таблички такие. Пробормотал он что-то под нос себе и махнул деду рукой – мол, можно растапливать. Ну, дед и растопил.

Гость сидит на табуретке, с любопытством слушает как поленья трещат. Битый час так просидел. «Без дела», – еще с досадой подумал дед. За это время сам-то дед и телка напоил, и собаку накормил, и курам зерна насыпал.

А потом еще и косу заточил, хотя она и без надобности осенью, но, все равно, раз неточеная, то не порядок. Как дрова в печке прогорели да в угли, красными огоньками переливающиеся, превратились, гость все порывался таблички свои достать. «Да погоди ты, – говорит дед, – дай углям-то остыть». Гость кивнул, дождался, потом таблички свои вытащил еще теплые, разложил их на лавке и тут, кажись, догадался, что деду, может, в чем по хозяйству подсобить надо. Ну, дед себя ждать не заставил. Ему как раз ограду нужно было справить для Иван Пантелеича покойного, он помер как раз тады недавно. Ты не слыхал о нем? – Не, – отвечаю с нетерпением, – об Иван Пантелеиче не слыхал, давай дальше рассказывай про дядьку чудного. – Ну, в кузне дед научил гостя раздувать огонь в горне, а так вообще гость, слышь, на подхвате был: принеси-подай, но трудился, как дед потом отцу рассказывал, справно; работу, которую дед думал два дня ладить, за один справили. Тут и к обеду дело приспело. Дед щи подогрел, смотрит на гостя – как ему еда-то такая. Видно ж, что он нездешний. Кто знает, может, в тамошних краях, откуда гость-то его заявился, щей и не едят вовсе. Да нет, все слопал, вместе с салом да черным хлебом. – А потом дрыхнуть после обеда завалился? – попробовал пошутить я. – Не-а, – усмехнулся Ленька в ответ, – таблички энти на столе разложил, давай деду что-то там объяснять, на себя пальцем показывать. И тут дед, слышь, догадался: гость так вот знакомится и о себе вроде как рассказывает. Повнимательнее стал дед вслушиваться и, кажись, понял как гостя его зовут. Помолчал Ленька, а потом вдруг, ну ни к селу-ни к городу, спросил с удивлением: – Слышь, а ты, што, и вправду об Иван Пантелеиче не слыхал? Мы, когда на кладбище-то с тобой были, ограды, дедом выкованные смотрели, я тебе на нее – на Иван Пантелеивичу-то – показывал, она еще покосилась малость. Ленька еще помолчал, а потом произнес: – Слышь, давай сходим на днях, ограду-то подправим, а то у Иван Пантелеича никого и не осталось, померли все. – Сходим-сходим, – пробурчал я с небольшим раздражением, дальше-то что было? Рассказал дядька этот, откуда он взялся? – Не торопись, – ответил Ленька, – куда спешишь-то? Ну и вправду, спешить-то нам с другом было некуда. – Стал он, – говорит приятель мой, – то на таблички энти показывать, пальцем по надписям водя, то себя энтим же пальцем в грудь тыкать и говорить что-то свое. Мудреное. Дед затылок чесал, плечами все пожимал, не понимая, что гость от него хочет-то, а потом догадался – представляется он так, слышь. Имя свое назвать хочет. – Ну, ты, Леньк, говорил уже об этом, что знакомиться он с дедом твоим пытался. И что, получилось? Ага, – прям обрадовался друг. И продолжил: – Только имя у гостя какое-то мудреное оказалось Дед слушает, все никак разобрать не могёт. Он таких имен нерусских отродясь не слыхивал. Что-то, как он потом отцу-то моему рассказывал, вроде Луки, только длиннее гораздо. В общем, слушал его дед – слушал, да так и не выговорил имя-то гостя свово, так и стал его звать: Лука. Ну он, Лука энтот, и смирился вроде. Дед его даже крестил. – Это как, – спрашиваю? – Так по нему ж, по гостю энтому, видно, что нехристь: шнурок на брюхе, кандалы на ногах, кольцо на шее, а креста нет. А я тогда, в годы свои студенческие, в Бога вроде как верил, свечку, вон, перед сессией в церковь не забывал зайти поставить, но как-то вот особо в делах религиозных не разбирался, да и не интересовался тогда ими. Когда мне было лет двенадцать, дядька мой, по бабушкиной инициативе, свозил меня церковь и крестил. А дальше как-то и все – в церковь до жизни своей студенческой я и не захаживал. – Слушай, – спрашиваю Леньку, – дед-то твой колдуном был, как он дядьку-то этого крестил, да и вроде поп для этого нужен. Ленька в ответ только рукой махнул: – Да где тогда попа-то найдешь, церкви и в нашей, и других деревнях порушенные стояли или в зернохранилища с конюшнями превращенные. А колдуном деда в деревне звали, ну и я повторял за всеми. Говорил же про поверье деревенское: раз на отшибе живет, так и колдун значит. – А как дед его крестил-то? – А у него, слышь, вода святая была. Самая настоящая. Он каждый год, на Ильин день, в Столпцы на ярмарку ездил. А там, на всю округу, одна церковь действующая и была… – Ну да, знаю, – перебил я друга, – меня ж в ней самого и крестили, помнишь, я тебе рассказывал, как мы с дядькой на ярмарку эту на великах ездили, он меня обратно еще на буксире тащил. – Ага, ну водой энтой, святой, дед три раза гостя-то своего окропил, перекрестил. Тоже три раза. Улыбнулся и сказал: «Ну вот, теперь ты никакой-то там бусурман, а Лука». И даже крестик из сундука достал и на шею Луке повесил. Лука не возражал, крестик долго потом с интересом разглядывал. Ленька еще помолчал, а потом говорит, пятерню в гриву свою запустив: – Деда-то моего по дурости похоронили на отшибе, мы его перезахоранивать не будем, но давай крест деревянный на могилу справим, попа позовем, чтобы он, значит, панихиду по нём отслужил. – Давай, – с готовностью согласился я, да и самому было интересно сходить на могилу Ленькиного деда глянуть, я ведь ее только издалека видел. Ленька посидел, помолчал и продолжил: – Как солнце зашло, дед с Лукой повечеряли картошечкой, Лука все газеты старые, которыми дед печку растапливал, рассматривал, по буквам пальцами водил, да головой вертел.

Буквы и картинки его очень заинтересовали, как и трубка дедова. Дед и ему трубку-то набил – затянулся Лука, да давай кашлять, дед ему всю спину отбил, похлопывая. Потом-то Лука уже трубку у деда не просил. На следующий день он деду в кузне помогал, а как свечеряло, словно покой потерял: опять за таблички свои засел, что-то деду внушает, знаками показывает.

Опять долго дед не понимал, что Лука от него хочет, но потом, худо-бедно, догадался: в лес он его зовет. Тут дед-то обрадовался: «О, – говорит, – это можно. Щас как раз после дождя грибочки пошли, да и трав кой-каких насобираем, не время для них уже, но все же».

И вот утром, слышь, растолкал дед Луку, сапоги на него болотные примерил, да портянки научил завязывать, свитер старый, штопаный-перештопанный, достал, гостю вручил и фуфайку, что потеплее, на него напялил, дал корзинку плетеную. Я как представил дядьку этого чудного в таком виде и аж заулыбался в темноте. – Пошли они в лес, дед грибы и ягоды собирает, травы нужные находит, все Луку делу этому обучить пытается, а тот сам не свой, от одного дерева к другому бегает и все, отчего-то, грустнее становится. Ни ягоды, значит, ни грибы его не радуют.

Ну, дед пожал плечами, насобирал целую корзинку свою и гостеву, к обеду и воротились они домой. Дома дед, слышь, грибы чистит, радуется, а Лука в угол забился, молчит, смурной такой сидит, а то во двор выйдет, голову руками обхватит, и ходит так битый час.

Таким, смурным, батя-то мой его, видать, и встретил. Дед, слышь, и переживать начал уже: мол, не заболел Лука-то? Давай пытать его, знаками спрашивая: мол, болит, штоль, где? Тот только отмахивается. Ну ладно, почистил дед грибы-то, сварил суп из них с картошечкой, горбушки хлебные чесноком натер и Луку обедать позвал. После трапезы-то тот оживился и давай деду объяснять причину грусти своей. Долго дед соображал, пытаясь понять, что Лука хочет сказать, но, кажись, в конце концов, докумекал: дерево какое-то мудреное гость в лесу искал и не нашел, а что за дерево, как Лука не объяснял, так дед понять и не смог. – И что, так не нашли дерево то, и не узнал твой дед, как оно называется? – спросил я Леньку. – А вот слушай, что дальше было. Дед потом отцу рассказывал, что вот легли они спасть и снится деду, будто он в лесу нашем, на поляне, а там, посреди нее, значит, дерево какое-то мудреное растет, им, дедом-то моим, раньше никогда и невиданное: чем-то на иву похожее, только, слышь, с листьями розовыми. Проснулся дед ни свет ни заря, давай Луку тормошить: мол, вставай, собирайся, кажись, знаю я, где дерево-то твое растет. Тот аж как ошпаренный вскочил, чуть ли не босиком в лес побежал, дед его насилу остановил. «Не спеши, – говорит, – я сейчас чайку вскипячу, а потом пойдем».

Лука кивает, но видно не терпится ему в лес-то. Пока чай пили, дед кой-как сон свой пересказал гостю. Уж не знаю как он это делал, но Лука понял и вперед деда в лес побежал. Вроде даже сам дорогу нашел на поляну. И вправду на ней дерево это и стояло. Диковинное. Лука деда за рукав дергает. Улыбается, на дерево показывает, что-то говорит и руками машет. Ну тут дед догадался – тамариск это перед ним. Нездешнее дерево… Продолжение следует

2 – 4 сентября 2016 года. Королев – Москва, и, соответственно, дорога туда и обратно

Пришлый человек. Ч III Тайна имени

Совсем стемнело, августовское небо, словно драгоценным ковром, украсилось россыпью звезд, на которые мы с Ленькой, минут десять, молча смотрели. Друг допивал остывший чай, а потом продолжил:

– Лука подошел к этому дереву, тамариску, и, слышь, бубнить что-то начал, будто молитву читает, гладит ствол, ветки так почтенно ощупывает.

– А зачем? – спрашиваю. – Да вроде как тамариск этот диковинный, священный в тех краях, откуда он родом; ну, дед так отцу рассказал.

– А сам-то дед чем занимался, пока Лука тамариск этот обхаживал. – Да кто его знает, – усмехнулся Ленька, – грибы да ягоды, наверное, собирал. Он, кстати, к делу этому нужному и Луку своего приучил. Они ж потом в лес-то несколько раз ходили. Гость его грибником будь здоров каким стал.

А тогда Лука насобирал веток этих тамарисковых, домой принес, аккуратно так разложил, несколько дней сушил, а затем даже снадобья какие-то из них сделал, чем деда заинтересовал. Отец, мальцом когда был, сушеные ветки эти тамарисковые видел.

А случилось как-то – дед захворал. Осень, погода-то промозглая, дожди да сырость, вот деда где-то и продуло. Хоть он зимой и летом в тулупе ходил. Так Лука его лечил.

Сначала воду вскипятил, заставил деда лечь, раздевшись до пояса. Что-то такое с травами сделал, они дымиться начали, словно дедова трубка, потом бубнил что-то, а затем напиток какой-то сделал. Горький – ну, как дед рассказал – из тамарисковых веток и заставил деда выпить.

Ну и, понятное дело, деда – несмотря на все его сопротивление – на печке устроил и, пока он хворал, самолично ее топил. Так, слышь, дед поправляться начал. Лука ему все объяснить после пытался, что стряслось с ним. Дед долго в ум-то взять не мог, что гость ему говорит, но после вроде понял. Это, слышь, демоны так деда погубить хотели.

И кличут их, – Ленька прям по слогам произнес: – Асаг. Представляешь? Ходим мы-бродим, а вокруг нас всякие Асаги обретаются и извести нас хотят. В другое время я бы, пожалуй, рассмеялся над Ленькиными суевериями, но сейчас, ночью, с перспективой идти одному домой…

В общем, мне было не до смехак: идешь, а тут под каждым кустом по Асагу. Друг, видать, понял мое состояние и с усмешкой добавил:

– Но Лука еще говорил деду, что нас защищают добрые духи, Шеду и Ламассу называются. Они, слышь, как потом Лука на песке деду нарисовал, с телом быка, головой человека и крыльями как у орла.

Ну тут мне и вправду легче стало: думаю, не только под кустом всякая нечисть скрывается, но и Шеду с Ламассу эти рядом со мной пристраиваются.

Идешь вечером или, лучше, ночью, а над тобой бык с головой нашенской и крыльями орлиными. Про то как Асаг этот – будь он неладен – выглядит, я что-то спрашивать у друга не решился. И до сих пор не жалею об этом.

– Но им, как рассказал деду Лука, помогать надо с этими самыми зловредными демонами бороться.

– Как? – спрашиваю.

– Ага, вот и дед тоже у Луки об этом пытал. И тот ему ответил, что, мол, с помощью разных заговоров специальных, которые Лука над дедом-то больным, слышь, и читал. В общем, дожили они так до зимы, Лука деду по хозяйству подсоблял. Дед его, понятное дело, в деревню не брал с собой, чтобы, слышь, разговоров разных не было. А они, разговоры-то энти, все равно были. Куда ж без них в деревне.

Кто болтал, что бес какой-то у деда в доме поселился, кто – что из тюрьмы кто-то сбежал. И дед его, беглого, укрывает. С тех пор о деде в деревне совсем мнение утвердилось как о колдуне.

Но батя-то твой знал, что это не так, – перебил я Леньку, – знал, что не бес там у него живет и не беглый какой.

– Да знал, – махнул рукой Ленька, – только ты ж сам видел батя-то мой молчун. Да и когда Лука у деда жил, он мальцом еще был. А после, как деда-то на отшибе хоронить решили, отец против был, но поперек народа ничего и говорить не стал. Вот так-то. – Ладно, а что дальше-то было?

– Ближе к осени следующей Лука словно заболевать начал. Не то чтобы, слышь, заболевать – тосковать скорее. Угрюмый, молчит целый день.

Но деду в кузне исправно помогает. Дед давай пытать его: что, мол, да как, не прихварнул ли гость-то его?

Ну, Лука отнекивался – нормально все. Но дед-то видит, что ненормально: гость его даже есть перестал – так для вида пожует что. В конце-концов Лука объяснил деду, что помер он давно, только, слышь, неупокоенный вот бродит по земле, чуть ли с незапамятных времен. И как в энтот дедов мир попал, сам не знает.

Очутился, – говорит, – в лесу. И будто какая сила его направляла к дедову-то дому. Дед-то потом, слышь, отцу рассказывал, что в ночь-то ту, необычную, с громом и молниями, в некоторых домах допоздна огонь горел, а возле его дома, да на отшибе еще энтом, и фонаря-то нет. И Лука кивал деду: да, мол, видел огни, но сам не знаю почему именно сюды пришел – будто сила какая влекла

Неведомая. Тут мне мысль в голову пришла:

– Слушай, Леньк, а может, это из-за Крещения все, может, гостя этого крестить надо было, что, значит, он дорогу домой нашел. В свой мир. И помер там спокойно.

Странные, признаюсь, эти слова были для меня – будто не мои вовсе. Я ведь, как уже рассказывал, не особенно религиозным-то в годы студенческие был. Мягко говоря. Но Ленька согласился мной, запустив в пятерню в копну нечесаных волос:

– Во-во, и я о том же подумал. И дед потом об том же говорил отцу: «Крестить дядьку того надо было, вот и пришел он ко мне. А не крестил бы я его, он был до сих пор, неприкаянный, так по земле шарахался, народ распугивал. А то бы еще и в черта превратился».

В общем, к весне засобирался Лука в дорогу. Шнурок, на шее который его висел, он взял и в печке сжег. Как в печку шнурок энтот кинул, так на крестик, дедом при Крещении ему врученный, стал показывать, улыбается, даже, слышь, креститься научился. Во дела какие.

Дед знал, что Лука в путь собирается, но вот ушел он как-то внезапно. Утром дед проснулся, глядит, нету Луки, только на столе шнурок, что на пузе его висел и который он так оберегал, на столе лежит. На память, значит, деду.

– Как же он в мире своем без шнурка этого, вроде как волшебного, будет?

Друг усмехнулся в ответ на мой глупый вопрос:

– Да на кой ему шнурок энтот, когда у него на шее крест висит, от Асагов защищает.

Дед потом узнал, что в день тот, когда Лука ушел, была память святого Луки – 31 октября.

Ленька замолчал. Сидим мы с ним. Звезды рассматриваем. Минут через десять я произнес:

– Слушай, Леньк, а, может, и мы в лес на днях сходим, дерево это диковинное посмотрим?

Друг в ответ только головой покачал:

– Да дед апосля ходил на то место-то, хотел веток тамарисковых насобирать, только уже нет там никакого дерева, как только Лука в мир свой вернулся, так и дерево исчезло.

Одна поляна и осталась всего. Хотя, знаешь, дед отцу рассказывал, что вот как грустно ему станет, он на поляну-то с деревом диковинным исчезнувшим и идет. Постоит так, Луку вспомнит и даже, – Ленька посмотрел на меня и усмехнулся, – пообщается с ним. И казалось деду, что гость тот его слышит и даже отвечает.

У мня при этих словах чуть не вырвалось: «Да ладно болтать-то». Но я снова вовремя осекся. Как уже знает читатель – Ленька не умеет врать, да и… Да и вся эта история была слишком необычной, чтобы чему-то удивляться.

– А может, оно и не исчезло никуда, а просто, знаешь, мы его не видим, – предположил я.

– Может быть, – пожал плечами Ленька и замолчал. С минуту мы снова смотрели на звезды, тут и там падающие, млечный путь разглядывали; потом друг мой зевнул совсем уж протяжно, всем своим видом намекая, что пора бы расходиться нам на боковую. Я поднялся.

– Спасибо, Леньк.

– Да не за что. Слышь, сходим на кладбище-то как-нибудь, Иван Пантелеевичу ограду-то подправить.

– Сходим, конечно, и на могилу деда твоего сходим обязательно.

Мы попрощались, Ленька, зевая, отправился спасть, а я пошел домой, под падающими августовскими звездами, и под каждым кустом мне мерещились зловредные Асаги, но страшно не было, поскольку стоило мне поднять голову к небу, так казалось, что там, среди далеких созвездий, охраняют меня крылатые быки с головой человека и крыльями орла.

Что ж, мне это простительно, молодой студент – что я знал о подлинном своем защитнике – Ангеле-Хранителе.

… Уже в городе, после каникул, когда начался учебный год, я прочитал в институтской библиотеке одну старую потрепанную книгу, на страницах которой рассказывалось о стародавних и почти забытых временах, о шумерском царе Лугальаннемунду, который правил в городе с неведомым и чудным для меня названием – Адаб.

Жил он то ли в XXVI или XXV веках до Рождества Христова, был храбрым и воевал много с соседями. Его даже называли царем «четырех стран света».

Окрестные народы платили ему дань. А вот что с ним стряслось в конце его земной жизни – не знает никто, кроме, кажется, нас с Ленькой. 5 – 9 сентября 2016 года. Королев – Анискино – Москва и дорога между ними

Чудо Архангела Михаила. Ч I Перевернутые сани

Каникулы. Зимние. Долгожданные. Из городской кутерьмы да сутолоки в тишину деревни. Я о них, каникулах этих, теперь вспоминаю как о сне. Чудесном…

Деревня. Заснеженный сад. Почти полностью укрытый сугробами штакетник. Голые, с заиндевевшей корой, деревья. Домик в саду. Мое летнее ночное пристанище. Сейчас в нем холодно и неуютно. Во дворе тишина, редкие куры уныло бродят тут и там, не радуясь морозу. А, в еще утром натопленной комнате тепло. Выходить неохота.

Ранние сумерки, скоро можно будет свет зажигать. Поэтому тороплюсь – когда свет-то зажгу да печку с бабушкой растопим, совсем уютно станет, из дому меня силком не вытащишь.

Собираюсь еще засветло: свитер натягиваю теплый, колючий, с запахом шкафа; валенки обуваю просторные, с калошами; надеваю светло-коричневую телогрейку, подпоясываюсь флотским ремнем, подаренным мне дядей, служившим в морской авиации. Сверху, в соответствии с тогдашней модой – шарф, узлом на шее завязанный. Ну и шапку кроличью – куда ж без нее в деревне-то. Поди не город, выпендриваться с оттопыренными красными замерзшими ушами не перед кем. Бреду, кое-где проваливаясь в снег, к Леньке.

Вчера допоздна с ним на его санках – деревянных самодельных – катались по накатанной колее мимо запорошенного репейника, аккурат к речке съезжали, покрытой льдом. Под усеянным звездами зимним небом.

Вокруг тишина, только где-то вдалеке едва слышен грохот колес товарняка. Подхожу к Ленькиному дому. Стучу в разукрашенное узорами окно терраски. Пока он услышит-то. Зимой раньше у всех терраски были нежилыми – только комнаты печкой и отапливались. Выходит Ленька. Уже одетый. И отчего-то серьезный. Начинаю пытать его:

– Здоров, чего мрачный такой?

А он озирается, спрашивает таким, знаете, приглушенным голосом, скрипя валенками по снегу:

– Ты, слышь, пока ко мне шел, ничего не видал?

– Да нет, – пожимаю плечами, – а кого щас увидишь? Бабушка с работы еще не пришла. Остальные по домам сидят, печки топят, телек зырят.

Я махнул рукой в сторону нашей улицы, и впрямь: в четырех домах на ней, включая Ленькин, из печных труб вился дымок.

– Да нет, – морщась, говорит друг, – я про большак.

– А чо большак, я на нем не видел никого. Случилось что?

Ленька, признаюсь, меня заинтриговал.

– Сегодня Борис Палыча хоронить должны были везти. Опился он и помер.

–А-а, – равнодушно ответил я, не испытывая никаких эмоций относительно грустной судьбы этого самого Борис Палыча, о котором я слышал краем уха и вроде как пару раз летом его видел. Пьяного и с фермы возвращающегося. В черных кирзовых сапогах, мятой серой кепке и серой же робе. С морщинистым желтоватым лицом и неизменной папироской в зубах, что-то бубнящим себе под нос.

– Да вот маманька говорит, что теперь сорок дней надо бы все двери в доме особливо крепко закрывать, ворота тоже. И фонарь в саду включать не забывать, а то мы, слышь, иногда на ночь и не включали его.

От этих слов я, признаюсь, поежился и, хотя оделся тепло, испытал чувство внутреннего неуюта, стал непроизвольно озираться и даже подошел как-то поближе к Леньке. Стою, молчу, не знаю даже что сказать-то. Друг смотрит на меня и видно что тоже некоторый страх от смерти односельчанина испытывает. Я попытался разрядить обстановку и нарочито громко – так, знаете, всегда делают чего-то боящиеся люди, но пытающиеся показать, что, мол, им и не страшно вовсе – говорю:

– Ну помер и помер, Леньк. Мы, это, может на санках сегодня покатаемся? Как вчера.

При слове «санки» друг мой, напротив, еще серьезнее стал, потянул меня за рукав и тихо произнес:

– Слышь, пойдем к погосту сходим, там сани должны стоять.

– Какие сани? – не понял я друга и даже попятился от него, от перспективы похода на кладбище, да еще в надвигающихся сумерках, грозящих, судя по нависшим тучам, обильным снегопадом.

– Ну, Борис Палыча в санях на погост везли. У него ж никого в деревне не было родных-то. Вот только тетка. Старая такая, с мужем своим приехала и сказала, что на погост надо покойника-то в санях везти.

– А почему в санях-то именно? Хотя ваще-то понятно – на телеге особо не разъездишься щас.

– Да нет, – даже с некоторой досадой перебил меня Ленька, – не в этом совсем дело. Мне маманя сказала, что обычай такой в старину был – на санях покойника на погост возить. Но это ладно. Главное, чтобы он обратно не возвернулся.

– Кто? – задаю донельзя глупый вопрос.

– Ну, Борис Палыч, кто ж, еще, – разъяснил мне друг.

– В общем, – говорит Ленька, – пойдем, глянем сани на месте ль там? А то, слышь, смеркается уже, вишь небо как заволокло, неровен час снег пойдет, иттить тяжелей будет.

– Ну, пойдем, – согласился я, поняв, что санки свои самодельные Ленька сегодня не вынесет и катание на них отменяется, а домой вроде как и рано – только вышел. Да и интересно мне стало на сани эти глянуть.

Бредем под низкими сизыми тучами. Оно, перед снегопадом-то, потеплее, нежели чем вчера, должно быть. Да какой там – мороз щеки лижет.

По дороге друг поведал мне, как, опять же, маманя ему рассказала, что сани для Борис Палыча долго искали для похорон-то его. Вроде колхозные сани хотели даже дать для такого дела.

– Так тетка говорит председателю, что сани энти должны возле погоста простоять сорок дней, чтобы, значит, Борис Палыч не возвернулся на них домой к себе. А на это председатель не пошел, ответив, что на сорок дней не даст их, сани-то. Они для делов разных колхозных надобны.

– Ну и где ж сани тогда достали?

Ленька усмехнулся, посмотрел на меня.

– А у деда моего покойного одолжили. У него где-то в сарае завалялись. Дом-то нежилой. На отшибе. Как дед помер, так и стоит он, дом-то его, заброшенный. Никто в него не то что не заходит – мимо дедова дома стараются лишний раз вообще не хаживать, а тетка Борис Палычева ничего – пошла. Она сказала, чтобы лошадь, как на кладбище Борис Палыча свезут, сразу домой гнали, а сани развернули полозьями к дому и перевернуть не забыли.

– А какая разница какими там они полозьями стоят-то? – поинтересовался я у друга.

Мне кажется, Ленька даже поразился несуразности моего вопроса:

– Ну как, слышь, чтобы он не воротился. Борис Палыч, значит, ночью из могилы выберется, и к саням; увидит, что они перевернуты и – обратно в могилу, в домовину полезет. Это мне маманя так рассказала.

– Так он, ты говоришь, один жил. Куда ему возвращаться-то?

– Один-то один, так он от скуки-то повадится по деревне шастать, в окна заглядывать, да в двери барабанить.

От этих Ленькиных слов я непроизвольно замедлил шаг. А тут еще снег некстати повалил большими хлопьями и совсем стемнело. Друг мой наоборот, торопит:

– Слышь, давай, быстрее, а то, вишь, темнеет как.

– Ага, – усмехнулся я, пытаясь развеять собственный страх, – дорогу обратно не отыщем.

Ленька шутку не понял и только кивнул головой, согласившись:

– Могёт и такое быть: Борис Палыч из могилы выберется и еще леший нас запутать может – вместо дома к погосту забредем, аккурат к могиле Борис Палычевой.

Тут я не выдержал, остановился, глаза вытаращил на друга и говорю:

– Слушай, кончай, Леньк и того – может, возвернемся?

Как мне ни любопытно было на сани эти глянуть перевернутые, но выйти, из-за происков лешего, вместо дома к Борис Палычевой могиле не хотелось совсем.

– Слышь, не бойсь, мы издалека только посмотрим.

Ну, тут мое любопытство-таки пересилило страх. Идем дальше, перешли большак, мимо церкви нашей, из красного кирпича сложенной в XVIII веке и ныне полуразрушенной, зияющей черными отверстиями окон с кое-где погнутыми решетками, проходим. А вот и кладбище сквозь снежную пелену виднеется.

Подходим, кладбищенская ограда наполовину сугробами занесена – поди этой ночью совсем ее из-под снега не видно будет. Кладбище как кладбище, никаких саней-то и не видать.

Я уже почти за Ленькин рукав ухватился и из моих уст вот-вот должны были слететь слова: мол, ладно, посмотрели и топаем домой. Но тут друг сам меня за рукав схватил, показывает пальцем, нагнулся ко мне, чуть ли не в ухо шепчет:

– Вишь?

– Што? – мне от Ленькиного шепота совсем жутко стало.

– Сани. Полозья, точнее, от них.

– Не-а.

Мокрыехлопья снега словно умывали лицо, хотелось только одного – домой. И дернуло меня попереться с другом на это кладбище на ночь глядя. Вечно Ленька с дурацкими предложениями пристает – злился я и на него и на себя заодно тоже. Друг, между тем, схватил меня за плечо, показывает:

– Да вон полозья-то торчат!

И тут я и впрямь разглядел – еле-еле видно торчат из сугроба заметаемые снегом полозья перевернутых саней. Я аж оторопел. Тем паче, что за оградой виднелся холмик, под которым, как я был уверен, и был погребен этот злосчастный Борис Палыч.

– Слышь, – говорит Ленька, – щас часов шесть только. Борис Палыч из могилы выберется в полночь. Придем?

– Ага, – пробормотал я, до сих пор, – а столько лет уже прошло, – не понимая – зачем. Зачем я согласился припереться с другом на кладбище, смотреть как Борис Палыч из могилы выбирается. Вот вы бы согласились?

В общем, побрели мы с Ленькой обратно, уговорившись в одиннадцать встретиться у его дома. Расстались. Временно. Иду я домой один – мне тут пару минут-то всего от Ленькиного дома добежать, а вспотел весь. На каждом шагу, под каждым запорошенным кустом, в ведущей к речке низине, Борис Палыч этот мерещится.

Уфф, наконец-то у дома своего. Родного. Дымок из печки змейкой вьется. Тишина. О том, что через пару часов на кладбище снова переться, стараюсь не думать. С трудом открываю калитку, хотя вчера только дорожку лопатой очищал от нее к дому, но вот снова занесло, пробираюсь на ступеньки терраски. Ага, вот он веник, стряхиваю с валенок снег, захожу в дом, в натопленную комнату. Бабушка, пледом укрывшись, перед телевизором сидит, концерт какой-то предновогодний смотрит. Оглянулась на меня, говорит:

– Где тебя носит-то? Картошка в сковороде, с сосисками, на плите. Блины в другое сковородке. Еще теплые. Иди, садись скорее исть.

Вся обстановка в натопленной комнате настолько контрастировала с ожидавшим нас с Ленькой походом на кладбище, что я понял: никакая сила не заставит меня выйти сегодня вечером из дома…

Продолжение следует.

12 – 13 сентября 2016 года по дороге из Королева в Москву. Москва, Анискино.

Примечание: исть – так говорила моя бабушка

Чудо Архангела Михаила. Ч II В алтаре старого храма

После картошечки-то с сосисками да блинов бабушкиных совсем хорошо стало. Тут еще наш кот. Рыжий. Каким-то, только ему понятным образом, в комнату проник да на коленки, шельмец, забрался. Сидит. Мурчит. Вот диван-то, рядом – окно, узорами разукрашенное. Рухнуть в постель, не снимая покрывала, прям в одежде концерт с бабушкой, предновогодний посмотреть.

А за ним, за концертом этим, по программе «Иван Васильевич», который «профессию меняет». В общем, огромным, просто нечеловеческим усилием воли я заставил себя не упасть на диван и стал терпеливо ждать условленного времени, прислонившись спиной к натопленной печке.

Концерт смотрел рассеянно, пробовал почитать – тоже мысли были где-то далеко. О Борис Палыче и санях старался не думать, но, мне чудилось, они сами думали обо мне. А тут еще бабушка все не ложится, читает что-то. Мне бы лучше уйти, когда она уже спать будет, дабы, значит, подозрения не вызвать – мол, куды на ночь шляться пошел.

Не сидится, послонялся я по комнате, во двор сходил. Ну, вроде, бабушка заснула. Пора. Пора собираться. Одевшись нехотя, выхожу на улицу. За несколько часов погода переменилась. Тучи рассеялись. Высокое, словно студеное, украшенное россыпью звезд, небо. Мороз. Луна, снег серебрящая.

И, конечно, тишина, даже товарняка не слышно вдалеке. От этой перемены погоды у меня даже настроение поднялось: «Может, – думаю, – Ленька дрыхнет уже. Пару раз, для проформы, легонечко постучу в окно его терраски, и, ежели не ответит, домой пойду смотреть «Иван Василича…».

А если ответит, то… то, может, этот самый Борис Палыч лежит себе в могиле и выбираться не собирается. Так что просто вечерком прогуляемся. Я даже усмехнулся и головой покачал: мол, поддался деревенским суевериям да Ленькиным байкам. Взбаламутила Борис Палычева тетка-старуха полдеревни своим санями, которые теперь без дела возле кладбища валяются, да еще перевернутые. XX век на дворе. Космический. А у нас тут темнота неученая.

От этих мыслей я даже зашагал быстрее по протоптанной, хоть и запорошенной недавним снегопадом дороге, хоженой-перехоженной мною за время каникул. «Эх, – думаю, – жаль мы сегодня на санках Ленькиных не покатались». И… И чуть не обмер от страху. Высокий худой силуэт в свете фонаря поджидал меня у ограды Ленькиного дома. Другу, видать, тоже в комнате натопленной не сиделось.

– Ну что, пойдем, – сказал Ленька приглушенным и каким-то неуверенным голосом. Сам, видать, надеялся, что я не припрусь.

– Пойдем, – ответил я обреченно со вздохом. Внутри меня все упало. Знаете, так бывает, когда настроение резко меняется и не в лучшую сторону.

Бредем. Молча. Вокруг – ни души. Только звезды с луной на нас, кажется, и глядят. Безалаберных. И дивятся затее нашей глупой.

Подходим. Вон она, кладбищенская ограда, прям за церковью и виднеется. Тут я не выдержал:

– Слушай, Леньк, может домой вернемся, а?

Мне показалось, что друг готов согласиться со мной, он даже шаг замедлил, помолчал секунд десять и ответил, правда, не очень твердым и уверенным голосом:

– Не, слышь, давай постоим чуток. Раз пришли.

Я промолчал, кивнув, хотя все внутри меня тянуло развернуться и бежать от кладбища этого без оглядки. Но то, что постоим только «чуток» внушало оптимизм.

Подошли. Стоим. Как дураки. Слева и чуть сзади от нас церковь – как ни странно, она хоть какое-то вносит успокоение. Кладбище перед нами. Вон и сани перевернутые – только полозья из-под снега торчат. Я про себя недобрым словом помянул злобную – почему-то был уверен, что она злобная и есть – и суеверную тетку.

– Сколько там? – спрашиваю друга.

Ленька смотрит на часы, отвечает не своим голосом и тоже на церковь оглядывается:

– Без пяти.

– Ну, пять минут постоим и уходим, ладно?

В ответ Ленька кивнул и снова посмотрел, с какой-то надеждой, в сторону церкви. Я про себя секунды считаю, переминаюсь с ноги на ногу на морозе, зябнуть не столько от холода внешнего, сколько внутреннего, начинаю. Жду с нетерпением, когда эти проклятые пять минут закончатся. Ничего не случится и мы домой пойдем. Нет, не пойдем даже – побежим. Мне казалось, что друг думает о том же.

Ленька с каждой минутой все чаще глядит на циферблат; наконец, я схватил его за кисть и готов был вздохнуть с облегчением: все ведь, двенадцать. Тютелька в тютельку. Вон секундная стрелка с часовой сравнялась. Я уже схватил друг за рукав, чтобы бежать от кладбища этого с санями перевернутыми…

Ленька стоял как вкопанный и тут я не столько понял, сколько почувствовал неладное. Какой-то животный холод, никогда ранее мной не испытываемый, словно мощным разрядом тока пробил спину. Я уже, наивно уверенный, что пронесло и готовый бежать, стоял в полоборота к кладбищенской ограде и поэтому не видел то, что видел Ленька. Мой взгляд был устремлен в сторону церкви, передо мной был алтарь, зиявший черной дырой некогда украшавшего его окна, над которым – запорошенная крыша храма с кое-где видневшимися ветками поросшего кустарника.

В самых закоулках сердца, о которых – о закоулках этих – я раньше и не ведал даже, послышался голос. Явственный. Живой: «Бегите в церковь, там спасение». Такой голос я не слышал ни до ни после. Голос, звучащий в сердце, а не в голове. Он словно сбил с меня оторопь. Я дернул Леньку за рукав и прошептал – на крик не было сил: «Бежим». Друг не шевелился.

Я понимал, что если поверну голову и увижу то, что видит он, нам крышка, я тоже застыну как вкопанный. И при этом я отчетливо ощущал, всей свой кожей, приближение. Мысль о том, что приближался Борис Палыч, точнее даже не он, а что-то, нечто, только внешне его напоминающее, крутилась, кажется, где-то возле головы, какая-то сила словно не пускала ее, страшную в своей нереальности мысль эту, в меня. Я снова дернул друга за рукав. Бесполезно. Тот ужас, который готов был вот-вот поглотить меня, уже вцепился в Леньку и словно держал его на привязи. Мне показалось, что я отчетливо слышу голос друга – хотя губы его не двигались: «Помоги». Я едва не прошептал: «Как?». Но вместо этого произнес впервые в жизни и совершенно непроизвольно: «Господи, помоги». В тот же миг друг едва пошевелился и я силой дернул его за рукав:

– Бежим!

Ленька чуть не упал, но удержал равновесие. Мы, не сговариваясь, проваливаясь по колено в снег, застревая в нем, ломанулись в церковь. Я видел, что Ленька может обогнать меня, но не делает это специально. Назад он старался не смотреть. Его глаза… Ни до, ни после этой страшной ночи я таких у друга не видел.

В свете луны неестественно расширенные зрачки. В них не страх, нет. В них отражался какой-то неестественный ужас. Вот уже Ленька схватил меня за рукав, когда я споткнулся в сугробе второй раз. Мы добежали до алтаря. Я непроизвольно перекрестился. Кстати, я никогда до этого не знал, где у православного храма есть алтарь, да и слово-то это слышал пару раз и в другом контексте.

Но я, повинуясь прозвучавшему в сердце голосу, понимал: именно в алтаре наше спасение. Я остановился, не решаясь вскарабкаться в окно первым – сам вход в храм был сбоку, но мы потеряли бы слишком времени, пытаясь, утопая в сугробах, добраться до него. Оставалось только алтарное окно.

Ленька резко схватил меня за ноги и буквально швырнул в проем. Я задел плечом штырь от некогда закрывавшей окно решетки и порвал рукав телогрейки, грохнулся лицом на перемешанные с давно отвалившимися от стены кусками штукатурки колотые кирпичи и голубиный помет с его характерным запахом, разбив себе лоб. Следом за мной в алтарь запрыгнул Ленька. Наступила тишина, прерываемая тяжелым нашим дыханием, алтарь освещался бледным лунным светом. За вратами алтаря недовольно захлопали крыльями потревоженные голуби. Ленька приземлился более удачно, ничего себе не ободрав. В алтаре я снова увидел Ленькино лицо и быстро отвел взгляд – в свете луны оно было еще страшнее.

На секунду промелькнула мысль, от которой стало совсем жутко: не случилось ли с Ленькой что-то непоправимое. И, того, не придушит ли он меня здесь, предварительно высосав из меня всю кровь. Следующая фраза, произнесенная шепотом и, смешанная с прерывистым и сбитым от беготни дыханием друга, развеяла мои опасения:

– Слышь, ты главное в окно не смотри.

– А ты? – ни к селу ни к городу последовал мой вопрос.

– Я уже видел, мне придется, – махнул Ленька рукой и, повернувшись ко мне, спросил:

– Ты, энто, молитвы какие знаешь?

– Не-а.

– Ну ничего, мы все равно в алтаре, а энто самое, слышь, святое место в церкви.

– А ты откуда знаешь? И что, думаешь, нам тут ничего не будет?

Друг вроде хотел что-то ответить, но в ту же секунду раздался голос, как будто прямо за нашей спиной – а мы сидели, прислонившись спиной к алтарной стене, аккурат смотрящей в сторону кладбища. Как я хотел потом – да и сейчас хочу – забыть его. Голос не был человеческим. Точнее, я явственно осознал, что он не принадлежит живому человеку. Нечто похожее на мертвый скрип. Это, знаете, как тело мертвеца. Вот оно, в гробу. Неживое… Тело есть, а жизни в нем нет.

Следом за голосом, будто пытавшимся что-то сказать, раздались шаги. Словно кто-то слепой ощупывал стену храма, пытаясь… Пытаясь найти вход в него. Как в страшном сне мы едва с Ленькой не закричали от нахлынувшего ужаса. Но друг, уже видевший нежить, кажется, сохранил большее самообладание. Он вскочил на ноги и повернулся лицом к алтарному окну, закрыв глаза рукой и успев бросить мне:

– Только не смотри!

Его голос звучал уже твердо, внося хоть какое-то успокоение, хотя о спокойствии говорить еще не приходилось. Я почувствовал, что наш преследователь находится у стены ровно за моей спиной. Снова голос. Мертвый. Нечеловеческий. Леденящий. В полуметре от меня. Мне показалась, что рука мертвеца хочет пробить стену, чтобы дотянуться до меня. Мой свитер стал мокрым от пота. Хоть выжимай.

На несколько секунд установилась тишина, даже голуби крыльями хлопать перестали, забившись куда-то под купол. Ленька стоял на прежнем месте. Вдруг под самым окном раздался шорох. Друг снова крикнул:

– Не смотри!

Но я не выдержал, направив взгляд в сторону проема с торчащими железными штырями, в свете луны. И увидел желтую, будто восковую, морщинистую кисть с длинными пальцами и черными, какими-то скрюченными, ногтями. Еще секунда и… Я понимал, что не смогу отвести взгляд, что вообще пошевелиться не в силах. Теперь уже я был в тисках шока. Но, слава Богу, не Ленька. Не убирая ладони от глаз, он сделал шаг к алтарному окну, непроизвольно выбросил вперед свободную руку, словно останавливая нежить, и каким-то – я такого и не слышал у Леньки никогда – особенно твердым голосом стал читать незнакомую мне молитву. Я разобрал только первые слова: «Да воскреснет Бог». Пальцы на торчащей из оконного проема кисти скрючились и исчезли. Снова раздался мертвый голос. Нежити. Отчаянный. А затем наступила тишина.

Ленька, будто застыв, простоял с минуту, не отрывая ладони от лица, и я увидел, как он начал терять равновесие. В ту же секунду шок оставил меня: я успел подхватить друга, но удержать не сумел, мы оба повалились сначала на пол, а потом отползли на прежне место к алтарной стене. Хотелось верить, что все позади, но мы оба понимали, что это далеко не так. Долгая зимняя ночь только начиналась…

15 – 16 сентября 2016 по дороге из Королева в Москву и обратно.

.

← Деревня

Чудо Архангела Михаила. Ч III Защитивший от нежити

Сколько времени прошло я уж сейчас и не вспомню. Мы сидели с Ленькой на каких-то побитых кирпичах и накопившейся в храме за десятилетия груде мусора, прислонившись к алтарной стене, и молчали. Это, наверное, случилось первый раз в моей жизни, когда в голове – никаких мыслей, кроме слов молитвы: «Господи, помилуй». Ни голубей, ни нежити не было слышно. Я заговорил первым: – Может, того, он ушел. Хотя ни я, ни Ленька не верили, что это так. Называть его по имени язык не поворачивался; да мы и понимали, что за алтарной стеной нет никакого Бориса Палыча. Только нежить. На какой-то миг стало даже его жалко. Неупокоенный… Что может быть страшнее. … Шаги и мертвый голос раздались внезапно. Впрочем, нас с Ленькой они не удивили. Голос был со стороны бокового, виденного нам из алтаря, входа в церковь. Казавшийся обмякшим и бесконечно уставшим, друг буквально через долю секунды вскочил на ноги.

В полной тишине было слышно как его валенки давят осколки кирпичей и штукатурки. Тишина быстро сменилась диким криком голубей. Я и не подозревал, что они могут так громко орать прям с каким-то отчаянием хлопать крыльями.

Взбесившиеся, они носились под куполом храма, несколько птиц залетело в алтарь, словно надеясь найти в нем спасение. Так же, как и мы, они почувствовали нежить, остановившуюся при входе. Что-то мешало мертвецу перешагнуть порог храма. Ленька снова крикнул: – Не смотри! Повинуясь какой-то, мне неведомой, силе, я тоже вскочил на ноги, непроизвольно прикрыв глаза ладонью. Усталости как не бывало. – Ну, что там? – спросил я нетерпеливо. Ленька не отвечал, только шепотом произносил слова уже знакомой мне молитвы – и когда только выучило-то? До этого я никогда не видел, чтобы он молился, да и тему веры в Бога мы с ним ни разу не затрагивали, хотя по деревне ходил слухи, что родители его то ли баптисты, то ли старообрядцы. Но то слухи, и я никогда не придавал им значения, да и о старообрядцах с этими, как их, баптистами, услышал впервые только в деревне. Сквозь крики – именно крики, а не привычное воркование – голубей, мертвец, было слышно, топчется возле входа, по-прежнему не в силах перешагнуть порог и войти в церковь, чтобы… От этого «чтобы» меня снова прошиб холодный пот. И еще, как я ни крепился, но не выдержал и разомкнул пальцы на глазах. Лунный свет с востока не доставал до нежити, остановившейся у северного входа в церковь; смутно был виден только ее силуэт в черном смятом пиджаке и такой же черной рубахе, застегнутой на все пуговицы. Ее руки… их движения, они словно пытались открыть невидимую дверь. Они то толкали ее, то водили по воздуху, подобно тому, как это делали виденные мною по телевизору экстрасенсы. Что скажешь, не забываемая картина. Вдруг безумно захотелось выйти из алтаря и выбежать из храма именно через боковую дверь, в которую пытался войти мертвец, и бежать без оглядки домой.

Странное желание – ведь выбраться можно было через алтарное окно, а также выйти через притвор. Но какая-то, еще неподвластная ужасу часть моего рассудка говорила мне о том, что делать этого не надо, что здесь, в алтаре, мы пока в безопасности. Я придвинулся поближе к Леньке, от него веяло каким-то спокойствием, по крайней мере тогда, когда он читал молитву. Я пытался, задыхаясь, повторять ее слова, но получалось только: «Да воскреснет Бог». Но даже от этих немногих слов я вдруг ощутил, что ужас, окутывавший меня с ног до головы невидимой ядовитой пеленой, вдруг начинает рассеиваться, подобно утреннему туману. Мне трудно описать мое состояние. Знаете, это как будто кто-то крепко обхватывает за плечи и наполняет их силой, точнее даже не силой, а светом. При этом ужас, как какая-то нежить уже во мне, пытался сопротивляться и не покидать меня.

Мне казалось мертвецу, находившемуся в нескольких метрах от нас, нужен был наш с Ленькой страх. И тогда алтарь уже не спасет нас… Я хотел сказать об этом другу, но увидел его лицо, совершенно спокойное; губы, шепчущие молитву. И промолчал. Я вдруг – впервые с того момента как мертвец выбрался из могилы – ощутил холод. Не внутренний холод от накатывавшегося на меня кошмара, а самый что ни на есть нормальный холод. Зимний. Деревенский. Тот, который покрывает инеем деревья и делает ночные звезды еще ярче и красивее. Мороз становился все крепче. Около входа в храм послышалось топтание. Кажется, нежить уходила. Нежданно для нас и негаданно. Ленька повернулся и направился к алтарному окну. Я было дернулся за ним, но друг остановил меня. – Слышь, постой здесь, он ведь может обернуться, не надо тебе видеть его лицо. – Ты тоже тогда не подходи. – Нет, я должен увидеть, что он вернулся к себе, в домовину. Я не спорил и остался стоять посреди алтаря. На разбитых и разрисованных всякой мерзостью стенах, с почти отвалившейся штукатуркой, в свете луны разглядел остатки фресок, на которые раньше никогда не обращал внимания.

Сцены из библейской истории, повествующие о борьбе добра со злом. Я тогда еще не прочитал Библию, но этой ночью впервые стал невольным участником противостояния с тьмой и понимал, что выбираюсь отсюда живым только благодаря Леньке, считавшимся в деревне чудиком и над которым я сам в тайне посмеивался.

Ох и не подозревал я тогда и не думал, что самая страшная нежить – не та, что этой ночью выбралась из могилы, а пребывающая во мне, и борьба с ней будет для меня куда менее удачной… Но это понимание придет значительно позже, а пока… – Все, – сказал Ленька уставшим голосом, и отвернулся от алтарного окна, – пойдем домой. Друг произнес эти слова как-то даже буднично. Мы выбрались из храма и, преодолев бездорожье, с забитым под валенки снегом вышли на большак. Мороз покрыл инеем брови. Становилось все холоднее. Где-то запели петухи. Друг посмотрел на часы. – Сколько там? – спросил я. – Полпятого. Получается, мы просидели в алтаре больше четырех часов. До Ленькиного дома шли молча, слышен был только хруст наших валенок по сребристой от снега дороге. Уже у самого дома друг сказал: – Тебя проводить? – Да не, ты чо, – как-то даже небрежно ответил я. – Слышь, в Незнаново храм открыли, идти километров десять. Сходим завтра, ладно? Надо бы батюшку позвать, чтобы он на Борис Палычевой могиле панихиду отслужил. – Сходим, – кивнул я. Мы пожали друг другу руки – чего раньше, к слову, не делали, и разошлись. Я брел домой не спеша. Почему-то совсем не было страха. В голове постоянно вертелось: «Да воскреснет Бог». Будто кто-то во мне произносил эти слова вместо меня. Я аккуратно и очень тихо пробрался домой, отряхнул снег с валенок, на заснеженных ступеньках терраски, открыл дверь в комнату и остановился на входе. Бабушка спала, но в красном углу, перед старинной и потемневшей от времени иконой Богородицы, теплилась лампадка. Бабушка зажигала ее перед большими праздниками. Но сегодня, вроде, никакого праздника-то и не было. Почему она затеплила ее сегодня? Быстро раздевшись, я готов был бухнуться в постель, но, уже откинув одеяло, остановился перед иконами, непроизвольно опустился на колени и произнес вслух: «Спасибо Тебе, Господи». Проснулся я от стука в окно терраски. Потянувшись и сладко зевнув, я, обув валенки и накинув телогрейку, пошел открывать. На пороге стоял Ленька. – Привет, слышь, уже десять, в церковь пойдем? – Конечно. Быстро одевшись и чиркнув бабушке записку, что буду к обеду, вышел на улицу. Мороз несколько спал и светило солнце. Шли по полю. Мимо леса. Видно было километров на двадцать вокруг. Ввысоке светло-голубое небо. Красота. Пару раз видели зайцев. Дошли часа за два. В храме святой Параскевы Пятницы было немноголюдно – всего несколько человек. Только-только закончилась служба. А вот и священник в своих странных – тогда еще для меня – одеждах. Молодой и высокий, с аккуратно постриженной бородкой-эспаньолкой. Для меня это было непривычно – мне священники казались старыми и с длинными такими, седыми, бородами. Стоим с другом возле, как я потом узнал, свечного ящика, переминаемся с ноги на ногу, по сторонам глазеем. – Священника, слышь, надо «батюшкой» называть, – шепнул мне Ленька. Ага, – пробормотал я в ответ. Увидев двух нерешительных оболтусов, батюшка сам подошел к нам. Историю прошедшей ночи рассказывал Ленька. Подробно и обстоятельно. Мне вдруг подумалось, что батюшка сейчас рассмеется, махнет рукой и, прервав Леньку, скажет: «Да ладно заливать-то!». Мне самому вся эта наша история в свете солнечного дня казалась каким-то полуреальным сном. Но священник слушал нас внимательно и даже пару раз за время Ленькиного рассказа перекрестился. Когда друг закончил, батюшка произнес: – Посидите тут, я сейчас отойду минут на десять, а потом решим, что делать. Но вместо того, чтобы сидеть, мы стали бродить по храму. После своего крещения я, кажется, впервые был в действующей церкви. Нарисованные на стенах огромные иконы и сцены из библейской истории требовали, конечно, реставрации.

Они навевали спокойствие и создавали ощущение соприкосновения с каким-то иным, неведомым для меня миром, даже ощущение какого-то иного измерения. Батюшки не было минут двадцать. Когда он, наконец, появился, одетый в дубленку поверх священнических одежд и в ондатровую шапку, то быстро произнес: – Пойдемте! Мы вышли на улицу, где нас ждала… запряженная в сани лошадь. Батюшка сел первым. Мы стоим, не зная, что делать. – Ну что топчитесь, давайте быстрее садитесь, поедем на могилу этого вашего Борис Палыча панихиду служить. Сели. Едем. Правил лошадью седой, с такой окладистой аккуратной бородкой, старичок. На санях лежала большая батюшкина сумка – как я понял с принадлежностями, необходимыми для совершения панихиды. Слово «панихида», для меня незнакомое, я, почему-то, запомнил с первого раза. Дорогой старичок стал рассказывать: – Как же, хорошо я знал Борис Палыча-то. Горький был пропойца. Царствие ему Небесное. Сколь раз я говорил ему – бросай пить-то, в церковь начинай ходить. А он все отмахивался. Да в молодые годы – я сам видел-то – мог в церковь-то никитинскую зайти покурить даже. А теперь вот шастает по ночам. Неупокоенный. Э-эх. Старичок, вздохнул, перекрестился и обернулся к нам с Ленькой: – А вы знаете кому церковь-то ваша никитинская посвящена? – Архангелу Михаилу, – ответил Ленька, удивив меня – откуда он знает? Да и мне об этом никогда не рассказывал. – Верно, молодец, – похвалил Леньку старичок. – А в тридцатые-то годы, когда церковь закрывали, многие растаскивали из нее – кто то, кто это. И крест сшибли. И все, ко это делал, не своей смертью помер. Такие вот дела. За этими разговорами мы из Незнаново доехали до нашей деревни, до кладбища. Лошадь подвезла нас ко входу, аккурат к очищенной дорожке. Зашли. Могилу Борис Палыча кто-то утром закопал – не иначе тетка спозаранку приходила, ну и, увидев гроб с откинутой крышкой, кого-нибудь позвала – закопать его обратно. Вокруг было несколько следов. Одни из них, от ботинок нежити, вели прямо к храму и обратно… Батюшка снял дубленку, достал из сумки все, необходимое для панихиды. Ленька потом мне объяснил, что как из принадлежностей этих самых называется, снова удивив меня своим познаниями. Я почему-то тогда запомнил только одно – «кадило». Служил батюшка минут сорок, раздав всем нам по свечке. Ленька в нужных, как я понял, местах крестился и кланялся, ну и я вслед за ним – быстро и неуклюже. Уже после службы Ленька спросил у батюшки: – А с санями энтими что делать-то? Священник махнул рукой: – Да пускай лежат, толку с них уже никакого, – и добавил: – Вы давайте, не стесняйтесь, в храм-то к нам заходите. Потом батюшка перекрестил нас обоих, попрощался и поехал обратно. … По дороге домой Ленька рассказывал мне об Архангеле Михаиле, о том, что это он, Архангел, не пустил тогда нежить в свой храм. Я возьми и спроси: – Слушай, Леньк, а ты его тогда ночью видел, Архангела-то? Почему-то я был уверен, что скажет: «Да, видел». Но он как-то неопределенно кивнул головой, и с тех пор сколь меня любопытство не разбирало, я так и не решился спросить друга: видел-не видел? По пути и уже возле Ленькиного дома, да и за оставшееся время моих зимних кинул, мы с другом много еще о чем говорили, и я услышал еще не одну историю, поведанную мне сельским Диогеном… 17 – 19 сентября 2016 года. По дороге в Москву. Королев. Москва.

← Деревня

В гостях у Яги. Ч I Сломанный компас

Мороз ударил нежданно-негаданно: еще вчера на улице царствовала унылая оттепель, растапливая на реке сколоченный декабрем лед, а вот сегодня, нате, мороз такой, что и телогрейка, ежели стоять на месте, не спасает, зато вот ноги в валенках греются-не мерзнут, они – валенки-то – ни чета городским войлочным ботинкам, в которых все детство проходил. Теплее в них намного.

Да мы с Ленькой стоять и не собираемся. Раз подморозило, так и на санках его самодельных надо покататься. Вот и катаемся. С обеда самого, сшибая торчащие из-под снега кусты репейника. У меня аж свитер через полчаса стал мокрым, и шапка пару раз слетела. Так жарко. Накатались. Тащим санки Ленькины к его дому.

Телогрейки, ремнями солдатскими подпоясанные, у нас с другом нараспашку, шапки – на затылках, у меня шарф вообще не пойми как вокруг шеи обмотан. Идем, временами на звезды глядим. И тут Ленька возьми да скажи:

– Я как-то в такой мороз чуть не помер однажды; спасибо Яге – спасла.

От этой фразы, понятное дело, я остановился даже и завязку от шапки-ушанки жевать перестал. Стою, глазами хлопаю. Друг тоже остановился, посмотрел на меня, спрашивает:

– Слышь, ты чево встал-то? Замерзнешь.

Я на предостережение это разумное внимания не обратил и, в свою очередь, слегка заикаясь, спрашиваю:

– Ккто-кто тебя спас-то?

Ленька усмехнулся, плечами пожал, отвечает:

– Ну я ж тебе сказал, что Яга.

А потом махнул рукой и говорит: – Ладно, расскажу, все равно ведь не отстанешь.

Это точно, не отстану, хотя фору в приставучести другу не дам: вот он-то умеет добиться от меня уж, наверное, тысячного – одного и того же – рассказа про город и трамваи. И ничего, что я на трамвае этом всего два раза и катался только.

Дошли мы до Ленькиного дома. Стемнело совсем. Мороз еще больше приударил, звезды да свет от фонаря возле Ленькиного дома снег серебрят, штакетник, а за ним яблони да груши, весны ждущие, освещают. Тишина. Только зимними темными вечерами такая и бывает. Деревенскими.

В городе такой тишины не встретишь. Стоим возле дома. Мнемся. Не знаю почему, но в дом свой Ленька меня никогда не звал. Так, пару раз я на терраску его заглядывал и однажды во дворе был, где как раз сарай, в котором дракон у Леньки гостил, заприметил.

– Слышь, давай, прогуляемся.

– Давай-давай, – поддержал я предложение друга, тем паче, что холод уже и за остывающий после катаний свитер проникать начал.

Минут пять мы шли молча. Я знал, что торопить Леньку не надо, его это только с мыслей собьет. В общем, идем, до моего дома добрели. Обратно повернули и тут Ленька-таки начал:

– Собрались мы как-то с батей в лес за дровами съездить. На утро уговорились. А тут, слышь, под вечер на меня что-то нашло. Покоя, что ли, нет.

Захотелось мне в лес на лыжах прокатиться. Ну а что, темнеет-то рано, а времени еще немного. Да и дров, думаю, насобираю – все ж нам с батей завтра легче будет.

В общем, достал я лыжи и вперед. Не прошло и получаса как в лесу оказался. Как раз луна взошла, благодаря ей тропу знакомую да накатанную хорошо видно. Вокруг следы заячьи, да деревья голые. За каждым, чудится мне, леший притаился.

При этих словах друг усмехнулся, а я, напротив, поежился; впрочем, виду не подав и махнув небрежно рукой, произнес, как бы походя:

– Ну, это тебе померещилось.

– Что померещилось? – вроде как Ленька слов моих не понял и даже шаг убавил.

– Ну леший, говорю, за каждым деревом померещился тебе, так?

Друг в ответ только усмехнулся и как-то так странно на меня посмотрел, как на дурня какого-то городского, и продолжил:

– В общем, нарубил я вязанку дров, чайку из термоса горячего хлебнул и обратно ехать наладился. По знакомой лыжне, думаю, враз обернусь. Качусь, красотища вокруг, луна, снег, звезды.

Я и тут под горку съехал, там разогнался, здесь следы лисьи постоял-порассматривал, и вдруг, ни с того ни с сего, слышь, сердце у меня внезапно ёкнуло: я ж часа два битых по лесу катаюсь, а мне до края-то его всего-то полчаса пилить.

И тут я понял, что леший-то мне и не померещился вовсе. Как назло еще и морозить больше стало. И, хуже того, чувствую, глаза у меня слипаются – сил нет как спать хочется. А в голове промелькнуло: «Все, пропал…». Огляделся я: стою в низине, вокруг ельник да бурелом. И еще вокруг – следы от моих лыж. Как будто я цельных два часа по кругу, в низине энтой, катался.

– Да ты ж с компасом обычно в лес ходишь.

– Хожу, – кивнул Ленька, – я и в тот раз с ним был. Только стрелка, вижу, не в ту сторону показывает. Понимаю: шалит компас-то мой. Я остановился, зевоту подавляю. Слушаю.

– Что слушаешь-то?

– Брехание собак. Их в лесу, когда они в деревне брешут, слыхать.

– И как? – тут уж я шаг замедлил.

– Да не слыхать было никаких собак. Я только чувствую, что в сон проваливаюсь.

– Совсем, что ли, собак не было деревенских слышно?

– Не-а, слышно было по временам только смех за деревьями.

– Чей? – задал я донельзя глупый вопрос.

– Да лешего, видать, кого же еще? Ленька остановился, посмотрел на меня, и произнес с усмешкой:

– А может, и померещилось мне энто.

Но я понял, что ничего другу не померещилось. А он продолжает:

– Снял я варежки – пускай, думаю, руки зябнут, зато сон отступит, снегом лицо протер и рванул на лыжах. Так уж, без компаса, наугад. Но ни варежки, ни снег, лицо умывший, уже не подсобляли. Последнее что помню, споткнулся я о кочку какую-то и понимаю, что лыжни по близости знакомой нет и что сон окутывает меня с ног до головы.

Продолжение следует

14 – 18 ноября 2016 года по дороге из Москвы в Королев и обратно. Анискино