рассказы про фурри

Глава 1

«Дома он был один»

Ночной мрак окутал старый двухэтажный дом на сонной окраине посёлка, пробравшись в каждую щель, и ничто не смогло от него утаиться. Однако в одной из комнат он не был столь густым — в кабской спальне с широким окном, выходившим прямо на улицу, сквозь которую мерно просачивался желтый свет неярких фонарей, строго очерчивая находящиеся в ней предметы тонкой линией. Обладатель этой комнаты, тринадцатилетний кролик с нежным, кремовым мехом и длинными ушами, свисающими с подушки, готовился ко сну. Нацепив пижаму и почистив зубы, он погасил люстру в коридоре, затем в своей спальне и залез под одеяло. Но сон никак не желал наступать. Кролик ворочался с боку на бок, напевал себе под нос и просто смотрел в тёмный потолок. И ежели не считать его вздохов и скрипа матраса под кроличьим телом, то ничего более не нарушало тишину в доме, ибо дома он был совершенно один…

Когда же всё-таки непреодолимая тяжесть наполнила веки, медленно их опуская, сознание кролика стало мутнеть. Сон тонкой пеленой накрыл фурря с головой, вот-вот кролик мог заснуть, однако кое-что эту пелену разорвало: розовый нос дёрнулся и кролик чихнул. Чих его подобно птице взметнулся вверх, вылетел в раскрытую дверь, пронёсся по тёмному коридору, по такой же тёмной лестнице, отскочил от стен пустых комнат и растворился в воздухе. И снова стало тихо… но только на миг. Тогда из тёмного прямоугольника дверного проёма спальни послышался шёпот, и в полумраке кролик заметил, как тёмное пятно в нём вдруг пошевелилось:

— Будь здоров…

Спасибо, по неосознанной привычке хотел было ответить кролик, но тут же осёкся. Шерсть на его шее колко встала дыбом, а глаза широко распахнулись. До него дошло, что родители были третий день в командировке, а дома он был совершенно один.

Ночь Небесных Светлячков

Барсук по праву считался самым мудрым и образованным зверем всего Круглого леса. Дело в том, что его нора находилась недалеко от небольшого лесного озера, на берегу которого часто останавливались на ночевку туристы. Каждый раз, заслышав людские голоса, Барсук дожидался ночи, выбирался из норы и бесшумно подбирался к палаткам так, чтобы его никто не смог заметить.

Притаившись в темноте, он с интересом прислушивался к людским разговорам, из которых каждый раз узнавал что-то новое. Например, именно от людей он узнал о том, почему в этом году в озере так много рыбы. Оказалось, что это не подарок Водяного, как считали все звери леса, а запланированное мероприятие представителей лесничества и министерства водного хозяйства. Барсук не совсем понимал значения этих слов, но теперь он точно знал, что к этому "чуду" приложил руку человек, а не какой-то там Водяной.

Узнав от людей что-то новое, он старался сразу же рассказать об этом всем своим друзьям. Некоторые слушали его, раскрыв рты, другие сомневались в правдивости его слов, но тем не менее проникались уважением к этому рассудительному и образованному зверю, ведь свои речи Барсук произносил с таким важным видом и таким убедительным тоном, что даже скептически настроенные звери не решались ему возражать.

В тот августовский вечер Барсук, прогулявшись по лесу, решил лечь спать пораньше, чтобы рано утром, пока люди на озере еще не проснулись, успеть поживиться остатками их трапезы, которые те непременно оставят в котелке. Удобно устроившись в своей норе, он закрыл глаза и задремал, но его сон тут же был нарушен громким голосом, раздавшимся сверху.

- Барсук! Эй! Ты дома?

Недовольно вздохнув, он замер, надеясь на то, что незванный гость уйдет, но не тут-то было.

- Я чую твой запах, Барсук! - снова послышалось сверху. - Ты сегодня снова забыл помыться? Выходи, старый пройдоха!

- Чем громче ты кричишь, тем больше меня нет дома! - ответил хозяин норы, но все же принюхался к своему запаху.

- Выходи, полосатый нос! - не унимался гость. - Неужели ты меня не узнал?

Голос действительно показался Барсуку знакомым, но он никак не мог припомнить кому он принадлежит. Наконец, любопытство взяло верх и через несколько секунд его нос показался из норы. И тут же был кем-то укушен. Укус был не сильный, но неожиданный, отчего Барсук не удержался и как-то по-щенячьи взвизгнул, чем тут же вызвал смех наглого гостя.

- А ты все такой же пугливый, как и в молодости, старый трусишка! Помнишь, я всегда говорил, что в тебе течет заячья кровь?

И тут Барсук наконец сообразил, кто же ждет его у входа в нору. Забыв об опасности, он тут же выскочил наружу. Так и оказалось - перед ним, игриво склонив голову набок и скалясь в белоснежной улыбке, стоял друг его детства - Лисенок. Много лет назад, когда оба были еще совсем маленькими, они случайно столкнулись в лесу и, конечно же, подрались, как это принято у тех, которые потом становятся лучшими друзьями. Когда раны зажили они подрались еще раз, а потом, когда встретились в третий раз, уже поняли, что не могут друг без друга. Так они и подружились, но когда немного подросли и окрепли, Лисенок ушел от родителей и отправился в путь на Зов Леса, как это принято у лис, а Барсук остался жить в своей норе, потому что никто из его рода никогда не слышал ни о каком Зове и считали его обычной лисьей выдумкой для того, чтобы избавляться от своих детей и жить в свое удовольствие.

За время отсутствия Лисенок заметно изменился, превратившись из маленького облезлого комочка рыжей шерсти с испуганным взглядом, в крепкого Лиса с яркой ухоженной шерстью и пушистым хвостом.

- Ты помнишь? - не переставая улыбаться, произнес он. - Я говорил тебе, что однажды вернусь в Круглый лес и приду к тебе в гости?

- Конечно, - рассмеялся Барсук, - но, честно говоря, я не очень в это верил. Я думал, что ты уже забыл обо мне.

- Я всегда держу свое слово. Когда-то я сказал тебе, что вернусь в Ночь Небесных Светлячков и мы вместе пойдем на наш холм и всю ночь будем смотреть, как они рисуют наверху свои узоры. Я здесь, Ночь наступила и наш холм ждет нас, мой друг.

- Ночь Небесных Светлячков... - задумчиво произнес Барсук. - А, наверное, ты имеешь в виду...

- Все разговоры потом, иначе мы пропустим самое интересное! - произнес Лис и, махнув хвостом, тут же скрылся в зарослях. - Не отставай!

Когда запыхавшийся Барсук добрался до холма, Лисенок уже был там. Приподняв голову с передних лап, он оглянулся на своего друга и снова улыбнулся.

- А ты совсем не изменился, - беззлобно хмыкнул он, - ты такой же неповоротливый толстячок, каким был в детстве. Скорее же, друг, Светлячки уже летят!

Произнеся эту фразу, Лис поднял голову и посмотрел на небо. Сегодня оно выглядело просто волшебным. Молочная река, протянувшаяся от края до края черного свода, поражала своей красотой. От нее просто невозможно было оторвать глаз. Величие и спокойствие, с которыми река несла свои небесные воды в космический океан заставляли сердце биться чаще, а в теле тут же появлялась какая-то странная дрожь, как будто смотришь на что-то невероятно прекрасное и доброе, но, в то же время, грозное и могущественное. И вдруг, на одно мгновение в небе загорелся маленький огонек. Он не стоял на месте, а стремительно прочертив короткую, но яркую линию, тут же погас. Не прошло и нескольких секунд, как справа от него вспыхнул еще один, повторив короткий путь первого. Через несколько минут все небо, то тут, то там, принялись разрезать Небесные Светлячки. Они вспыхивали и тут же гасли, но на их месте появлялись другие, не менее яркие и быстрые.

С трудом заставив себя оторваться от невероятного зрелища, Лис повернулся к Барсуку.

- Я рад тебя видеть, мой друг, - тихо произнес он. - Я никогда не забывал о своем обещании и каждый раз, когда в далеких краях мне приходилось смотреть на Светлячков, я думал о том, что когда-нибудь я вернусь и мы, как раньше, сядем рядом на холме и будем смотреть на них вместе.

Барсук кивнул и уселся рядом с Лисом.

- Я тоже рад, что ты вернулся, - произнес он, - но с тех пор прошло много времени и мы стали старше и умнее. И знаешь что? Оказывается, что это никакие не Светлячки, а просто огромные камни, которые падают вниз с неба и сгорают из-за того, что летят слишком быстро. И нет никакой Ночи Небесных Светлячков. Люди называют это Персе... персе и как же там... Перседами. Точно не помню, но как-то так. Я еще не понял почему, но эти камни летят с неба каждый год и в этом нет ничего удивительного. А то, что мы раньше называли Молочной рекой - это просто куча таких же камней или чего-то вроде них, которые светятся где-то далеко. Они очень большие, поэтому мы их и видим.

Казалось, что Лис его не слышит - он так и стоял, задрав голову, но через минуту он молча лег на землю и, вытянув перед собой передние лапы, медленно положил на них голову, уставившись перед собой. Барсук же, решив, что его друг настолько поражен его знаниями, что не может вымолвить и слова, решил снова блеснуть своей эрудицией.

- А Ночное Солнце - это совсем не глаз Небесного Зверя, как нам в детстве рассказывал Старый Волк, а тоже огромный камень, который крутится вокруг всех нас в небе. Кстати, нет никаких Небесных Зверей. Там вообще нет ничего живого, потому что там нечем дышать и нет никакой еды.

Лисенок тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Его пушистый хвост несколько раз подмел землю и прижался к своему хозяину.

- А еще я узнал...

- Довольно знаний на сегодня, мой друг, - тихо произнес Лис, - довольно.

Барсук замолчал, а Лис, вволю насладившись ночной тишиной, открыл глаза.

- Знаешь, там, где я сейчас живу, - негромко произнес он, - тоже бывают люди. И я тоже иногда слушаю их разговоры, мой друг. Я узнал от них много нового и удивительного. Не всему я верю, но, мне кажется, что они знают гораздо больше нас. Обычно они сидят ночью у костра и говорят о вещах, которые я совсем не понимаю. Я не могу уловить смысла многих слов, но однажды я тоже слышал, как большой человек рассказывал о звездах своему детенышу. Он называл Молочную реку Млечным путем, а Светлячков - метеорами.

- Да! Точно! Метеоры! - радостно вскрикнул Барсук, но Лис не обратил на его слова внимания.

- Я верю его словам, - продолжил он, - но знаешь... Это знание не принесло мне ни капли счастья. Я часто вспоминаю, как мы с тобой, маленькие Лисенок и Барсучок, сидели здесь, на этом холме, смотрели на Небесных Светлячков, спорили о том, холодная ли вода в Молочной реке, пытались понять - чем пахнет Ночь, какая на вкус Зима и сколько капель в Дожде... Я помню, что здесь, с тобой, я был счастлив и именно поэтому я всегда хотел вернуться сюда не в то время, когда с неба падают и сгорают самые обычные, хоть и большие камни, а именно в Ночь Небесных Светлячков. Я мечтал о том, что мы снова, хоть ненадолго станем теми маленькими детенышами и сможем смотреть вокруг нашими детскими глазами. Я верил, что когда-нибудь я вернусь и мы с тобой будем замирать от восторга, разглядывая этот волшебный мир.

Лис поднялся на ноги и снова взглянул на небо.

- Жаль, что я увидел здесь только постаревшего мудрого Барсука, ночное небо и несколько десятков метеоров. Прости, что не дал тебе выспаться. Наверное, у тебя завтра много дел.

Он бросил на своего друга виноватый взгляд и побрел вниз по холму. Барсук молча смотрел ему вслед, но когда Лис уже отошел на приличное расстояние, окликнул его.

- Лисенок!

Лис остановился.

- Прости, я думал, что тебе будет интересно узнать о том, какой этот мир на самом деле.

- Спасибо, - крикнул тот в ответ, - теперь я точно знаю, что он скучный и неинтересный.

- Может быть и так, но для того, чтобы это проверить, нам с тобой нужно обязательно дождаться утра и посмотреть, как на краю земли расцветает большая Красная Ягода. Как думаешь, она сладкая или кислая?

Лисенок улыбнулся и, весело взмахнув хвостом, посмотрел на Барсучка.

- Уверен, что кислая, но когда она зреет и становится желтой, то, скорее всего, кислинка пропадает.

- Скорее всего, так и есть, - кивнул Барсучок, - желтые ягоды обычно безвкусные.

- Безвкусные как Ветер? - радостно подпрыгнул на месте Лисенок.

- Как Тень, - ответил Барсучок и улыбнулся.

Лисенок снова поднялся на холм и, усевшись рядом со своим другом, посмотрел вверх. Он понял, что эта Ночь Небесных Светлячков обязательно будет волшебной.

Ну вот и первый рассказ, прошлую книгу мне видимо дописать сил не хватит извините.

Глава 2

Девятая жизнь

Переулок был грязный и пах просто невыносимо. Талый весенний снег смешивался с нечистотами, которые выбрасывали прямо из окон домов. Они соединялись в конце переулка, образуя тупик, из которого не было выхода. Сюда не заглядывало утреннее солнце, которое светило ярко, но еще совсем не давало тепла. Пройдет не так много времени, когда оно сможет прогреть своими лучами стылую землю, и тогда всем станет легче. Снова зазеленеют поля, проснутся леса и появится надежда. Надежда на новую жизнь, надежда на то, что дожди смоют кровь, а земля залечит раны и поглотит память о войне. И вновь луга застелют полевые цветы и реки наполнятся водой. Весна вдохнет веру в лучшее во всех отчаявшихся. Но не в меня. Уже слишком поздно, мой путь завершен. Жалею ли я об этом? Не знаю. Я просто устала и хочу, чтобы все поскорее прекратилось. Это моя последняя жизнь, девятая, и сейчас я просто жду, когда она закончится.

Мои лапы полностью погружены в стылую грязь. Холод пробирает до костей, но я к нему привыкла. Грязная, сбившаяся в колтуны шерсть почти не дает тепла, кое-где на боках виднеются свежие шрамы и запекшаяся кровь. Хрупкое и очень худое тельце не скрывают жалкие остатки моей, когда-то чудесной, серой шерстки. И только ярко-синие глаза горят огнем, это я знаю точно. Видела их много раз, проходя мимо луж. Я столько раз умирала, но все равно не смогла к этому привыкнуть, и сейчас, глядя на то, как ко мне медленно приближается моя последняя смерть, так же боялась, но усталость брала свое. Я устала жить и устала умирать раз за разом. Я честно отбыла свое наказание. Наказание за самый тяжкий грех, который я не смогу забыть никогда.

Убийство, которое тяжелым камнем лежит на моей душе. У меня было время подумать. Три года. Три года скитаний, холода и голода в разрушенных городах, опустевших лесах королевства, глубоко завязшего в бессмысленной войне, на которой гибло все: люди, деревни, города, леса и поля. Войне, на которой все превращается в прах, на которой люди становятся зверями. Был ли у меня выбор? Да, был. Выбор есть всегда. И я сделала свой. И снова поступила бы точно так же, даже зная, чем это для меня закончится. Тот солдат был не достоин жизни. Это был уже не человек, а обезумевшее от войны животное, которое не могло понять того, что война уже закончилась. Ему было все равно: своя это или вражеская деревня, взрослая это женщина или совсем юная девочка. Он везде видел только свою добычу.

Когда крошечный отряд солдат и магов пришел в нашу деревню, они больше походили на жалких оборванных разбойников, чем на доблестное войско. Но в деревне их встретили радостно и предложили все самое лучшее, хотя уже несколько лет деревня еле выживала. Там были солдаты, в которых еще осталась человечность, но были и те, кто посчитал, что они могут взять силой то, что им не предложили добровольно. Я защищала сестру, и в тот момент, когда насмерть забивала кочергой того солдата, не испытывала ни жалости, ни страха. Перед глазами стояла младшая сестренка в разорванном платье и наша совсем уже старенькая бабушка, которая лежала на полу без сознания. Успела! И только эта мысль грела меня потом, когда я стояла в заляпанном кровью платье перед двумя магами, которые сопровождали отряд. Меня судили. Судили быстро, по-военному, и должны были повесить сразу же, на глазах у всей деревни. Но один из магов, смотревший на меня с сочувствием, вступился и решил наказать так, как наказывали тех, кому хотели дать шанс на искупление. На глазах у заплаканной сестренки и бабушки, которая, казалось, согнулась еще больше, меня превратили в кошку и дали девять жизней. И я обязана прожить их все до конца, и только если кто-то добровольно будет готов отдать за меня свою жизнь, мое наказание закончится, и я снова стану человеком.

Этот приговор был сродни смертельному, только отложенный во времени и более мучительный. Кому нужна была кошка в разрушенном мире? Здесь даже дети были никому не нужны, а тут кошка! А шанс найти того, кто пожертвует своей жизнью за эту самую кошку, просто ничтожен. Вернее, его нет. Это я поняла сразу. Лучше бы меня повесили. Так думали и многие солдаты. Поэтому, как только приговор вступил в силу и я оказалась на земле на четырех лапах, они меня схватили. В полной растерянности я даже не успела ничего сделать. Это была моя самая первая и самая мучительная смерть. Они били меня сапогами, вырывали шерсть, ломали хвост, а я могла только жалобно мяукать и смотреть, как староста деревни держит мою сестренку, которая вырывается и бьется в его руках, пытаясь добраться до меня.

Меня спас тот самый маг. Он вернулся, когда увидел, что делают солдаты, и щелчком пальцев свернул мне шею. Очнулась я уже на улице какого-то города и все следующие года скиталась, питаясь объедками и живя на чердаках или в подвалах. Периодически я умирала от холода или голода, дважды меня загрызали собаки, а я отсчитывала оставшиеся жизни и ждала последнюю, девятую. За все годы я не видела ласки от людей. Сначала я пыталась быть к ним поближе в надежде, что кто-то сжалится и возьмет меня к себе. Но после пустых равнодушных взглядов проходящих мимо людей и пинков сапогами я потеряла всякую надежду и веру в то, что они мне помогут.

И вот сейчас я стояла на дрожащий лапах и смотрела в глаза своей последней смерти. Наконец-то. Я так устала. Мне не впервой быть задранной собаками, это не худшая смерть, главное – не сопротивляться и сразу подставить шею. Пес, который нашел меня в этом переулке, был огромным. Я смотрела в его раскрытую пасть с огромными клыками, с которых капала слюна, и думала, что такой пастью он сразу задушит меня и мне не придется мучиться. Покорно опустила голову и стала ждать. Страх и чувство неминуемого конца заставили мое маленькое тельце оцепенеть. А пес не спешил приближаться, я слышала его тихий рык и чувствовала, как воняет его мокрая грязная шерсть. “Ну, давай же! Чего ты ждешь?” – с отчаянием думала я про себя.

И вдруг услышала глухой удар, громкий скулеж и следом раскатистый голос прорычал:

– А ну пошел отсюда!

И снова удар и скулеж. Я подняла мордочку. Рядом со мной стоял мужчина. Выглядел он жутко и снизу казался просто огромным. Он смотрел на меня, чуть наклонив голову, а я могла хорошо видеть только его огромные грязные сапоги. Он присел на корточки прямо передо мной, и я смогла увидеть его глаза. Они прятались за кустистыми бровями и прядками отросших черных волос. Их чистый серый цвет манил и светился чем-то притягательным. Большая часть его лица заросла черной густой бородой и усами. Над ними были видны широкий, слегка приплюснутый нос и худые впалые щеки. На щеках и лбу виднелись язвы, которые слегка затянулись и покрылись тонкой корочкой. Выглядели они отталкивающе. На руках, которые он протянул ко мне, были такие же язвы, и они портили красивые и когда-то сильные руки. Пальцы были худые и длинные, и я смотрела, как они медленно приближаются ко мне.

Я не знала, что делать: остаться стоять или броситься бежать. Весь вид мужчины вызывал отвращение. На нем была хоть и чистая, но сильно поношенная одежда, неопрятные волосы и борода, еще и эти язвы. Ничего хорошего ждать от него не стоило, меня уже один раз отлавливали для того, чтобы положить в суп, и это до сих пор вызывало приступ тошноты. Но эти глаза завораживали, ласкали. В них читалось сочувствие, и так хотелось поверить, что ему не все равно. Наверное, в тот момент мне окончательно надоело бороться, и я решила отдаться судьбе. Поэтому, когда его руки приблизились и подхватили меня, я не сопротивлялась. Он держал меня на весу и смотрел в мои глаза, а я не могла оторвать взгляд от его глаз. В них можно было смотреть бесконечно долго. Смотреть, как сужается и расширяется его зрачок, и от этого меняется оттенок радужки, то светлея, как начищенное серебро, то темнея, как грозовое облако.

– Пойдем домой, – сказал он негромко, и мне показалось, что я услышала теплоту в его словах.

Несмотря на то, что я была грязной, он засунул меня за пазуху своего тулупа, перевязанного кушаком, и двинулся на выход из переулка. А я замерла от обилия запахов, обрушившихся на меня. Здесь пахло мужским потом, горькой полынью, хвоей и свежим хлебом. Запах дурманил, и у меня закружилась голова. Как давно я не чувствовала запах человека. А этот мужчина пах слишком сильно, слишком непривычно и так притягательно. Зачем он меня взял? Я так боялась надеяться на что-то хорошее и отчаянно отгоняла от себя эти надежды. Но маленькие червячки сомнения прогрызались сквозь мою стену, которую я возводила все эти годы. А вдруг это он? Вдруг я еще смогу вернуться? Может, его поступок будет считаться как мое спасение? Нет ничего хуже надежды там, где ее точно не может быть. Когда чувства взывают верить, а разум твердит, что это невозможно. Это самое ужасное наказание. Тот, кто придумал эту расплату, знал толк в том, как заставить человека страдать. Мне нельзя надеяться и лучше смириться. Нужно просто все поскорее закончить.

Я высунула мордочку в ворот тулупа и вдохнула свежий воздух. Мы выходили из города и направлялись в сторону леса. Мой спаситель шел быстрым широким шагом и уже вскоре уверенно пробирался по заросшему лесу. Ветки елей нависали и так и норовили ударить его по лицу. Увидев, что я высунула мордочку, он легонько подтолкнул меня обратно и сказал:

– Полезай назад, нам еще долго идти, отдохни.

И я послушалась. Решив, что ничего не теряю, я уютно устроилась у него за пазухой. Я слушала его дыхание, сиплое, с надрывом. Мой слух улавливал в его груди клокочущие звуки. Тепло и мерная качка от его уверенных шагов меня успокаивали, и я задремала. Видимо, шли мы долго, так как, когда я в очередной раз высунулась наружу, уже начинало смеркаться. Вскоре вдали блеснула поверхность крошечной лесной ламбушки, чуть в стороне от которой стояла изба. Она была небольшая и низкая. На крыше рос дерн и виднелась каменная труба. Сруб был свежий, было видно, что эту избу ставили недавно – две или три весны назад. Вокруг виднелись какие-то низенькие постройки и частокол.

– Вот мы и дома, – проговорил он, поглаживая меня одним пальцем по лбу.

Я замерла. Как приятна, оказывается, даже такая мимолетная ласка. Как же хотелось, чтобы он еще раз погладил, и я с большим усилием погасила в себе желание потереться о его руку и попросить еще. Нельзя привыкать.

Мы вошли в избу. Большая печка с открытым очагом, стол, лавка и топчан у печи. На полу солома. Одно маленькое окошко, закрытое ставнями и заколоченное на зиму. Вот и все убранство. Он вытащил меня из моего уже насиженного места и опустил на пол. От усталости и голода ноги меня не держали, и я завалилась на пол. Он аккуратно поднял меня на ладони и отнес на топчан.

– Полежи немного здесь, сейчас я натоплю печь и подою козу, будет тебе молочко, – сказал он, направляясь к выходу.

Он говорил, вроде обращаясь ко мне, но казалось, что он разговаривает сам с собой. Так говорят люди, которые долго живут одни. Наверное, если бы все эти годы я могла говорить, то тоже разговаривала бы таким образом. Стало жалко его: живет здесь один, в глуши, как прокаженный. А может, прокаженный и есть? Да какая мне разница? Как будто я в лучшем положении, чем он? Но я уже скоро освобожусь; больше не буду ждать и надеяться, как делала это в первые свои жизни. Ждать нечего. Мое время пришло, нужно только еще совсем чуть-чуть подождать. И, делая над собой невероятное усилие, я спрыгнула с топчана и направилась к печке. Забилась в самый темный угол за ней и легла. Уйти дальше сил у меня не хватило. Пусть простит меня этот странный мужчина за то, что ему придется лезть потом сюда и убирать мое бездыханное тельце.

Я слышала, как он вернулся: загремели дрова, упав на пол. Звякнул котелок. Потом он прошелся по избе и заглянул ко мне в убежище.

– Вот ты где! – кажется, даже с облегчением сказал он. – Ну хорошо, посиди там, если тебе так удобней. Сейчас натоплю печку, станет теплее.

И он ушел, а я только по звукам могла определить, что он делает. Было холодно, и меня уже начало знобить. Ну и хорошо. Я свернулась в тугой клубочек, засунув мордочку в животик, и постаралась отгородиться от всего. Кажется, я задремала, и меня разбудил шорох. Было тепло, и бок, которым я касалась печи, начал уже раскаляться.

– Я налил тебе молока. – сказал он, пододвигая как можно ближе ко входу в мое убежище миску с молоком.

Я не шелохнулась и только посмотрела на него из темноты. Он уже разделся и был в одних брюках и рубахе. Без тулупа он оказался тощим, рубаха висела на нем и была явно с чужого плеча. Черные, неаккуратно обстриженные волосы свисали до плеч. Определить, сколько ему лет, было очень сложно. Волосы без седины, значит, еще молод. Но имеет вид старика, и это сбивало с толку. Но я не буду об этом думать, меня это не касается, и, отвернувшись, снова погрузилась в рваный сон. Сквозь него я слышала его шаги и мерный шум. Потом все затихло. Он лег спать.

Ночью я резко проснулась от каких-то громких звуков. Мне казалось, что кричат мне прямо в ухо. Затем звук перешел в громкие стоны, которые перемежались с хрипами. Стало жутко, и в полной темноте я осторожно выбралась из своего укрытия и взглянула на топчан, на котором спал мужчина. Он метался во сне, стонал и хрипел. Его голова металась из стороны в сторону, а кулаки сжимались и разжимались. Было темно, но я видела, как ходят его глаза под закрытыми веками. Ему явно снился кошмар. Я замерла, не зная, что делать. Минуты текли, а я так и стояла, замерев, наблюдая, как мечется мужчина. Вдруг он резко сел, вцепившись руками в волосы, и стал раскачиваться из стороны в сторону, как будто у него болела голова. Одеяло сползло, и при тусклом свете домашних светлячков в банке я увидела, что верхнюю часть его тела покрывают старые шрамы. Они были повсюду. Разной формы и разной длины. А между ними, там, где еще оставалась нетронутая кожа, зияли язвы. Они покрывали грудь, руки, спускались к животу. Зрелище было не из приятных, но я не могла отвести взгляд. Если сначала мне показалось, что он тощий, то теперь я явно видела, что он весь состоит из мышц, сухих, жилистых. В темноте он мог показаться даже красивым, но мое острое зрение не позволяло мне обмануться. Как же портили его тело эти язвы! Даже затянувшиеся шрамы смотрелись не так отвратительно, как эти мерзкие наросты. Интересно, что с ним случилось?

Тем временем он спустил ноги с топчана, а я только сейчас поняла, что сижу и рассматриваю полуголого мужчину. За свои двадцать лет, семнадцать из которых я прожила в деревне, где мужчины часто снимали рубахи при работе в поле, я не в первый раз видела полураздетого мужчину. Но почему-то сейчас стало неудобно. А он тем временем встал и прошел к полкам, где стояли различные мешочки и горшки. Вытащив котелок с теплой водой из печи, он заварил себе что-то в глиняной кружке. До меня донесся тяжелый запах сон-травы. Очень сильная травка, и принимать ее нужно с большой осторожностью и нечасто. Она обладает сильным успокоительным и снотворным действием, но вызывает привыкание. А если привыкание уже произошло, то она, наоборот, начинает бодрить и вызывает неконтролируемые вспышки ярости.

В целебных травах, ягодах, грибах я очень хорошо разбиралась. Всю жизнь прожила в деревне с бабушкой, которая, наверное, и по сей день является лучшей травницей в округе. К ней за снадобьями приезжали из всех соседних деревень. На это и жили, когда отца убили на войне, а мать скончалась при родах младшей дочери. Бабушка обучала нас с сестрой, стараясь передать все свои знания, боясь, что уйдет в мир иной, а мы останемся совсем одни, без возможности прокормить себя.

Как они поживают? Жива ли еще бабушка? Что станет с сестрой, если ее не будет? Эти мысли приносили мне боль, и я старалась гнать их от себя. Ведь сначала я отчаянно пыталась вернуться в деревню, думала, что просто буду жить с ними, моих жизней хватило бы на много лет. Но маг закинул меня в какой-то неизвестный город, и каждый раз, когда я умирала, возвращалась в него обратно. Я не знала, где нахожусь и в какую сторону идти. Но все же упорно шла, шла наугад, надеясь, что увижу хоть что-то знакомое, что подскажет мне, куда идти. Но мне не везло, я умирала и снова оживала в городе. На восьмой жизни я прекратила эти попытки. Даже если бы я добралась до них, мне не хотелось умирать у них на глазах. Они уже оплакали меня и не заслужили пройти через это снова.

Погруженная в свои мысли, я сидела в темном уголке и даже успела забыть про мужчину. Он тем временем добрался до кровати и лег. Я слышала его прерывистое дыхание, оно было тяжелым и вырывалось с тихим хрипом. Мне было жаль его, но чем я могла ему помочь? Я кошка. Кошка, которая донашивает свою последнюю жизнь и уже готова с ней расстаться. Кинув последний грустный взгляд на тихо лежащего мужчину, я развернулась и, пошатываясь, пошла в свое убежище. Раны на боках снова начали кровить. Нужно бы их зализать, но я так не смогла пересилить себя и начать умываться, как делают это кошки. Поэтому никогда не вылизывалась, а мылась в ручейках или лужах, что почище. Пересиливать себя сейчас и зализывать раны совсем не хотелось. Пусть будет так. И, свернувшись в клубок, я заснула, прижимаясь спиной к теплой печке.

Весь следующий день я не выходила из своего укрытия. Хозяин избы что-то делал – слышались шаги и звуки обычного деревенского быта. Топилась печь, булькало в котелке. Иногда он подходил и заглядывал ко мне, сменил мне молоко в мисочке. Я не шевелилась и не поднимала голову – не было сил – и только взглядом следила за ним. Он ничего не говорил, не пытался меня достать, только смотрел на меня печальным взглядом своих серебристых глаз. Днем он ушел и вернулся поздно вечером, проверил, жива ли я и не убежала ли. Сменил мне молоко и лег спать. Я тоже спала. Силы покидали меня, и тело уже не слушалось.

Ночью меня снова разбудили стоны и тяжелое хриплое дыхание. Я лежала в темноте и думала о том, что, скорее всего, вскоре эта избушка опустеет, зарастет мхом и сгниет. Бревна уйдут в землю, крыша обрушится, и только печка еще некоторое время будет напоминать о том, что когда-то здесь жил человек, у которого были свои мысли, стремления, заботы. Вспомнит ли кто-нибудь о нем? Найдутся ли люди, которые предадут его тело земле после смерти? Я видела, как сильно он болен и болен уже давно, но не понимала, что это за болезнь. А может, их несколько, и они не связаны? Зачем я об этом думаю? Все равно не могу ему помочь. И я лежала, положив голову на передние лапы, и слушала его тяжелое дыхание.

Утром я все же проснулась, хотя втайне и надеялась, что уже не смогу этого сделать. Ну что ж, еще одни день, хорошо, я и его перетерплю. Мужчина уже встал, и я слышала шорохи и постукивания. Он снова сменил мне молоко и посмотрел в глаза долгим взглядом. Потом неожиданно для меня сел на пол около моего убежища и, облокотившись на стену, откинул голову. Повернувшись ко мне, он посмотрел мне в глаза, и я увидела в них столько затаенной боли, что мое сердце болезненно сжалось. Что такого он увидел в моих глазах? А он вдруг заговорил тихим печальным голосом, который пробирал насквозь:

– Знаешь, Синеглазка, я столько раз видел этот взгляд и надеялся, что больше уже никогда его не увижу. Это взгляд смирения. Взгляд ожидания смерти. Десятки, сотни таких взглядов своих солдат я вижу по ночам. И каждый такой взгляд – это приговор. И даже там, где еще могла бы быть надежда на спасение, этот взгляд решает все. Когда я видел его, понимал, что это конец – еще один человек ушел навсегда. Такие не выживали. Они уже приняли смерть и ждали ее как избавления. Кто-то из них мог бы жить, если бы только захотел и немного постарался. Если бы только захотел, – его голос перешел в шепот, и он на некоторое время замолчал, прикрыв глаза, а затем снова посмотрел на меня и продолжил: – Я сам прошел через это. Пару лет назад, когда закончилась война, я пришел сюда умирать. Мой дом был разрушен, все родные погибли, мой магический дар был выжжен до дна. Я не успел восстановиться вовремя, и теперь все болезни липнут ко мне, как мухи к варенью. Но знаешь что, Синеглазка? Прожив тут наедине с собой почти год, я понял, что не готов так быстро сдаться. Не готов отдать себя сырой земле тогда, когда мои глаза еще видят гладь озера, в котором, как в зеркале, отражается голубое небо и кромка леса. Не готов, пока мои руки могут ощущать шершавую кору дерева, под которой бежит жизнь. Не готов, пока мой язык может насладиться сочным вкусом переспелой земляники, что растет вдоль тропинки. Я просто оказался не готов к этому. Я хочу видеть, чувствовать жизнь. Всегда думал, что жизнь должна доставлять только счастье и удовольствие. А если этого нет, то это и не жизнь. Всю войну я не жил – долгие годы прошли, как в тумане. Столько боли и горя. Я думал, что это не жизнь, это просто не могло быть моей жизнью. Да, война закончилась, но она все еще осталась в каждом, кого она коснулась. Она поселилась глубоко внутри и шепчет, шепчет из своего угла, что она все еще здесь и чтобы ты не смел начинать жить. И только потом я понял, что жизнь – это не только тогда, когда тебе хорошо и ты счастлив, но и тогда, когда ты горишь в пламени боли, и тогда, когда твою душу разрывает отчаяние. Это все тоже жизнь, такая, как она есть, неприкрытая иллюзиями и неоправданными ожиданиями. И пусть я проживу недолго, но как бы плохо мне ни было, я постараюсь насладиться каждым вздохом, каждым мимолетным моментом счастья. Я не позволю этим чувствам затеряться в пучине отчаяния и безнадеги. Это все мое. И я никому не должен отдавать все это раньше времени. Понимаешь?

И он улыбнулся мне открыто и счастливо. Жаль, что борода скрывает его лицо, наверное, у него красивая улыбка. Я смотрела на него и удивлялась. Как он смог прожить два года? Маги после выгорания, которое на войне случалось довольно часто, должны были проходить специальную процедуру восстановления, и тогда был шанс, что они смогут потом жить, как обычные люди. Для этого их отпаивали отваром очень редкого гриба, который так и прозвали “горелый гриб”, и оставляли на неделю в изоляции. Свой дар маг уже никогда не мог вернуть, но продолжил бы жить как обычный человек. Если же не пройти эту процедуру, то маг обычно умирал в течение полугода. Исключений практически не было. Они быстро заражались всеми болезнями, с какими соприкасались даже слегка, и болезни протекали очень тяжело, а лечебная магия на них не действовала. В мирное время редко встретишь такого невосстановленного бывшего мага, но в военное время их было полно. В пылу сражений на восстановление, как правило, не было ни времени, ни возможности. Поэтому магов на войне старались беречь, и сами они не бросались в центр сражения – чаще помогали издалека.

И я вспомнила, что уже видела такого мага. Наша деревня находится недалеко от основного тракта, и у нас часто останавливались отряды солдат, идущих в город или наоборот. Несколько лет назад привезли к нам одного такого мага. Его изолировали в пустой избе, и мы с бабушкой готовили отвар из «горелого» гриба, который мы с таким трудом добывали летом. Пришлось тогда отдать весь запас, но маг поправился.

А этот вот не восстанавливался, но уже два года живет и собирается пожить еще. Удивительно. Возможно, это потому, что он живет в изоляции? Наверное, что-то отразилось в моих глазах, потому что он хмыкнул в бороду и сказал:

– Все здесь хорошо, Синеглазка, за исключением того, что мне иногда кажется, что я схожу с ума от одиночества. Вот смотрю на тебя и думаю, что все ты слышишь и понимаешь. И мне так жаль, что ты готова умереть. Тебе было бы здесь хорошо, я бы позаботился о тебе, сколько смог, а когда пришло бы мое время, постарался пристроить к хорошим людям, – он замолчал, с грустью глядя на меня, а затем задумчиво продолжил: – Скоро наступит настоящая весна. Сойдет снег, все кругом оживет, и запахнет пряным запахом лес, потекут ручейки и расцветут первоцветы. Их цвет будет напоминать мне твои глаза, Синеглазка, и я буду стараться изо всех сил дожить до этого момента. А если повезет, то и дольше.

Он еще немного помолчал, а затем встал и ушел. А я лежала и думала о его словах. Они задели меня, заставили выглянуть из раковины моего отчаяния и осмотреться. Неужели я больше никогда не смогу насладиться чудом весны? Не смогу увидеть, как оживает природа, не смогу почувствовать аромат весны и вдохнуть его полной грудью? Почему? Почему я сама лишаю себя этого? Да, я устала и боюсь жить, боюсь верить, что когда-нибудь мне будет хорошо. Но ведь этот странный мужчина живет и даже пытается наслаждаться этим. Почему я не могу? Если бы могла, я бы зарыдала в этот момент. Так хотелось почувствовать успокоение через пролитые слезы, но вместо этого я свернулась в тугой клубок и заснула.

Мне редко снились сны, особенно из той далекой жизни, когда я была человеком. Вздрогнув, я проснулась, но не спешила открывать глаза, наслаждаясь воспоминаниями о сне. Я старалась прожить его еще раз, чтобы запомнить и не потерять. Мне снился далекий день моего детства. Тогда мне было не более пяти лет, и мы с родителями устроили пикник на полянке в лесу. Была поздняя весна, деревья только пускали ярко-зеленые ароматные листочки, а нежная травка только-только пробивалась сквозь старую листву. Родители о чем-то разговаривали и смеялись. Папа нежно обнимал маму и гладил ее уже округлившийся живот. Сон был яркий, наполненный звуками и запахами леса. Даже сейчас с закрытыми глазами я снова их чувствовала. Как прекрасно! Но как бы ни было хорошо, я открыла глаза и снова вернулась в мою действительность. Я осужденная убийца, с неискупленным тяжелым грузом на душе, превращенная в кошку, доживающую свою девятую жизнь. Неужели я так и уйду с тяжелым сердцем, бесцельно просуществовав все дарованные мне жизни?

Мои мысли прервал кашель. Сначала несильный, но вскоре превратившийся в надрывный. Я слышала, как загремела посуда и зажурчала вода. Мужчина пытался пить, но кашель не прекращался, и было слышно, как он хрипит. Вскоре приступ прекратился и наступила тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием. Ему бы попить коры кустарника лапотника и корня оководника, чтобы унять кашель, а на ночь поджечь сухие веточки того же лапотника, чтобы подышать его дымом, и набить их в подушку. Но ведь он невосстановившийся маг, это все может и не помочь. Вот если бы сейчас была полноценная весна, я бы собрала цветы морянки и … И тут я поняла, что думаю совсем как раньше, когда готовила травы для кого-то из деревни и чувствовала, что мои умения приносят пользу. Но как раньше уже никогда не будет, я уже никому не смогу помочь. Стало так горько и обидно. Обидно, что я так и уйду без искупления за тяжкий грех. Обидно, что у меня нет возможности помочь этому, наверное, неплохому человеку. Человеку, который первый за все мои кошачьи жизни протянул мне руку помощи. Человеку, который спас меня, пригрел и пообещал заботиться. Просто так. Потому что мог это сделать и сделал. Раньше я могла бы ему помочь, если не вылечиться, то хотя бы продлить его жизнь, за которую он так крепко держится и не хочет отпускать. Но как это сделать сейчас? Я кошка. Маленькое, хилое животное, и у меня лапки, в конце концов! Как мне кору срезать? Зубами грызть? А как сушить ее? У себя за печкой? Я задумалась. А почему бы и нет? Да, будет сложно, но ведь искупление и не должно даваться просто. И, подумав еще немного, я решилась. Я сделаю все для того, чтобы помочь ему, и это будет моим успокоением. Взамен отобранной мной жизни я приложу все усилия, чтобы спасти другую.

От принятого решения даже закружилась голова, настолько оно дурманило и окрыляло. А в голове уже сами собой всплывали знания и умения, накопленные за всю мою недолгую жизнь. Я составляла план, что мне нужно сделать. В первую очередь, нужно не умереть и немного окрепнуть, чтобы я смогла выйти на улицу за нужными компонентами. И это было самое слабое звено в моем плане, так как силы уже покидали меня.

Собрав все свое желание выжить, я поползла к миске с молоком. Хочу жить? Значит, должна есть. Меня хватило совсем на чуть-чуть, но я смогла немного вылакать молока и без сил упала тут же у миски. Обратно уже не пойду.

Утром здесь меня и нашел хозяин дома. Он присел рядом со мной на корточки и легким касанием погладил меня по макушке. А я, помня о своем решении, снова попыталась дотянуться до молока, но не смогла встать. Тогда он подхватил меня на руки и, взяв миску с молоком, двинулся к лавке, по пути захватив кусок чистой ткани с полки. Он сел, поставив молоко на стол, и аккуратно уложил меня на колени. Смочил тряпицу в молоке и аккуратно выжал мне ее в рот, потом снова и снова, пока миска не опустела. Я безропотно принимала его помощь и все больше укреплялась в принятом мною решении. А он держал меня на коленях и нежно поглаживал мне спинку, аккуратно перебирая пальцами шерсть.

– Не переживай, Синеглазка, выходим тебя, – приговаривал он нежным тихим голосом. – И раны залечим, и шерстку твою помоем, причешем. Будешь снова красавицей. Будем вдвоем с тобой жить, заботиться друг о друге будем. Дождемся весны, а там и лето. Рыбки в озере наловлю тебе целое ведро, ешь – не хочу. И все у нас будет хорошо.

И я верила. Верила, что все обязательно будет хорошо. А он все сидел и гладил меня, продолжая говорить какие-то ласковые слова, пока я не задремала. В полудреме почувствовала, как он встал, перенес меня на свою кровать и положил на расстеленный, уже знакомый мне тулуп. И я с удовольствием зарылась носом в него, наслаждаясь запахом, к которому уже начала привыкать. Как же все-таки хорошо.

Спала я долго, но чутко, слыша сквозь сон приглушенные звуки. Мужчина занимался домашними делами. Проснулась я уже ночью на печке, укутанная все в тот же тулуп. Было так тепло, что еще немного и станет совсем жарко. И я наслаждалась этим пограничным состоянием тепла, которое так давно не чувствовала. Еще с тех пор, как мы с сестричкой укладывались на большую лежанку на печи, когда она еще была такой горячей, но уже не обжигающей, и я рассказывала ей страшные истории. Ну и пугалась же она тогда. Я внутренне улыбнулась приятным воспоминаниям и слегка приподнялась. Была уже ночь, хозяин дома спал. Я слышала его мерное тяжелое дыхание. Рядом с собой обнаружила полную миску молока и с удовольствием вылизала все до дна. Сил немного прибавилось, но слабость во всем теле была еще слишком сильной, и я легла обратно.

Следующие несколько дней прошли спокойно. Мой сероглазый спаситель исправно поил меня молоком, несколько раз приносил свежее яйцо, которое я с удовольствием лакала. Каждый день он выносил меня на улицу, где я делала свои дела. На улице все еще было холодно и везде лежал снег, хотя уже и сильно просевший. Пахло приближающейся весной, и это придавало сил. Они хоть и возвращались медленно, но я уже не сомневалась, что они вернуться и я смогу осуществить задуманное. Все эти дни я наблюдала за мужчиной, пытаясь побольше узнать о нем. Он вел весьма скромный образ жизни. Занимался хозяйством, которое, как я поняла, состояло из одной козы и нескольких кур. Иногда он уходил ненадолго в лес, наверное, проверял силки. Он делал все неспешно, его движения были уверенными и точными. В нем чувствовалась сила, которая дремала, все еще сопротивляясь болезням. А болезней у него было явно много. Я смогла увидеть пока только кожную язвеницу и сильную дыхательную флегму. И она вызывала у меня наибольшие опасения. Нужно поскорее выбраться в лес и набрать коры лапотника и, если смогу, то вырыть корень оководника – он должен расти вдоль озера. Каким образом я буду рыть еще промерзшую землю лапами, не имела ни малейшего представления.

Если мысли и планы, как собрать лекарства и даже высушить их, у меня имелись, то как сделать так, чтобы он их принял, я пока не знала. Но отчаиваться рано, что-нибудь обязательно придумаю. Должна придумать, это мой шанс хоть как-то успокоить совесть.

Однажды вечером, когда я лежала на печи, уткнувшись мордочкой в меховую шкурку, выделенную мне, он зашел в избу с охапкой каких-то прутьев, объёмным мешком и горой различных шкурок. Я подняла голову и с интересом посмотрела на него. Он поймал мой взгляд и как-то загадочно мне улыбнулся.

– Ну что, Синеглазка? Составишь мне компанию, пока я буду готовить кое-кому подарок? – он подмигнул мне и скрыл очередную улыбку в усах.

И такой вид у него был довольный, что мне тоже стало как-то легко и весело на душе. “Ну зачем ему эта ужасная борода?” – подумала я про себя, пытаясь разглядеть его улыбку. А он тем временем пододвинул стол поближе к печи, где лежала я, и разложил все свое добро на нем. Сверху мне было все хорошо видно, и я заинтересовалась. Значит, подарок? Интересно, кому бы это? Он, вроде как, один тут живет. Значит, не так и одинок? Ну и ладно. Не мое это дело. Так даже лучше. Пусть делает подарки, кому хочет, а я посмотрю. Все равно делать нечего.

Он сел и начал работу. Его длинные пальцы умело крутили, сворачивали гибкие прутья, скрепляя их между собой. Движения его рук завораживали, мне нравилось смотреть, как он работает, как его широкие ладони держат изделие, а кончиками пальцев он аккуратно поправляет сбившиеся прутики. Спустя какое-то время я поняла, что он плетет широкую корзину. Работа спорилась, и он тихонько запел. Голос у него был бархатистый, с небольшой хрипотцой. Пел он негромко, но от этого его голос звучал еще нежнее, он обволакивал и ласкал. Как давно я не слышала такого красивого пения! И я почти перестала следить за его работой, завороженно слушая.

Он пел одну из моих любимых песен о том, как молодой паренек шел лунной ночью и забрел к озеру, где купалась прекрасная дева, которая убежала, как только увидела его. Как он влюбился и искал ее повсюду, тоскуя и желая назвать ее своей. Как нашел ее и как они тайно встречались у того самого озера, и он думал, что тоже полюбился ей. Тогда он пришел в ее дом свататься, но она его прогнала, сказав, что отдана другому. Он страдал и тосковал по ней, сидя у озера, но не видя ни красоты звездного неба, ни нежности лунной дорожки, что струилась по глади озера. Тогда он решил, что жизнь ему не мила и прыгнул в озеро, что поглотило его навсегда.

Печальная история, которая цепляла душу. И я наслаждалась ее исполнением. Голос певца передавал все эмоции, что переживал главный герой этой трагедии, и, если бы могла, я бы заплакала. Мужчина за столом прекратил петь и поднял на меня взгляд, заглянув в глаза. И вдруг подмигнул мне:

– Не расстраивайся, Синеглазка. Это ведь всего лишь сказка. Таких дураков еще поискать надо. Не каждый топиться пойдет после первой неудачи. Я бы на его месте еще раз наведался к этой барышне, спросил бы, чего это ей в голову надуло? Ходила на свиданки, значит, нравился, с чего бы это вдруг передумала? А если понадобилось бы, то и умыкнул ее, но не отдал другому. За счастье нужно бороться, Синеглазка, само в руки плывет только сама знаешь, что. А любимых нужно беречь и держаться за них, раз уж такое счастье выпало, – он как-то грустно вздохнул. – Жаль, мне уже не найти ту, за которую мне бы хотелось побороться. Я ведь так и не любил никогда, Синеглазка. Да, были барышни разного толка, но так, несерьезно, а вот чтобы сердце исходило тоской и предвкушением – такого не было. Да и когда мне было? Всю молодость провел в военных лагерях да походах. А теперь, сама видишь. Кому я нужен такой? Да ни одна девушка на меня не посмотрит, а если и посмотрит, то тут же и убежит.

В его глазах светилась тоска по несбыточному, тому, чего он никогда не почувствует. А я замерла, глядя в эти серебристые глаза. Как же я его понимала! Но зачем? Зачем он об этом сказал? Я ведь даже уже забыла про это и не думала. Не думала, что я сама тоже никогда не испытаю эти чувства. Не смогу понять, как это, когда тебя оберегает такой мужчина. Не смогу увидеть ни в чьих глазах любовь, подаренную мне. И сама не смогу никому отдать свое сердце, которое жаждет любви. Стало так горько на душе. Обидно и за него, и за себя. Возможно, я и заслужила это, но неужели он тоже заслужил? А если и да, то неужели для него не найдется прощения в этом мире? Я прикрыла глаза, скрывая в них боль, и отвернулась. Какая теперь разница?

– Синеглазка, – негромко позвал он. – Не грусти. Ведь теперь есть мы друг у друга. Лучше посмотри, что у меня получилось. И иди, принимай подарок.

Подарок? Мне? Я аж подскочила на месте. Это он мне, значит, делал подарок? Стало так тепло на душе! Интересно, что там? И я повернулась, угодив прямо в его руки. Он аккуратно взял меня на руки и показал мне широкую корзинку, в которой лежала перинка, набитая куриным пухом и застеленная сверху мягким кроличьим мехом.

– Давай примерим, – сказал он и очень бережно опустил меня в корзинку. – Ну как? Тебе нравится? Я положил тебе в перинку ароматных травок, чтобы сладко спалось.

А я таяла. Таяла от ощущения заботы и мягкости меха и перинки. Потопталась лапками, выпустив коготки и улеглась. О-о-о! Что это за ощущения! Мое худенькое тельце провалилось в пух и мех. Они обволокли меня с боков, мягко запеленав. Бесподобно! И это мне! Подарок! От него! Какое чудо!

Я с неохотой вылезла из корзинки и, нетвердых шагом пройдя по столу, подошла к нему. Он улыбался в свою бороду и вид имел очень довольный. Я нашла его руку и мягко потерлась о нее мордочкой, выражая свою благодарность. Он тут же поднял руку и погладил меня, аккуратно, чтобы не навредить. Потом склонил ко мне лицо и как-то по-заговорщицки произнес:

– Думаю, Синеглазка, пришла пора искупать тебя и хорошенько осмотреть твои раны. Как думаешь, ведь достойна твоя новая лежанка чистой кошечки? Ты не обижайся, но ты слегка заросла и загрязнилась.

Я не то, чтобы не была против, я была всеми лапами за! Хотелось смыть с себя засохшую кровь и запахи подворотен, в которых я обитала последние дни в городе. Он встал и ненадолго вышел, а когда вернулся, я увидела в его руках неглубокую лохань, выдолбленную из дерева. Поставив котелок с водой на огонь, он вернулся к столу. В руках он держал нож, и я испугалась. Неужели все это было игрой или шуткой, и он меня сейчас зарежет? Может, он больной не только телом, но и на голову? Вопросы метались в моей голове, пока я, как завороженная, смотрела на него. Он тем временем сел за стол, положив нож, и протянул руки ко мне.

– Не пугайся, Синеглазка, – сказал он. – Но у тебя столько колтунов, что их придется вырезать – мне их не распутать. Потерпи, милая.

И он аккуратно притянул меня к себе поближе. Облегчение нахлынуло волной. Всего лишь колтуны! Фуф! Да пусть хоть налысо бреет, что мне эта шерсть? Отрастет. А тем временем его пальцы оглаживали меня и выискивали те самые колтуны, которых оказалось действительно немало. И он начал их аккуратно вырезать острым ножом. Я не сопротивлялась, мне нравились ощущения от движения его рук. Они были заботливы, нежны и доставляли мне какой-то странное удовольствие.

На столе уже образовалась небольшая горка из комочков моей серой шерстки, когда он шутливо заметил:

– Ну и заросла ты, Синеглазка!

Я фыркнула. Кто бы говорил? Он себя вообще видел? Да у него лица не видно из-под волос и этой мерзкой бороды. И, не сдержавшись, фыркнула еще раз и, подняв лапку, потрепала его по свисавшему кончику бороды. Он удивленно вскинул брови.

– Ты это на что намекаешь? Полагаешь, мне тоже не мешает постричься? – он в задумчивости пригладил бороду и с подозрением посмотрел на меня. – А ты странная, Синеглазка. Не заколдованная ли ты принцесса? – с шуткой спросил он.

Сказал вроде так, шутя, но глаза смотрели серьезно. А я мысленно отругала себя. Ну надо же было так попасться? Я ведь решила, что буду скрываться, притворяясь кошкой. Зачем ему знать правду? Помочь он мне не сможет – дар у него весь выгорел, только бередить душу. Да и если бы мог – незаконно это, наказуемо для магов. Легче жить нам обоим от этой правды не станет. Будет думать, гадать, кого приютил у себя. Так что в будущем нужно следить за собой и беречь тайну. Поэтому сейчас сделала самое глупое выражение морды, на которое только была способна, и еще раз потрепала кончик его бороды, сделав вид, что играю им. Чувствовала я себя при этом так глупо и по-идиотски!

– Шучу, Синеглазка. Никакая ты не заколдованная принцесса, – продолжил он шутливым тоном – Ты настоящая кошачья принцесса, которую похитили из ее кошачьего королевства, но она сбежала и теперь ищет путь домой.

Я еле сдержалась, чтобы опять не фыркнуть. Забавный. Что он несет? А он, закончив с колтунами, перешел к осмотру моих ран. Что-то пробурчал про себя и отпустил меня на стол.

– Ваше Величество, Ваша стрижка закончена. Позвольте, я пойду приготовлю Вам ванну? – он встал и шутливо поклонился.

Я с удовольствием наблюдала за ним. Он оказался совсем иным. С первой встречи я представляла себе его замкнутым, хмурым, несчастным человеком. А он за несколько дней показал себя заботливым, неунывающим, с сильной волей к жизни мужчиной. Когда я привыкла к его внешнему виду, он мне уже не казался таким отвратительным. Я научилась видеть за этой покрытой язвами и с заросшим лицом внешностью мужчину, которым он когда-то был. Наверное, он был красив. И возможно, я могла бы влюбиться в такого, как он. Интересно, а я бы понравилась ему в своем человечьем обличье? И тут же я оборвала свои рассуждения, удивившись тому, откуда у меня такие мысли. Опасные мысли. Мысли, которые могут сделать мою жизнь еще более невыносимой, наполнив ее надеждами, которым не суждено сбыться.

Тем временем моя ванна была готова. Она стояла на скамье, и от нее исходил слабый пар. Меня, не торопясь, погружали в теплую воду, а я и не думала сопротивляться. Какое блаженство! И пусть я потом буду расплачиваться мокрой шерстью, которая, когда остынет, будет сильно холодить, но все это такие мелочи. Меня мыли и гладили сильные руки, и я зажмурила глаза, отдаваясь этим чудесным ощущениям. Пусть будет, что будет. Я устала бояться. Устала не верить. Устала быть одна. А этому мужчине хотелось довериться и перестать бояться. И я это сделаю, а там будь, что будет.

Он добавил немного мыльного корня, предварительно дав мне его понюхать. Я никак не отреагировала, и он посчитал это согласием. Дело пошло лучше. Шерстка отмывалась, и я чувствовала, как с меня сходит грязь. Наконец, когда он посчитал, что я достаточно чистая, он достал меня и, закутав в кусок ткани, понес к печке, в которой весело горел огонь, потрескивая поленьями. Мужчина сел на пол, скрестив ноги, и уложил меня к себе на колени. От печки до нас доходил жар, и было тепло и уютно в его руках. Он аккуратно растер мою шерстку и так остался сидеть, иногда поглаживая меня или ероша шерсть.

– Сейчас подсохнешь, и мы смажем тебе ранки. Посиди немного, – сказал он.

И мы сидели молча, любуясь пламенем в печи. И так хорошо, и так уютно было мне в тот момент, что я искренне пожелала себе побольше таких вечеров. Ведь именно такие моменты и делают нас чуточку счастливей, нужно только успеть их поймать.

– Ну вот, посмотри на себя, – сказал он, разглядывая меня довольным взглядом спустя некоторое время, когда уже смазал мазью все ранки. – Тебя ведь даже не узнать. Ну что за красавица мне досталась? – проговорил он шутя. – А знаешь, я, пожалуй, последую твоему примеру и завтра тоже приведу себя в порядок. Совсем одичал здесь один. А рядом с такой принцессой негоже ходить заросшим чудищем.

И он уложил меня в мою новую постельку, которую установил на печи. Легкость во всем теле и мягкость меха дарили ощущение покоя. Как же хорошо! И я лежала, напевая про себя партию девушки из той баллады, что пел мне сегодня мужчина. У той песни была вторая часть, где пела девушка и рассказывала свою версию истории. Иногда их исполняли поочередно по куплетам, а иногда сначала пел парень, а потом девушка. Так и заснула, и проспала всю ночь, даже не шелохнувшись.

Утром чувствовала себя гораздо лучше. Радовало все: и теплый мех, и ароматные травы, зашитые в мою перинку, и тонкие лучики солнца, пробивавшиеся через закрытые ставни. Все казалось чудесным, жизнь уже давно не казалась мне такой яркой и стоящей того, чтобы жить. Хозяин дома уже проснулся и вовсю хозяйничал. Я заметила, что он вообще мало спит. Наверное, его мучают кошмары или мешает кашель. Мне как кошке, привыкшей спать большую часть суток, было жаль его. Нет ничего лучше, чем хорошенечко выспаться. Но ничего, вот окрепну и вылечу его. Да! Обязательно! И у меня все получится!

Я еще какое-то время поуверяла себя, что у меня все выйдет, и стала наблюдать за хозяином избы. Интересно, как его зовут? Меня он называет Синеглазкой, хотя мое имя Улина, но он никогда об этом не узнает. Может, мне тоже придумать ему прозвище. Но какое? Борода? А если он побреется, то как-то странно получится. Тогда может тоже что-то, связанное с цветом глаз? Они у него красивые. Серые, как будто осеннее небо. Фантазия напрочь отказала мне, и я решила больше ее не мучить и называть его Сероглазым. Да, не оригинально, но ведь никто и не узнает. Я лежала на печи и наблюдала за Сероглазым.

А у него вовсю кипела бурная деятельность. Уже топилась печь и грелась вода. Он стоял у стола, на который выложил все мешочки и горшочки с полки. Я принюхалась: пахло травами и мазями. Каких запахов тут только не было, наверное, от всех болячек можно было вылечить. Я сделала себе пометку изучить потом, что у него уже есть и чем он пользуется. Видно, что он серьезно подошел к вопросу своего лечения и запасся всем, чем только можно. Нужно убедиться только, что он все правильно принимает. Он смешал какие-то травы и высыпал смесь в глиняный кувшин, в который потом налил воды. Повернувшись в мою сторону, он увидел, что я уже проснулась и с интересом наблюдаю за ним.

– Доброе утро, Синеглазка, – сказал он, широко улыбаясь. – Решил не откладывать и последовать твоему примеру – устрою себе банный день. Холодно, правда, еще сегодня, но ничего, натопим печь, авось не околею.

Он подошел ко мне, неся кувшин с молоком, и налил его до краев в мою мисочку. Затем слегка погладил меня по шерстке.

– У тебя очень нежная шерстка, так бы и гладил тебя целый день, но мне пора, – он притворно вздохнул и отошел. – Не скучай, Синеглазка, скоро буду.

И вышел, прихватив с собой нож.

Скучать? Да какое там! Нужно срочно провести ревизию его запасов. Но сначала завтрак. Ревизия ревизией, а завтрак по расписанию. И я с удовольствием вылакала столько молока, сколько в меня влезло, а затем, с трудом спрыгнув с печи на лавку, запрыгнула на стол. Почти все травы были мне знакомы, но многие из них были слишком слабенькие, они для него сейчас как мертвому припарка. Нужно что-то более сильное и действенное. Да, пусть это будут не самые безобидные травы, и последствия от них могут быть разными, но он ведь и так уже на полпути к могиле. Хуже не будет. Стоит только пойти крови при кашле, и он за неделю сляжет.

Хотя и было у него несколько сильных трав, таких, как, например, сон-трава и семена лунноцвета, но как их применить для его лечения, пока неясно. Мое внимание привлек крошечный мешочек, из которого доносился знакомый запах. Так пах «горелый» гриб. Неужели? Он что пытается восстановиться? Или надеется выздороветь, а потом провести процедуру восстановления? В любом случае здесь слишком мало, этого не хватит даже на один день, а ему нужно минимум семь. Хотя с учетом того, что прошло уже два года, может, и гораздо больше. Я задумалась. А это вообще возможно? Может, так действительно можно сделать? Кто бы ответил? Но пробовать, наверное, стоит. Наступит лето – отправлюсь на поиски этого гриба, может, с моим кошачьим нюхом у меня получится найти достаточное количество.

Закончив осмотр, я спрыгнула со стола и прошлась по избе. Хотелось выйти на улицу, но я не могла найти ни одной щели, куда смогла бы пролезть. Подошла к двери и толкнула ее головой. Она поддалась, но совсем чуть-чуть. Я навалилась на нее лапами, она приоткрылась, и я вывалилась на улицу. Дверь со стуком закрылась за мной.

В глаза сразу же ударил яркий свет, и я зажмурилась. Голова закружилась от обилия запахов. Я еще больше зажмурилась, уже от удовольствия, и поводила носом, втягивая свежий запах леса. Чистое наслаждение! Мой нос после затхлых запахов города жадно ловил все малейшие нотки ароматов, различая их так явственно. Вот пахнет ель, ее душистая кора с капельками смолы и свежими иголочками. Вот старая трава, кое-где проглядывающая сквозь тающий снег; ее прелый запах был сильным, но не вызывал отторжения. И еще десятки других, не менее ярких запахов. Я уже и забыла, как это приятно, иметь такой острый нюх, как у кошки. Все видится и чувствуется по-другому: более ярко и трепетно.

Я немного прогулялась вокруг избы, осматриваясь кругом, и вернулась на крылечко, где, пригревшись на солнышке, стала ждать хозяина избы. Он появился нескоро. Когда я уже стала переживать о том, как бы мне вернуться в избу, издалека увидела его высокую фигуру. Он шагал со стороны озера, и я сразу заметила какие-то изменения, но не могла понять, в чем дело. Но когда он подошел ближе – обомлела. Это был другой человек! Я даже встала и подалась вперед, рассматривая его. Он сбрил всю растительность с лица и обрезал волосы так коротко, что стал виден его высокий лоб и даже уши. И хотя язвы по-прежнему портили его лицо, если не смотреть на них, то можно было сказать, что он был красив. Даже очень! Я стояла и пялилась на него, даже не моргая. А он подошел ближе и сказал:

– Ну как, Синеглазка, мне так лучше?

А я едва удержала себя, чтобы не закивать головой в утвердительном жесте. Вот бы он удивился! Поэтому пришлось отвернуться и направиться к двери, намекая на то, что меня нужно впустить внутрь. Он так и сделал: пропустил меня вперед, а сам зашел следом, прихватив с улицы большое деревянное корыто.

Мне еще никогда не было так неудобно, как в следующие два часа. Я физически чувствовала, как горят мои щеки от смущения, хотя, разумеется, кошки не умеют краснеть. Но я и вправду не знала, куда себя девать. Этот Сероглазый решил приводить себя в порядок на глазах у всего честного народа в лице единственной меня. Он поставил корыто у печи и быстро наполнил его водой из бочки у двери, а также добавил в воду настой трав. И пока я принюхивалась к запаху, он разделся догола так быстро, что я даже не успела понять, что происходит, и успела разглядеть все, что незамужней девушке видеть до свадьбы не положено. Я аж подпрыгнула и отвернулась так стремительно, что если бы он сейчас смотрел на меня, то точно заподозрил бы что-то неладное. Но он, к моему счастью, был занят тем, как разместить свое длинное тело в уже не казавшемся мне таким большим корыте. Я бочком прокралась к печке, стараясь не смотреть на него, быстро запрыгнула на свою лежанку и отвернулась.

По звукам я догадалась, что он моется, и, когда они затихли, выждала еще время, которое ему понадобилось, чтобы одеться, прежде чем посмотрела в его сторону. Мой взгляд уперся в голый зад мужчины. Да что за безобразие такое? Я зажмурила глаза. Что он там столько времени делает голышом? И любопытство взяло верх. Приоткрыв один глаз, я посмотрела в его сторону. Он стоял и, зачерпывая из горшочка мазь, наносил ее на язвы по всему телу. Ах, вот оно что! Я принюхалась, определяя состав. Жир, сок итавы, ромашка и еще какие-то еле различимые запахи. Для таких язв, конечно, не стоило использовать мази на жиру, лучше использовать что-то, что бы подсушивало язвы. Но если уж жир, то здесь явно не хватало перетертого корня илангока. Мерзкая трава, что растет на болотах, запах у нее тоже премерзкий, но корни почти без запаха ярко-синего цвета. Это было последнее средство, которым лечили различные лишаи, бородавки, язвы и прочие кожные болезни, так как синий цвет со временем только усиливается и еще долго потом держится на коже, а кому же захочется ходить синим? Если где-то под одеждой, то еще ладно, а вот на лице – мало, кто решится – засмеют. Зато действовал илонгок быстро и сурово, практически выжигая кожу, потому и смешивали его с жиром, чтобы смягчить действие.

Ну что же, стало понятно, по крайней мере, какое средство стоит попробовать в первую очередь против этих язв, что так уродовали его тело. А это тело так и маячило перед глазами, призывая посмотреть на него. И я не удержалась. Он был высокий и широкий в плечах, узкие бедра переходили в стройные ноги. Даже болезненная худоба не портила его, а там, где можно было рассмотреть, кожа была слегка загорелой и, наверное, приятной на ощупь. Отогнав от себя непозволительные мысли, я взяла себя в лапы, отвернулась и свернулась калачиком, стараясь заснуть. После некоторых усилий и нескольких десятков подсчитанных баранов в моей голове мне это удалось.

Проснулась ночью, резко вскочив на лапы. Опять этот крик. Мужчина метался в своей кровати, что-то крича. Не в силах больше слушать эти звуки, я соскочила с печки и вскочила к нему в кровать. Легла прямо ему на грудь, вытянув лапы и прильнув мордочкой к открывшейся в вороте рубахи голой груди. В попытках его успокоить у меня как-то само собой получилось, что я запела. Запела так, как могут петь только кошки. Тихонько, не спеша, успокаивая. До этого я очень мало мурлыкала, только тогда, когда была хоть на мгновенье счастлива в своих кошачьих жизнях, а это было так редко. Но сейчас получилось все быстро и просто, мое тело как будто само знало, что делать, а мне оставалось только петь про себя. И я пела. Пела о девушке, что встретила лунной ночью у озера парня и влюбилась в него. И хотя уже была обещана родителями другому жениху, ходила к нему на свидания. Как они вдвоем любовались светом луны, сидя на берегу озера. Пела о том, сколько слез она пролила, когда отец узнал, велел прогнать и запретил ей видеться с ним. О том, как была не мила ей будущая жизнь с нелюбимым. И как остановилось на миг и разбилось на части ее сердце, когда узнала она, что больше нет ее любимого на этом свете. Как бежала она сквозь лес к их озеру и, не думая ни минуты, кинулась на самое его дно к своему любимому, который встретил ее в подводном царстве. Как венчал их подводный царь, и жили они долго и счастливо в подводном мире, и любовь их крепла день ото дня. Мужчина подо мной успокоился и больше не метался по кровати, а я не заметила, как сама погрузилась в сон.

Это было такое странное чувство. Я знала, что сплю, но в то же время все было таким реальным. Огляделась по сторонам. Я стояла на деревянном настиле на берегу озера. И стояла я не на четырех лапах, а на своих любимых двух ногах. Не веря своим ощущениям, я посмотрела вниз и увидела босые ноги. Это были мои ноги! И руки, и волосы, и все остальное! Я стояла и ощупывала себя, как ненормальная. Какое же это удовольствие – снова быть собой! И я счастливо закружилась на месте.

Немного успокоившись, еще раз осмотрелась вокруг. Стояла теплая летняя ночь. Месяц вовсю сиял в чистом ночном небе, освещая все вокруг своим нежным серебристым светом. Вокруг был темный лес, а я стояла на берегу небольшого лесного озера. Его вода была безмятежна, и в глади ее отражался месяц. Сладкий запах летнего леса пьянил и щекотал ноздри. Все ощущалось таким реальным, что я застыла, боясь проснуться от любого неверного шага. Прошло время, а я все так же не спешила просыпаться, и, наконец, решилась. Пока я тут, нужно постараться получить как можно больше ощущений из той, старой жизни, к которой я уже никогда не вернусь. Смело стянула сарафан и нижнюю рубашку. Оставшись совершенно нагой, я нырнула в озеро. Дух захватило от ощущения слегка прохладной воды, окружившей мое тело. Какое же это блаженство! Я вынырнула и счастливо засмеялась. Покружилась в воде и поплыла. Тишина, теплый ночной воздух, нежная озерная вода, которая скользит по голому телу, и нежный свет луны дарили неземное чувство блаженства. И пусть это всего лишь сон, но как же похоже на реальность! Я не скоро забуду эту чудесную ночь!

Устав, я выбралась на подмостки и, как была нагая, так и улеглась на них. Тело слегка продрогло, но я не обращала внимания, любуясь россыпью звезд. Пусть это никогда не заканчивается! И я лежала, слушая шелест легкого ветерка в макушках деревьев и наслаждаясь тишиной спящего леса. Вдруг мой слух уловил посторонние звуки со стороны леса. Вот хрустнула ветка, а вот зашелестели кусты. В лесу кто-то был. Страх взметнулся в груди, и я, схватив одежду, быстро оделась.

– Кто здесь? – крикнула я в темноту.

В ответ лишь тишина. А я пристально вглядывалась в лес, где, как мне показалось, у дерева стояла темная фигура. Стало жутко, но я постаралась взять себя в руки. Деваться мне все равно некуда: если там кто-то и есть, то он стоит на пути к моему спасению. И, набравшись смелости, я снова громко сказала:

– Выходи, кто бы ты ни был, или уходи отсюда!

Я старалась, чтобы мой голос не дрожал, но все же в конце он предательски дрогнул, и уже тише я проговорила:

– Ты меня пугаешь.

Темная высокая фигура отделилась от дерева и направилась ко мне. Сердце колотилось в груди, как бешеное, и я непроизвольно стала отступать назад. На освещенные месяцем подмостки вышел высокий мужчина, и, как только его лицо осветил неяркий свет луны, я негромко ахнула и сделала еще шаг назад. Это был он! Сероглазый! Только он был совсем без язв и выглядел более крепким и здоровым. Темная рубашка прилипала к широкой груди и натягивалась на крепких руках. Он слегка улыбался, и такие уже знакомые глаза его отливали серебром.

Еще шаг назад, и я не чувствую опоры под своей ногой. Нелепо взмахнув руками, уже приготовилась искупаться повторно, но сильные руки дернули меня вперед, и я оказалась в кольце его рук. Так близко, что я почувствовала его запах, уже такой знакомый мне запах. Я замерла в его руках, а он не спешил отпускать меня. Я чувствовала, как его горячие сильные руки крепко сжимают меня. Казалось, что их тепло проникало даже сквозь сарафан. Они обжигали меня, и мысли в моей голове метались. Мне нравились эти ощущения, но в то же время было страшно. А вдруг не отпустит? И я стояла в нерешительности, уткнувшись носом ему в грудь и вдыхая его терпкий аромат. Голова шла кругом от нереальности всего происходящего. Ведь это всего лишь сон! Ведь сон? Но я уже и сама в этом сомневалась.

Он не спеша наклонил ко мне голову и прошептал прямо в ухо:

– Не бойся, я не обижу тебя.

Его губы почти касаются меня, а горячее дыхание щекочет мне волосы у виска, и от этой близости дрожь пробегает по моему телу. Сладкая, тягучая. Она бежит по спине и собирается тугим комком внизу. Что со мной? Почему я не вырываюсь? А он тем временем продолжает говорить тихим нежным шёпотом мне в ухо:

– Это всего лишь сон.

От этих слов я вздрагиваю и мне становится не по себе. Все слишком похоже на реальность. И я, набравшись сил, вырываюсь из кольца его рук и уже хочу убежать, и вдруг резко просыпаюсь. В голове все еще звучат его полные тоски слова: “Не уходи”. Но я резко открываю глаза. И снова я кошка! Как же больно возвращаться к реальности! Как хочется снова вернуться в свое тело! Я все так же лежу на груди мужчины. Подняв голову, посмотрела ему в лицо. Он спокойно спал и даже чему-то слабо улыбался во сне.

Скоро уже утро. Я чувствовала его приближение по слабым лучам света, пробивающимся сквозь ставни. Соскочив с его кровати, я вернулась к себе на лежанку. Мне было, о чем подумать. Что это за странный сон? И сон ли это? Все это выглядело пугающе. С одной стороны, снова чувствовать себя человеком, пусть и во сне, это так приятно, но с другой стороны, этот сон пугал меня, было в нем что-то неестественное и мистическое.

Я так и не смогла заснуть. К моему удивлению, хозяин избы, наоборот, проспал сегодня до позднего утра. А когда встал, был в хорошем расположении духа, что-то напевал себе под нос, и иногда на его лице я могла видеть какую-то загадочную улыбку. Мне это все не нравилось. А если это и вправду был необычный сон и каким-то образом это он был в моем сне. Или, наоборот, я в его сне? Или это все мои фантазии?

Эта загадка не давала мне покоя весь день. А Сероглазый не спешил поделиться со мной причинами своего приподнятого настроения. И я мучилась в неведении. В конце концов, мне надоело сидеть в избе, и я, как и в прошлый раз вытолкав дверь, вышла на улицу, чтобы разведать, не растут ли поблизости нужные мне растения.

С усилием пробираясь по снегу, я, в итоге, нашла нужный мне куст лапотника. Раскидистый и высокий, он рос недалеко в лесу, и я порадовалась, что мне не придется далеко ходить. Но радость моя была преждевременной, так как содрать нужное количество коры оказалось не так-то просто. Я царапала, грызла и шипела от злости. И только спустя час, потеряв пару когтей, я плелась обратно к дому с несколькими полосками коры. Как их пронести в дом, мне еще предстояло придумать, а пока оставила их в укромном уголочке на завалинке и побежала к дому. Дверь была закрыта, и мне пришлось, как последней кошке, мяукать и скрестись в дверь. Долго ждать не пришлось, и вскоре я уже лежала на своей мягкой лежанке и размышляла о том, что мне, пожалуй, нравится здесь жить. В этом доме, с этим необычным мужчиной, которому я искренне хотела помочь. Может, я была не права и даже в обличье кошки можно наслаждаться жизнью и даже приносить пользу?

Дни текли незаметно. Весна, как всегда, наступила стремительно. Неделю назад казалось, что ее еще ждать и ждать. Кругом лежал снег, и деревья стояли сонные. Но стоило только солнышку пригреть посильнее, как снег сошел быстро и совсем незаметно, как будто его и не было. И только небольшие посеревшие островки под деревьями напоминали, что еще не так давно все было покрыто им. А природа как будто очнулась и засуетилась. Спешили пробиваться из старой пожухлой травы новые ростки. Они упорно тянулись вверх, не обращая внимания на прошлогоднюю листву и смело поднимая ее. Деревья тоже спешили: они распускали маленькие душистые смоляные почки. День стал длиннее, потакая капризам природы, которая требовала больше света и тепла.

Я радовалась этим изменениям. С удовольствием вдыхала все новые и новые ароматы, которые появлялись каждый день. Вот выглянула из-под земли мать-и-мачеха, ее горьковатый запах оседал на языке. Вот запахла нежная травка под названием «гусиные лапки». А тут ветер доносит смолистый запах новых нежных иголочек ели. Просыпалось и озеро. Оно скидывало с себя одеяло из снега и льда и подставляло солнцу свою блестящую гладь. Радовалась я еще и потому, что, наконец-то, смогу начать собирать нужные мне травы и грибы. Сероглазый сделал мне небольшой лаз рядом с дверью, и теперь я могла, когда захочу, входить и выходить из избы. Я этим пользовалась, и за печкой уже сушилась первая порция коры лапотника. Скоро ее можно будет как-то незаметно добавить в его травы, которые он заваривает ежедневно.

Как я видела, они не сильно помогали, может, немного сдерживали болезнь, но не более. Его кашель становился чаще и надрывней. Спал он по-прежнему плохо – хотя кричал во сне он нечасто, кашель не давал ему полноценно спать. Часто он просыпался ночью, заваривал себе все тот же сбор трав и сидел за столом, уставившись невидящим взглядом в стену. Иногда я просыпалась и приходила к нему. А он гладил меня и приговаривал:

– Прости, Синеглазка, я опять тебя разбудил. Ничего, скоро станет тепло, и я сделаю тебе лежанку в сарае, будешь уходить, когда захочешь выспаться.

И он грустно улыбался.

Я не любила эти ночи. Боролась с собой, чтобы не прийти к нему и не лечь на грудь. Было страшно убедиться в том, что та ночь не была сном и каким-то образом мы оказались вдвоем у озера, каждый в своем прежнем обличье. Может, это все не просто так и нас будут ждать последствия? И вряд ли они будут хорошими.

С каждым днем меня все больше угнетало чувство собственного бессилия – так хотелось помочь ему уже сейчас, но нужно было подождать еще совсем немного. Скоро, совсем скоро весна закончится, а там и лето. И вот сейчас я чувствовала, что время пришло.

Все дни я проводила в лесу или у озера. Я рыла, царапала, рвала зубами. Лапы уже болели неимоверно. Части когтей я уже давно лишилась, подушечки были стерты в кровь. Но я не сдавалась. За печкой уже сушился корень оководника, кора лапотника и еще пара трав для укрепления здоровья. Ростки были молодые, свежие, самые полезные. И я каждый день по нескольку раз шевелила их и проверяла готовность. Совсем скоро станет тепло, и я смогу сушить их на улице, тогда дело пойдет быстрее.

Сероглазый много времени проводил на улице, греясь на теплом весеннем солнышке. Вот уже несколько дней он что-то строгал и вытачивал. Я не особо интересовалась – все мои мысли были заняты поиском болота. Возле него я хотела найти илангок для его язв. А также везде, где бы ни ходила, принюхивалась к земле, в надежде уловить такой нужный мне сейчас запах. Запах «горелого» гриба, который рос глубоко в земле с ранней весны до поздней осени. Я надеялась на то, что если найду достаточное его количество, то выздоровление пойдет быстрее. Но пока мои усилия не увенчались успехом, и в ближайшем лесу я ничего не обнаружила. Стало ясно, что как только станет теплее, мне придется идти дальше в лес, и за один день я не управлюсь. Но это позже, а сейчас нужно подумать, как мне измельчить и подмешать в его травы мои.

В один из дней я стащила со стола чистый кусок холстины, через который он обычно процеживал молоко, и укрылась с ним за печкой. С травами все прошло хорошо – я их просто помяла лапами, а вот кора и коренья были слишком твердыми и крупными. Пришлось грызть. Хорошо, что он никогда не узнает об этом. После часа измельчения в труху кореньев и коры мой язык онемел, а зубы ломило так, что, казалось, еще немного, и они выпадут все разом, и буду я до конца жизни лакать только молоко. Но дело было сделано, и я, дождавшись, пока Сероглазого не будет в избе, закусила холстину в зубах и с большим трудом вскарабкалась на скамейку, что стояла прямо под полкой, где у него стояли мешочки с травами. Только с третьей попытки, зацепившись лапами и подтянувшись наверх, забралась на узкую полку. Стараясь не смахнуть ничего лишнего, я довольно быстро нашла нужный мешочек и аккуратно скинула его лапой вниз на скамью. Сама соскочила следом. Немного повозившись с завязочками, я вытряхнула содержимое мешочка на скамью и смешала с тем, что принесла. Придирчиво рассмотрела результат своей деятельности и, поправив мешочек, чтобы смотрелось более естественно, спрыгнула со скамьи. Расчет был на то, что он подумает, что мешочек упал и трава рассыпалась. Он соберет все травы обратно, туда же попадут и мои снадобья. Они равномерно перемешаются, и он будет принимать их каждый день. Я облегченно выдохнула. Ну вот, хоть что-то сделала. Теперь подожду тепла и отправлюсь на поиски болота и гриба.

Весна уже вовсю вступила в свои права и готовилась к тому, чтобы передать свою сезонную эстафету лету. Мы проводили дни в неспешных делах, каждый в своих. Вроде порознь, но всегда было ощущение его близости. Он занимался хозяйством и ходил в лес, принося иногда оттуда свежую дичь. В самый первый раз он попробовал накормить меня сырой заячьей печенкой. Меня чуть не стошнило. Ну никак я не могла пересилить себя и начать есть сырое мясо и рыбу. Мужчина оказался догадливым и приготовил мне ее на открытом огне, после чего я с удовольствием ее съела. После этого случая он кормил меня едой из своего чугунка. Готовил он вкусно и сытно. Видно, сказывалось долгое пребывание в солдатских лагерях. Он ставил мою мисочку на стол и садил меня рядом, на циновку из соломы. Иногда, когда он сидел, пригревшись на солнышке, я приходила к нему и он брал меня на руки и гладил. Это были те минуты слабости, которые я позволяла себе, искренне наслаждаясь ими. А вечерами мы иногда сидели перед топившейся печью и смотрели на огонь. Он недавно закончил работу над большим деревянным креслом-качалкой, и мы сидели в нем, медленно раскачиваясь. Мерное покачивание успокаивало, дарило ощущение покоя. Иногда, очень редко, он пел. Голос его немного окреп, и пение выходило глубокое, с голосовыми переливами, и очень эмоциональное. Мне так хотелось ему подпеть, услышать, как переплетаются наши голоса, но я могла только мурлыкать, лежа у него на коленях.

Лечение стало приносить свои плоды. Спустя почти две недели я с удовольствием заметила, что ночью кашель у моего пациента стал реже, и, хотя днем он все так же часто заходился в неудержимом кашле, изменился его характер. Из сухого и надрывного он стал отхаркивающимся. Действовал корень оководника, начиная выводить из его груди излишки жидкости. Но меня тревожили язвы: они начали сильнее гноиться, и теперь стало совсем тяжело смотреть на него. Болезнь разрасталась. Память все еще крепко держала воспоминание его другого. С чистым мужественным лицом, освещенным тусклым лунным светом, с четко очерченными линиями носа и губ. Все это притягивало взгляд. Им хотелось любоваться, дотрагиваться кончиками пальцев, очерчивая четкую линию скулы. И сейчас, когда я смотрела на это обезображенное лицо, на сильные руки, покрытые язвами, мне хотелось выть, хотелось подойти и провести рукой, смывая все это с него, стряхнуть и выкинуть навсегда. Так не должно быть! Он не должен гнить заживо!

И я решилась. Хотя ночи все еще были холодными, я решила отправиться на поиски болота – мне нужен был этот корень илангока. В один из дней, прихватив с собой всю ту же холстину с завернутым туда куском хлеба, который только утром испек Сероглазый, я отправилась в путь. Выбрав направление, в котором, мне казалось, может находиться болото, я уверенно зашагала туда, держа в зубах свою ношу. Я отгоняла от себя страх и сомнения. А если я иду не туда? А если не смогу найти путь назад и не вернусь? А если умру от голода, ведь пищу я умела добывать себе плохо. Но стоило только вспомнить обезображенное язвами лицо мужчины, как я, крепче сжав зубы на своей поклаже, ускоряла шаг. Не время сдаваться. Я должна ему помочь. Ведь у меня уже начало получаться. И получается лучше, чем у того лекаря, что подбирал лекарства для него. Наверное, он был не таким уж и сильным лекарем, если не дал Сероглазому более сильных снадобий. Или посчитал его уже трупом и не захотел переводить ценные составляющие. Что бы там ни было, я не оставлю его на съедение болезням. И я шла. Шла сквозь дремучий лес, отгоняя мысли о его жителях и о том, чьей добычей я могу стать. Уже начинало вечереть, лапы устали, челюсть свело от тяжелой для меня ноши, но по-прежнему не было видно ни одного признака болота, да и «горелым» грибом не пахло. Ничего. Только стремительно темнеющий лес, полный шорохов и звуков. Я позволила себе съесть кусочек хлеба и, отыскав какую-то впадину, напилась несвежей, застоявшейся водой. На языке остался мерзкий привкус тины. Ночевала я, забравшись на нижнюю ветку дерева. Спала плохо, постоянно просыпаясь от малейшего звука. Поэтому наутро чувствовала себя разбитой, но, немного перекусив, двинулась дальше.

Так я плутала по лесу еще три дня. Хлеб давно закончился, и уже сутки я не могла найти себе даже воды. Силы заканчивались. Надежда на то, что я смогу найти болото, стала меня покидать. В то, что мне удастся вернуться обратно, тоже почти не верилось. Я, конечно, оставляла следы когтей на молоденьких деревьях, где хватало сил оцарапать кору. Но как я смогу их все найти? Немного свернешь не в ту сторону – и все, ты потерян в этом кажущемся бескрайним лесу.

Сейчас я понимала всю безуспешность моей затеи. Разве предыдущий опыт меня ничему не научил? Как можно искать что-то вслепую, когда не понимаешь даже, в какой это стороне. Весь день я шла, еле-еле передвигая лапы, уже не понимая, куда я иду. Просто шла, не разбирая дороги. А ночью меня закусали комары, и утром я была злая, как черт. Голодная, холодная, с дикой жаждой и непрекращающимся зудом во всем теле. Я пыхтела и пыталась почесать все сразу. Терлась о деревья и каталась по земле. Да откуда их столько взялось? И тут меня осенило! Рядом вода! Возможно, даже болото. Надежда хлынула в меня живительным потоком, и с новыми силами я принялась ходить вокруг в поисках хотя бы признаков воды.

И мне повезло! Спустя час я увидела в лесу просвет, и начавшая меняться растительность подсказала мне, что я все-таки нашла болото. Дело осталось за малым: найти илангок. Сейчас пора его цветения, поэтому, если он здесь есть, я его найду по мерзкому запаху, источаемому его цветками.

Немного отдохнув и попив болотной воды, принялась за поиски. Я аккуратно перескакивала с кочки на кочку, лапы находились постоянно в воде. От холода я их уже не чувствовала. Пару раз проваливалась в трясину, но успевала выбираться. За час поиска я намокла, вся покрылась болотной жижей и замерзла. Но мои страдания были вознаграждены – я нашла несколько кустов илангока. И мне опять пришлось поработать когтями и зубами, но к вечеру я сидела на краю болота со своей добычей в виде нескольких крупных кореньев. Положив их в холстину, я нашла удобное дерево и моментально заснула. Даже комары в эту ночь не могли меня разбудить. Мне было все равно: пусть они хоть до косточек меня обгладывают, это не нарушит мой сон.

Утро встретило меня пасмурной погодой, еще и мелкий дождик зарядил. Просто замечательно! А то я была недостаточно сырой и замерзшей? Усталость и злость кипели во мне. Теперь нужно как-то вернуться обратно, да еще и с ношей. Таща за собой холстину, я медленно продвигалась по лесу, находя свои метки и стараясь не терять их из виду. Силы заканчивались, голод все больше давал о себе знать. Если я сейчас что-нибудь не съем, то просто не дойду. Но что я могла съесть в этом лесу? Ягод и грибов еще нет. Охотиться я не умею. Да и кого я тут поймаю? Птицу, белку, мышь? От вставших перед глазами картин стало нехорошо. Живот болезненно заныл, а тошнота подступила к горлу. Но если я этого не сделаю, то просто не смогу вернуться обратно. В прошлых жизнях я бы так и сделала: легла бы и позволила себе умереть, но сейчас моя помощь нужна Сероглазому. Я должна вернуться, чего бы мне это ни стоило.

Ночью я вышла на охоту. Постаралась отключить все человеческое, что было во мне, и отдаться на волю инстинктам. Мышку я почуяла нескоро, еще дольше я сидела в засаде у ее норки. Я вспоминала сероглазого мужчину, что пришел в мой сон. Это все ради того, чтобы он снова стал таким, каким должен быть. Что для меня жизнь одной мышки по сравнению с его жизнью?

В эту ночь, трясясь от холода и голода, я поняла, что отгрызла бы головы сотням мышей, лишь бы он жил. И только эти мысли не дали мне выпустить из цепких когтей маленькое, бьющееся под моими лапами тельце и заставили вгрызться в его шею острыми клыками, забирая жизнь. Сдерживая рвотные позывы, я проглотила ее целиком, изо всех сил стараясь удержать свою добычу в желудке. Чувствовала я себя просто омерзительно. Живот успокоился, получив порцию еды, но меня мутило от осознания того, что внутри меня сейчас находится мертвая мышь. И, стараясь не думать об этом, я заснула на ближайшем дереве.

Утром меня разбудил какой-то шорох, и я сразу подскочила, испугавшись, что какой-то зверек утащил мои припрятанные внизу коренья. И я почти не ошиблась. Внизу сновали белки. Они бегали туда-сюда, что-то рыли в земле, а одна из них уже подбиралась к моей холстине с корешками. Я, как ошпаренная, соскочила вниз и кинулась на наглую белку. Но та увернулась, и только пушистый хвост мазнул меня по морде. Я встала над своей добычей и стала наблюдать за зверьками. Их было трое. Рыжие, с еще не полинявшими клочками серых зимних шубок они выглядели смешно. Занимались они тем, что усердно что-то копали, только земля летела в разные стороны от их стараний. И вдруг одна из них что-то извлекла из земли и, схватив это, помчалась вверх на дерево, остальные помчались за ней в надежде это что-то отнять. А до меня донесся знакомый запах. «Горелый» гриб! От такой удачи даже закружилась голова. Эти грибы растут кучно: где один, там есть еще. Молясь про себя, чтобы эти мерзкие белки не выкопали все грибы, я начала ползать вокруг, уткнувшись носом в землю в надежде почуять их запах. Удача! От захлестнувшей меня радости я рыла землю не хуже белок. Один гриб есть! Потом еще один! И еще! Вернулись белки и попытались украсть у меня уже выкопанные грибы, но я коршуном бросилась на них. Я дралась, как безумная. Клочья их зимних шуб летели во все стороны, я кусалась, царапалась и угрожающе шипела. В итоге белки ретировались, оставив меня в покое. Ну хоть полинять до конца им помогла. Все пространство вокруг было усыпано клочьями их шерсти.

До позднего вечера я рыла и собирала грибы. Их оказалось аж двенадцать штук. Они были разбросаны по большому пространству, и, если бы не мой кошачий нюх, я бы их точно все не нашла. Настроение было преотличнейшее. Да с таким количеством грибов я его точно восстановлю! И хотя я не знала наверняка, но польза от этих грибов точно огромная, он точно поправится. Только бы добраться обратно. Ночевать я решила, забившись под пень и свернувшись клубочком вокруг своей добычи. Теперь не выпущу ее ни на миг.

Неделю я добиралась обратно. Тащить тяжелую холстину с грибами и кореньями сквозь лес было непросто. Пару раз я сбивалась с пути, но ведомая какой-то силой снова находила свои метки. Охотилась еще всего пару раз. Никогда не смогу к этому привыкнуть. Это омерзительно. Поскорей бы оказаться дома и поесть нормально. При воспоминании о тушеном кролике с кашей текли слюнки. Как там Сероглазый? Заметил ли, что меня нет? Конечно, заметил! А я поняла, что соскучилась по нему.

Прошло уже больше десяти дней, когда я, надежно спрятав свою добычу в хозяйственных пристройках, забралась через лаз в избу. На дворе уже сгущались сумерки, и в избе царил полумрак. Что-то сразу насторожило меня. В избе было холодно. Так, как будто здесь не топили пару дней. Сероглазый обнаружился на своем топчане. Он лежал навзничь, одеяло сползло на пол, обнажая голую грудь. И это в таком холоде? Страшные подозрения скользнули в душу, и ее сковал леденящий ужас. Неужели я опоздала? Нет! Только не это! И я в несколько прыжков оказалась у него на груди, пытаясь уловить дыхание.

Жив! Слава Всевышнему! Дышит! Он был без сознания и весь горел, слабое дыхание выбивалось сквозь пересохшие губы. Сколько он так тут лежит? Если бы я только пришла раньше! Как помочь? Первым делом я схватила чистую холстину с полки и одним прыжком забралась на край кадки с водой. Намочив ее, я вернулась к мужчине, что метался в беспамятстве. Приложив холстину к его губам я, как смогла, выжала ему воды в рот. Он жадно втянул ее, и я повторила все снова. И снова. Затем положила холстину ему на лоб. Хотя он весь и горел, но в избе было холодно, и я, приложив последние силы, натянула покрывало и укрыла его. Силы заканчивались, и я не могла пока больше ничего для него сделать. Неделя скитаний обессилила меня. Я легла ему на грудь и замурлыкала. Только бы он не умер! Живи! Я лежала и плакала про себя. Только бы жил. И дело уже не в моем искуплении – я поняла, что мне нравится этот мужчина и я всем сердцем хочу, чтобы он жил и радовался каждому дню, как он того и хотел. Хочу, чтобы он полностью поправился и смог жить полной жизнью. Нашел себе подходящую милую девушку и обзавелся семьей. Я не сомневалась, что он будет хорошим мужем и отцом. От этих мыслей стало еще хуже. Конечно, я ему этого желаю, но как же я? А что я? Как бы я ни хотела быть на месте его будущей избранницы, этому никогда не бывать. И я с тоской прижалась мордочкой к его груди, слушая неровный стук его сердца, и не заметила, как заснула.

Я снова стояла на берегу озера и снова была человеком. Та же теплая ночь, только месяц стал полной луной. Она висела в темном небе огромным светящимся диском, полностью отражаясь в глади озера и создавая блестящую лунную дорожку. Проследив за ней взглядом, я посмотрела на деревянный настил и заметила, что на нем кто-то лежит. Это мог быть он. И я бросилась туда. В босые ноги впивались мелкие камушки, но мне было все равно. Подбежав, я увидела его. Он лежал, закрыв глаза. Даже здесь, в моем странном сне, он был без сознания. Сев рядом, я прижала свою холодную ладошку к его горячему лбу, а он вдруг открыл глаза.

– Пришла, – прошептал он слабым голосом и чуть заметно улыбнулся.

– Да, я здесь, все будет хорошо, – ответила я дрогнувшим голосом, поглаживая его растрепавшиеся волосы.

– Не уходи, – попросил он, заглядывая мне в глаза.

– Не уйду! – твердо ответила я и, уложив его голову к себе на колени, нежными движениями гладила его лицо, волосы.

Я никуда не уйду, не оставлю его одного, а если все же проснусь, то наемся сон-травы и снова вернусь к нему. От моих поглаживаний его лицо немного разгладилось, а дыхание выровнялось. Глаза были закрыты, но он не спал. Мы просидели так довольно долго, пока он не нарушил тишину, спросив слабым голосом:

– Это ведь сон?

– Да, всего лишь сон, – ответила я, не уточняя, чей именно это сон.

– Я так хотел увидеть тебя снова, – прошептал он так тихо, что мне пришлось наклониться ниже, чтобы слышать то, что он говорит. – Я боялся даже надеяться снова тебя увидеть, но вот ты здесь. И кто же ты?

– Ты можешь звать меня Улиной.

– А ты меня Яримом, – он приоткрыл глаза и посмотрел на меня. – Это так странно, Улина. Все кажется таким настоящим, особенно ты.

– Ярим, – задумчиво протянула я, попробовав на языке его имя. Красивое и так ему идет.

Время шло, а он все так же весь горел. Иногда из его тяжело вздымающейся груди вырывались хрипы. Он совсем впал в беспамятство и уже не приходил в себя. Оторвав от края нижней сорочки лоскут ткани, я протирала его лицо водой из озера и не знала, что делать. Паника охватила мое тело и разум. Я молилась всем богам только об одном: чтобы он жил. Жил! Сдержать слезы я уже не могла, и они текли по моему лицу, падая на его обнаженную грудь, где билось сердце, которое никогда не станет моим.

Наверное, я выплакала все накопленные за последние годы слезы, и, когда они закончились, мой разум немного прояснился. Что я за идиотка такая? Я же лекарь! Еще и считаю себя не самым худшим лекарем. И я бегом помчалась к лесу. Ночь все никак не хотела заканчиваться, и в лесу было темно. Только слабый свет луны, пробивавшийся сквозь развесистые лапы елей, освещал мне дорогу. Я знала, где и что искать, поэтому сочные побеги аргон-травы нашла быстро. Свежий сок этой травы снимал лихорадку, и я порадовалась тому, что нашла именно ее. Бежала обратно я сломя голову. Ветки хлестали по лицу, но я не обращала на них внимания. Пару раз спотыкалась о выступавшие коренья и падала. Но, не думая о боли в голых ногах, я бежала. Хорошо, что земля в лесу была мягкая, усыпанная старыми иголками и прошлогодними листьями.

За время моего отсутствия ничего не изменилось, чему я была неимоверно рада. Положив в лоскут ткани аргон-траву, я начала выдавливать ее сок в его приоткрытый рот. Он никак не отреагировал, но я упрямо повторяла свои действия, пока не увидела, как кадык мужчины дрогнул и он проглотил сок. Я облегченно выдохнула и стерла выступивший пот со лба. Так, что дальше? Его нужно охладить. Оглянувшись вокруг, я поняла, что если сброшу его с подмостков, то он скорее всего утонет – наглотается воды, а я не успею его подхватить. Остается только как-то дотащить его до берега и уже там постепенно опускать в воду.

Я осмотрела мужчину и вздохнула. Он был большой и весил, наверное, немало. Придется тащить волоком. Я сняла свой сарафан, оставшись только в одной нижней рубашке, укороченной до самых бедер, и подложила его под спину Ярима. Тянуть придется аккуратно: мостки деревянные, жалко будет расцарапать всю его спину. Почему он, интересно, без рубашки?

Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я каким-то чудом дотащила его до берега, переборов смущение, стянула с него штаны и волоком затащила за собой в воду. Села на небольшой камень, видневшийся над водой, и погрузила его тело в озеро, положив голову себе на колени. Вода была прохладная и почти закрывала мне колени. Я крепко держала его голову, не допуская того, чтобы его лицо погрузилось в воду.

Вскоре я почувствовала, что жар начинает спадать и он дышит ровнее. Дыхание стало более глубоким. Я сидела и рассматривала его, пытаясь впитать в себя его образ. Легкими движениями пальцев скользила по его высокому лбу и высоким скулам, провела большими пальцами по густым бровям, погладила нос, впалые щеки и замерла у губ, не решаясь прикоснуться. Спустилась ниже, обвела четко вычерченный волевой подбородок и скользнула по мускулистой шее. Я уже не могла остановиться. Его кожа манила, блестя мокрыми каплями в лунном свете. Кромка воды плескалась на его плоском животе, и я могла рассмотреть его грудь. Широкая, мускулистая, она вздымалась от каждого его вздоха, и я с замиранием сердца положила на нее ладошки. Погладила, наслаждаясь ощущениями от твердых мышц. Огладила плечи и вернулась к лицу. Меня манили его губы, и пальцы в нерешительности замерли у уголков его рта. Потом как-то сами собой очертили их контур и погладили. Вдруг я почувствовала, как его губы захватили мой палец и горячий язык дотронулся до него. От этого жаркого прикосновения разряд удовольствия промчался по всему телу. Я посмотрела в его глаза, которые оказались открытыми, и утонула в их серебре. Глаза обжигали, манили, и было в них что-то такое, от чего любой порядочной девушке нужно было бежать, как от огня. Но я не шелохнулась. Наверное, нужно было убрать руку от его губ, но я и этого не сделала, а только опустила взгляд на его губы, которые теперь поочередно целовали мои пальцы. Нежно, волнующе. Иногда его язык проходился по подушечкам пальцев, и меня снова бросало в дрожь. Разве такое возможно? Получать такое удовольствие от этой простой ласки! Я услышала легкий всплеск – это он поднял руку из воды и, взяв мою руку в свою, прижал ее к своим губам и замер, шумно втягивая воздух.

– Поцелуй меня, – слабым голосом попросил он.

Его глаза смотрели на меня с такой нежностью и тоской, что я не смогла противиться и несмело наклонилась к нему. Он протянул руку и нежно провел ею по моей щеке, задержавшись большим пальцем на моих губах, слегка погладил и переместил руку на шею, подталкивая меня. Я не возражала и, склонившись еще ниже, коснулась губами его губ. Они были слегка шершавые, но теплые и нежные. Я никого до этого не целовалась и не думала, что это может быть настолько приятно. Его губы ответили мне, легко и невесомо целуя в ответ. Стало горячо, и тело охватила странная волна жара. Но все быстро закончилось, и он отстранился, заглядывая мне в глаза.

– Ты, наверное, замерзла? – сказал он заботливым тоном. – Давай выбираться отсюда, мне уже немного лучше.

Мы с трудом перебрались обратно на мостки и оделись. Мельком я заметила его обжигающий взгляд, который прошелся по моей фигуре, плотно облепленной мокрой рубашкой. Но, поймав мой ответный взгляд, он быстро отвел глаза и стал натягивать штаны. Своей наготы он, по-видимому, не стеснялся, а я всеми силами старалась не смотреть в его сторону.

Закончив с одеванием, он растянулся на мостках и, когда я подошла, потянул меня за руку и уложил рядом с собой, удобно устроив мою голову на своем плече и обняв за плечи. Мы молча смотрели в звездное небо, и мне было так уютно в его объятиях, что хотелось плакать от счастья. Разве я могла знать, что объятия мужчины могут быть такими правильными и до дрожи нужными? И пусть это все не по-настоящему, но я-то это чувствую! Чувствую его тепло, его сильную руку, что сжимает меня и поглаживает. Да пусть это хоть сто раз сон! Мне все равно! Я знаю, всей своей душой ощущаю, что это правильно. Правильно для меня и для него. Мы как будто связаны друг с другом, и я физически ощущаю эту нить, что вьется сейчас между нами. Как так получилось, что мы можем видеться во сне? Может, это какая-то магия, неизвестная мне? Или последствия того, что я кошка? Ведь недаром их считают ведьмовскими отродьями, способными на хвосте приносить с собой несчастья или удачу – кому как повезет. А может, это его магия? Может быть, у него так проявляется остаточная магия, которая выходит наружу только во сне? Не знаю. Да и хочу ли знать? Чем мне это поможет? И, устав размышлять, я решила насладиться остатками этой такой беспокойной, но в то же время такой трепетной ночи. Но желанию моему не суждено было сбыться. Я вдруг почувствовала, как что-то тянет меня, и поняла, что пора просыпаться. Грустно вздохнув, я повернула к нему голову, чуть задрав ее вверх, и тихонько сказала:

– Мне пора.

И тут же почувствовала, как напряглась на моем плече его рука, еще крепче прижимая меня, и он как-то обреченно спросил:

– И я никак не могу тебя удержать?

– Нет, – уверенно ответила я, сама не понимая, откуда взялась эта уверенность.

Меня все сильнее тянуло, хотя я сопротивлялась этому, за что почувствовала боль в висках.

– Ты придешь еще? – спросил он, с надеждой глядя мне в глаза, с трудом приподнявшись на локте.

– Да, – тихонько ответила я.

Да, я приду еще раз, а затем еще столько раз, сколько смогу. Вся моя прежняя решимость этого не делать растаяла, как хрупкий лед на осенних лужах при первых лучах солнца. Разве смогу я удержаться после того, как увидела, как он смотрит на меня и просит прийти? Посте того, как поняла, что сама хочу этого не меньше. Разве вправе я лишать нас этой радости, так нечаянно нагрянувшей в нашу не самую радостную жизнь? Будь что будет, но я приду снова.

Об этом я размышляла, уже лежа у него на груди и ласково потираясь о нее мордочкой. Ярим уже не так сильно горел. Он спокойно спал, и только неровное дыхание выдавало его болезненное состояние. Я снова напоила его из тряпицы и решила, что мне пора заняться моей добычей, которая так тяжело мне досталась. Выскочила на улицу и зажмурилась от яркого света. Утро было уже в полном разгаре, и день обещал быть теплым и солнечным. Прибежав в свой тайник, я долго сидела перед грибами и размышляла, каким же образом мне отдать их Яриму. Приготовить отвар из них я сама никак не могу, значит, он должен их найти сам. Но ведь не на крылечко мне ему их выложить? Сразу поймет, что дело нечистое. Он ведь бывший маг, может и догадаться, а нам это сейчас ни к чему. Решение пришло неожиданно, и я приступила к его выполнению, пока Ярим спал. Как же приятно знать его имя!

Быстро сделав все во дворе, я прихватила корни илангока и побежала к дому. Вот с ними мне предстоит помучиться. Пробравшись в дом, я удовлетворенно отметила, что Ярим все еще спит. Обтерев о мокрую холстину корни илангока, потащила их за печку. Он не должен видеть, если проснется, что именно я делаю. А делать я буду совершенно безумную вещь. Надеюсь, после этого я не лишусь языка. Стащив зубами со стола маленькую деревянную плошку из-под соли, которую высыпала на стол, я побрела за печку, где меня ждали корни илангока. Набравшись храбрости, я надкусила первый корень. В прошлые времена я бы их мелко нарезала и измельчила в ступке до полной кашицы и уже потом добавила бы в мазь. Сейчас же я была лишена такой возможности и поэтому принялась усердно откусывать и жевать их, выплевывая кашицу в деревянную плошку. Язык жгло, на глазах выступили крупные слезы. Рот я уже не чувствовала, но продолжала упорно жевать, думая о том, что это должно помочь Яриму хоть немного. Как ни странно, но закончила я с несколькими корешками довольно быстро: они были мягкие и сочные. Я от всей души порадовалась этому и побежала к кадушке с водой – нужно было срочно прополоскать рот. Закончив и убедившись, что он все еще спит, замотала плошечку с драгоценным грузом в холстину и вцепилась в ее концы зубами. Осталось совсем чуть-чуть. Прыгнула на стол, а оттуда на узкую полку с травами и горшочками, где нашла нужный. Стянув лапой завязанную веревкой плотную ткань, служившую крышкой, я, аккуратно держа в зубах плошку и помогая себе лапой, вывалила ее содержимое в мазь и, быстро засунув туда лапу, тщательно все перемешала. Мазь приобрела неяркий синий цвет. Облегченно выдохнув, я постаралась вернуть все на свои места, как было, и поплелась к кадке с водой. Язык опух и приобрел ярко-синий цвет, это я видела, даже не глядя в отражение в воде. Теперь неделю нужно держать рот на замке, чтобы он не увидел.

Утро уже подходило к своему концу, а Ярим все еще спал. Я бесцельно бродила по избе, ожидая его пробуждения. Что случилось за то время, что меня не было? Почему он так сильно заболел? Ведь мне казалось, что он шел на поправку. Совсем чуть-чуть, но становилось лучше, а не хуже. От размышлений меня отвлек шорох со стороны его топчана, и я подбежала к нему. Ярим лежал, повернув голову в мою сторону, и улыбался мне слабой вымученной улыбкой.

– Синеглазка, ты вернулась! – прошептал он и тут же закашлялся.

А я с большим трудом сдержала порыв помчаться к кадушке с водой и притащить ему мокрую тряпицу. Он очнулся и вскоре сможет сам дойти до нее. По крайней мере я на это надеялась.

– Иди ко мне, – сказал он и слегка похлопал рукой рядом с собой. – Я искал тебя. Сначала в лесу. Так боялся, что тебя загрызли звери. Потом дошел до города и поискал тебя в той подворотне и рядом с ней. Подумал, может у тебя там был дом, а я унес тебя оттуда. Мне просто хотелось убедиться, что с тобой все в порядке. Я так рад, что ты цела и вернулась ко мне.

Он улыбнулся так широко, как только смог, и еще раз поманил меня рукой.

Я застонала про себя от чувства досады. Ну зачем? Зачем он пошел меня искать? Теперь понятно, что он либо простыл, либо успел подцепить какую-нибудь новую заразу в городе. Теперь мне и от нее нужно будет искать ему лекарство. И тут же в душе встрепенулось и выпустило хрупкие ростки другое чувство. Радость. Он искал меня. Не забыл, как о чем-то временном и неважном, а искал. Думала я недолго. Запрыгнула к нему на грудь и потерлась о нее мордочкой. Он поднял обе руки и сжал меня в объятьях так крепко, что еще чуть-чуть, и мои кости начали бы трещать. А потом начал меня гладить и укоризненно приговаривать:

– Где же ты была, Синеглазка? Ушла, оставила меня одного. А я скучал, искал тебя. Но ты вернулась. Как же хорошо, что ты вернулась. Правда, придется тебя снова купать. Ты только посмотри на себя? Вся в грязи и в колтунах, – приговаривал он, поглаживая меня.

Он был рад моему возвращению и даже не пытался этого скрыть, и мне в который раз пришлось признаться себе, что я тоже очень рада его видеть. И не просто рада, а наслаждаюсь его обществом и готова пойти на многое, чтобы остаться с ним рядом.

С этого дня для меня все стало так просто и очевидно. Я хотела только одного: чтобы он был со мной рядом, и не важно, кошка я или человек. Я ластилась к нему и не отходила далеко, а он не гнал и в любой удобный момент старался погладить меня или взять на руки. Мое лечение давало плоды: он уже ходил более уверенно, кашель отступал, язвы уже покрылись тугой синей коркой, значит, скоро кожа начнет восстанавливаться. Я вспомнила тот день, когда он впервые намазался улучшенной мною мазью. Сначала он долго стоял и крутил в руках горшочек, принюхиваясь и примеряясь к нему. Он заметил изменения, произошедшие с мазью, но решил рискнуть. И как же он ругался, когда через пару часов покрылся ярко-синими пятнами. Это было до того смешно, что сдержаться я не могла и, когда увидела его, начала фыркать, не переставая. А он стоял и смотрел на меня с прищуром, видя, как я пытаюсь скрыть свой смех, но все мое тело сотрясает легкая дрожь, выдавая меня.

– Смешно тебе, Синеглазка? – нарочито строгим голосом спросил он. – А не ты ли тут постаралась? И как мне, скажи, теперь на люди показаться?

Я не смогла удержаться и огляделась по сторонам: мол, где ты видишь тут людей? Он в ответ не удержался и тоже засмеялся. Смех у него был красивый, глубокий, низкий и такой заразительный. Как же мне хотелось, чтобы он смеялся так почаще.

– Твоя правда, Синеглазка, свидетелей моего позора тут не так и много. Ты да я, ну, может, еще коза, но, думаю, ее не сильно заинтересует мое преображение, а мы с тобой потерпим.

Дни, наполненные неспешными домашними делами, походами в лес и вечерними посиделками в кресле-качалке у печи, текли медленно. Ярим чувствовал себя все лучше и лучше. Помогала настойка из грибов, которые мне пришлось выкапывать у него на глазах прямо под деревом у дома. Разумеется, я сама их туда заранее закопала и теперь с важным видом выкапывала обратно. Он был поражен моей, якобы, находкой и радовался, как ребенок, нашедший клад. Он знал, что с ними нужно делать, и так же, как и я, питал надежду на то, что с их помощью сможет восстановиться.

И если дни проходили не спеша, то, казалось, ночи бегут стремительно. И так хотелось замедлить их ход. Я приходила в его сон каждую ночь, и он всегда откликался. Или все было наоборот, и это он приходил в мой сон? Мне это было совершенно не важно, главное, что каждую ночь я была окружена его лаской и нежностью. Сначала мы не спешили, знакомились друг с другом, разговаривали о многом, сидя на теплых деревянных подмостках и любуясь окружающей нас безмятежностью. Он рассказывал о себе и о службе. Я же не могла ответить ему той же искренностью, поэтому молчала и на все его вопросы говорила, что не могу ему ничего рассказать. Он не настаивал, хотя было видно, как для него это важно.

Но нам быстро перестало хватать только общения – каждый помнил ту ночь и мимолетный поцелуй. Сначала были нежные касания рук, объятия и робкие поцелуи. Они были так волнительны, потому что мы оба понимали, что они всего лишь предвестники чего-то большего, того, от чего замирало сердце и сбивалось дыхание. Мы наслаждались этим ощущением, когда балансируешь на грани и знаешь, что внизу тебя ждет чудо, стоит только сделать шаг. И однажды мы вместе смело сделали этот шаг. Это было как буря, как огонь, что сжигает все на своем пути. Никаких страхов и ограничений – только он, я и это волнительное чувство, пропитанное ощущением нереальности. Все было таким естественным и необходимым. Только прикосновения. Нежные и страстные, заботливые и требующие, изучающие и дарящие успокоение. И ночь за ночью мы погружались в этот притягательный мир и уже не могли остановиться.

Однажды вечером, когда лето уже перевалило за свою половину, мы сидели на крылечке и любовались уходящим за макушки елей солнцем. Ярим сказал:

– Мне нужно в город, Синеглазка, – он задумчиво поглаживал мне спинку, а я насторожилась. – Знаю, это не безопасно для меня, я только начал поправляться и могу там насобирать себе новых хворей. Но я так больше не могу.

Столько боли было в его словах, что я вздрогнула.

– Я должен знать, что за девушка мне снится. И сон ли это? У меня есть знакомые, которые могут мне помочь. Я должен найти ее. Понимаешь, Синеглазка, должен. Она мне необходима, я люблю ее.

От его последних слов в груди разлилось тепло и накрыло жаркой волной все тело. Он любит! Любит меня! Какое счастье! Но радость мгновенно сменилась тревогой. Ему нельзя в город! Если он туда пойдет, то все мои усилия пойдут насмарку. Он снова заболеет, а ведь осталось совсем чуть-чуть до выздоровления. Его кашель почти прошел, язвы сходят, оставляя за собой небольшие рубцы, которые тоже понемногу сойдут. Силы возвращаются к нему, он окреп и начал обрастать мышцами. До конца лета он мог бы уже попробовать восстановиться, и тогда пусть идет, куда хочет, но не сейчас. Паника захлестнула меня. Нужно его остановить. Я должна что-нибудь придумать.

Но сколько бы я ни думала, понимала, что есть только два варианта. Можно рассказать ему все, как есть, и надеяться, что он не кинется меня спасать даже ценой собственной жизни. Этого я не смогу принять никогда. Значит, остается только второй вариант: попрощаться с ним и уйти так, чтобы он больше не искал меня. От этой мысли боль ударила в грудь и дыхание остановилось. С шумом выдохнув, я приняла именно это решение.

Тянуть больше нельзя: я и так достаточно насладилась не принадлежащим мне счастьем, буквально выкрала его у судьбы. Зачем теперь горевать? Я ведь с самого начала знала, что так будет, но все равно решилась, а сейчас пришло время расплаты. Моей расплаты, не его. Для него еще все возможно. Пройдет время, он поправится, забудет меня и уйдет из этой избушки. А я навсегда уйду и из его жизни, и из его снов. Даже если он возьмет меня с собой как кошку, смогу ли я смотреть, как он обнимает другую? Называет ее своей, растит с ней детей. И лишь иногда, проходя мимо меня, невзначай потеребит по шкурке. Нет, я так не смогу. Даже от этих мыслей становится нестерпимо больно. Я должна его отпустить.

В эту ночь я пришла к нему в последний раз. Стоя на подмостках и любуясь ночным пейзажем, который так и не успел мне надоесть за все эти дни, я ждала. Ждала его с таким нетерпением и страхом, что сердце колотилось в груди, как безумное. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Так хотелось плакать, и жгучие слезы уже набежали на глаза. Я запрокинула голову вверх, чтобы не пролить их, судорожно сглотнула. Луна ярко светила в небе, и мне не хотелось думать о том, что больше не будет этих волшебных ночей, немой свидетельницей которым она была. И слезы все-таки не удержались и промчались двумя дорожками по моим щекам.

Я обняла себя за плечи в попытке успокоиться и тут же почувствовала теплые и такие знакомые руки, обнявшие меня сзади, и горячее тело, прижавшееся к моей спине. Как же хорошо чувствовать его тепло и эти руки, обвивавшие меня! И я обмякла в его объятиях, откинув голову ему на грудь, подставляя для поцелуев шею. Ее тут же опалило горячее дыхание. Он уткнулся в нее носом и шумно втянул в себя воздух. Провел горячими губами вверх по шее и нежно, чуть прикасаясь, поцеловал меня за ушком. Ощущение блаженства накрыло меня волной, и все тело стало таким легким и невесомым. А он коснулся губами моего ушка и прошептал:

– Я скучал.

Эти два простых слова легли в мою душу, как легкие пушинки первого снега на черную осеннюю землю. Такие же нежные, хрупкие и такие прекрасные. И от того, что я их больше не услышу, мне хотелось выть и кричать во все горло. Хотелось выпустить все потоки жгучих слез, которые сейчас сдерживала моя такая хлипкая плотина контроля. Но это наша последняя ночь, и я хочу провести ее, наслаждаясь его ласками, а не роняя слезы ему на грудь. Собрав все силы и сглотнув тугой ком в горле, я тихо ответила ему:

– Я тоже скучала.

Он чуть крепче сжал меня в объятиях и прижался лицом к ямке между шеей и ключицей. Его дыхание приятно щекотало мне кожу, руки поглаживали плечи; я могла бы, наверное, всю ночь стоять вот так, чувствуя его дыхание и легкий мужской аромат. Но я развернулась в его объятиях и, вскинув руки, обхватила ладонями его лицо. Я всматривалась в него, пытаясь запомнить каждую его черточку. Больше всего я боялась, что когда-нибудь придет время, и я не смогу вспомнить, как он выглядел, как горели его глаза, когда он смотрел на меня, и какими нежными были его руки. Я так хочу запомнить все это, хочу впитать в себя его образ, чтобы в те немногочисленные и нерадостные дни, что останутся у меня, я могла закрыть глаза и представить его себе, как наяву.

Он уловил что-то в моем настроении и спросил, слегка нахмурив брови:

– Что-нибудь случилось? Ты выглядишь печальной.

– Просто я так соскучилась по тебе, – ответила я, стараясь, чтобы моя улыбка не выглядела грустной.

Его лицо разгладилось, и он лукаво улыбнулся.

– Так соскучилась за целый день, что мы не виделись? – спросил он, наклоняя ко мне голову.

– Да, – протянула я, поддерживая его игру. – Это целая вечность, когда тебя нет рядом.

И я счастливо улыбнулась ему в ответ, запрокидывая голову. Наши лица так близко, еще движение – и наши губы встретятся, а мы стоим и смотрим друг другу в глаза, наслаждаясь этим ощущением скорой близости. Я не выдержала первой и, приподнявшись на цыпочки, коснулась его губ. Такие любимые и знакомые. Он помедлил лишь секунду, и его губы тут же накрыли мои. Сначала осторожно, едва касаясь, но с каждым моим ответным движением они становятся все настойчивее и требовательней. Я таю в его руках, все сильнее вжимаясь в его тело, как будто желая слиться с ним в одно целое. Объятия сжигают, а руки опаляют уже оголенную кожу. Я столько раз чувствовала на себе его руки, губы, что, кажется, уже не могу испытать чего-то нового, но каждый раз ощущаю все заново, еще ярче, еще тягучей. А сегодня эти ощущения такие сильные; они смешиваются с острой болью скорой разлукой, и я стараюсь впитать в себя все, что он мне дает, и отвечаю ему тем же. Он как будто чувствует мое настроение и тоже старается отдать мне больше. Объятия еще крепче, поцелуи на грани жестокости, сильные ритмичные удары бедрами – он как будто старается впитаться в меня, проникнуть сквозь кожу и раствориться во мне. А я не сопротивляюсь – раскрываюсь ему навстречу. Это похоже на сумасшествие. Мы стали сумасшедшими от любви.

Лежа в его объятиях, я все не решалась начать разговор. Но время шло, и я могла просто не успеть. Поэтому, набравшись смелости, начала.

– Ярим, – негромко позвала я его и, убедившись, что он слушает меня, продолжила: – Ты много раз спрашивал обо мне, но я не говорила тебе.

Я почувствовала, как он напрягся, но промолчал, и продолжила врать:

– Я расскажу тебе, надеюсь, ты сможешь меня понять. Я не настоящая, меня не существует в реальном мире. Я озерный дух, живущий в твоем озере, и это я наводила на тебя эти нереальные сны. Наверное, мне не стоило этого делать, прости, – мой голос дрогнул, а он по-прежнему молчал, и я, чувствуя себя предательницей, продолжила: – В первый раз это получилось случайно, а потом я просто не смогла сдержаться. Ты мне так понравился, что я решила за нас двоих, решила, что мы имеем право на пусть не долгое, но счастье. И я была очень счастлива с тобой, эти ночи стали для меня чем-то волшебным, но я всегда знала, что они закончатся. Мое время в этом мире подошло к концу, и мне придется уйти навсегда. Нас отпускают сюда только один раз в жизни и то ненадолго. Никто не может этого изменить. Сегодня наша последняя ночь.

Я замолчала и повернулась, чтобы увидеть его лицо. В темноте оно казалось застывшей маской невозмутимости, он по-прежнему молчал.

– Ярим, прости меня за то, что околдовала тебя и не сказала, кто я на самом деле. Мне так жаль. Я буду помнить тебя всегда, но не хочу, чтобы ты всю жизнь провел в иллюзии. Ты должен выздороветь, уйти из этого леса, встретить хорошую девушку и жить счастливо. А меня забудь. Чтобы …

– Нет, – спокойным голосом прервал он меня.

– Ярим, но ты… – удивилась я и попыталась снова начать ему объяснять.

– Нет, – все так же спокойно ответил он и еще крепче обнял меня, прижимая к себе. – Я не собираюсь тебя забывать, и другая мне не нужна, я найду тебя.

И столько твердости было в его словах, что мое сердце предательски пропустило удар, и на миг мне показалось, что у нас и вправду все еще может быть. Но тут же одернула себя, прекрасно понимая, что этому не бывать. Не знаю, чего я от него ждала, но только не такой реакции. Не этого упрямого спокойствия в его голосе. И что теперь делать? Как убедить его, что это все бесполезно, что он просто будет тратить свое время? Я уже пожалела, что решила сочинить для него эту сказку. Но мне так не хотелось просто уходить и оставлять его совсем без объяснений.

– Ярим, – попробовала я снова его образумить. – Ты не сможешь…

– Не говори мне, чего я могу, а чего нет, – резким тоном перебил он меня. – Если понадобится, я переверну это проклятое озеро вверх дном, но найду тебя. Сделаю все, чтобы вытащить тебя оттуда. А тебя не отпущу. И мне все равно, даже если мы с тобой сможем видеться только во снах, я готов на это. Ты моя, а я твой. Все очень просто, Улина, – он нежно погладил меня по щеке и сказал уже более мягким тоном: – Поэтому сейчас ты мне расскажешь все, что может мне помочь найти тебя. Самое лучшее, что случалось со мной в этой жизни – это ты, и я не отпущу тебя, просто не смогу.

И он поцеловал меня. Поцелуй вышел с ноткой отчаяния и горечи, он пленял и завораживал.

– Не отпущу. Никогда, – прошептал он мне в губы.

И что мне теперь делать? Все пошло не по плану, хотя его, как такового, и не было. Просто я почему-то даже не подумала о его возможной ответной реакции. Решила, что он просто отпустит меня. А он как будто только обрадовался, и огонек решимости, что зажегся в его глазах, сказал мне о том, что я только ухудшила ситуацию своей ложью. Теперь он будет искать меня, но не там, где нужно. Черт! И что теперь мне делать? Нужно подумать, хорошенько подумать. Ночь подходила к концу, и я уже чувствовала, как меня тянет назад. Повернувшись, я погладила его по щеке и только успела сказать:

– Прощай.

Он исчез, и только быстрый горячий поцелуй, что успел опалить мою ладонь, все еще горел на ней. Вернее, на моей лапке. Я быстро соскочила с его кровати и метнулась на свою лежанку. Мысли путались, я ругала себя за поспешное решение, которое, очевидно, не только не остановит его от похода в город, но и ускорит его. Пока я лежала и перебирала различные варианты, как мне исправить ситуацию, Ярим проснулся и был мрачнее тучи. Я впервые видела его таким. Движения резкие, брови сведены, а в уголках рта хмурые складки. Он посмотрел на меня. Взгляд был задумчивый, но угрюмый и жесткий. Стало не по себе, захотелось зарыться в лежанку и скрыться с его глаз долой. Но выдавать себя нельзя, и я смотрела на него невинными глазами. Его взгляд потеплел, грустная улыбка появилась на губах, он подошел ко мне и ласково погладил.

– Что с женщинами не так, Синеглазка? Почему они думают, что стоит им принять какое-то очередное глупое решение, и все вокруг должны ему слепо следовать? – сказал он, наклоняя ко мне такое родное и уже практически чистое от язв лицо. – Она, видишь ли, уже все решила за меня, спланировала мою жизнь и помахала ручкой. А сама куда-то намылилась и даже не удосужилась посвятить меня в свои планы заранее. Ухожу – и все. Ну кто же так делает? – спросил он у меня укоризненно. – Вот найду ее и хорошенечко отшлепаю за это. Не сомневайся, Синеглазка, я ее из-под земли достану. Мне нужно только немного подумать.

Склонившись, он поцеловал меня в лоб и ушел на улицу. А я так и лежала, понимая, что я полная дура. И как я раньше не поняла, что он не отпустит меня так просто и будет искать? Значит, не верила ему и не думала, что он настолько любит меня. Стало так горько. Зачем я вообще все это затеяла? Нужно было держаться от него подальше, как и хотела с самого начала! Идиотка!

Ругала я себя еще долго, даже когда вышла на улицу. Утро было по-летнему теплым, и я с наслаждением потянулась, выгнув спину. Ярим стоял на берегу озера и смотрел куда-то вдаль, затем резко развернулся и решительной походкой направился к сараю. Оттуда он вышел с топором в руке и ушел в лес. Весь день я слышала яростный стук топора. Казалось, он решил вырубить весь лес, и я предусмотрительно держалась подальше от него.

Следующие два дня он с еще большим остервенением махал топором и уже завалил дровами часть сарая. Наверное, он злился, что я не прихожу ночью. А что я? Я ведь уже сказала, что прийти не могу, нужно хотя бы в этом быть последовательной. Кроме того, я боялась. Боялась, что, когда приду к нему, он сможет вытрясти из меня правду. А правду ему говорить я не собиралась. Никогда и ни за что я не позволю ему рисковать своей жизнью ради меня. Никогда! И я лежала ночью без сна, слушая его уже почти ровное дыхание.

На следующий день он встал с рассветом, когда я только-только сомкнула глаза. Позавтракал, собрал вещи и приготовил мне огромную миску с едой. Я следила за ним внимательно и, как только он надел тонкий плащ, слетела с печки и встала перед дверью. Я зашипела, как только он двинулся к ней. В моей голове билась только одна мысль: «Не пущу!» Он удивленно посмотрел на меня, слегка приподняв брови, и спросил:

– Ты чего, Синеглазка?

Я снова зашипела, зло смотря ему в глаза. А он лишь улыбнулся, подхватил меня на руки и крепко обнял.

– Я скоро вернусь, Синеглазка. Два дня – не больше. Ты пойми, я не хочу жить без нее. Она как кусочек души моей. Это кажется странным, но эти сны были не простым развлечением, это важно. Я должен ее найти. Я знаю, она ждет меня. В городе живет дед одного из моих старых друзей. Говорят, он многое знает и, возможно, сможет мне помочь. Я спрошу у него совета. И вернусь. Обязательно вернусь, я не брошу тебя здесь одну. Ты же теперь моя семья. Главное – не убегай и позаботься о козе, ей придется туго в эти дни, молоко некому будет забирать. А я скоро вернусь.

И он, опустив меня на мою лежанку, ушел. Теперь осталось только надеяться, что он вернется и снова не заболеет. А я осталась одна. В его доме, да еще и с этой паршивой козой. Отношения у нас с ней изначально не заладились: она гоняла меня при любом удобном случае, благо, хоть привязана была на веревку у столба.

Прошло два дня, а Ярим все не возвращался. Я забеспокоилась. А когда прошло еще два дня, я была уже в панике. Картины, одна хуже другой, мелькали перед глазами. А если и вправду что-то случилось? Где же его носит? Ведь обещал! Я нервничала и даже не уследила, как эта поганка коза подцепила меня на рога и подбросила высоко в воздух. Вот же зараза! А я ей еще травку специальную носила кушать, чтобы молоко в вымени не появлялось новое. Неблагодарная! Что с нее взять? Коза – она и есть коза.

Когда он не появился и через неделю, я уже была так взвинчена, что планировала свой поход в город. Этой ночью спала чутко и проснулась от первых вспышек грозы. Раскаты грома гремели где-то совсем рядом, но дождь пока еще не спешил поливать землю. До моего чуткого слуха донеслось блеяние этой негодной козы, и я с удовольствием подумала, что она, наверное, боится грозы. Так ей и надо, пусть немного подрожит от страха в своем сарае. Она уходила спать в свое стойло каждый вечер, все так же привязанная за длинную веревку, а утром так же спокойно выходила пастись на лужайку. Ей полезно немного побояться, а то совсем уже обнаглела. За эту неделю она меня садила на рога еще пару раз, подкарауливая в самый неожиданные моменты.

Я лежала и слушала ее блеяние, пока до моего носа не дошел слабый запах гари, и я, тут же подскочив, бросилась на улицу. Сарай, где была коза, уже весь был объят пламенем. Судя по всему, в него попала молния, а дождь еще только-только начинал накрапывать. Сухие бревна и мох между ними служили отличным горючим, и огонь уже вовсю плясал свой неугомонный танец. Где-то внутри надрывалась коза. Почему она не выбегает? Глупое животное! Стремглав я помчалась внутрь, и только на мгновение мне показалось, что где-то далеко услышала: “Синеглазка!”.

Сарай уже вовсю полыхал и внутри. Стопки поленьев, так старательно заготовленных Яримом, тоже стали заниматься огнем. Дым начал заволакивать все вокруг. С трудом пробравшись к загону козы, я увидела, что она запуталась в своих веревках и теперь не может выйти. Наверное, испугалась и рванулась не глядя. А я с горечью поняла, что не могу их распутать. Глупое животное! Я металась вокруг, пытаясь перегрызть веревки или хоть как-то переместить их лапами, но мне это не удавалось, еще и коза металась из стороны в сторону, все больше затягивая их. Дым уже заволок все внутри, а бревна, уложенные на крыше, начали угрожающе потрескивать. Скоро тут все обрушится. Я ничем не могла помочь этому животному. Коза уже не металась по загону, а начала опускаться на земляной пол. Пламя охватило солому на полу и уже подбиралось к нам. Дым достиг пола, и дышать стало совсем тяжело. Я с ужасом поняла, что уже не смогу выбраться отсюда. Вот и все. Случилось то, чего еще несколько месяцев назад я так желала. Почему же сейчас так страшно? Хотелось метаться в поисках выхода, но тело уже стало ватным, и я опустилась на пол. Сзади послышался треск обвалившейся части крыши. Волна жара добежала до нас, и воздуха совсем не осталось. Это конец. И я закрыла глаза.

Теряя сознание, я почувствовала, как сильная рука резко вздергивает меня за загривок и я куда-то лечу. Несколько секунд полета – и я резко вздрагиваю от тугих холодных струй дождя, бьющих по мне. Не знаю, сколько времени я лежала на земле и вдыхала запах мокрой травы. Холодно, но как же хорошо! Дождь смывает гарь и копоть с… моего голого тела. Осознание приходит с запозданием. Я с трудом сажусь и обхватываю колени руками. Я человек! И это не сон! Ведь не сон? Судорожно оглядываюсь вокруг.

Кругом темно, и только зарево от еще горящего сарая освещает поляну. Недалеко лежит коза, тяжело дышит, но жива. Это хорошо. Но как мы с ней здесь оказались? Поворачиваю голову и встречаюсь с горящим взглядом Ярима. Он сидит недалеко от меня на траве в остатках обгорелой одежды, смотрит в упор. А лицо такое счастливое. Широкая белозубая улыбка ярко выделяется на фоне черного от гари лица. Кажется, он застыл и не может отвести от меня взгляд и только глупо и счастливо улыбается.

А я вдруг поняла, что только что произошло. Он спас меня! Спас, рискуя своей жизнью! Проклятья больше нет, и я свободна. Свободна! От осознания этого я улыбнулась ему так же счастливо и не сдержала слез. Он тут же с большим трудом встал и, достав из мешка, что валялся недалеко от нас, свой плащ, подошел ко мне. Он шел медленно, не отрывая от меня взгляда. Ласковым движением накинул на меня свой плащ и заботливо укутал. Вблизи его глаза показались мне еще более яркими, и я никак не могла отвести от них взгляд. И было в них обещание всего, о чем я мечтала и на что боялась надеяться. Тут же перед глазами пронеслись картинки нашего совместного будущего. Небольшой домик в деревне недалеко от домика бабушки, дни, полные счастливых хлопот, и ночи, заполненные нежностью и страстью.

Он протянул ко мне слегка дрожащую руку и дотронулся до моего лица, словно боясь, что я, как видение, сейчас развеюсь в темноте ночи. Но я здесь! И теперь никуда не исчезну! Я потерлась щекой о его руку, а из его груди вырвался тихий вздох облегчения. Он прошептал, склоняясь к моим губам:

– Ну здравствуй, Синеглазка.

Глава 3

Кошка, которая верила в чудо

Нынче зима выдалась снежной, пусть до самого последнего момента в сознаниях фуррей особо крепко держалось неверие в то, что они смогут увидеть снег. Вплоть до середины ноября земля бесстыже оголялась под ногами, растрескавшись на морозе, горящая клочками пожелтевшей, а вскоре и посеревшей травы. Но за несколько дней до начала декабря природа возвратилась на круги своя: серая масса туч нависла над посёлком злостно и мрачно, будто бы в грозу, и вслед за этим холодный воздух заполнился несчитанным множеством крупных и пушистых снежинок, похожих на оторванные макушки поседевших одуванчиков. Они не просто ложились, а кружились в безудержном хороводе на великую радость резвящихся кабов и их родителей, стоящих в сторонке.

Уже к утру вид за окном было не узнать: снежная шуба плотно укрывала землю, как шерсть укрывает тело. Сугробы возрастали на глазах, некогда пушистые клёны, склоняющиеся над дорогами точно в тихой и никому не ясной скорби, нарядились в белоснежные шали, а дома, особо чётко видневшиеся после осенних листопадов, прятали свои невзрачные шиферные крыши под новенькими шапками. К вечеру на тех же самых дорогах заурчали снегоочистители, выделяющиеся жёлтыми кабинами в запредельной белизне. Движение в Кленовом остановилось. Снег не сбавлял свою силу и вовсе не собирался это делать, точно желая нагнать прошлый месяц в своём опоздании.

Но, как бы странно не звучало, никто не был против того, и более всего казалось, что те самые фурри, застрявшие за рулём автомобилей на главной улице вблизи поселкового центра, или те, что, пряча морды за шарфами или отворотами курток, пыхтя, пробирались по занесённым тротуарам, лопатами откапывали крыльца собственных домов, а после бежали внутрь и высушивали намокшие хвосты, улыбались при этом. В их сознаниях не было и намёков даже на самую крохотную гневную мысль. Хоть это и не было заметно на первый взгляд, и многие взрослые морды не светились от счастья, в душе каждый из фуррей готов был радоваться совсем по-кабски, словно снег для него виделся впервые – чудо, сошедшее со страниц дивной сказки со счастливым концом.

Чудо, развешивающее разноцветные гирлянды под скатами крыш и цепи бумажных полосок в школьных коридорах. Чудо, вырезающее бумажные снежинки на окнах домов. Чудо, пахнущее мандаринами и хвоёй. Чудо, шуршащее упаковочными обёртками, хлопающееся и взрывающееся, звенящее и смеющееся.

Чудо, что в этот день – в последний день уходящего года – особо теплится там, в груди. Теплится даже у самого слабого, безжалостно израненного существа, которое в час всеобщего веселья и застолья устало шагает между рядами могильных крестов, чтобы поделиться этим теплом.

Лишь немногие, празднуя, вспоминают об этом существе и в печальный миг опускают уши, однако почти каждый фуррь в Кленовом знал об этом существе ровно как и то, где его можно было найти тридцать первого декабря, пронизанного пылающими лучами закатного солнца…

Этим существом была старая сибирская кошка. Кто-то всем сердцем жалел её и грустнел, думая о не лёгкой судьбе, навалившейся на тропу её жизни, подобно тому снегу. А кто-то просто считал её спятившей в бесконечном круге одиночества, в котором она прибывала уже многие годы. Сама же кошка никак не брала это во внимание, она жила тихой и незаметной жизнью, потерявшись от всех, и только звёзды в пыльном окне составляли ей компанию долгими ночами, когда хрупкий сон не хотел наступать. Жила она на окраине Кленового, где пред плотной стеной из многолетних деревьев оканчивалась Воскресенская улица, в доме, построенном ещё её дедом, совсем невзрачном. Краска на стенах облупилась и отвалилась, что уже никто не мог дать точный ответ, какого цвета они были. Ржавая железная крыша протекала во множестве мест, а некоторые листы, подогнутые ветрами и не тронутые мхом, грозились в скором времени оторваться. Накренилась печная труба, забор повалился, скрываясь летом за зарослями крапивы и лопуха, а зимой – под снегом. Двор покоился под многолетним слоем неубранной листвы и сухих стеблей сломленного сорняка, между которыми, если хорошенько присмотреться, можно было разглядеть тоненькую тропинку.

Подобно леденящему вою призраков в маленьких комнатках блуждали сквозняки, находя лазейки под деревянными подоконниками, – единственный голос, который она слушала, единственный, кто разговаривал с ней и единственный, кому она отвечала, ибо во всё этом громадном, необъятном мире она осталась совершенно одна. Никому не нужная.

Но так было не всегда. Всё меньше и меньше в Кленовом остаётся фуррей, помнящих о её маленьком сынишке, чудном котёнке, строго следующем за маминым хвостом, куда бы она не пошла и чем бы она не занималась. Невысокого роста, худенький, с прямыми, будто струна усами и забавно большими ушами – именно таким кабом фурри вспоминали его. У котёнка не было отца, никто не мог и предположить, от кого кошка могла родить. Его нечистокровие первым делом бросалось в глаза: в отличие от матери он не был сибирским котом. От её породы в нём осталось разве что длина шерсти, отличающейся от матери ярко-рыжим окрасом и почти полным отсутствием той плотности подшёрстка, какая обычно свойственна длинношёрстным породам. Но это никак не мешало ему радоваться жизни вместе с другими… пока тяжёлая пневмония не повалила его с ног.

Сына кошка лишилась рано, тому не было и десяти лет. Когда это случилось, никто не смог прийти к ней на помощь. Проклятая зараза ворвалась в юную грудь, которая из последних сил продолжала подниматься, пока не замерла в одну из ночей далёкого тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. В ночь, когда под рукой у ещё молодой кошки не оказалось нужного лекарства, когда в кошельке не оказалось заветных рублей, чтобы отправиться в аптеку, когда во всём Кленовом не оказалось нужного доктора, который бы сумел помочь котёнку.

Его похоронили спустя три дня.

И спустя три дня завыли сквозняки.

Всё меньше в Кленовом остаётся фуррей помнящих, что кошка верила в чудо. Чудо, которое заставляло её каждый год покидать свой дом, которое направляло её в то место, где фуррёвая полоса жизни становится бледнее и постепенно меркнет, сливаясь с пустотой. Этот год не стал исключением.

И всё же, зима выдалась снежной. В этом месте всюду царила необыкновенная тишина. Густая тишина, будто бы звучащая в холодном воздухе, обретающая свой собственный звук в его полном отсутствии, слышимый лишь здесь, на кладбище, среди великого множества надгробий, торчащий из-под сугробов. Здесь не гудели автомобили, здесь не разговаривали фурри. Тишину нарушал только хруст снега под ногами и скрежет маленьких гремящих саночек.

Кошка усердно перебиралась через снежные завалы, наметенные ветрами в этих местах с особенной заботой. Порой это давалось достаточно просто – плотный снег вполне выдерживал на себе её легкий вес, а иногда твёрдая корка ломалась и кошка проваливалась почти до самых колен. На ней были старые валенки, порванные временем, и тогда кошке приходилось останавливаться, чтобы вытряхнуть из них снег. Ноги её вскоре промокли, но кошку это не останавливало. Потому что она верила в чудо и продолжала идти вперёд. Несколько раз она падала, несколько раз верёвочка санок выскальзывала из рук и те откатывались в сторону. Но и тогда она верила в чудо – вставала, отряхивалась и шла дальше.

Иногда она останавливалась отдохнуть. С каждым годом ходить ей становилось тяжелее. В дряхлом кошачьем теле почти не оставалось сил, и очень скоро эти сугробы воздвигнуться пред ней непреодолимыми горными хребтами, чьи вершины терялись в облачных далях, недоступных ни для одного живого существа. Сердце её выпрыгивало из груди, холодный воздух обжигал горло, шерсть на ногах пропиталась растаявшим снегом. Помимо валенок на ней был отцовский тулуп, пересечённый множеством швов и крайне велик, отчего ей пришлось собственноручно вырезать новое отверстие для хвоста, на пять сантиметров выше старого, зашитого синей заплаткой. Тулуп почти не грел, и разумнее всего было избавиться от него. Голову повязала огромной шалью, что только нос, усы и глаза выглядывали из-под неё. Но, в отличие от всего остального, эти глаза вовсе не были стары. Карие, они смотрели на происходящее без всякой печали, а скорее живо и счастливо.

Кошка утёрла нос колючей рукавицей, потянула санки и двинулась дальше. Идти оставалось недолго.

Часы показывали три, когда она, собрав необходимые вещи, вышла на покосившееся крыльцо и заперла дом на замок. Она не знала, сколько длился её путь, но предполагала, что время приближалось к шести часам. Сегодня день выдался воистину чудесным: с самого утра на небе ни облака – чистая и светлая голубизна, залившаяся к вечеру ярким пожаром тающего солнца. Его блики играли оранжевым на снегу, а на востоке постепенно стало темнеть. Но ночь обещалась быть светлой, уже сейчас, запрокинув голову вверх, кошка могла видеть звёзды, вспыхивающие одна за другой. Ей в спину смотрело созвездие Большой медведицы. Воздух становился холоднее. Из-под шали вырывались облачка тёплого пара, белым наростом на ней ложился иней. Кошка двигалась в южном направлении – именно оттуда кладбище брало своё начало первыми захоронениями. Путь становился легче за счёт того, что на той стороне кладбища росло куда больше деревьев, вместе с большими кучами валежника, до которых никому уже из жителей посёлке не было дела, сдерживающих снежные массы. Сугробы уменьшались, а в некоторых местах снега не было и вовсе. Просто чёрная земля. Могилы здесь отличались от тех, мимо которых проходила кошка: металлические оградки безжалостно заржавели, некоторые из них не красились десятилетиями. Меньше и меньше на них оставалось портретов, потёрлись имена, повалились кресты. На многих могилах проросли клёны.

Ещё здесь было темнее.

Даже без портретов и имён кошка знала, кто отыскал здесь своё последнее пристанище. За свои прожитые семьдесят три года жизни она видела достаточно похорон. Многие из тех, с кем она разговаривала лично, кому улыбалась и жала руку, с кем смеялась, шутила и ругалась, теперь лежали здесь, забытые подобно ей. Например, под маленьким обелиском с серпом и молотом, увенчанным красной звездой, мимо которого она проходила, покоился ящер-партизан, явившийся с войны без ноги и с опалённым хвостом. Дальше него – барсук, первый библиотекарь Кленового, а напротив барсука похоронили волчицу, погибшую в охваченном пожаром доме культуры осенью шестьдесят седьмого. Какие-то фурри уходили, будучи совсем старыми, с поседевшей шерстью, какие-то погибали в результате несчастных случаев, какие-то покидали этот мир по своему желанию. Имена и фамилии, теряющиеся в чертогах памяти, сейчас возвращались к кошке вместе с их мордами и голосами. Неподалёку находились три могилы её первых соседей, замечательных лисов, долго не выдержавших потери друг друга. Рядом с ними – вечно глухой сенбернар, классный руководитель, полюбившийся кошке своей наивность, который, выйдя на пенсию, занялся вязанием (поговаривали, что пряжу он ткал из собственной вычесанной шерсти).

Господи! Наверняка бы она смогла вспомнить их всех, порадоваться их далёким образом, будь у неё больше времени. Но позади неё позвякивали санки, и звяканье подгоняло её.

На санках, некогда катавших сына с ледяных горок, а теперь вряд-ли бы выдержавших что-то тяжелее сумки с мукой, лежала маленькая ёлочка, аккуратно привязанная к ним за нижнюю часть грубо и неумело срубленного ствола. Вчера кошка специально ходила к озеру с топором, где срубила её и принесла домой, надеясь, что за ночь она не осыплется.

Кошка петляла, несколько раз повернула, пока не увидела пред собой ту самую могилу, ограждённую кривой деревянной оградкой. Заострённые на концах плашки почернели и заметно накренились, готовы вскоре окончательно повалиться на землю. Толстые гвозди еле сдерживали их. Таким же был небольшой припорошенный крест, правда тот ещё держался ровно, но это было, как говорится, до поры до времени: по вертикальному бруску, сдерживающему всю остальную конструкцию креста, уже пошли трещины. Его установили в двухтысячном, поскольку старый совсем сгнил, и выкрасили в зелёную краску, от которой уже не осталось и следа.

Глядя на него, кошка на миг остановилась, как останавливалась всегда. В такие моменты она словно отключалась. Её сознание покидало тело и возносилось куда-то, куда само не могло понять. Обращалось внутрь себя самой, где в одно мгновение проносились все её счастливые воспоминания, обрывающиеся могильным образом, казавшимся неестественным и небывалым. Тем, чего никогда не могло случиться с кем-либо из фуррей на этом свете, если и существовали другие. Потом махнула хвостом, передёрнулась вся и медленно поплелась к могиле. Около столика, что стоял рядом, остановилась. Отпустила санки, уронив верёвочку, и перегнулась через оградку.

– Привет, – сказала она. Негромкий её голос дрожал. – Вот и я. Надеюсь, ты не скучал без меня?

Кошка протянула руку и смахнула снег с голубца и досточек под ним. Движения её, хоть и потерявшие былую кошачью плавность, всё ещё были легки, подобны тому, как матери ласково поглаживают пух своих новорождённых кабов. Здесь лежал её сын. Его имя вместе с годами жизни было глубоко вырезано на древесине.

– Ты уж извини, что так долго, – продолжала кошка, глядя на надписи, – дел было много… Слишком уж много. А я сама уже ничего не могу сделать. Кирпичи в печи стали крошиться, и дым повалил сквозь щели, – она вздохнула. – Её твой прадед заложил, на совесть… Хорошая была печка, долго прослужила. Помнишь, как ты любил сидеть на ней, суша шёрстку? Теперь на ней не посидишь – глаза от дыма слезятся. Огород тоже нынче не сажала… купила немного овощей, да в прихожей у двери всё и оставила… Оттуда холодом тянет, так что не испортится… А ты-то как сам поживаешь? Думаю, что хорошо… Думаю, там всем хорошо…

Кошка замолчала, как будто ожидала услышать ответ. Но вместо ответа была всё та же загробная тишина.

Где-то на морозе громко треснула ветвь.

Зимой ночь быстра, и солнце уже исчезло за горизонтом, оставив над ним огненную полоску. Вот-вот стемнеет, а на центральной площади уже вовсю веселились тепло укутанные жители со своими чадами, предвкушающими развязку сегодняшнего новогоднего представления и долгожданную встречу с Морозным Волком. Местная администрация специально решила провести праздник пораньше, в то время, когда кабам ещё не нужно отправляться в постель.

– Ну, чего это я всё о грустном и о грустном, правда ведь? – обратилась кошка к сыну. – Сегодня ведь такой замечательный день, грустить совсем не надо. Посмотри-ка, лучше, я тебе принесла.

Она подошла к саночкам, сняла рукавицы и протянула скрюченные артритом пальцы к верёвочке. Слегка дёрнула, и та легко развязалась, хотя она и не была завязана – немного стянута петелькой, которая вскоре могла развязаться и сама. Артрит не дал кошке затянуть её крепче. Аккуратно взяла маленькое деревце, чтобы не повредить ароматные веточки, и, выставив перед собой подобно золотому кубку, вручённому спортсмену, вернулась к кресту.

– Погляди на неё… Красивая. Я старалась отыскать самую лучшую. Тебе нравится? – кошка широко улыбнулась беззубым ртом, но ответом была тишина. – Жаль лишь, что она такая маленькая. Будь я моложе, то обязательно бы принесла ёлочку побольше… Но это ведь не так уж и важно? Важно то, что сегодня и у нас с тобой будет праздник.

И так, с вытянутыми руками, она обошла могилу вокруг, протиснулась в узкую щель в оградке, специально сделанной для того, чтобы в сезоны весенней оттепели было легче проводить уборку от сорняков, опавших листьев и прочего мусора. Прямо перед крестом снег намёл сугробик – не такой огромный, как некоторые, полностью поглощающие плиты, но достаточный, чтобы в него можно было воткнуть ёлку, и та не упала. Кошка приблизилась к сугробику, опустила на снег будто бы пожеванный конец дерева, поддерживая его левой рукой. Правой она взялась чуть повыше и стала глубже втыкать её. Со стороны это выглядело достаточно простым делом, но кошке было не столь легко. Поначалу конец елки вошёл легко, как нож входит в масло, подтаявшее сверху, но ещё мерзлое внутри, а после воткнулся в более плотный слой. Тогда кошка надавила сильнее, замёршие её руки то и дело скользили по грубой коре, неприятно царапающей ладони, их кололи молоденькие иглы, пальцы не могли крепко сомкнуться на стволе.

Когда самые нижние веточки ёлки коснулись сугробика, кошка отпустила её. Деревце немного накренилось, не критично. На всякий случай, она подгребла к стволу немного снега, утрамбовала. Вытерла ладони о тулуп, засунула руку в один из его глубоких карманов и извлекла наружу полуразвалившуюся картонную коробочку. Надписей на этой коробочке не осталось: довольно улыбающийся Морозный Волк в своём алом наряде давно стёрся вместе с поверхностью самого картона. По бокам её зияли чёрные дыры, в которых, если приглядеться, можно было увидеть розовое стёклышко. Этим розовым стёклышком была тонкая, продолговатая макушка, украшающая еловые верхушки. Долгое время она лежала заброшенной в кладовой под скрипучей металлической кроватью. Кошка знала о ней, но почему-то сама не решалась достать её. Наверное, потому, что сыну нравилось больше чем всякое другое такое же стеклянное украшение, и каждый раз, под Новый год он, вздёргивая усами, требовательно, но добродушно упрашивал повесить её. Сегодня же она всё-таки решила достать её. Отмыла от пыли, насухо протёрла тряпочкой, хотя внутри по-прежнему лежала пыль – туда кошкины пальцы не смогли пробраться.

Кошка надела её на елку.

«Прости меня, – подумала она, вспоминая тот писклявый голосок, – на этот раз я сама…»

Макушка определённо была велика для такого деревца. Игрушка повисла на ней, как большая шляпа повисает на маленькой голове, чуть наклонившись, будто уставши. Но даже так оно создавало вполне милую для глаза картину. Затем из того же кармана кошке извлекла две мишуры – синюю и фиолетовую. Их она купила на днях. Кассир, пробивавший её товар, взяв в руки эту мишуру, лишь печально дёрнул ухом – он, как и многие другие присутствующие в магазине фурри знал, зачем кошка покупала её.

Никаких других украшений у неё не было. После смерти сына кошка раздала все имеющиеся у неё шарики и гирлянды. Хотя для такой маленькой елки большего и не требовалось. Мишура, обернувшись вокруг неё несколько раз, закрыла собой почти все ветви.

– Как тебе, а? – спросила кошка. Она отошла назад, окинув ёлку оценивающим взглядом. Но даже если она не понравится сыну, то никак больше не сможет изменить её. Кошка сделала всё, что ещё могла.

Кончик фиолетовой мишуры свалился с ветки. Погода точно специально выжидала, когда фурри на площади окончат своё веселье и разойдутся по домам, чтобы сбросить с себя мантию спокойствия. К завтрашнему утру подует ветер, разнося снежную пургу, и сорвёт эту мишуру, забросив её куда-нибудь неподалёку. Синяя зацепится за прутья одной из ближних могил, а фиолетовую долго будет таскать по местам, где ещё не было фуррёвых следов. Кошка поправила её. Ей ёлочка нравилась, и пусть она была совсем маленькая, что поместилась на санках котёнка, без больших стеклянных шаров, крутящихся на нитке, если случайно их задеть локтём или хвостом, и мигающей разноцветными огоньками гирлянды, от неё исходило почти ощутимое тепло. Тепло праздника, окутывающее каждый дом, каждую семью, каждого фурря. Тепло чуда, порхающее в душе подобно птице в вольном бесконечном небе среди гигантов-облаков.

Кошка улыбнулась – её вера была не напрасна. Она верила в чудо, и теперь чувствовала его перед собой. Ещё немного, и чудо должно было свершиться, как свершаются искрение желания кабов, опускающих в большой ящик на стене почтового отделения конверты с письмами Морозному Волку.

– Это ещё не всё…

Она вернулась к столику, смахнула рукавом лежащий снег, и уже из другого кармана достала узелок. Кое-как развязала его и выложила в ровный ряд три предмета: закрученную крышкой банку из-под горчицы с зерном, тонкую свечку и спичечный коробок. Кошка открутила банку (крышка поддалась крайне просто), осторожно, чтобы не переломить, вставила в зерно свечу. Взяла коробок. Он был наполовину пуст, но кошка не сомневалась, что этих спичек вдруг не хватит. Она попыталась взять одну. Больные пальцы плохо слушались. Замерзли и никак не могли захватить. Артрит высосал из них практически всю жизнь, сделав похожими на некое подобие странно перекошенных клешней, не годившихся даже для того, чтобы порвать листок бумаги.

В конечном итоге она подцепила одну и чиркнула об боковину. Яркий красный огонёк вспыхнул на её конце, однако тут же вздрогнул и потух, оставив после себя только почерневшую головку и горелый запах. Кошка бросила её на стол и спустя несколько секунд мучений чиркнула другой. Та тоже потухла.

«Ну, давай же» – просила она про себя, отбросив третью спичку, а после и четвёртую, которая не загорелась и сломалась. Поковырялась и взяла сразу три штуки. Провела по коричневой полоске и голос неверия заговорил внутри неё, безжалостно обжигая словами: «Нет, не загорится…» Но всё произошло совсем иначе. Чудо! Оно было здесь, оно раздалось громким шипением загорающейся серы. Раз, и первая спичка увенчалась хлипкой искоркой.

Искорка задрожала, она собиралась исчезнуть в морозном воздухе, как исчезали до неё, но случайно коснулась другой спички и перекинулась на неё. Огонь разросся, поджигая третью, всё так же шипя, стал большим.

Кошка прикрыла его другой ладонью и медленно поднесла к фитилю. Свет разлился в сгущающихся сумерках и закачался вместе с тем, как пламя на конце свечи яростно затрепетало. Совсем хрупкое, готовое в любой момент погибнуть, исчезнуть, окрепло. Кошка не могло отвести от этого глаза, слёзы навернулись в их уголках. Слёзы счастья, скатившиеся по щекам, которые тронул иней. Огонёк сулил надежду, он словно говорил с ней на фуррёвом языке, что теперь больше ни о чём не нужно переживать. Он сумел разгореться, а значит всё самое трудное осталось там, позади, вместе с непреодолимыми сугробами, которые засасывали ее чуть ли не по пояс, вместе с топором, только по счастливому стечению обстоятельств, пролетевшему мимо правой ноги.

Всё осталось позади, а впереди – чудо, спускающееся пред ней в тёплом свете, дрожащем на кончике свечи. Кошка знала об этом. Огонёк вздрагивал, будто спящий видит кошмар, но уже не тух.

– Вот так, – сказала она, пристроив банку рядом с елкой так, чтобы огонь не задел её веточек. Огонёк засверкал в мишуре, заблестел на свету, тускло лёг на основание креста. Кошка смахнула слезинку с уса.

Она стояла не шевелясь, только покачивала хвостом, когда мороз начинал покалывать его. Старая, поседевшая шерсть не согревала как раньше.

Зато сейчас её согревало кое-что другое.

Кто-то незримый и неощутимый нежно коснулся её плеча, улыбка на кошкиной морде стала шире, и голосок, хранящийся в памяти, прошептал у самого уха, прижатого к голове под шалью:

– С праздником, мама…

На поселковой площади громко загремели фейерверки

Глава 4

Напарники

Детектив сидел откинувшись назад в кресле видавшего виды полицейского «Перехватчика» последней модели и, прикрыв глаза внутренним веком, искоса поглядывал на Напарника и думал. Предметом его раздумий как раз и был Напарник, но ситуация в которой оказался Детектив была для него не типична. Этот пернатый авиан, с серебристым окрасом в меру небрежно ухоженного оперения, которого он изначально принял за крысу, оказался не крысой, и это было проблемой. Вернее проблем было две, первая – всё ещё непонятно кто сливает Семьям информацию, но это всего лишь повод искать дальше. А вот вторая…вторая была более деликатна и именно над ней Детектив и размышлял, повиливая кончиком просунутого под креслом хвоста и глядя как Напарник пялится в экран планшета, чем он там занимается? Смотрит сводки происшествий? Бриффинги? Перечитывает устав? Или пялится на порно? Последнее предположение будило в сердце уже немолодого драконида противоречащие друг другу чувства, смесь брезгливости и гораздо большей степени любопытства, чем ему бы хотелось.

Всё началось полгода назад, когда Детектив перевёлся из отдела убийств, а ему дали молодого «второго номера», переехавшего откуда-то с юга и уже работавшего по организованной преступности, предполагалось, что обширный опыт и навыки одного будут дополняться более специализированным опытом второго. Напарник как напарник в общем, с хорошей подготовкой, молодой конечно, но это дело наживное. Только начал Детектив замечать за ним странности. Ладно в баре тот практически ничего не пил когда кто-то из отдела праздновал, бывает, Ворон тоже был непьющий, на авианов алкоголь влиял сильнее из-за более быстрого метаболизма, хоть и выводился тоже быстрее, только вели себя они при этом более неадекватно. Но он так же не показывался в стрип-клубе, куда по выходным ходили все без исключения, даже Шеф, особенно Шеф. Ещё у него не было девушки, он не принимал наркотики, возникал вопрос куда вообще он тратит деньги и как расслабляется.

Можно подумать, что это не его грёбаное дело, совать свой любопытный язык в чужую жизнь…Нельзя, он хотел быть уверен в том, с кем работает и кто прикрывает его спину, для этого необходимо было точно знать какой атмосферой Напарник дышит и каких демонов скрывает. Демоны были у каждого, без исключений, уж это Детектив себе уяснил твёрдо, и самые опасные – те, которых не замечаешь. Так и вышло, оказалось, что Напарник в тоже старательно «шифровался» и вёл вторую жизнь, вот тут-то в голову и пришёл ответ – он крыса, продался Семьям, ну или работает на «внутряков», при чём второе было бы даже неприятнее, Детектив тоже был не безгрешен, он иногда подбирал то что уже никому не было нужно, ну как ту сумку с деньгами после перестрелки наркодельцов в прошлом году, правда половину анонимно отправил семьям стражей, погибших при исполнении, но это не делало его лучше, или хуже, он сам считал себя отличным копом, просто не забывающим о личном интересе. А с Напарником он всё же ошибся, этот парень – гей, он под вымышленным ником зарегистрировался на паре площадок для общения, находил таких как он и иногда встречается с парнями, всегда у них дома или в отеле, никогда у себя, всегда по липовым документам, с кем-то на одну-две ночи, с кем-то пару месяцев. Конечно за полгода таких случаев удалось нарыть всего три, так что судить о том насколько он переборчив в связях было трудно. В общем, так или иначе, но если без сентиментов – его напарник пидор.

Работая детективом, драконид конечно не страдал какими-то иллюзорными представлениями об окружающих его разумных и знал о том, что некоторым нравятся долбиться под хвост, а некоторые инопланетные расы вообще имели больше чем два пола или не имели второго вовсе. Но в их округе, обществе суровых брутальных «копов», таковых раньше не было, или те шифровались куда лучше новоприбывшего новичка, а что было – это показное презрение «настоящих самцов» к «заднеприводным». И вот если бы ему сказали сразу, что этот парень – «петушок», он бы всеми правдами и неправдами его изжил и заставил написать заявление о переводе. А теперь, когда они проработали вместе более полугода и уже практически раскрутили дело о подпольных казино Семьи Риим, похожих на освежёванных двуголовых змей синекожих арктурианцах, которые завели свой бизнес в Городе относительно недавно…

Напарник ведь не лез к нему с непристойными предложениями, не предлагал отсосать прямо в патрульном авто, не вёл себя манерно, не красил перья в вызывающие цвета, не подводил глаза, да и вообще оказался вполне хорошим полицейским в этом дерьмовом городе поражённым коррупцией и лицемерием это уже многое значило. «А может тебе сейчас просто обидно, что он не предлагал? А?» - мелькнула на заднем фоне подлая мысль, от которой Детектив раздражённо отмахнулся, его раздражение проявилось нервным взрыком, Напарник повернул голову в его сторону, цокнул неопределённо клювом, но промолчал и снова уставился в планшет.

- Что-то ты сегодня слишком нервничаешь, мой дорогой товарищ старший детектив. Если бы ты был женат – я бы предположил, что тебе твоя старуха не дала, но единственные с кем ты спишь – это твоя работа, шлюхи и твой уродливый армейский ствол, за пользование которым у тебя давно бы пора отобрать значок. Тебе бы научиться как-то расслабляться не напиваясь и не ввязываясь в бессмысленные драки с парнями вдвое больше тебя.

Детектив хотел огрызнуться, но вскинулся, больно прикусив боковым клыком свой раздвоенный на конце язык и потому просто по-змеиному зашипел, авиан рядом чирикающе расхохотался

- Что, язык прикусил? - ехидно спросил он, даже не подозревая насколько прав.

- А у тебя сегодня просто отличное, как я посмотрю, настроение. Настолько отличное, что ты уже и забыл зачем мы тут торчим, залип в экран и ничего не замечаешь, ещё дрочить начни прямо в машине на ту порнуху, которую там уже полдня смотришь. Даже не увидел, что наш клиент только что проскользнул со стороны чёрного хода.

Напарник выключил и отложил планшет, веселое исчезло из его глаз как будто у авиана, как и у планшета, где-то имелась кнопка выключения веселья и он мгновенно собрался. «Всё же он хорош, умеет признавать свои ошибки и не задираться по пустякам, не армейская выправка, но…», - снова мелькнуло на задворках сознания Детектива.

- Извини, и правда замечтался, будем брать?

- Ну а то, нахрена же мы тут уже второй день кукуем, чтобы посмотреть как он придёт просраться на родном толчке и снова свалит?

- Кроме блефа и твоих грубых шуток у нас на него ничего нет.

- Ну так вот и будем блефовать. А ещё немного пошутим, ткнём в клюв большую уродливую пушку и посмотрим, насколько это покажется смешным.

Дальше всё было более-менее стандартно, Напарник пошёл к парадному, «откройте, полиция», Детектив – к чёрному и просто ждал, когда клиент выбежит из дома прямо на него, всё же ордера для проникновение в жилище у них и правда не было. Бронежилет привычной тяжестью лежал на груди, а нештатная армейская автоматическая укороченная «Виверна» в лапе придавала уверенности.

Дракониды часто меняли стандартный 12мм Трэм на что-то побольше и повнушительнее, впрочем в детективах чаще встречались авианы, потому и оружие стандартизировали под их более субтильное телосложение. Но «Вивернами» и вовсе комплектовали только штурмовиков и некоторые спецчасти, пусть у Детектива была устаревшая и уже снятая с вооружения вторая модель, но достать её на этой планете тоже стоило бы кому-то определённых усилий, деньги в таких вопросах практически не решали, нужны были связи, в том числе и чтобы ходить с подобным оружием по городу, даже если ты коп. Это оружие было спроектировано, чтобы уничтожать легкобронированную технику, внутренние переборки космических кораблей и силовую броню, а не чтобы арестовывать преступников. Выстрели из такого по парню с заложником – сразу можно будет хоронить обоих, и ещё двоих случайных прохожих по другую сторону улицы, это называлось «избыточной огневой мощью» и у Детектива был второй, более безопасный ствол. Впрочем, зачастую стрелять из неё вне тира надобность практически и не возникала, достаточно было, чтобы твой противник её увидел, это даже вызывало некоторое сожаление и будило ностальгию по временам, когда он был не Детективом, а Майором.

Дальше всё прошло как по нотам, клиента – мордой в насыпанный на газоне мелкий гравий, пушку даже с предохранителя снимать не пришлось, опять. Хотя у задержанного и был при себе пугач на семнадцать КВт незнакомой Детективу модели, но клиент к нему даже не потянулся. Экспресс-допрос, порция запугиваний, игра в доброго и злого копа, пара зуботычин и у них есть адрес целого бухгалтера Семьи Риим, его имя, фамилия и вся подноготная, которую легко пробили по общем базе. Джек-Пот. Всё прошло даже слишком легко. Худощавого чёрного авиана (имя которого драконид даже не потрудился запомнить) с небольшими ссадинами на лице и примятыми перьями заперли в одиночке без предъявления обвинений. Важно было, чтобы тот не предупредил ни о чём своих боссов, сам он был не очень интересен, в отличии от бухгалтера, которого они и поехали брать ближе к вечеру.

- Как думаешь, может вызвать подмогу?, - вопрос Напарника Детектив сам задавал себе уже не раз, но опасение упустить лакомую добычу, которая позволит нанести настоящий удар по организованной преступности в Городе его останавливало. В том, что в участке завелась крыса он был уверен на все сто.

- Сами справимся, только бронежилет одень. Мало ли.

- Ох, ну ты и зануда, сам таскаешь это неподъёмную тяжесть, ещё и меня заставляешь!

Но несмотря на недовольные возгласы, как только их кар на антигравитационной подушке пристроился перед поворотом в двухстах метрах от намеченного шикарного трёхэтажного особняка, тут же достал из встроенного в боковую дверцу отсека полицейский бронежилет и принялся его прилаживать, подтягивая липучки на фотогеле.

- Ну что тебе не так?

Авиан покосился на старшего в их группе

- Не люблю стандартные броники, их шьёт любая серьёзная пушка, только против гражданского дерьма и годятся, да и то без гарантии.

- Да мы вроде бы не не войну собрались. К тому же я заменил в нём стандартные пластины на кирапласт. Или может вызовем кавалерию?

Детектив в очередной раз задумался. Предчувствие было самым паршивым, хотя вроде бы все источники утечек он постарался перекрыть, об операции знали немногие. Длинный язык нервно скользнул по широкой ноздре к глазу и вернулся обратно, предчувствиям немолодой драконид привык доверять ещё во время службы.

- Хорошо, вызывай. Но начинаем сразу, чтобы если потечёт – никто не успел среагировать. А там и кавалерия подтянется. И это, поосторожнее, как-то всё слишком гладко у нас шло, неспокойно мне. И с пластинами это ты правильно, молодец.

- Неужели наш хладнокровный герой мандражирует? Даже на похвалу расщедрился, я тебя просто не узнаю.

- Захлопни клюв и вызывай группу захвата. Я охвостьем неприятности чувствую, это предчувствие меня спасало больше раз, чем ты задницу за свою жизнь подтирал.

- Знаешь, не обязательно постоянно быть таким грубым, говорить о дерьме, задницах и прочем. Ладно-ладно, я заткнулся, шеф, ты старший, лет на 300 думаю старше, вот и приказывай.

Несмотря на то, что всё прозвучало достаточно грубо, авиан приоткрыл в ухмылке клюв, пикировка его немного расслабила. На свой счёт он эту грубость уже научился не принимать, просто «мистер зелёный хвост», как он стал про себя называть менее пернатого коллегу, имел достаточно тяжёлый прямолинейный характер. Разводить политесы было не в его стиле, а слова «этикет» в полицейской академии, или где он там учился, явно не преподавали. И он действительно был старше, хотя «всего лишь» на полвека.

Вызов прошёл довольно быстро, а когда Детектив услышал имя капитана группы силовой поддержки, то наконец-то ощерил в ухмылке белые клыки.

- Знаешь его?

- Капитана-то? Конечно знаю. Ещё по Парагону, но он и тут уже успел себе заработать некоторую репутацию. Звал меня к себе пару раз.

- Почему отказался?

Ухмылка на морде Детектива немного поблекла.

- Не твоё птенячье дело, пернатый, - он снова стал груб и раздражителен, такое случалось каждый раз, когда речь заходила о его прошлом или о том, почему со всей своей любовью к армейщине, он Детектив, а не Солдат.

- Сейчас у нас есть работа, вот и давай сосредоточься на ней.

Оставив кар на том же месте, они пригнувшись, двинулись ко входу в особняк, стараясь держаться в тени аккуратно подстриженной живой изгороди.

- Сейчас я к парадному, ты обойди сбоку. Связь вообще не отключай, ты слышишь что у меня, я – что у тебя. И это. Аккуратнее там. А то неспокойно мне, если ты ещё не заметил

Вместо напрашивающейся на язык колкости о чувствительном драконидском охвостье, Напарник лишь молча кивнул и двинулся в обход, у него тоже недоброе предчувствие ерошило перья на загривке. Когда он скрылся за углом, Детектив перебежал ко входу и тут же зажмурился – сработали датчики автоматического освещения вокруг усадьбы. Секундой позже что-то очень злое просвистело у его головы, бросив на, в ушах стоял звон, тёплое и липкое потекло с головы на грудь и шею и он понял, что его задело.

- Блядь! Сучью мать! Засада! – слух наконец заработал с другой стороны послышались частые хлопки, но времени уточнить ситуацию не было.

Лихорадочно извиваясь раненым речным змеем, Детектив пытался отползти на спине со света и спрятаться за декоративную клумбу, вслепую разряжая своё оружие куда-то в темноту. Снова приглушенный «вжик» превратил клумбу из мраморного дерева в облако щепок и если бы драконид не прикрыл внутреннее веко, то мог бы лишиться глаз, хотя на миг ему так и показалось – выстрел погасил слепящие до этого лампы. Но он же засветил и позицию стрелка, недалеко, метрах всего в двуста на чердаке соседского дома. Как тот с такого расстояния вообще умудрился промазать? Коготь зацепил переводчик огня на полный автомат, разряжая остаток магазина 18мм «виверны» одной очередью. Чёрный контур чердака расцвёл россыпью фугасно-осколочных разрывов, никакие стены не смогли бы защитить вражеского стрелка от града реактивных снарядов, но внезапно улицу осветил заработавший силовой щит.

-Ну сука…если он ещё и военный…

Смена магазина никогда не длилась так долго, краем сознания Детектив успел отметить, что стрельба с другой стороны прекратилась, но отвлекаться от снайпера не мог себе позволить даже на мгновение. Подсумок с запасными обоймами крайне неудачно сполз куда-то набок и он всё никак не мог достать новый магазин, ожидая что вот-вот очередкой «вжик» поставит жирную точку в его дерьмовой, но такой привычной сердцу жизни, когда кто-то резко дёрнул его за ремень разгрузки и потащил в темноту. Магазин наконец оказался в его лапе, пустой картридж прозвенел по дорогой облицовке тротуара.

- Стой, там снайпер.

Сзади отпустили рядом на землю упал кто-то горячий, раздражающе щекоча длинным пером нос, но всё это было не важно. В голове билось «снайпер-снайпер-снайпер, почему он не стреляет?». Электромагнитный затвор дослал из нового картриджа капсулу реактивного снаряда и коготь тут же вжал спусковую скобу, повторно заливая феерверком снайперскую позицию. В этот раз силового щита не было. И только после того как красный индикатор сообщил что магазин снова пуст и тот полетел за первым на покрытие тротуара, драконид наконец повернул голову к тому кто его тащил. Ожидаемо этим кем-то оказался его напарник

- Как ты? Что там у тебя произошло?

- Трое, нас ждали.

- Ты цел?

- Как ни странно да, пара царапин, осколками двери крыло немного зацепило, в остальном – прекрасно, но кажется что-то в бронике всё же застряло.

- А они? Погоди, помоги встать.

Авиан наконец помог Детективу подняться и тоже принялся его осматривать

- Они – один мёртв, двое ушли, хотя один из них ранен. А тебя по-моему сильно зацепило. Аптечку?

- А, да херня. Просто по касательной. Но я не понимаю почему жив. Сидим пока не отсвечиваем, Кавалерия скоро будет, вместе и посмотрим в какое дерьмо мы вляпались.

В мрачном свете догорающего чердака, авиан с подозрением покосился на блестящую окровавленным металлом половину черепа Детектива, но промолчал, не время для распросов. Хотя пометку на будущее для себя сделал.

Вляпались, как потом оказалось, вполне качественно. Почему промахнулся снайпер Детектив так и не понял, может мошка в глаз попала, может палец дёрнулся, может оружие непривычное и он поправку на ветер взял, а может и не промахнулся, так как выстрел, хоть и по касательной, пришёл в голову, а знать что у детектива череп – самая защищённая часть тела, он явно не мог. Стрелком оказался такой же драконид, как и он. Наёмник с мощным рельсотроном лежал на том же чердаке, вернее то что от него осталось. Подвела несостоявшегося убийцу копов дешёвая подделка под военную модель силового щита, на практике оказавшаяся списанным полицейским полевиком, которые применяются в основном даже не спецназом, а при разгоне беспорядков. Сначала правда она его спасла, когда накрыло первой же очередью, остановить поражающие элементы щит сумел, но на применение против такого оружия и боеприпасов полевик явно не был рассчитан.

- А ты всё ещё неплох, старина, - хлопнул меня по плечу командир группы спецназа. Всё ещё уверен, что не хочешь к нам? Ты же знаешь, мне поебать, что у тебя после Тамарана полбашки нет. Сегодня тебя это спасло.

- Да иди ты. Если бы я хотел воевать – остался бы у корпоратов.

- Ааа…всё ещё надеешься изменить мир к лучшему, Детектив? Ну ты знаешь где меня искать.

Он беззлобно рассмеялся и ушёл к своим людям. У Капитана всегда мир делился на «по эту сторону – свои, а по ту – чужие». Детектив так больше уже не мог.

Второй труп лежал в кустах у двери чёрного хода, ещё один драконид, совсем без брони, с дешёвым короткоствольным пистолетом-пулемётом какой-то инопланетной модели. Третьего, которого ранил Напарник, нашли через дорогу, его добили выстрелом в голову, снёся половину черепа, четырёхрукий и покрытый хитином ксеноморф явно принадлежал к инопланетникам, его оружия рядом не нашли. Четвёртым же был как раз бухгалтер, по которого они и приходили. Один выстрел в сердце, второй в голову, просто избавились от слабого звена. Вопрос в том кто и как предупредил преступников заранее снова вставал в полный рост.

А расследование оказалось в полном тупике. Трупы неизвестных скорее всего принадлежали наёмникам и выйти на заказчика по ним было невозможно. Помимо этого, у ранее довольно равнодушных к методам задержания начальников, возникло множество вопросов и придирок, особенно яро Шеф наседал на авиана, хотя Детектив боялся, что его попытаются заставить сдать «Виверну» и готовился биться за именную пушку до последней капли крови, про использование нештатного оружия никто даже не заикнулся. Явно они задались целью смешать с дерьмом именно Напарника. Атмосфера в участке сильно накалилась.

***

Прошло две декады постоянных допросов, докладов, отчётов, отписок, визитов в госпиталь и между делом ему даже сделали пару операций на черепе, когда вдруг неожиданно наступило относительное затишье. Перебирая файлы на рабочем лаптопе, драконид прижмурившись поглядывал по сторонам, когда заметил, что Напарник выходит от Шефа. За всё это время у него так и не нашлось возможности поговорить по душам, их сначала разделили для снятия показаний, затем отчёты, затем, что казалось самым обидным, передача дел по Семье. И вот сейчас авиан вышел из кабинета в конце коридора.

Детектив хотел встать и подойти, но вовремя заметил в каком тот состоянии, не глядя по сторонам он буквально выбежал на улицу. На фоне всей суеты и после произошедшей недавно перестрелки информация о постельных пристрастиях пернатого как-то отошла на третий план и забылась, а сейчас Детектив снова задумался о всей ситуации в целом. Мог ли Шеф давить на молодого копа именно по этому поводу? Вполне мог. Ещё месяц назад…да, он только вздохнул бы с облегчением избавившись от неудобных вопросов к парню и дистанцировавшись от его судьбы. Но сейчас очень не хотел, чтобы из-за такой чепухи копа, не побоявшегося прикрыть его под огнём снайпера, выперли взашей. Поэтому раздражённо рыкнув от собственной нерешительности, Детектив поднялся, поправил бронежилет, с которым не расставался даже в участке и с ленцой покачивая хвостом двинулся к Шефу.

- Чего тебе? – недружелюбно спросил тот.

- Я хочу узнать что у нас с авианом. Его отстраняют? Его обвиняют? Ещё какие-то проблемы?

- А, с этим, - крупный, даже крупнее Детектива, но уже успевший утратить его хищно-настороженную грацию Шеф, блеснул янтарными глазами и его вертикальные зрачки сузились. В его тоне чувствовалось брезгливое превосходство.

- Я считаю его нужно перевести, четыре трупа, на нас давят. Ты в курсе, что он не просто птица, а натуральный петух? Да, именно в том смысле, что ты подумал, пидорок. По мальчикам, дымоходы чистит? Нам тут интересную переписку скинули от внутряков, когда рылись на тему утечки. Утечку не нашли, а вот по нему грязного белья нарыли.

- Ну допустим нет, но какое это имеет значение к нему как к копу?

- Вот это номер, я тебя просто не узнаю! – Шеф опёрся лапами о стол и подался вперёд, массивный стол жалобно скрипнул.

- С каких это пор ты стал симпатизировать заднеприводным, дружище? Или я про тебя чего-то не знаю?

- С каких это пор мы стали выгонять копов за то в какую дырку они долбятся, дружище? Этот, как ты выразился, петух, не побоялся выйти против троих бандитов, а потом полез меня вытаскивать из-под огня, рискуя получить пулю в свою тупую башку. Пусть снайпер и был уже мёртв, но он-то этого не знал, и вытащил. И вот с этого момента лично для меня перестало иметь значение куда он долбится.

- А если я и тебя прицепом с ним отправлю, защитник обездоленных? - ноздри шефа гневно раздувались. - Полетишь же вместе с ним пинком под зад с чёрной меткой в личном деле. Подумай стоит ли ссорится со мной из-за подобного говна, ты у нас не первый год, отличный коп, я не хочу тебя терять! А этот, ну переведу его в патрульные..

- А если я солью прессе твои дела с Конгрессменом, как считаешь у кого будет больше дыра под хвостом, у тебя или у этого «петушка»? – на миг могло показаться что Шеф сейчас лопнет, его выпяченные глаза с ненавистью буквально пожирали Детектива, а когти оставили на полированной поверхности стола от Роше глубокие царапины

- Ах ты мразь, да я тебя…

- Что ты меня, Шеф? Прикажешь пристрелить? За решётку закроешь? Просто увольнение мне пасть не заткнёт, а насколько я могу быть упрямым сукиным сыном ты сам хорошо представляешь. Я тут на каждого могу такое досье наговорить. Что ты Рафа прикрываешь, а он наркобарыг крышует. Что Кетарн по пьяни безоружного завалил, а затем ствол ему подбросил при задержании, а вы его отмазали, проебав пару интересных улик, по которым у меня внезапно завалялись видеодублекаты.

Драконид за столом будто сдулся и обмяк

- Ладно, чего ты хочешь? В отделе я его не оставлю. Грязное бельё уже всплыло и этот фарш обратно не провернуть.

- Ну что ты как маленький. Ты здесь шеф, как скажешь – так и будет. Скажешь оставить – оставят. Скажешь повысить – повысят. Можешь даже подать это как продвинутость взглядов и вот это всё.

- Нет, через два месяца выборы.

- Ну вот, через два месяца выборы, выбирай какое дерьмо тебе меньше вонять будет. Его или моё.

Шеф вздохнул и уставился в окно. Да, из его кабинета открывался неплохой вид на городской парк, но сейчас он как будто его не видел.

- Ты же понимаешь, что ему будет трудно здесь потом работать? Да и к тебе отношение уже как прежде не останется.

- Я думаю он с этим справится, и я тоже как-то переживу. Так что решим?

***

Я стоял позади и смотрел, как авиан напивается. Неумело и обречённо. Найти его было не так уж сложно, пара вопросов тут, пара там…но место было неожиданным. Конечно пока никого из копов в нашем баре не было, они начнут собираться через час-полтора, но то что именно сюда Напарник пришёл, чтобы надраться, говорило о том, что он яростно искал повод для драки, и к тому моменту, как появится публика, он как раз дойдёт до нужной кондиции. На лапу на своём плече он вскинулся как бешеный. Да, надо было просто окликнуть, но я хотел, чтобы пружина распрямилась. Он вмазал мне по морде, даже не узнавая кто перед ним. Не сказать, что неумело, у него была хорошая подготовка и поставленный удар, но не хватало опыта, особенно опыта драк в барах, особенно с драконидами. Ну какой смысл быть мне по лицу? Нужно было в печень или по горлу. А так…только лапу себе отбил, надеюсь пальцы не сломал.

- Успокоился? Это было немного больно, но совершенно бессмысленно, наш мозг отлично защищён от сотрясений, а у меня вообще башка из стали, как ты уже знаешь. Я потом покажу тебе пару приёмов, если захочешь.

Его взгляд чуть прояснился и наполнился узнаванием и виной.

- Прости. Я…я не ожидал увидеть здесь тебя.

- А кого ожидал? Ребят из клана Реми с пушками? Или парней из отдела внутренних расследований, которые тебя подставили? Или захотелось начистить рожу первому встречному копу?

- Я видел тебя в участке, но слышал, что ты всё ещё на больничном.

- Ты переводишь тему, птенчик. И не сверкай так глазами. Я не в этом смысле. Я узнал ещё раньше их, если честно.

- И?

- Что и? Не знаю я. Я тогда ещё ничего не решил. Потом была та стрельба и всё такое. И это стало вообще не важно. Для меня по крайней мере.

Он поморщился и наконец принялся баюкать лапу и трясти пальцами.

- Извини.

- Да не за что, тебе по-моему больнее.

- Я не за это. В морду ты заслужил, давно выпрашивал. Пить будешь?

- Давай, того же, что у тебя.

- Полное дерьмо.

- То, что нужно.

Какое-то время они просто молча сидели и пили. Но авиан наконец встряхнулся и отодвинул стакан.

- Жуткое пойло. Как ты это хлебаешь? И по-моему я уже всё.

- Ты просто неженка.

- А ты неотёсанный мужлан.

- Зато под хвост не долблюсь.

- Мудак.

- Да, полный.

- Хоть в чём-то мы с тобой наконец-то сошлись.- он каркающе расхохотался. - Как твоя голова?

- Пластину заменили. Говорят сильно помялась. Неэстетично так оставлять. Полпальца правее – была бы дыра, и мы бы не болтали. Зря я того парня косым посчитал, стрелял он неплохо, да, почти наверняка бил.

- Где ты такой красотой вообще разжился?

- Это награда за героическую защиту Тамарана.

- Никогда про него не слышал.

- Почитай потом, даже в нашей открытой инфосети по нему пару абзацев легко нарыть, но она мало кому интересна, да и полное дерьмо там.

- Может р-расскажешь?

- Ни малейшего желания. Это из тех воспоминаний, которые хочется похоронить навсегда. Но они упорно всплывают, как раздувшийся труп посреди реки.

- Ахах..ну ты…я…бля, мне хреново. Кажется я это. Зря того…мне..- и тут его вырвало прямо на стойку, впрочем бармен даже не поморщился, всё же бармен был роботом, просто вызвал робота-уборщика и включил это в счёт.

- Да, вам, авианам, вообще нельзя пить. Давай-ка, дружище, обопрись на меня и поехали поспим.

- Ты..это. Для мудака всё же нормальный мужик, Детектив, ты знаешь?

- Давай, вот так, ещё немного, я тут рядом. Только не вздумай признаваться мне в любви.

- Тебе? Ты свою рожу в зеркало-то видел? Пф…я..ик, тебя ненавижу! Вот. Ты кстати на «П.перехватчике»?

- Не, у меня своя, но даже лучше.

Наконец они вышли к стоянке и авиан широко раскрыл клюв.

- Да…ты…у меня слов нет. Ты же ебанутый на всю голову!

- Нравится? То-то же. 12 цилиндров, дизель, турбонаддув. Движок правда не совсем родной, пришлось от Кавальера модернизировать. С Лиры везли. Не то что эти ваши антигравы, когда едешь – не на облачке плывёшь, а будто дракона оседлал. Впрочем ты в этом состоянии вряд ли оценишь.

- Мне кажется, что реставрированный Леопард 3013-го года не соответствует твоему уровню дохода, ик..мой…ик..дорогой…ик..друг-мудак.

- Это да. Только он 3011-го, в 13м их производство уже закрыли, было выпущено всего тысяча четыреста единиц. Топливо вообще в копеечку влетает, приходится крутиться. Вот так, осторожно, здесь низкая крыша, береги голову, а теперь поехали. Адрес скажи только. Эй! Напарник! Бля, да ты же вообще в говнину, отрубился. Демоны бездны. Поедем тогда ко мне. Я просто прострелю колено любому, кто хоть вякнет, что мы с тобой трахаемся. Да, именно так я и поступлю.

***

Его звали Лир-рин А’Тау. На лири, к народности которых он и принадлежал, читалось как Парящее Стальное Крыло. И хотя на лири мало кто говорил в нынешнем обществе, они считались «дикарями» и были почти полностью ассимилированы, всегда считал это имя слишком напыщенным и глупым, потому сразу же, достигнув совершеннолетия, сократил его до более обыденного сочетания, Лир Тау. И сейчас у него болела голова, а ещё кто-то нагадил прямо в клюв и жутко хотелось пить.

Вокруг был непривычный полумрак, он с трудом сообразил, что не у себя дома. Тогда где? Для камеры здесь было слишком уютно и чисто, для номера отеля – слишком много хлама и мало света. С хриплым клёкотом он перекатился на живот и тут же свалился со старого раскладного дивана, больно ударившись коленом. Постепенно приходя в себя, он инспектировал собственное состояние. Похоже на жуткое похмелье. Ещё сильно болела правая лапа. Пальцы неприятно опухли и шевелить ими было некомфортно, чувствовались будто чужие, но вроде не сломаны, просто сильный ушиб. Повертев по сторонам головой, он наткнулся прямо на мрачно уставившиеся на него глаза с вертикальным зрачком.

Понадобилось какое-то время, чтобы узнать в лежащем на полу ящере Детектива и затем понять, что тот спит, просто раскрыв внешнее веко. Выглядело жутковато, сильно хотелось пить, но Лир Тау решил его не будить и вести себя дома у напарника поскромнее. А ничем, кроме как берлогой драконида, это помещение быть больше не могло. В голове лениво сталкивались самые идиотские мысли. Чёрт, как можно жить в квартире с единственным диваном? Где у него кухня? Или хотя бы уборная? Что вчера произошло? И всё же он отдал диван ему, какая трогательная забота. Пить! И привёз к себе домой, хотя знает какие кривотолки это может породить. Чёрт, в кране нет воды.

- Налей из баклаги слева у стола. В этой дыре уже вторую неделю проблемы с водопроводом. И не спрашивай у меня, как я пользуюсь туалетом, ты не хочешь этого знать.

Лир Тау подпрыгнул от неожиданности.

- О Небо! Я думал ты спишь. Нельзя же так подкрадываться!

- Спал, пока ты не грохнулся с дивана. Моего между прочим дивана.

Подходящих к его клюву чашек у драконида конечно же дома не нашлось, потому Лиру пришлось налить воды в широкую миску и лакать из неё, как делали его предки тысячи лет назад, до изобретения всех благ цивилизации. Живительная влага текла из уголков клюва на его грудь, а он всё лакал и не мог напиться. Но драконид спокойно стоял и смотрел, не говоря и слова.

- Я ожидал от тебя едких комментариев, - не удержался наконец Напарник, отрываясь от воды.

- Расслабься, это и правда не твоя вина, что у меня нет в доме посуды, рассчитанной на клюв. А дегидратация после похмелья у вас куда сильнее. К тому же ты вчера обоссал салон моего Леопарда, это расстроило меня куда сильнее, но ты жив и ты тут, так что разлитая вода – не то что меня беспокоит. Но опять же, ты не виноват в том, что произошло с тобой в период, когда ты себя не контролировал, сейчас же ты за свои действия отвечаешь.

- Неужели на самом деле ты не мудак, а только талантливо притворяешься? Чёрт, извини. У меня совсем голова не варит. Я хотел не это сказать.

- Да что ты говоришь.

- Правда. Я хочу сказать спасибо тебе. Там в баре, это был идиотский поступок, не надо было туда идти. Не надо было напиваться. Без тебя это всё закончилось бы просто ужасно, хотя мне кажется, что хуже уже просто некуда. Ты уже слышал, что меня выгоняют?

- Нет.

- Ну теперь услышал.

- Нет. Тебя не выгоняют. Я всё уладил. У тебя будет выбор из двух вариантов.

- Я наверное..что? В каком смысле «уладил»? Как ЭТО можно вообще «уладить»?

- Возьми в холодильнике пару саморазогревающихся рационов. Давай перекусим и поговорим. Ты любишь со вкусом парзана? Давай поменяемся. Ненавижу эту гадость ещё с армейки. Не так, потяни вон ту еботу на себя, потом поворачивай. Видишь, удобно. Что ты так на меня смотришь?

- Знаешь, я понял, что нихрена тебя не понимаю, товарищ Детектив.

- Зови меня Шрам. Да, это не совсем моё имя, это скорее позывной. Но он для друзей. Если ты понимаешь. Ну а теперь уточни, что именно ты не понимаешь, пернатый.

- Да нихрена я не понимаю. Ты ходишь на задание с военной штурмовой ручной артиллерией, у тебя башка из титана, у тебя Леопард стоимостью в небольшую прогулочную яхту с гипердрайвом, живёшь в дешёвой конуре, ну, извини, я не хочу обидеть твоё жилище, но оно больше похоже на временный номер в отеле или казарму, питаешься армейскими рационами, кстати почти просроченными. При этом можешь «уладить» что-то, что протолкали на уровень шефа департамента. Мы с тобой вместе полгода, ты мне слова хорошего за это время не сказал. А теперь делаешь для меня за день больше, чем сделали мои родители за всю жизнь, после того как высрали и высидели моё яйцо. Я ни-хре-на не понимаю. Хм. Шрам.

На какое-то время установилось молчание, нарушаемое лишь чавканьем челюстей и щёлканьем клюва.

- И ещё одно. Ну, на счёт имени и всего такого. Лир-рин А’Тау, это моё имя. Парящее Стальное Крыло. Ты должен знать. Но если назовёшь меня так – я снова дам тебе в морду, несмотря на то что она у тебя стальная.

Драконид вздохнул, проглотил аккуратный прямоугольный дымящийся кусок и наконец ответил

- Хорошо. Давай по порядку. Виверна – именное оружие, как герой защиты и отставник в чине майора блаблабла я имею на неё полное право, гарантируемое общим положением закона о ветеранах Мидарской Галактической Коалиции, в которую входит и данная захолустная планетка. И забрать её могут только те кто его выдал – то есть ребята на боевых крейсерах и гравитанках, а не кабинетные крысы с жетонами. Потому они скрежещут зубами, щёлкают клювами, шевелят щупальцами и прочей хуйнёй, но ничего поделать тут не могут, по крайней мере пока я всерьёз не накосячу. Понятно? – дождавшись кивка и убедившись, что авиан его слушает не перебивая, драконид продолжил.

- Башка не из титана и не из стали. Это керамопласт, армированный лигидной нитью. Стоит дохуя и больше, легче чем кость, прочнее чем любая сталь. И я ему не очень рад, хотя он уже дважды спас мне жизнь. Больше про это не хочу. Леопард…да, у меня есть деньги и на него и на космояхту. Но космояхта мне пока не нужна. А Леопард подвернулся почти случайно и в таком состоянии, что никто не брался его восстановить. Я на этой планете пятнадцать лет, на восстановление этого авто потратил девять из них и только три года катаюсь на нём и получаю удовольствие. В старых архаичных технологиях есть какой-то непередаваемый шарм. Можешь считать это моей слабостью и отдушиной. А вот жилище – да мне просто поебать где я живу, был бы климат-контроль, место для сна и стол для еды. Ну и терминал с выходом в сеть. Остальное бесполезно. Опять же, я полжизни провёл на базах флота, в военных лагерях и окопах. Я их не идеализирую, мне нравится комфорт, но я не люблю излишней мишуры.

- Погоди, я всё же тебя перебью. Почему ты мне это рассказываешь, а не как обычно, пошлёшь нахер?

- Ладно, так и быть, отвечу вне очереди. Потому же, почему я для тебя теперь Шрам. Кем мы били до всего этого? Просто случайные напарники. Знаешь сколько у меня было за эти пятнадцать лет напарников? Нет? Не удосужился ни у кого распросить и никто тебе не присел на уши? Семнадцать. При чём двоих убили. Одного убил я сам. Но ни один не тащил меня в крови на себе под пулями. И ни одного не мешали после этого с навозом за то с кем он спит. Сильнее чем коррупционеров, я ненавижу только когда кто-то пытается закопать спасавшего мне жизнь и воевавшего плечом к плечу. У меня, понимаешь ли, просто что-то в голове клинит от подобной несправедливости. Просто жопа чешется, так и хочется кого-то разъебать, прости мой недостаточно куртуазный слог.

- Всё дело в том, что я нужен тебе, чтобы почесать жопу, я понял. Ты давно ждал напарника-гея для этого дела.

Детектив поперхнулся и его глаза побагровели. Несколько секунд на кухне стояла звенящая тишина, а затем он грохнул от хохота.

- Чёрт. Умеешь же ты разрядить обстановку, петушок, и с каждым разом твой язычок становится всё острее. Да, я переборщил с пафосом. Есть такое, извини. В общем…буду короче. Я кое-чем придавил шефа, он извивался, но согласился дать тебе два выбора. Первый – добровольно переводишься в другой город с сохранением должности. Второй – остаёшься, но в другом департаменте. В организованной тебя не оставят. Но на ней свет клином не сошёлся. Можешь хоть в убойный, хоть в нарко. Там ребята более…терпимые, я прощупал почву, в убойном у меня кстати несколько должников, они слышали о твоей проблеме, но никто из них не собирается идти на выборы и никому, кроме нашего Шефа, нахрен не нужен такой дешёвый пиар.

- Просто твоё чувство юмора крайне примитивно. Сколько у меня есть времени, чтобы определиться?

- Чем дольше будешь тянуть шагара за яйца – тем хуже, но пара недель прощупать почву и всё обдумать точно есть.

Внезапно запиликал стандартной мелодией домашний комм. И предустановленный механический голос помощника равнодушно сообщил:

- Детектив, вам сообщение от контакта Райз. Зачитать текст вслух или желаете принять лично?

- Господи, Де..извини, Шрам, привыкание потребует времени, ты даже помощника не настроил!

- Заткнись.- такая короткая грубость с его стороны после довольно доброжелательной пикировки больно резанула слух авиана, он скривился, но сдержался и промолчал.

- Это не тебе, комм, ты говори вслух, здесь все свои.

- Как пожелаете, Детектив. Сообщение: «Код три. Синий. На вас обоих дали добро, уже поступило сообщение о взрыве в его доме, предположительно газ. Если ты снова выживешь - будешь мне должен. Удачи, майор.» Конец сообщения.

Ещё не дослушав сообщение, драконид сорвался со стула, не обратив внимание, что тот покачнувшись упал на пол и бросился в комнату.

- Вот же блядство! У нас проблемы, птенчик! Твоя пушка с собой?

- Нет, сдал вместе со значком.

- Ну и дурак, всегда нужно иметь собственный ствол на крайний случай. Держи.

Детектив снова влетел на кухню и бросил через стол ему кобуру, сам при этом спешно натягивая разгрузку и с неизменной «виверной» на ремне через плечо.

- Может объяснишь в чём дело? – авиан вынул из кобуры удлинённый предмет, слабо походящий на оружие. – И вообще это ещё что такое? Я думал ты мне сейчас что-то плазменное, способное танк остановить бросишь?

- Это слегка доработанный полностью легальный гражданский лазерник, Используется в основном для охоты на некрупную дичь. Преимущественно летающую. Ни упреждения не надо брать, ни от влаги не надо беречь, и отдачи никакой. Только в туман и дым херово стреляет. И против даже толстой одежды – бесполезный кусок говна. Потому и легален.

- И что я буду с ним делать?

- По глазам им бей, если нет шлема с поляризованным забралом, или чего-то похожего – самое то, особенно в веерном режиме. Куча слепых инвалидов обеспечена. Потому молись, чтобы его не было. В остальном да, разве что ожогов наставить. Совершенно несерьёзная хрень. Что? Ты думал у меня тут под кроватью как в голокино, целый арсенал и я тебе десяток стволов на выбор сейчас нарисую? Тогда ты слишком много фантастики смотришь, у нас мирная, ну, относительно мирная, планетка. У меня даже к «виверне» всего три магазина осталось, я не планировал никогда устраивать настоящую войну, а табельный – в ящике стола на работе, я его только на квалификационные стрельбы и дежурства беру. На, выпей. Это дерьмо из полевой аптечки, башка болеть перестанет и собраннее будешь. Потом будут эмм…постэффекты, но сейчас об этом не думай, я тоже выпью.

Авиан взял протянутую капсулу и без вопросов запил водой

- Мой броник возьмёшь? Да, у меня нет запасного бронежилета под твою расу, потому будет неудобно.

Лир отрицательно покачал головой. Он как-то пробовал просто поднять бронежилет, с которым драконид не расставался. Не то чтобы он был неподъёмным, но быстро двигаться в таком было попросту невозможно, сугубо исходя из соображений о его весе, а ещё были физиологические различия между их расами, в таком он сразу превратится в скованного калеку.

- Ну как хочешь, тогда вообще не высовывайся как начнётся.

- Что хоть начнётся-то? Что за код три? Какой синий? От кого сообщение?

- Сообщение от хорошего парня, капитана штурмовой команды, да ты его видел тогда. Нас кое-какое прошлое связывает и он мне кое-чем обязан был. В общем код три – нас списали, синий – наши коллеги-копы. То есть что бы ни происходило, спешить на помощь нам не станут, кто-то сверху дал «добро» на наше устранение и я даже знаю кто. Эта разжиревшая на сытных харчах мразь решила, что дать нас прикончить тем парням, что не доделали это дело пару недель тому, будет лучшим выходом из всей ситуации. И если бы я не притащил тебя к себе – ты был бы уже трупом. Твою конуру просто подняли в воздух, скажут потом утечка хладагента из кондиционера и дело с концом.

Авиан выглядел ошеломлённым.

- Но..зачем? Какой в этом смысл?

- Ну явно не нелюбовь к геям, птичка, просто я выложил кое-какие козыри. И они сочли меня опасным. Да, в этот раз ты просто приятный бонус, они не знают что я тебе рассказал и решили перестраховаться. Извини. Я не думал, что всё так погано обернётся, когда давил на Шефа. Ведь ему и правда ничего не стоило просто отступиться. Хотя конечно пара наших геройских трупов могут быть даже на руку его предвыборной кампании.

- И что дальше?

- Бежим. Что ещё? Сюда нагрянут с минуты на минуту..а нет. – его взгляд на миг затуманился – мы опоздали, они уже здесь. Что ты так смотришь, пришло извещение о срабатывании датчиков движения у заднего хода. Хотя тепловые не сработали. На пол!

Всё происходило слишком быстро. Лир не поспевал за стремительно меняющейся ситуацией, он был шокирован. Сначала морально раздавлен, затем болен с похмелья, затем удивлён тем, как изменилось к нему отношение Шрама, а теперь..Впрочем капсула явно начала действовать, предательская слабость в мышцах уже ушла, ей на смену пришло желание бегать, прыгать, махать крыльями и двигаться.

Потому на восклицание он отреагировал без запинки, это спасло ему жизнь. В принципе взрыв гранаты в замкнутом помещении редко гарантировал поражение находившихся в ней людей, если действовать правильно. Упасть на пол было правильно. Но это не защищало от контузии. Весь мир вокруг вздрогнул, стол за которым он пытался спрятаться превратился в тлеющее решето, он видел как из пробитой баклаги растекалась по полу лужа воды. Всё было как в тумане и воняло сгоревшей взрывчаткой.

Он закашлялся, но не услышал своего кашля, рефлекторно провёл руками по ушам и почувствовал, что выпачкал пальцы в липкое и горячее, оно пока ещё не пропитало перья и не ощущалось на шее. «Пиздец» - это было единственной оставшейся в голове мыслью долгие пять секунд. Возможно он её кричал, он не мог сказать точно, но её на смену пришла другая. «Шрам».

- ШРАМ! – кажется какие-то звуки стали пробиваться сквозь ватную тишину в левое ухо, правое оставалось так же глухо. Ну уже что-то.

- Бля, не ори, живой я, ты вроде тоже, нормально всё. Двоих уже положил, плохая новость – их куда больше, а у меня уже два магазина, а не три. Чем плоха виверна – боеприпасы жрёт…дорогие и дефицитные боеприпасы. Ну и от пуль не защищает. Туда! Там чёрный ход, они оттуда сначала ломанулись, я их там и положил, а другие напротив засели, ссутся, суки.

- Я бы тоже сейчас не прочь отлить.

- Некогда нам, давай быстрее, нужно к Леопарду и рвать в центр, там они будут стеснены в арсенале доступных средств и методов, гранатами хоть не забросают. Надеюсь.

К авто они добрались, на удивление, без особых проблем, перебежками прячась за каждым выступом и ожидая выстрела в спину, но никто не стрелял. У Лира начало звенеть в ушах, барабанные перепонки видимо пострадали серьёзно, но не критично, слух возвращался, хотя звуки всё ещё доходили словно через толстый слой ваты.

-…шишь? Чёрт, да очнись ты, тебя похоже серьёзно контузило. Хотел бы пустить тебя за руль, но ты не умеешь управлять такой техникой. Потому придётся отдать тебе виверну. Да, не удивляйся ты так, держи, садись назад и если что стреляй, я поставил на выстрелы по два снаряда. Но даже так старайся не палить зря, у нас мало боеприпасов и пополнить их негде. Может получится ещё раздобыть другое оружие.

- А нельзя было взять с трупов?

- У трупов оно слегка…сломалось. Ты видел во что превращается тело после взрыва 18мм ОФС с антиводородом? Да, антиводорода там всего ничего, я не физик, чтобы сказать сколько точно. Но оружие и экипировка…страдают очень ощутимо, я даже не нагибался посмотреть чем они были вооружены, их буквально превратило в фарш. Будь у меня выбор – я бы сейчас предпочёл полицейский скорчер или даже гражданский охотничий гаусс-карабин. Ну и да, если придётся стрелять – разбей сначала окно. Предел усилия детонации конечно куда выше, но я не хочу рисковать даже при минимальном шансе, что снаряд из этой детки разорвётся внутри салона.

Авиан хотел снова что-то ответить, но затем передумал и молча кивнул, принимая пушку драконида двумя руками и испытывая невольный трепет к сокрытой в ней мощи.

Почему в них не стреляли стало понятно спустя всего пару минут, как только они выехали с парковки и набрали скорость. Сразу за поворотом стоял заслон и пара инопланетников держали негатор. Негатор в полном смысле нельзя было назвать оружием, хоть он и был полностью нелегален. Он просто…выключал незащищённые щитом высокотехнологичные устройства, создавая незамкнутые вихревые поля в ограниченной области. И задумка нападавших была очевидна: дать им разогнаться, жахнуть по машине, дождаться когда она на всей скорости, потеряв управление, врежется в ближайшее препятствие и спокойно добить выживших, если таковые обнаружатся. Вот только для допотопного двигателя Леопарда это не имело ни малейшего значения. Что их накрыли полем, напарники заметили только по замигавшим и погасшим огонькам приборной панели. А нападавшие ещё несколько секунд ждали эффекта, не понимая, что его не будет. Детектив подхватил из-за сиденья массивный гаечный ключ и швырнул его прямо в лобовое стекло, а затем выдавил остатки на капот.

- Переключи на полный автомат и накрывай всех, они очень удобно стоят. Переводчик огня справа!

Видимо наконец поняв, что что-то пошло не по плану, бойцы на перекрёстке впереди вскинули собственное оружие, но тут наконец авиан справился с виверной и 32 вестника смерти прожужжали прямо у уха драконида, за миг превращая перекрёсток в филиал Ада. Кто-то всё же успел выстрелить, корпус Леопарда несколько раз дёрнулся, что-то заскрежетало, а затем они пролетели импровизированный усеянный трупами блокпост и погнали дальше.

- Как её перезарядить?

- У основания магазина кнопка. С обеих сторон. До упора, потом потяни его или херани обо что-то, сброс порой заедает, всё забываю починить.

Сзади на пол загрохотало.

- Держи, это последний, поставь снова на два. Но кажется больше не понадобится, вижу впереди полицейский грав, мы вырвались.

Машина впереди и правда призывно мигнула «люстрой» и, проскрежетав чем-то по тротуару, Леопард притормозил. Копов было тоже двое. У обоих в руках оружие. В принципе оно конечно не удивительно, столько шума, весь город должны были переполошить.

- Сэр, медленно выйдите из машины с поднятыми руками!

- Я полицейский, вы можете проверить мой значок, сержант.

- Сэр, я знаю кто вы, но у меня приказ вас арестовать и доставить к капитану!

- Ты не имеешь права отобрать моё оружие, сержант, ты не представитель ВКС Коалиции и не обладаешь подобными полномочиями. Это не табельный Трэм.

Сержант на какое-то время казалось задумался, затем кивнул.

- Хорошо, тогда следуйте за нами к участку.

И будто подчёркивая, что разговор окончен, развернулся. Кто-то другой, может бы, и купился на эту незамысловатую уловку, но Шрам…с ним фокус ни за что не прошёл. Он мгновенно считал манёвр, позу, напряжённость офицера полиции - обычного драконида, как он сам. Будь это малознакомый инопланетянин с иной моторикой и мышечным каркасом – фокус бы мог сработать. Но даже со спины сейчас старый солдат понял, что в него собираются стрелять. Невидимая отсюда рука уже потянула оружие, ноги стали так, что готовы вмиг развернуть корпус. И виверна сейчас не у него, он сам безоружен. Всё что оставалось – сказать одно слово и надеяться что малоопытный не нюхавший пороху авиан хладнокровно прикончит двух своих коллег в спину.

- Стреляй!

Он будто даже равнодушно смотрел, как словно в замедленной съёмке, силуэт перед ним двигается, выполняя предугаданную последовательность действий. Вот он уже достал пушку, вот уже развернулся, вот подымает. Ну что ж. В последние дни и так было слишком много чудес, может он их и не прикончит сразу, но кого-то из двоих точно ранит, и без помощи, без медикаментов…наверное это конец. Столько пройти, столько дерьма хлебнуть, выбраться из Преисподней, чтобы тебя пристрелил продажный коп на захолустной планетке.

Дважды грохнуло. Затем ещё один дуплет. И ещё. У почти выстрелившего копа оторвало руку с пистолетом, грудная клетка лопнула, будто наполненный водой резиновый шарик, а второй и авто за ним вообще исчезли в оранжевом облачке взрыва.

«БАХ-БАХ! БАХ-БАХ! БАХ-БАХ!»

- Хватит! – Детектив повернулся к напарнику, даже в неверном сумеречном свете вступающего в свои права вечера и отбрасываемых горящим полицейским гравом бликах, было видно, что авиан не в себе. Можно было бы сказать «белый как полотно», но перья не давали разглядеть цвет его кожи, только дико распахнутые от шока, как блюдца глаза на пол лица.

- Молодец, сынок, они нас чуть было не прикончили, а теперь верни мне мою девочку, пожалуйста. И в центр мы больше не едем, скорее наоборот, нам следует уйти загород. Как минимум пересидеть до утра.

Мотор недовольно взрыкнул, что-то снова заскрежетало, Леопард был ранен, но ещё мог рычать и тащить своих пассажиров куда ему прикажут. Дальше не было ни постов, ни какой-то суеты, за ними больше никто не гнался, будто и не существовало горящего кара и груды оставленных позади трупов. Какое-то время Детектив петлял просёлочными дорогами, пока наконец не загнал авто под прикрытие леса неподалёку от безымянного озера.

- Я их убил.

- Знаю. Так было надо.

- Я. Их. Убил! Всех! Это..это неправильно. Мы не должны были стрелять в копов!

- Извини, я не сумею прогнать твоих демонов, Лир-рин А’Тау, Парящее Стальное Крыло. У меня нет правильных слов. Я не психолог. Я убийца, который устал от войны и думал, что может сделать мир лучше, если перестанет убивать. Но у меня не получилось. Я всё ещё убиваю, мир всё ещё дерьмо. Ты ещё не стал таким, тебе ещё не плевать. И это хорошо. Не становись, если сумеешь. Но сейчас ты всё сделал правильно. Это были плохие…разумные. Они делали очень плохие вещи. Они убивают не потому, что считают это правильным, не защищаясь и даже не потому, что им это нравится, это можно понять. Они убивают ради денег. И не важно, наёмники, или копы. Надеюсь, мы по пути не грохнули никого из гражданских. А остальные пусть станут пищей червям, мир будет чище.

- Ты знаешь, ты всё же чокнутый мудак, тебе и правда на них плевать?

- Я же сказал, что да. И я предупредил, что тебе не станет легче.

- Да, в честности тебе не откажешь, мне и правда нихуя не легче.

- О, ещё пара дней вместе и я научу тебя ругаться, мой мальчик!

- Ты обещал показать пару приёмов. Мне нужно ударить тебя так, чтобы тебе было больно и при этом не сломать себе руку.

- Сделаю. Когда выберемся из этого дерьма.

- А мы выберемся?

Шрам тяжело вздохнул, но снова не сумел или не захотел лгать.

- Не знаю, парень. Может и нет. Но мы и не узнаем, если не попытаемся, не так ли?

- Меня трясёт, что со мной? Я конечно на нервах, но это как-то совсем ненормально.

- Это мой допинг, действие заканчивается. Тебе бы пару энергетических батончиков с кучей углеводов. Но могу предложить только воду из озера.

Авиана и правда трясло, словно в припадке он осел на порванное то ли пулями, то ли осколками сиденье и дрожал, обняв себя лапами и кутаясь в крылья.

- А..ещ..щё мм…мне холодно…

- Да, это дерьмо на вас действует чуть хуже, мне тоже сейчас немного не сахар, но…пойду схожу наберу тебе воды. И попробую что-то придумать.

***

Шрам и правда сначала сходил к озеру, сделал несколько крупных глотков, а затем набрал воды в пустой оружейный картридж, который подобрал с пола салона. Он мог бы конечно попытаться поймать дичь или разжечь костёр…но он был бывшим КОСМО-пехотинцем, их не учили выживать в дикой природе, он понятия не имел как это сделать. Вот были бы тут корабельные системы, боевые ИИ и переборки, недостаток кислорода, угроза декомпрессии… это только в голофильмах крутые ветераны умеют всё. Он же трезво оценивал свои возможности. Напоить бьющегося в конвульсиях пернатого оказалось всем, что было сейчас в его силах, но и это была та ещё задача. Ебучий клюв, да он его едва не сломал!… две трети жидкости он просто пролил, потому пришлось идти к воде второй раз. Затем третий. В авто не осталось целых окон, а к вечеру ещё и стало прохладно. Даже если завести двигатель и включить обогрев, во-первых топлива в баке осталось может быть на час, а во-вторых без стёкол это было бесполезно. Пришлось содрать обивку сидений в качестве дополнительного одеяла и лечь рядом с напарником, крепко обняв его лапами.

Постепенно тот затих и, кажется уснул, а Шрам внезапно поймал себя на мысли, что это..приятно. Во-первых он и сам страдал от холода, а долбанные перья были действительно горячими, и такими изумительно, непозволительно мягкими! Во-вторых вернулись мысли, о том, что этот парень, ну как бы это, может быть не прочь чего-то большего. Ещё недавно мысли казавшиеся омерзительными, сейчас стали ощущаться неправильно, иначе, он бы сказал «будоражить», где-то он слышал такое слово. Возможно это тоже было результатом приёма допинга, но раньше он образом себя не проявлял. К своему ужасу, драконид вдруг понял, что нежно гладит авиана по шее, перебирая его перья грубыми когтистыми пальцами. Ещё хуже – у него начал вставать.

Блять, он не мог поверить в реальность происходящего, хотелось отстраниться, загнать эти чувства в самые дальние и тёмные уголки сознания, запереть на ключ! Он даже с самками спал довольно редко, раз в пару месяцев прибегая к услугам проституток, и тем приходилось долго его заводить, прежде чем он испытает что-то похожее на возбуждение. Но там всегда была просто похоть, ничего кроме похоти, удовлетворение естественных позывов. Сейчас же он чувствовал, что те глубины души, о которых он давно позабыл, отзываются на этот нежный перебор перьев в лапе, как робкий росток на выглянувшие впервые за долгие годы ядерной зимы лучи солнца. Он не просто хотел его трахнуть и забыть, это бы не испугало так сильно, он понял, что хочет ЗАБОТИТЬСЯ об этом глупом птенце.

Ужасно было ещё и то, что он понимал, что попросту не сумеет его защитить, если их снова найдут. Да, возможно он умрёт первым, и не увидит, как сразу после него добивают Лир-рин А’Тау. Какое красивое имя, почему он его сменил? Между тем член уже болезненно упёрся в испачканные и местами порванные во время прорыва штаны. Сейчас эти штаны были единственной преградой между «лучами солнца» и безопасностью замкнутой на ключ конуры, в которую он сам превратил собственный разум.

- Ты не спишь?

- Чёрт. Я думал ты уже уснул, чего тебе, пернатый.

- Я поблагодарить хотел. Мне снилось что-то очень приятное, а потом я почувствовал твой член. Чёрт, извини. Я не это хотел сказать. Я, ну, правда даже не знаю как это сказать. Я не собирался над тобой сейчас смеяться. Мне действительно очень хорошо и я не пытаюсь тебя клеить, просто.

- Заткнись.

- Что? Но я…

- Заткнись и повернись ко мне, не спорь. Ты не представляешь, каким дураком я себя сейчас чувствую, я не в настроении об этом говорить. Просто замолчи, чёрт, ай, вот так, как же тут тесно..вот. А теперь…просто заткнись и позволь мне это сделать!

И Шрам накрыл своей пастью загнутый вниз птичий клюв, крепко прижимая к своей груди этот комок перьев, запустил пальцы под его растрёпанный китель и зарылся ими в мягкий пух. Какое-то время авиан просто позволял проделать всё это, а затем начал отвечать. Драконид понял, что то что он лижет – уже не просто клюв, а язык его напарника, их дыхание участилось и стало более горячим. Пальцы Лира нервно принялись терзать пряжку его поясного ремня, Шрам попытался помочь, но там что-то заклинило и пальцы авиана нашли другой путь, расстегнув ширинку, из которой наружу тут же вывалился длинный изогнутый член. Бездна! Он чувствовал себя как девственник на первом свидании, когда внезапно выгнулся, и кончил в держащую его член лапу. Услышав смех партнёра, хотел на него рассердиться и уйти, но тот с неожиданной силой удержал его своим крылом, продолжая ласкать и размазывая по обмякшему и норовящему скрыться обратно в щель органу, скользкую сперму.

- Не волнуйся, всё нормально, сейчас он снова оживёт, я в этом уверен.

- Я не уверен, что то чем мы заняты правильно. Я теперь могу более трезво мыслить и считаю, что мы совершаем ошиб…

- Заткнись, и просто снова меня поцелуй. Видишь, ты хороший учитель, я тоже так теперь могу. И к демонам твой ремень, лучше помоги стянуть мой, там вроде бы ничего не заклинило.

- Ты…- но пернатый перехватил инициативу, щипля его клювом за шею и у основания уха..- ты прелесть, петушок, ты знаешь? Не останавливайся, ты был прав, я снова на взводе. Ух, никогда раньше не видел птичьего пениса.

- Сейчас его тоже не видишь, только в руке держишь.

- Это да, подумать только, я тебе дрочу.

- Я тебе тоже, мы квиты, главное не прекращай и всё будет хорошо.

- А кто-то говорил, что не заигрывает со мной.

- Так я и не заигрывал, но это было раньше, сейчас всё изменилось…ахх, чуть быстрее, не бойся, он не пластмассовый, не сломается. Хочешь в меня вставить?

- Да.

- Только аккуратно, я всего пару раз был в этой роли. Без смазки плохо.

- Ох..мне кажется смазки из меня вытекло уже столько, что полгорода ею можно обеспечить на год вперёд.

- Я чуть подыму лапу. Давай только медленно. Демоны, до чего же в твоей тачке тесное заднее сиденье!

- Тебе не будет больно?

- Может быть немного, в самом начале, не волнуйся об этом, если что-то пойдёт не так я скажу и ты остановишься.

- Далеко не факт, что остановлюсь.

Шраму казалось, что он спит и видит пошлый, горячий, нереальный кошмар, который хотелось длить вечно. Член авиана, в отличии от его собственного, был очень гибким и порой буквально обвивал его запястье, сжимая его и пачкая в смазке. Смазка же, её и правда было очень много, у обоих, да и порция спермы в самом начале делала всё происходящее куда более…скользким и влажным, трудно было точно определить в темноте, где следы того, что он кончил, а где новая смазка. Наконец пернатый повернулся к нему задом и чуть приподнял лапу, забросив её на подголовник сиденья спереди. С ремнём Лира проблем не возникло, потому будь здесь освещение, драконид смог бы полюбоваться на его пернатый зад и приглашающе подставленное подхвостье, но света не хватало, мир выглядел грубым чёрно-белым наброском, обозначая лишь контуры тех или иных вещей, остальное отдавая на откуп фантазии. Сказал бы кто пару дней назад, что Шраму захочется полюбоваться этой пернатой задницей во всей её красе – он бы дал в морду. А сейчас же жалел, что не видит того, как его собственные пальцы аккуратно подготавливают горячий тугой анус авиана, поглаживая, разминая и чуть растягивая его, проскальзывая внутрь.

- Если ты и дальше будешь меня дрочить пальцами – я кончу и завалюсь спать, будешь все дела производить с моим бессознательным беспомощным телом.

- Возможно мне это даже больше понравится, никаких дурацких комментариев.

- Ох!..

- Мне остановиться?

- Н..нет, продолжай, только медленно.

Драконид наконец и правда вставил в подхвостье пернатого свой напряжённо пульсирующий член и медленными движениями принялся продвигаться вперёд, натягивая на него эту горячую задницу. Дыхание Лир-рина стало хриплым, он изредка крупно вздрагивал, будто во время прошедшего припадка, но это явно было признаком удовольствия.

- А теперь можешь чуть быстрее, мне кажется я привык.

- Мальчик мой, я ещё даже трети в тебя не вставил, - ехидно оскалился драконид, хотя на самом деле внутри самца скрылась уже большая часть его члена, этой части нравилось в узкой уютной норке. Он ускорил движения тазом, подмахивая выставленным в окно хвостом и прикусил зубами пернатый загривок.

- Ахх..вот я..и..ахх…поймал тебя на лжи.

- Будешь рассказывать об этом случае своим внукам. Бля, какая херня мне лезет в голову..ты самая замечательная самка, которую я знаю.

- Конечно, это всё потому, что я парень.

- Можешь хотя бы когда я трахаю тебя в задницу перестать язвить?

- Для тебя – что угодно. Ты тоже лучший парень, который у меня когда-либо был

Дальше разговаривать стало невозможно, Шрам подмял напарника под себя и с глухо рычал позади него. А авиан, выгибался, царапал остатки обивки на сиденьях острыми когтями и двигал задом ему навстречу. Ночную тишину разбавляли их стоны, грубое рычание, птичий клёкот, тихие влажные чавкающие звуки работающего внутри мокрого подхвостья члена и поскрипывание рессор побитого Леопарда.

Наконец обоих накрыла синхронная вспышка кульминации, Лир обессилено растянулся на животе, брызгая на сиденье под собой новыми и новыми струями спермы и чувствуя как внутри разработанного кольца мышц ритмично пульсирует толстый член драконида, будто в компенсацию за потерю жидкости, накачивая его внутренности горячим семенем. Наконец это прекратилось и самец сполз назад, по внутренней поверхности бёдер из растянутого ануса потекла наружу его жидкость. Кончили они оба и правда много, Лир не мог с уверенностью судить о Шраме, это был его первый опыт, но сам он даже не думал, что сможет за раз спустить такое количество. В салоне, несмотря на то, что он продувался насквозь, остро пахло их сексом и спермой.

- Это было..прекрасно.

- Да.

- Ты уже жалеешь, о том что сделал? Ну там «я теперь тоже пидор», или наоборот «актив не пидарас»?

- Нет, малыш, не жалею. Извини, что был с тобой таким мудаком. Но и измениться за одну ночь к лучшему я вряд ли смогу.

- А за две?

- Ну две – это уже реальнее, а ещё лучше три. Но их нам надо бы сначала пережить.

- Обещаешь, что если выберемся – то повторим?

- Аха. Обещаю.

- И не жалеешь?

- Я же сказал, что нет.

- Кстати, я хочу, чтобы ты знал. Я ну это…в первый раз с парнем в этой роли.

- Ты сейчас пошутил?

- Нет. Правда. Думаешь все геи безудержно только тем и занимаются, что дают всем трахать себя под хвост? Ты первый с кем я был снизу, до этого только пальцами и пару раз хм, подручными средствами играл. А при встречах постоянно выбирал пассивов.

- Может быть потому и не нашёл никого постоянного?

- Теперь не знаю. Возможно.

- Может и меня хочешь трахнуть?

- Ты же откажешься, я уверен.

- Ха. Я хочу тебя удивить. Но точно не сегодня. Мне нужно это всё принять, обдумать, привыкнуть. Но я не говорю «никогда нет», но не говорю и «да», возможно, мы в будущем это ещё обсудим. Если выберемся.

- Когда выберемся.