Рассказы из старого шкафа

Почему великаны не поют

И снова, и снова, послушай,

Мы дышим большими глотками,

Мы сломанные игрушки

В руках великана,

В руках великана.

И снова, и снова, послушай, ага.

Группа «Пикник»

Пятый и самый младший из сыновей Пола Семиручейного забросил крюк на очередной уступ. Затем потянул вниз – крепко ли держится? Упасть с Ходячей горы – незавидная участь для охотника за золотым лесом. Верёвка натянулась. Всё отлично.

Проверив узлы на поясе, Леон сделал первый шаг по новому склону. Кошки на ногах вгрызлись в породу – конечно, лучше надевать их уже на ледовой шапке, но гладкая поверхность скалы была коварна, и предосторожность вряд ли могла повредить. Да и ледовой шапки на этой горе никогда не было – в этом заключалась, пожалуй, одна из самых больших её тайн для людей.

Сейчас охотник уже поднялся на пять тысяч футов, но впереди предстояло ещё столько же. Новый склон оказался куда более пологим, чем предыдущие, но Леон знал, что не стоит обманываться кажущейся лёгкостью. Он был опытным скалолазом. Пол Семиручейный – в прошлом один из лучших охотников за золотым лесом. Так же как его отец, дед, прадед…. Сколько Леон знал свою родословную – все мужчины в его семье покоряли Ходячую гору. Он и его братья сызмальства обучались великому искусству восхождения на самые высокие вершины. Им приходилось покорять пики гораздо выше, среди которых была и Шатай-Гора – самый высокий вулкан во всём Магассаге. Но он, его братья, другие скалолазы, все всегда знали – ни одна из этих гор не сравнится с Ходячей. Это была своеобразная проверка на прочность – только самый сильный, отважный, стойкий, крепкий телом и духом, истинный охотник мог покорить эту вершину. Но тому, кто превозмог все трудности на своём пути полагалась великая, самая большая из всех существующих наград – золотой лес. Самое невероятное сокровище на свете.

Уже трое его братьев погибли, пытаясь совладать с Ходячей горой, а один пропал. Год назад Орикс – четвёртый из сыновей, пошёл на охоту и не вернулся. Ходили слухи, что ему всё-таки удалось покорить вершину, и теперь он самый богатый купец в Торхазе – столице Магассага. Но Леон был склонен верить другой молве – что брат его струсил перед самой горой и теперь скрывается в землях Покола, боясь всеобщего позора.

Вчера больной Пол Семиручейный вновь приглашал к себе лекаря. А когда тот ушёл, позвал Леона.

Охотник закрыл глаза, и вчерашний вечер вспыхнул в его памяти. Тогда он вошёл в спальню отца и увидел, как сильно осунулся тот за один день. Некогда знаменитый на всю страну охотник теперь был сморщенным стариком, лежащим в мятой нестиранной постели. Всклоченные седые волосы и такая же борода делали его лицо ещё более маленьким и измождённым. От известного охотника остались только усталые, но всё ещё сильные давящие серые глаза.

- Здравствуй, отец, - Леон поклонился и поцеловал серебряный перстень с золотым щитком – семейную драгоценность.

Сам он был теперь юношей в той самой поре, когда настаёт время задуматься о создании собственного гнезда и независимости от родителей. Невысокий, но плечистый, коренастый, с горбинкой на не единожды сломанном носу, вихрастой соломенной шевелюрой и точно такими же, как у отца, глазами.

Пол закашлялся и сплюнул кровь в посудину у изголовья кровати.

- Неделя, - прохрипел старик, - По словам лекаря мне осталось не больше.

Он замолчал, но выражение глаз приказывало не отвечать – хозяин дома будет говорить ещё.

- Леон, - отец поднял правую руку и взял сына за локоть, - Я умираю. И перед смертью я хочу увидеть, как мой наследник станет охотником. Отправляйся завтра на заре к Ходячей горе. Ты справишься. Должен справиться.

Старик снова закашлялся, а Леон, вновь поцеловав перстень, поспешил удалиться.

У двери его встретила Илди – пятнадцатилетняя девушка с тугой чёрной косой и пронзительными серыми глазами. Единственная дочь Пола Семиручейного.

- Ты идёшь к Ходячей горе? – спросила сестра, и голос её дрогнул.

Леон кивнул.

- Выдвигаюсь завтра на рассвете.

Илди вдруг бросилась к нему и обхватила руками, накрепко сковав в объятиях.

- Не ходи никуда, пожалуйста! – лепетала она, уткнувшись ему в грудь, - Побудь с нами! Ты же погибнешь!

Леон положил ладонь ей на голову и погладил.

- Я должен. Я не могу не идти. Золотой лес….

Илди отпрянула.

- Дался вам этот золотой лес! – крикнула она, и по щекам покатились слёзы, - Я потеряла уже четверых братьев! Отец умирает! А ты всё рвёшься туда! Как будто нельзя жить иначе?!

Она вновь уткнулась в его грудь.

- Я не хочу, чтобы ты уходил, - всхлипывала она, - Если умрёшь и ты – я этого не переживу! Пожалуйста, останься!

Леон отодвинул её от себя и твёрдо сказал:

- Нет. Я обещал отцу. Я не должен его разочаровать.

Илди столкнула его руку с плеча. И, не говоря ни слова, ушла в светлицу.

Теперь он впервые в жизни поднимался на главную гору страны. Если ему удастся – этот день станет самым важным для него. Если нет – тоже.

Леон сделал второй шаг. И тут же его слух уловил скрип сверху. Охотник успел схватиться за выступ раньше, чем раздался хлопок и его крюк полетел вниз. Обернувшись Леон взглядом провожал летящую к земле железку с концом верёвки. Вторая часть лопнувшего троса просвистела сбоку и ухнула вниз. «Вот я и остался без страховки, - подумал охотник, - дальше идти нельзя».

Но при мысли о том, что ему придётся вернуться к отцу ни с чем, что-то шевельнулось у него в душе. Это что-то не давало смириться с поражением. Нет. Он не мог разочаровать отца. Тот ждал от него свершений. Ждал, что хоть один его сын оправдает возложенные надежды, и тогда его жизнь окажется ненапрасной. Так какое право он, сын своего отца, имеет не оправдать его ожиданий. Разве не к этому его готовили всю сознательную, да и не сознательную, жизнь? Разве не он забирался на Пик Эгек без своего крюка? Разве не ему по крови суждено стать охотником или умереть?

Леон собрался с силами и продолжил восхождение. Без крюка было трудно – приходилось ползти по склону, цепляясь одетыми в рукавицы ладонями за выступы породы и отталкиваясь снизу ногами в кошках. С юноши потоками лился пот, пощипывая искусанные в кровь от напряжения губы, мышцы во всём теле деревенели от нагрузки и усиливающегося холода, глаза резало от света.

Он не помнил сколько прошло времени – час или десять. Несколько раз он едва не сорвался, в последний момент хватаясь за спасительный камень. Когда Леон перевалился через очередной склон чтобы передохнуть было уже темно. Вокруг резко похолодало. И несмотря на то, что охотник знал, что так делать не стоит, он развалился пластом на камне и уставился вверх, переводя дыхание. Леон осознавал, что дальше подняться уже не сможет – силы его были на исходе, лоб горел, а всё тело начало трястись в ознобе.

«Видимо здесь я и умру, - подумал охотник, всматриваясь в ночное небо, - под взором Великана, Львицы и Крылатого Волка. А когда испустит дух мой отец, память обо мне умрёт вместе с ним». Созвездия нависли над ним так низко, что казалось, к ним можно прикоснуться.

Леон поддался секундному порыву и потянулся рукой к Великану.

И тогда он увидел его. Золотой лес.

До него было рукой подать – каких-то сто футов, и Леон окажется на вершине. Нужно было только встать и продолжить путь вверх.

«Вверх – и только вверх!» - гласила надпись под их фамильным гербом. Семья Семиручейных всегда была на высоте, и всегда к высоте стремилась. Но речь шла не только об уважении окружающих. Горы всегда были их домом. Долина о семи ручьях – так называлось то место между Сизым Курганом и Греми-Горой. Это всего в паре вёрст от Ходячей. Теперь там был городок Гет-Патак. И их семья там была в особом почёте.

К Леону вернулись силы, и он встал. Едва лишь он собрался продолжить свой путь к славе, как на глаза ему попался странный силуэт буквально в десяти шагах от того места, где он только что лежал. Любопытство не заставило себя долго ждать, и охотник, цепляясь за породу, стал ползком подбираться к тени, затаившейся на краю склона. Когда их отделяло не больше десяти футов, Леон понял, что это человек. Мёртвый человек. Обглоданный птицами до костей одетый в лохмотья мёртвый человек.

Охотник преодолел остаток расстояния, лежавшего между ними, и стал изучать незнакомца глазами. Незнакомца ли? Что-то подсознательно тянуло его к скелету, какая-то таинственная сила. В лохмотьях легко узнавался дублёный полушубок, съеденный кем-то. На черепе болталась толстая меховая шапка, выцветшая и затвердевшая. Деревянные кошки на ногах мертвеца потрескались и уже стали рассыпаться. Но не это привлекло внимание Леона. Браслет. На руке усопшего был толстый браслет из морёного дуба с неглубоко вдавленной золотой буквой «С». Рядом блестела вторая, чуть меньше – серебрянная «О». Леон взглянул на свою руку – его запястье охватывал точно такой же браслет. Только вместо «О» на нём серебрилась «Л».

Охотник не заплакал. Он не закричал, не проклял небо, не запричитал. Он вообще никак не выразил своего горя. Только глубоко внутри него еле теплившаяся надежда оборвалась. Его брат был мёртв. Он, Леон Семиручейный, был последним мужчиной в семье.

Возможно, требовалось провести какой-то обряд. Но только нельзя было этого сделать здесь. И Леон, в последний раз взглянув на останки когда-то родного для него человека, полез вверх. Силы убывали с каждой секундой – горе высасывало из него всё, что могло. Руки начали дрожать, пальцы не слушались, ноги сводило судорогами. Но лес был так близок, так близок!.. Он не мог от него отказаться. Победить, или умереть. Без добычи он домой не вернётся. Отец будет горд им! Пусть даже на смертном одре.

По крайней мере, так казалось Леону – разве мог он знать, что в этот самый момент его младшая сестра Илди сокрушённо рыдала над кроватью почившего Пола Семиручейного.

Наконец, когда горизонт окрасился багряными лучами восходящего Солнца, охотник без сил рухнул к стволу первого из золотых деревьев. Грудь тяжело вздымалась, воздух с хрипом выходил изо рта, превращаясь на холоде в серые клубы пара. Пот на лбу начал замерзать. Живот свело от внезапно наступившего чувства голода – ведь уже почти прошли сутки, как он ничего не ел. Леон чувствовал, как силы покидают его. Неужели это всё? Суждено ли ему покинуть этот мир едва достигнув цели? И как его встретят там, во владениях Крылатого Волка – осыплют ли его почестями за то, что он сумел достичь цели, или оградят стеной презрения, потому что не сумел вернуться? И стоил ли его путь всего этого, стоил ли этого золотой лес?

Леон знал: стоил. Не мог не стоить. Многие погибали на склонах этой горы, а он – дошёл. Значит он уже доказал, что он выше многих. Так стоит ли теперь задаваться вопросом: а стоило ли?

Собрав последнюю волю, охотник взглянул на дерево, у корней которого размышлял. Злат-дуб – так звали в народе эту диковину – имел очень странный для дерева вид. Толстые гладкие идеально круглые с золотым отливом стволы, блестящие на солнце, уходили далеко вверх, где начинали спутываться между собой. Свет, проходивший сквозь эту общую для всех крону, многократно отражался и освещал подлесок, состоявший из точно таких же, но более тонких стволов. Этот лес был великолепным зрелищем – словно и не вершина горы вовсе, а самый настоящий рай.

Переведя дух и сжав все свои невеликие силы в кулак, Леон, опираясь об ствол Злат-дуба, встал на ноги. Сняв с плеча мешок, он достал оттуда большой чёрный нож и принялся стёсывать древесину со стола. Тонкими пластинками, сворачивавшимися в трубочки, та падала к ногам охотника. Нет, эта древесина вовсе не состояла из золота. Так её называли за цвет и цену – а ценилась она куда больше золота. За сто унций – а в каждом завитке было не меньше пятидесяти – можно было выручить тысячу араний. Столько стоил табун добрых лошадей.

Однако на обычную древесину Злат-дубы тоже не походили. Этот материал был пластичный, но гораздо более прочный, нежели простые дубы или берёзы, росшие в низинах Магассага.

А блестящие завитки всё падали и падали вниз, образовав уже довольно приличную горку. Решив, что этим вполне можно наполнить мешок, Леон прекратил стёсывать древесину. Когда вся добыча была собрана, охотник осознал, что едва может поднять свою ношу – в ней было не меньше трёх пудов.

Но закинуть мешок за плечи юноша не успел. Гора содрогнулась под его ногами. Именно за это её называли Ходячей – иногда она начинала ходить ходуном. Леон припал к земле и надеялся переждать беспокойную пору. Но через минуту понял, что ему становится все труднее дышать. Воздух – он куда-то исчезал. Охотник захрипел, хватая пустоту, захлёбывался слюной, заполнившей рот. Глотку сдавило – ещё чуть-чуть, и она схлопнется. Но то, что он увидел, глянув в сторону склона, заставило его удивиться. Теперь дыхание перехватывало не только от недостатка воздуха, но и от ужаса, сковавшего Леона. Горы, долины, луга – всё, что окружало Ходячую гору исчезло. Лишь бескрайнее небо, необыкновенно синее, раскинулось от края до края.

На секунду гора замедлила движение. А потом нечто мощное, но очень ловкое, подхватило юношу и аккуратно опустило вниз. Под ним оказалось что-то мягкое. Оно имело приятный запах и упруго прогибалось под его весом. Телесного цвета поверхность, исчерченная розовыми линиями, складывавшимися в завитки, петли, волны…. «Демон меня задери! - вспомнил Леон рогатого, - Да ведь это же и есть – кожа!»

Он поднял голову и увидел в двух сотнях футов от себя огромное лицо, пристально взиравшее на него. Владелец этого лица придирчиво изучал Леона, словно какую-то диковинку. А на голове незнакомца… возвышался золотой лес.

Лицо это было грубым, словно высеченным из камня. Резкие границы, выступающие скулы, прямой нос, прямоугольные уши – всё было угловатым и суровым. По бокам от переносицы сидели два огромных глаза янтарного цвета, пронизывающим взглядом уставившиеся на юношу. А золотой лес оказался рыжими волосами.

Оглядевшись, охотник понял, что стоит на огромной ладони, причём сам он едва ли был ростом с половину фаланги мизинца этой огромной руки.

И в этот момент чувство голода снова скрутило его живот, да так сильно, что он едва не упал. Но поражение, которое он испытал, всё равно было сильнее.

«Настоящий великан! – подумал Леон, - Так значит Ходячая гора горой вовсе не была!»

Задумавшись о чём-то, великан слишком сильно выдохнул, чем сбил своего пленника с ног и едва не отправил в удивительный, но очень быстрый полёт к земле.

- Человек, - задумчиво прошептал гигант, чем почти оглушил Леона, - Давно я не видал людей. Они сильно изменились. Сколько же веков я проспал?

Охотник ничего не ответил, да и вряд ли эта громадина могла его услышать – что для него простые люди? Как для человека комар.

- Я думал, что вы вымрете через пару сотен лет, - верзила явно обращался к нему, - Переубиваете сами себя, или с голоду в землю сляжете. Какой сейчас век, гость мой?

Сначала Леон испугался вопроса – ему и находиться то у великана на ладони страшно было, не то что разговаривать с ним. Но потом, напустив на себя храбрость, крикнул:

- С утра был тринадцатый!

Исполин молчал. Зрачки вращались в орбитах, изучая всё, что было доступно глазу великана, а глядя на его рост легко можно было поверить, что видит он очень многое. У него весь мир как на ладони. А Леон – тому подтверждение.

А охотник между тем не переставал удивляться – как же так случилось, что кожа на спине титана крепкая как камень, но одновременно с этим его ладони такие мягкие?

- Девять веков, - зашептал великан, - девятьсот лет я спал беспробудным сном. И глядя на то, что вы, люди, ещё существуете, я думаю, что мир должен был сильно перемениться. Как вы живёте сейчас, люди?

Из-за того, что это был шепот, нельзя было угадать, с каким тоном говорил гигант, но Леон не допускал даже возможности не отвечать – когда ты букашка в руках великана, не стоит испытывать его терпение. Иначе очень быстро можно стать сломанной игрушкой.

- Как люди и живём. Строим дома, города, разводим скот, растим овощи, ходим на охоту…

Колосс не дал ему закончить.

- Можешь не продолжать, человек. Вы подчинили природу себе, так?

Леон кивнул – а как иначе, не подчиняются же они ей?

- А я ведь всё вижу, - прошептал великан, - Я вижу всё, что вы сделали с этим миром. Вы изуродовали его. Я вижу сотни пожаров, дым которых застилает горизонт, я вижу ваши города, въевшиеся в землю как язвы, вижу загороженные реки, вижу обедневшие леса и измождённые поля. Это не та земля, на которой я родился. Вы изменили этот мир так, как захотели.

Гигант вновь замолчал. Леон не знал, отвечать ли ему, или просто смотреть на собеседника. Но вопроса ведь не было?

- Я завидую тебе, человек, - сказал великан. Именно сказал – голосом, не шёпотом – так, что у охотника на голове зашевелились волосы, а уши сдавило громкостью, - Вы меняете мир так, как вам угодно. Это легко, когда ты не можешь сильно навредить ему. Ведь не может же один человек сгубить целый лес? Вот только, когда вы вместе, всё совсем иначе. Посмотри, что вы сделали с землёй! – титан опустил руку, и Леон, наконец, увидел. Но ничего необычного в зрелище этом не нашёл – всё было как было. Так и должно было быть, - Нет, - продолжил великан, - ты ничего не видишь. Ведь ты не знаешь, каким мир был до вас. И даже если я начну рассказывать о нём, всё равно не поймёшь. Вот только так жить нельзя. Нельзя жить, изменяя всё вокруг, приспосабливая землю под себя. Вы не господа природе. И никогда ими не будете. Настанет день – и она уничтожит вас. Сотрёт в порошок. Словно вас и не было. Нужно жить в гармонии с природой – ведь она и есть жизнь. Наверняка я – первый великан, которого ты видишь. А знаешь почему? Мы ведь такие большие, как можно нас не видеть? А всё потому, что мы опасны. Опасны для природы. Мы разрушаем её играючи. И мы приспособились существовать так, чтобы не вредить ей. Мы очень редко ходим куда-то, ещё реже разговариваем. Мы спим веками. А питаемся солнечным светом – видел леса, покрывающие мне спину? А вы – вы ещё опаснее. Но вы не осознаёте этого. И разрушаете свой мир.

Чем дольше говорил этот исполин, тем громче делался его голос. В один момент у Леона перестали болеть уши – звук сделался настолько громким, что пропало всякое его ощущение. Но только когда гигант замолчал, его накрыло сводящим с ума звоном.

Великан смотрел на человека, а по его щеке катилась слеза.

- Уходи человек. Ты заставил меня перестать быть камнем, и мне от этого больно. Уходи.

Но он не сдвинул ладонь. Она так и осталась висеть в воздухе.

Прошло минут десять, а великан всё так же не двигался. Он сидел с закрытыми глазами, и даже грудь его не шевелилась.

Наступил новый вечер – солнечные лучи пронзали побагровевшие облака розовыми стрелами, но истончались, едва долетев до тёмно-синего лоскута неба.

В какой-то миг издали до уха Леона долетели звуки песни – в Жель-Вольге, большом городе совсем недалеко отсюда, сегодня был праздник. Весь город собрался сейчас на площади и пел песни.

Сначала охотник просто прислушивался к музыке. Но потом начал подпевать:

Ой вы ветры могучие,

Да морозы трескучие,

Обходите наш дом стороной,

Пусть царят здесь мир и покой.

Пусть приходят к нам свет и тепло,

Чтоб на нашей земле всё цвело….

- Что это? – спросил вдруг исполин, словно вновь пробудившись ото сна, - Что ты делаешь?

- Пою. Это песня, - удивлённо ответил юноша. Внезапно он осознал, что уже совсем не испытывает страха перед этим чудным великаном. Возможно, если бы он был человеком, они могли стать друзьями…

- Петь. А ведь я почти забыл, что это такое. Мы ведь уже давно не поём. А ведь это так прекрасно. Но почему? Я даже не могу вспомнить почему мы не поём. Ох, кажется я отпустил тебя, но забыл опустить руку, - гигант неловко улыбнулся и направил руку к земле. И Леон сразу же ощутил, как ему становится лучше. Силы вернулись в тело, он смог дышать полной грудью. Всё-таки на земле было лучше, чем в горах. Даже чувство голода немного притупилось. Зато появилась жажда.

- Прощай, человек, - прогремело сверху.

- И ты прощай, великан, - сказал Леон едва слышно и двинулся в путь. За плечом висел наполненный добычей мешок, а на плечах была так же наполненная мыслями голова.

Уходя юноша слышал звуки за спиной. И нисколько не удивился, узнав их. Великан, оставшийся уже далеко позади, пел….

К утру Леон вошёл в Гет-Патак. Жажду он уже утолил в пути, но вот голод продолжа сводить с ума. Глаза слипались, требуя сна, ноги подламывались.

У дверей храма собралась большая толпа. Странное предчувствие овладело им. Расталкивая людей он кинулся к вратам храма. И когда последний человек перед ним сам отпрянул в сторону, услышав возню сзади, юноша увидел гроб. В длинном дубовом ящике, украшенном резьбой, лежал труп его отца. Не дождался. Леон не успел. Горечь подступила к горлу, захотелось встать на колени у гроба и рыдать до умопомрачения. Но нельзя. Вместо этого он молча подошёл к телу и поцеловал перстень. А затем снял его и положил на подушку, как по мановению волшебной палочки поднесённую ему монахиней. После чего поцеловал покойника в лоб и сложил ему руки на груди крестом, так, чтобы ладони касались плеч. Сморщенные серые холодные ладони.

Юноша сделал шаг назад и увидел по другую сторону гроба в толпе заплаканную сестру.

Вечером ему рассказали о том, что на город налетела буря. Много леса поблизости повалило. И пока Илди, уткнув голову Леону в плечо, сотрясалась от рыданий, казначей подсчитывал убытки.

И внезапно юноша понял, что это была за буря. Вот почему великаны не поют. Так жить нельзя?

- Господин, что прикажете делать с золотым лесом? Отправить на рынок или вы хотите продать его особым людям? – сказал казначей, сводивший теперь убытки с возможным доходом.

Так жить нельзя.

- Нет, Лютер, я сам разберусь с ним, - устало ответил Леон.

Так жить нельзя…

Оставив Илди, юноша забрал свою добычу и вышел из семейной усадьбы. Теперь уже его усадьбы. Очень скоро он добрался до большой реки в центре города – Хидег Патака, одного из семи ручьёв.

Так жить нельзя!

Леон встал у берега и открыл мешок. «Всё природное, да природе вернётся…», - вспомнил он одну из мудрых фраз, которые часто мелькали в священных книгах. Юноша взглянул в небо – с которого на него смотрел его добрый друг Великан. Золотая стружка посыпалась в воду, быстро уходя на дно.

- Так жить нельзя, - тихо произнёс охотник.

На его пальце блестел перстень с золотым щитком.

Война по понедельникам

Часы на стене показывали восемь утра.

Человек в чёрном костюме «двойке» и надетой под него кремовой рубашке вошёл в комнату. Для полноты образа не хватало, пожалуй, щегольской бабочки, но вместо неё под воротником была расстёгнута одна пуговица. Это был среднего роста сухощавый мужчина с желтой кожей. Из-под манжет на рукавах были видны довольно густые для рук волосы. Голова же, напротив, была стрижена очень коротко. Тёмный волос едва ли превышал длину ногтя на мизинце. Длинный узкий нос, поставленный между прищуренных глаз, венчали очки-хамелеоны в тонкой металлической оправе с линзами в форме полумесяцев. Грубый квадратный подбородок был выбрит, но всё равно выглядел шершавым. В правой руке он сжимал тонкую изящную трость.

- Как всегда пунктуально, - спокойно произнёс другой мужчина, уже сидевший в мягком бежевом кресле в жёлтый узор.

Одет он был почти так же, как и вошедший, но на нём всё же была бабочка. Этот человек – румяный и светловолосый – не носил очков, за то на левой руке у него было серебряное кольцо. Голубые глаза бегло осмотрели вошедшего, словно для того лишь, чтобы удостовериться, тот ли это, кого он ожидал.

Обоим мужчинам было около сорока лет.

- И как всегда вы говорите это вместо приветствия, - не менее спокойно ответил сухощавый гость.

Хозяин комнаты жестом предложил вошедшему сесть, и тот устроился в точно таком же бежевом кресле. Теперь они сидели друг к другу полубоком.

Прямо перед ними был аккуратный резной камин, но он был пуст, а между кресел стоял маленький столик на одной ножке. На нём сверкал хрустальный графин, наполненный тёмно-золотистым напитком, соседствовавший с двумя снифтерами. Впрочем, в любой из визитов сухощавого гостя убранство столика было именно таким.

Комната, в которой расположились гость и хозяин, не была большой и просторной, но тем не менее выглядела богато и отражала социальный статус владельца. Стены были загорожены шкафами, украшенными резьбой. Одни полки были заставлены книгами, другие полнились антиквариатом в роде старинных часов и хрустальных статуэток. В углу комнаты стояла виолончель, отливавшая красным. Единственное окно было отворено настежь, а светло-зелёные занавески по бокам стянули ленты.

- А вы всё так же неженаты? – сказал хозяин и взял со стола графин. Бокалы наполнились напитком, вкус которого сколь противен бедноте, столь родственен высшему свету.

Усмешка тронула губы гостя. Он принял протянутый бокал и сделал небольшой глоток.

- Да, я всё так же неженат, как неделю, месяц, год тому назад. Вы же знаете, мой дорогой собеседник, что я слишком ценю своё время, чтобы тратить его на обвешанных мишурой женщин. Да и в нашем с вами возрасте не замужем остаются лишь женщины злые или глупые, хотя, о чём это я, ведь злоба всегда глупа. А искать жену среди молодых девиц мне уже и не к лицу, они мне в дочери годятся, - блик промелькнул на линзах-полумесяцах, - А вы всё так же глушите своё горе этим отвратительным виски с совершенно дрянным вкусом. И когда же вы начнёте пить коньяк?

Голос у него был хриплый, грубый, но в то же время тёплый.

Хозяин дома поставил на столик уже полупустой бокал.

- Вы же знаете, мой дорогой друг, что я вдовец, и мне положено пить дурной виски.

Сухощавый гость вновь отпил из бокала.

- И кем же?

- Мной и положено, - бокал вновь оказался в руке хозяина и коснулся его губ.

Посетитель отставил свою трость в сторону.

- Помилуйте, довольно уже следовать этим правилам вдовца, никому кроме вас не известным. Вас ведь уже в обществе остерегаются все, кроме меня. Разве вы не слышали о том, что вас считают затворником и дурным человеком?

Владелец комнаты улыбнулся.

- Меня остерегаются не больше чем вас. Вы же ведь помните, что в обществе вы не кто иной, как безнадёжный холостяк и опасный чудак?

- Мне не привыкать к такой характеристике.

Два пустых бокала опустились на столик.

- Как насчёт «Финансиста»? – предложил хозяин, и в глазах его заиграли азартные искорки.

Сухощавый мужчина протянул руку и вынул из ближайшего шкафа зелёную книгу с тиснёными буквами. «Теодор Драйзер. Финансист».

- И на какой же главе мы с вами остановились в прошлый раз?

- Помнится на третьей.

Гость раскрыл книгу с хрусткими страницами, и начал читать.

На хозяина нашло умиротворение. Тёплый голос, произносивший предложения, знакомые ему едва ли не наизусть, обволакивал, затуманивал его зрение, уносил в само действо книги. Никто не умел так читать «Финансиста», как его визитёр. Это было совсем не то чтение, какое он слышал, когда читал сам. Его чуткий слух улавливал малейшие изменения в полутонах, и не мог он испытывать большего удовольствия от прослушивания.

Когда гость закончил чтение, часы показывали уже на половину десятого.

- Умоляю, - сказал он, убирая книгу на место, - Никогда не просите меня больше читать эту гадость. У меня язык болит после такого отвратительного чтива.

Вновь бокалы наполнились виски.

- И что же, как ваши дела в бизнесе? – хозяин положил руку на край стола и легонько постукивал пальцами, как пианист по воображаемым клавишам.

- Вчера отпраздновал очередную сделку, - ответил гость, - Если всё пойдёт по плану, то моё состояние к концу года должно увеличиться на пару-тройку миллионов. Но ведь вы же помните, что меня совершенно не заботят все эти денежные дела, да и на празднества я хожу лишь как лицо фирмы. А как ваши дети?

Хозяину хотелось поморщиться, но он сдержался – его выдала лишь дернувшаяся бровь.

- Дочь в Англии, не общается со мной ровно так же, как и неделю назад. Сын всё ещё не желает слышать о юридическом факультете и грезит футболом. Вот скажите, что привлекательного может быть в этой варварской игре, где двадцать дураков бегают за одним мячом, а двое стоят на месте?

- Совершенно ничего привлекательного для нас с вами, но это очень волнует кровь молодую и горячую. Неужели вы не помните, как сами были юношей?

Хозяин тяжело вздохнул.

- Давно это было. Да и было ли? Иногда мне кажется, что всё это – моя фантазия, иллюзия прошлого. А на самом деле есть лишь эта грязная жизнь и наши с вами понедельники. Пожалуй, только во время «войны» я чувствую себя по настоящему живым.

И вновь два бокала опустели и вернулись к графину.

- Вы не против Льва Николаевича? – спросил гость.

- Конечно же, против, но разве это важно? – румяный мужчина взял с полки толстую бежевую книгу в тканевом переплёте.

- Не могли бы вы прочитать что-нибудь из второго тома?

- Небо под Аустерлицем?

- Помилуйте, неужели вы ничего не знаете, кроме этого отрывка. Давайте про атаку эскадрона Ростова-младшего?

Посетитель взял трость и поставил её прямо перед собой, водрузив на неё сухие ладони.

- Может быть вы скажете главу, или страницу?

Гость усмехнулся.

- Но ведь тогда я лишусь удовольствия наблюдать, как вы будете искать это место.

Ворча что-то невнятное себе под нос, румяный мужчина принялся искать нужное место, бегло просматривая пожелтевшие страницы.

Чтение хозяина, в противоположность гостю, совсем нельзя было назвать приятным. Но именно это нравилось сухощавому посетителю. В не идеальности – идеальность. Эти слова, которые произносились не в той интонации и не в том полутоне – они придавали чтению жизнь. Книга становилась живой, очеловеченной.

А между тем часы показывали уже почти час дня.

Слуга принёс им обед – жареную свинину с картофелем и зеленью.

- Не хотите ли вы сказать, что собрались накормить меня вот этим? – с улыбкой указал гость на жирные куски мяса в своей тарелке.

- Именно этим и собрался, - ответил хозяин, уже начавший трапезу, - и не вздумайте мне отказать из-за вашей диеты. Если вы снова будете есть одну зелень, то мне придётся глубоко обидеться на вас и объявить «перемирие» или, того хуже «мир».

- Не пугайте меня миром, господин военачальник, ведь «война» вам нужна не меньше, чем мне.

- И тем не менее, - не сдавался хозяин.

С колебанием визитёр всё же отставил трость в сторону.

- Если вы переживаете из-за своей болезни, то я лично в случае чего отвезу вас в больницу, - уверил владелец дома.

И гость начал трапезу.

- И не противно вам есть трупы животных, обжаренные в их же жиру? – посетитель зацепил вилкой отрезанный кусочек свинины и с лёгким отвращением отправил его в рот.

- Никак нет. Напротив, я имею к ним отменный аппетит, впрочем, как и всю свою жизнь. А вам приятно ли представлять себе все ужасы, через которые прошёл ваш обед? Не лучше ли, чем падать в обморок, наслаждаться кушанием? – хозяин опустил нож на край блюда и взял в руку бокал с виски.

- Потому я и ем исключительно вегетарианскую пищу. И, между прочим, так класть нож – это моветон. Я уж молчу про вашу манеру даже такое блюдо запивать дрянным виски, - не замедлил парировать гость.

- А вы ещё хорошо держите удар, мой дорогой друг. Но полно притворяться, что мой обед вам не по нраву – он ведь противоречит вашим убеждениям, а вовсе не вкусовым предпочтениям, - румяный мужчина снова пригубил из бокала.

- Не отрицаю. Но если следовать вашей логике, то я должен посвататься сегодня же к вашей дочери, ведь это противоречит моим убеждениям, а не предпочтениям? – визитёр снял губами с вилки очередной кусочек, после чего отодвинул блюдо со словами, - Ну что же, друг мой, я отменно сыт. Как насчёт музыки?

- Не могу возразить, хоть к меценатству и питаю смешанные чувства, - владелец дома проигнорировал словесный выпад своего противника, - Но ради всего святого, оставьте господина Шуберта в покое хотя бы в этот раз, сыграйте что-нибудь другое, - он жестом приказал слуге унести обед.

Сухощавый мужчина поднялся из кресла и, прихрамывая, прошёл в угол комнаты. На худосочном лице возникла тень гримасы боли – трость он оставил у кресла. Гость взял виолончель за головку и, захватив смычок, вернулся в кресло.

- Ну как можно не сыграть Шуберта? Это же искусство!

Хозяин молча облокотился на спинку кресла.

Сухощавый мужчина поставил виолончель перед собой, поднёс смычок к струнам…. И заиграл. Музыка, чистая, мелодичная, объёмная полилась из инструмента. Звук заполнял собой всю комнату. Посторонний человек непременно восхитился бы виртуозной игре музыканта, так невероятно красиво звучала мелодия.

Но на лице хозяина комнаты не было ни восторга, ни восхищения, ни наслаждения. Одна лишь тоска. Подперев подбородок локтем, он пил свой виски, глядя в окно. В остекленевших глазах не было ничего.

Когда звуки виолончели смолкли, а сама она вернулась в свой родной угол, часы показывали четверть пятого вечера.

- Вы, верно, мой друг, уснули, пока я играл заключительную репризу? – с усмешкой, точь-в-точь такой же, какая не сходила с его лица утром, спросил гость.

- Музыка нравилась моей жене. Сам я, вы же знаете, весьма к ней равнодушен, - ответил румяный мужчина, сбросив оцепенение.

Он в очередной раз подлил себе виски, но теперь вновь плеснул напитка и в бокал визитёра.

- О Боже Милостивый, вы снова спаиваете меня этой мерзостью!

- Но не напиваться же мне в одиночестве?!

- Так не пейте.

- Не могу, ведь я без этого трезвею.

- Утром вы были трезвы, и прекрасно себя чувствовали.

- Да, но теперь я хочу быть пьяным.

С раздражением гость всё же взял бокал и опорожнил его в рот, на сей раз залпом.

- Вот и хорошо, - удовлетворённо сказал хозяин дома, - А теперь давайте сыграем в шахматы.

Гость не шелохнулся, а румяный мужчина между тем уже вытянул с полки шахматную доску и расставлял на ней фигуры.

- Вы будете черными или белыми?

- Не имею расовых предубеждений.

- А вы всё так же отшучиваетесь. И всё же. Черные или белые? Это вопрос чести!

Сухощавый мужчина выгнулся и молча развернул к себе доску так, чтобы перед ним оказался ряд из чёрных деревянных фигур.

Игра была напряжённой. Гость раздражался, расхаживал с тростью по комнате, сжимал кулаки и едва не терял самообладания. Он ошибался раз за разом, ведя своё войско к краху с каждым новым ходом. Хозяин напротив был спокоен, уверен в себе, расставлял ловушки и не оставлял своему оппоненту ни единого шанса на победу. Три партии сыграли мужчины, и все три раза гость был разбит подчистую. В порыве негодования он даже осушил неколько бокалов виски, не отпустив на их счёт ни единого замечания. И вот, вновь чёрный король, так же, как до этого белый и ещё один чёрный, был загнан в угол и упал ниц на доску, повергнутый.

- Что же, прошу вас принять мои поздравления, в последней партии вы держались куда лучше, я даже засомневался в исходе эндшпиля, - почти пропел румяный мужчина. Его настроение сильно улучшилось, то ли от ощущения собственного превосходства, то ли от выпитого виски, ведь за день графин менялся слугой четыре раза.

- Благодарю за комплимент, - отозвался посетитель, - только всё это лишь детские игры, не имеющие под собой никакого смысла.

- Не буду отрицать, наши мнения по поводу этого вопроса всё равно различны, - улыбка на губах хозяина даже не дрогнула, - но признайтесь, вам была приятна моя похвала.

- Похвала всегда приятна.

Часы показывали половину девятого вечера.

Слуга пришёл и растопил камин. Огонь затрепетал в его нише, источая тепло и свет, выбрасывая в воздух тонкие снопы искр. Свет в комнате никто не включал, поэтому теперь вся она окрасилась в золотые и алые тона. Блики плясали на поверхности столика, золочёном узоре кресел, лакированных шкафах и гладкой виолончели. Отсветы легли на лица собеседников.

Языки пламени воевали меж собой на каминном поле боя. Одни сталкивались с другими, изворачивались дикими зверьми, хватали, кусали, проглатывали друг друга. В огне стоял накал страстей, битва была в самом разгаре. Искры, словно снаряды, взлетали вверх, осыпая всё поле боя золотым горячим дождём, земля, под ногами языков-солдат, в прямом смысле тряслась и пылала, дрова трещали под напором развернувшегося сражения.

Собеседники молча смотрели на камин, время от времени переглядываясь друг с другом. Морщины на их лицах в свете огня сделались особенно глубоким, а сами лица стали задумчивыми и усталыми.

- Ну, что же, видимо мне пора домой, - наконец нарушил молчание гость.

- И вправду пора.

Сухощавый мужчина встал, оправил костюм и пальцем надавил на сползшие с носа очки.

- Спасибо, за сегодняшнюю «войну», - сказал он, - Надеюсь, теперь мы с вами оба стали сильнее и лучше, каждый из нас изменился и лучше понял друг друга. Для меня было честью соперничать с таким противником как вы.

Гость протянул руку хозяину.

Тот ответил на рукопожатие и тоже встал.

- Да, надеюсь, что все действительно так, как вы только что сказали. Я не смог бы сказать лучше. В ответ могу лишь признаться, что для меня тоже было честью быть вашим противником.

Крепкое рукопожатие, казалось, уже слишком затянулось, но гость отпустил руку и снова заговорил.

- В таком случае, позвольте откланяться, мне нужно спешить домой. До свидания. С нетерпением ожидаю нашей следующей битвы. Жду вас на следующей неделе у себя. В понедельник, ровно в восемь. Не опаздывайте.

Гость, опираясь на трость, вышел из комнаты.

Часы на стене показывали половину десятого вечера.

Два наёмника

Он уже прекрасно знал, что будет дальше: сейчас снайпер на третьем этаже соседнего дома выстрелит, и пуля угодит не куда-нибудь, а точно ему в левый висок. Умирать ему не очень хотелось, но он уже знал, что этого изменить нельзя. У него было какое-то странное, до ужаса не знакомое ощущение, наверное, так бывает у всех, кто уже знает, что смерть близко. Это был не страх, страх он испытывал много раз, и смерти он уж точно не боялся: в его работе слишком часто приходилось видеть такое, и страх смерти уже напрочь вытерся из его головы. Это была не беспомощность, потому что он знал: стоит ему отклониться от двери всего на полметра назад, и он уже будет вне поля досягаемости снайпера. Он мог, но … не хотел…. Да, наверное, слишком рано он осознал суть смерти, она потеряла для него эффект неизвестности, он уже знал что случится дальше. Пуля войдет в висок, осколки кости вонзятся в височную долю мозга, разорвется внутренняя сонная артерия, в мозгу начнётся кислородное голодание, но умрёт он от гематомы, которая, быстро набирая объём, вдавит мозг в затылочное отверстие. Он почувствует резкую боль, затем почувствует, как к орлу подступает кислая желудочная рвота, тело скуёт судорогами, сердце в груди зайдётся в предсмертном галопе, а после перестанет дышать. Потом у него помутится в глазах, он упадет на правый бок, а по его лицу и затылку медленно заструится кровь….

***

-Прошла по касательной, жить будет. Кость не задета, только сухожилие оборвано. Два месяца поваляется в госпитале и будет как новенький. Даже думаю, моторные функции правой руки восстановятся полностью…,- заключил полевой врач Митрофан Соломонович, выходя из палатки и почесывая левой рукой спину. Он стянул с себя испачканный в крови белый фартук и, отшвырнув его, потянулся в карман широких штанов за пачкой сигарет. Вот только она оказалась пустой.

Собеседник протянул ему свою пачку, и врач, благодарно кивнув, выудил оттуда сигарету. Вынув из другого кармана именную зажигалку с гравировкой, он подпалил кончик сигареты и затянулся.

- Эх, вот приносит нелегкая таких юнцов на войну, а потом сердце кровью обливается…. Самое непонятное для меня то, что он как будто знал про снайпера: он за две минуты покрылся холодным потом…. Ну, ничего, младший лейтенант Сергеев, мы с тобой еще успеем повоевать да надоесть друг другу.... Интересно, как такой юнец оказался наёмником?..- тихо отвечал врачу комдив 5-й мотострелковой дивизии подполковник Житов…

***

В стенах боем отбитого глав штаба сидел парень лет двадцати пяти и с понурым видом чистил винтовку. Сегодня он впервые промахнулся. Он выглядел настолько печально, что люди могли подумать, что у него умер кто-то из родственников.

«Они думают, что я промахнулся.… Пусть думают! Я то знаю, что я не промахнулся! Эх Серёга, брат, Серёга…. Как же тебя угораздило воевать на той стороне…»,- думал стрелок Пётр Сергеев.

Один день Сибирского лета

Есть в глубине Сибири одна маленькая неприметная деревенька, такая же, как сотни других утерянных в русской глубинке крохотных деревень. Деревню эту принято называть селом, но всё же есть в ней что-то истинно деревенское, то чего не найдёшь ни в каком городе – спокойная жизнь, добрые люди, само естество деревни. Называется она Нижняя Омка. Омка – так зовут местные жители Омь – реку, на которой стоит сама эта деревня.

Выпадет иногда летом особенно тёплый и душный день, какие редко бывают в Сибирских местах, а потому так неожиданно всегда наступают, и так же внезапно пропадают, и охота становится вырваться куда-то за деревню, в объятия природы. Выйдешь за село, пойдёшь вдоль просёлочной дороги, какими поля изрезаны вдоль и поперёк, вдохнёшь чистого свежего воздуха. Вокруг зеленью переливается ещё не созревшая пшеница, которая, волнуемая ветром, словно море, то накатится, то отпрянет. А над этим бушующим зелёным океаном, как будто в противоположность ему, нависает спокойное, недвижное, ярко-голубое небо, а на нём золотое Солнце, отбрасывающее свою позолоту на весь мир. А в ушах ничего, только гул ветра, с озорством швыряющего недозрелую пшеницу туда-сюда, и стрекотание мелкой живности, перелетающей с травинки на травинку.

А после, вдоволь наплутавшись в поле, выйдешь на какую-нибудь старую, давно уже забытую людьми и Богом дорогу, разбитую в своё время машинами. Идёшь, и невольно удивляешься силе травы, которая сумела разломить асфальт, и теперь опутывает своими ползучими стеблями всё на своём пути, укрывая щебень и палки зелёным покрывалом. Идёшь, смотришь, восхищаешься, и совсем не замечаешь, как сворачиваешь и уходишь всё дальше от дороги, в итоге забредая в небольшой березняк или сосновый лесок. И сначала едва-едва, а потом со всей силой, чувствуешь запах берёзового сока, будь то в берёзовой роще, или смолы, если ты зашёл в сосняк. А здесь кипит жизнь! Всюду клёкот птиц, жужжание и стрёкот разных букашек, мимо проносятся насекомые, как будто вовсе тебя не замечающие, под ногами туда-сюда снуют муравьи со своими поклажами: листьями, перьями, соломинами. И ты, повинуясь самому ритму происходящего, начинаешь переступать с ноги на ногу так, чтобы не раздавить ни одного маленького труженика, в этот, несомненно тяжёлый для него, рабочий день.

Потом, так же незаметно, как попал в лес, покидаешь его, и оглянуться не успеваешь, как ты уже у реки. В нос сразу же ударяет резкий запах сырости. Омка течёт, отражая свет Солнца как зеркало, и потому она кажется светящейся, словно там, под водой, расположено не одно – сотни точно таких же Солнц. Посмотришь налево, направо, а вокруг – никого! И такая тишина стоит, что нарушает её лишь лёгкий плеск реки. Разуешься и сидишь, опустив ноги в воду, час, а то и не один.

А иногда придёшь не к Омке, а к Ачаирке – совсем маленькой речушке, притоку Оми. В особенно жаркое лето её глубина – не выше пояса, но в дождливое может и голову скрыть. И именно от такой маленькой глубины эта река – зелёная. Сразу чувствуется запах тины, плывущей вдоль реки к устью.

Просидишь у Омки или Ачаирки, сунув ноги в воду, опомнишься – а уже вечер. Встанешь, пойдёшь домой, а всё вокруг уже засыпает, лишь стрекот мелкой живности становится ещё сильнее.

И почти каждый такой день заканчивается проливным дождём. Попадёшь под него, и по ноздрям бьёт резкий запах мокрого асфальта. Идёшь под дождём, и думаешь, что сейчас, в какой-то точной такой же потерянной в глубинке деревне, под точно таким же дождём, идёт такой же незадачливый, как и ты, человек, и точно так же думает, о том же самом….

Как боевые лемминги на Амстердам войной ходили

- Долго мы ещё будем терпеть это засилье двуногих! – Бочкогрыз забрался на камень и оглядел собравшуюся толпу, - Хватит прогибаться под этих оккупантов! Пора показать у кого резцы длиннее!

Толпа чёрно-рыжих зверьков, кишевших на лесной полянке, одобрительно загудела, выражая согласие.

- Да! – крикнула Быстрожуйка, красивая самочка, возглавлявшая женскую половину собравшихся, - Бочкогрыз дело говорит! Покажем им наши резцы!

И толпа вновь одобрительно загудела.

- Не дело это, с двуногими воевать, - просипел Желтобок, старый лемминг, имевший в стае большое уважение, - Смех один. Неужто мешают вам жить двуногие? Как твоя жизнь поменяется, если их не будет?

По толпе прокатился шепоток.

- Да что вы слушаете этого старого чудака! – закричал Зубоскал, лемминг, который всегда был за любую драку, - Пока двуногие топчут нашу землю, убивают нашу пищу, строят свои неправильные норы там, где жили наши деды, мы сидим тут и распинаемся! Долой двуногих!

- Знаете, что? – сказал Болтайязык, знавший обо всём на свете, - Наши деды жили, когда двуногих не было. Теперь они есть, но разве мы исчезли? Так значит и когда двуногих не станет, мы их переживём! Давайте дадим им самим себя изжить!

Однако никто уже не слушал его.

- Долой двуногих! – верещал Бочкогрыз.

- Долой двуногих! – вторил ему Зубоскал.

- Долой двуногих! – поддерживала Быстрожуйка.

- Долой двуногих!

- Долой двуногих!

- Долой двуногих!

***

- Так с чего начнем, командор?

Бочкогрыз не знал, что значит это слово, но однажды он подслушал его у двуногих, и оно ему очень понравилось, поэтому предводитель армии леммингов потребовал называть себя так и никак иначе.

В рядах леммингов шла усиленная подготовка. Они уже успели собрать огромное многотысячное войско, способное смести со своего пути самого сильного противника. Да у этих двуногих, при всех их летающих железяках и неправильных норах, не было никакого шанса устоять перед этой громадиной. Но теперь возникла другая проблема. Готовое к войне полчище не могло решить с чего начать. Было решено собрать верховный военный совет, главой которого, то есть командором, и был назначен Бочкогрыз.

- Я хочу выслушать все предложения, - едва не лопаясь от распиравших его гордости и важности, протянул главнокомандующий силами леммингов.

- Я предлагаю начать с ближайшей деревни! У них там такие запасы съестного! Наедимся! – восторженно заверещал Зубоскал.

И весь совет поддержал его. Пень, на котором совет заседал, загудел довольным шепотком.

- Нет, - сказал командор, - Это слишком мелко для нас. Нужно что-то более… мощное, устрашающее. Нас должны бояться!

И пень утих.

- Может быть тогда начнем с города, в который двуногие с этой деревни ездят на лошадях? Там тоже есть чем поживиться, - Быстожуйка зашипела, предвосхищая будущую наживу.

И вновь совет поддержал предложение.

- Это лучше, - важно буркнул Бочкогрыз, - но недостаточно. Нам нужен размах! Зрелище! Ремонстарция нашей мощи! – ввернул он словечко, которое подслушал у двуногих.

На этот раз пень не стих. Возмущённый ропот стоял в рядах совета. Кое-кто даже перешёптывался о том, что командор «зажрался» и надо бы сменить его на кого-то подеятельнее. Например, на Зубоскала.

Но сколь быстро пень возмутился, столь же скоро он и утих. Члены совета застыли в задумчивости.

И предложения рекой полились на голову главнокомандующего. Лемминги разноголосым хором вразнобой выкрикивали ближайшие деревни и города. Бочкогрыз только и успевал отклонять их. Гвалт покрыл не только Военно-Революционный (стараниями командора) Пень, но и всю поляну и даже весь лес.

Несколько дней не утихал спор на совете, несколько ночей великая армия не могла принять решение. Сколько травы было съедено за это время! Земля в лесу буквально облысела.

Наконец члены совета, равно как и их предводитель, выдохлись. Несколько часов никто не мог проронить ни слова.

Но принять решение всё же нужно было.

И тогда выступил с предложением последний лемминг, ни разу не высказывавшийся за эти дни. Представитель старейшин – Желтобок.

- Когда-то давно, когда я был ещё совсем юным леммингом, - начал грызун свою речь, - Я слышал про большой город. Говорят, что он намного больше чем любой из тех, которые мы когда-либо видели. Но он далеко, за большой водой. Лишь немногие, самые сильные, лемминги из леммингов, способны добраться туда. Этот город двуногие называют Амстердам.

Глаза Бочкогрыза заблестели огоньком интереса.

- Выдвигаемся завтра на рассвете. Желтобок! Веди нас к большой воде!

***

Спины тысяч и тысяч леммингов шли по просторам Скандинавии, направляясь к морю. Они съедали всё на своём пути, уничтожали поля и пастбища. Чинили множество урона. И все же они шли вперед.

***

Впереди блеснула полоска воды. «Ещё одна река? – подумал Бочкогрыз, - Или всё же? Да нет, не может быть! Этот старый чурбак дурит нас уже неделю!»

Желтобок, шагавший впереди всех, остановился.

- Почему стоим? – спросил командор.

- Потому что пришли. Вот она – большая вода!

Бочкогрыз присмотрелся. И восхитился…

Трое суток стояло лемминговое войско. Трое суток они готовились к величайшему испытанию. Многих они уже потеряли на пути к большой воде, но, если верить Желтобоку, ещё больше они должны были оставить в пучине вод.

На четвертое утро они тронулись. Великая Армада (с подачи Бочкогрыза) встала у берега моря.

- Друзья! – изрёк командор, - Мы многое преодолели в нашей борьбе! Но ещё большие препятствия предстоят нам! Мы столкнулись с новой преградой – Большой Водой! Но нет ничего невозможного! Мы одолеем и эту вершину! То есть и эти глубины! Вперед, за победой! Долой двуногих! – и кинулся в пучину вод.

И многие, многие тысячи леммингов последовали за ним.

***

Прошли сутки, другие, а всё новые и новые грызуны не переставали падать в море. А берега Балтийского моря омывали воды, наполненные трупами павших в борьбе за идею леммингов.

***

Бочкогрыз открыл глаза. Он лежал на берегу. Тело болело. Перед взором плавали белые мушки, он пытался ухватить их, но сил поднять лапы не было. Уши закладывало от шума волн.

Где-то рядом, очень близко, говорили люди. Те самые люди, которых он так упорно звал двуногими. Звон, гвалт, шум моря не давали ничего толком услышать. Но одно слово, то, которое он больше всего хотел услышать… ему удалось.

«Амстердам, - подумал Бочкогрыз, - мы победили! Мы победили! Это Амстердам!»

И с этими мыслями лемминг испустил дух.

***

- Папа-папа! Смотри! Тут лемминг!

- Фу, Лили, не трогай! Это мертвый лемминг! Его, наверное, вынесло на пляж волной. Пошли домой, мама уже ждёт!

Лили была послушной девочкой и не стала спорить с отцом.

И всё-таки она оглянулась на лемминга, уходя с пляжа. Она знала, что он приплыл издалека. Он стал её кумиром.

Кукла Вуду для Кукловода

Спектакль закончился.

Кукловод вышел на сцену и поклонился.

Вот только…. Зрителей не было. Давным-давно никто не посещал его маленький кукольный театр. Кукловод даже не смог бы вспомнить, когда видел лица живых людей в этом зале. Лет десять, может быть, даже пятнадцать назад. И всё это время его марионетки танцевали для одного лишь своего хозяина.

Грустно вздохнув, кукловод собрал всё своё нехитрое хозяйство, состоявшее из десятка потрёпанных кукол, на подвороте одёжи каждой из которых красовалось с любовью вышитое имя, данное хозяином, и, накинув рваное чёрное пальто, подол которого был заляпан засохшей годовалой грязью, надвинув на лоб серую шляпу, широкие поле которой испещрили маленькие дырки, скрывавшую изъеденное морщинами и оспинами лицо, вышел из театра. Дрожащей старой рукой он вставил ключ в амбарный замок и повернул на три оборота.

Сгорбившийся старик с побитым кожаным чемоданчиком, тяжело дыша, шёл по грязной улице, которую заволок туман. И без того невидящие глаза не могли ничего разглядеть через молочную пелену, кукловод шёл почти на ощупь, чуть ли не на каждом шагу спотыкаясь и едва не падая. Пальто путалось у него в ногах, и старик постоянно одёргивал его.

Вдруг он наткнулся на что-то тёплое, не удержался на ногах и упал.

- Смотри куда идёшь, недомерок!

Из тумана выступил силуэт крупного мужчины. Несмотря на едва различимые контуры, кукловод мгновенно понял, что перед ним высокопоставленное лицо.

- Простите, сир! – просипел старик, пытаясь подняться на ноги.

- Сир! Ты как с королём разговариваешь! Гнида нищая! – мужчина оттолкнул его рукой, и кукловод сильно ударился коленкой.

«Боже мой! Сам Ульрих Воинственный!» - подумал он, вновь пытаясь подняться из грязи. Всё его пальто облепила коричневая масса, а в рот забились комья земли, но он боялся сплюнуть их в присутствии такого важного человека.

Рядом с мужчиной появилась довольно высокая женщина.

- Полно вам, государь, - засмеялась она, - Что ещё можно ожидать от нищего? Он же даже пуговицы с вашего кафтана не стоит. Наверняка он пьян и ничего не понимает. Оставьте его, пусть загнивает в своей сточной канаве, не тратьте на него своё бесценное время.

- Слышал, что сказала про тебя моя придворная дама. Жалеет тебя! А я бы таких как ты в раз побросал в реку, с ядрами на шеях! – взвизгнул король, отступая от бедняка на шаг назад, - Но у меня действительно нет времени, очищать город от нищего дерьма, поэтому я отпущу тебя! Убирайся вон, пока я не передумал!

И кукловод поднялся на ноги. Он хотел уйти, благодаря судьбу за нечаянное спасение, но запнулся о собственный чемодан.

Падая на землю, старик зацепился пальцами за что-то. И это что-то оторвалось с треском и осталось в его руке.

- Ах ты подлец! Этот уродец оторвал у меня пуговицу, - раздался над его головой визг короля, - Чарльз! Вильям! Схватите этого старого пердуна и научите хорошим манерам!

- Пойдёмте, Ваше Величество, пойдёмте, - дама взяла монарха под локоть, - не стоит тратить драгоценные силы, пытаясь вразумить этого плебея.

- Нет, миссис Круллс, вы только подумайте! – визжал удаляющийся король, - Этот ахал, этот гадёныш, этот богомерзкий остолоп посмел оторвать пуговицу с моего камзола! Покусился на своего короля!

Две сильные руки подхватили кукловода как пушинку. Совершенно безвольно он волочился по земле, пока его не кинули в подворотне. Отплёвываясь от попавшей в рот грязи, он попытался подняться, и тут же получил сильный пинок в лицо. Следующий удар угодил в его пах. Скрючившись, старик застонал.

- Что старый, больно тебе?! – злорадно засмеялся чей-то голос сверху, - Его величеству было ещё больнее, когда ты посмел сорвать с него пуговицу! Получай по заслугам, гниль уличная!

И удары посыпались на него один за другим. Кукловод вскрикивал от боли, скорчивался, пытался закрыть свои руки и лицо. Когда королевская охрана стихла, весь его рот заполняла смесь слюны, грязи и крови, тело била судорога, а живот распух от ударов.

- Эй, Вильям! Посмотри, что у этого кретина в чемодане! Детские игрушки!

- Пожалуйста, - прохрипел кукловод, - Только не трогайте куклы! Это всё, что у меня есть! Без них меня не существует!

- Да кому ты нужен, выродок подзаборный! – рявкнул один из стражников и пнул старика по лицу, - Чарльз, кинь это всё в сточную канаву. Больше они этому отребью не пригодятся!

- Нет! – крикнул, захлёбываясь слюной и кровью старик, но было поздно – он слышал, как чемодан плюхнулся в канаву.

Из последних сил кукловод пополз к стоку. Барахтаясь в грязи и кряхтя, он продирался к канаве, слыша над собой гогот стражников.

Он уже видел перед собой чемодан, задержавшийся в стоке. Протянул руку, зашарил в смеси помоев и испражнений, стараясь ухватить растрескавшуюся ручку….

И чья-то нога оттолкнула его. Чемодан уплыл, а в ладони кукловода остался лишь воздух.

Сильные руки подхватили его и отбросили от канавы. И старик почувствовал, как ключ выскользнул из кармана.

- Эй, Чарльз, глянь-ка сюда! Какой занятный ключик у нашего негодяя!

- Ага, - прогоготал второй стражник, - Такому самое место на дне реки.

- Выкинем на мосту. Глядишь, рыбам веселье будет!

- Постойте! – старик не мог уже даже хрипеть, из его глотки вырывалось лишь бульканье, лишь отдаленно напоминавшее слова, - Это ключ от театра! Театр!..

Но стражники уже уходили. А он не мог не то что подняться, но даже ползти. Уже издалека донёсся гогот, возвестивший о том, что единственный ключ от его театра канул на дно реки. Кукловоду даже казалось, как он слышал прощальный всплеск воды, прежде чем расстаться с ним. Но старик просто не мог этого слышать. Слишком далеко для его пожилого уха.

Тяжело дыша, хватая ртом, с хрипом заглатывая воздух, вырывавшийся обратно с кашлем и каплям крови, кукловод лежал в грязи. Буквально в двадцати шагах по улице ходили люди, но никто из них не заглядывал в подворотню, чтобы помочь старому избитому человеку. Пальто, пропитавшееся водой и грязью, своей тяжестью придавливало кукловода к земле.

Прошло не меньше часа, а он всё лежал и лежал. Вдруг в подворотню свернула пара силуэтов. По шороху одежды и смешкам старик понял, что это девушки.

- Ах, Вивьен, я так больше не могу! – вздохнула одна из них, - Я так больше не могу – этот старый козёл Гарольд всё время подкладывает меня под старых и жирных толстосумов с отвратительным запахом. Меня скоро тошнить от них будет. Ещё один такой заказ, и я уйду от него.

- Но Жанетт, - отвечала та, которую назвали Вивьен, - Кто ещё будет платить за это, если не грязные жирные толстосумы?! Да и ты же знаешь, что этому не бывать. Из нашей работы никто не может уйти по собственной воле. Он тебя убьёт!

- Ну и пусть, - гордо ответила вытянутая блондинка с узкой талией и полуоткрытой в вырезе платья маленькой грудью, - Всё лучше, чем спать с этими богатеями за такие крохи!

И её чернявая спутница, недовольно покачав головкой, замолчала.

Девицы уже почти прошли мимо, когда кукловод вновь зашелся кашлем.

- О Боже! Жанетт, - взвизгнула низенькая чернявая девица, - Здесь человек, ему плохо! Нужно помочь ему!

- Фи, Вивьен, - блондинка сама отошла подальше и утянула за собой спутницу, - Это бездомный! Он грязный и вонючий! О чём ты думаешь! К тому же у него могут быть блохи! Ты хочешь, чтобы в нашем заведении появилась чума?! Да он кашляет! А если у него чахотка?! Ну уж нет, если ты подойдёшь к нему, то я немедленно расскажу Гарольду!

- Но ведь он умирает!

- Пойдём, Вивьен! Ему поможет кто-нибудь другой. Например, могильщик, гроб и земляной холмик над головой для него сейчас самая лучшая помощь!

И чернявая девица, нехотя, развернулась и пошла вслед за белокурой проституткой похожей на жердь.

Почти весь день старик провалялся в подворотне, соскребая ногтями грязь с камней, но никто так и не помог ему. Лишь к вечеру он сумел подняться. Хромая на левую ногу, держась руками за бока и стоная от боли, кукловод ковылял по тёмным улицам, больше угадывая направление по памяти, нежели глядя по сторонам.

На город уже опустилось чёрное покрывало ночи, когда старый кукловод, ступая по хрустким замёрзшим лужам, добрался до маленькой двери, за которой скрывался вход в его пристанище. Открыв её и спустившись по узкой скользкой лесенке, он очутился в сыром подвале. Здесь было темно, и старик лишь по памяти определял где и что находится. Только когда он зажёг тонкую лучину, от которой следом загорелось несколько свечей, можно было разглядеть всё скромное нищенское убранство этого жилища. Правда вряд ли это можно было в полной мере назвать жилищем, ведь более-менее хорошо здесь себя чувствовали только крысы и насекомые, прятавшиеся от людей с верхних этажей, где они таскали еду.

Почти всю каморку занимал полуразвалившийся деревянный топчан на кривых подгнивших козлах, покрытый пропахшим затхлостью сырым соломенным тюфяком, поверх которого лежала грязная, изъеденная молью, подушка. Подле него, в самом уголке, висела узкая полочка, заменявшая для кукловода стол и верстак. Пожалуй, такова и была вся обстановка этой комнаты, если не считать груды грязного, провонявшего мочой и потом, тряпья, сваленной у порога – в этой куче лежала вся одежда, какая имелась у кукловода.

Вздыхая о том, что сегодня ему не удалось подобрать остатки выпечки у знакомого булочника, который по доброте душевной делился с бедным стариком, он сбросил в кучу пальто и шляпу, стянул с ног дырявые башмаки и уже собрался было ложиться спать голодным, когда в дверь его подвала кто-то постучал. У кукловода никогда не бывало гостей, тем более в столь позднее время, поэтому единственное, что он мог предположить – это то, что к нему в очередной раз за этот месяц пожаловал сборщик налогов.

Внутренне содрогаясь от страха, предвосхищая новые синяки и выбитые зубы, старик поплёлся открывать дверь. Скрипнул засов, и створка с треском отворилась.

Но на пороге стоял совсем не сборщик податей. Вместо жирного мужика с рябым прыщавым лицом и кривыми зубами, одетого в зелёный плащ, в сопровождении пары мордоворотов, он увидел высокого незнакомца. На нём был цилиндр и новомодный чёрный костюм. В руках, одетых в белые перчатки, он сжимал странную трость с резным деревянным набалдашником в виде собачьей головы.

- З-з-здравствуй-й-йте! – заикаясь прокашлял кукловод, - А вам к-к-кого?

- Да вас мне, вас, - смеясь ответил незнакомец, постукивая тростью по порогу, - Вы, кажется, голодны? - тут же спросил он участливо, - О, понимаю, трудный день. Пойдёмте, пожалуй, со мной, я знаю одного чудного повара, который сочтёт честью накормить нас с вами. Я сам, знаете ли, не люблю обсуждать дела на голодный желудок!

Кукловод сильно удивился столь хорошему с собой обращению и столь щедрому предложению. За годы, проведённые в нищете, он привык к тому, что с ним ведут себя как с мусором, гнилью, грязью. И теперь столь тёплое отношение его насторожило.

- Прошу прощения, сир, но кто вы? И зачем я вам?

Едва слова слетели с его губ, как он тут же скрючился и закрыл голову руками, памятуя, что случилось, когда он в прошлый раз обратился таким образом к высокопоставленному лицу.

- О, конечно, забыл представиться! – речь незнакомца была бойкой, живой, располагающей к себе, и он словно не заметил испуга старика, - Меня зовут Девилс. Джеймс Девилс! И у меня к вам очень заманчивое дело!

- Но, сир, чем я вам могу быть полезен, я же простой кукловод?! – старик продолжал раболепствовать, но уже смелее.

- О, не беспокойтесь об этом, - пропел Девилс, - Именно вы мне и нужны! И от нашего сотрудничества вы получите лишь выгоду! Идёмте, идёмте со мной! Будет обидно, если мы придём так поздно, что мой друг будет уже хотеть спать!

И, не оборачиваясь, мистер Девилс лёгкой походкой пошёл по улице так, словно она не была скользкой и холодной. Трость звонко стукала по камням в такт гулким ударам подбитых металлическими набойками каблуков.

Опасения кукловода были сильны, но чувство голода оказалось сильнее, и он, успев схватить с пола пальто, поковылял за быстро удаляющимся новым знакомым.

- Подождите меня, сир, - просипел старик, - Мой возраст уже не позволяет мне бегать!

И тут же спохватился – да за такие разговоры со столь высокопоставленным лицом, а в том, что это лицо высокопоставленное, кукловод не сомневался, его могут избить или даже убить.

- О, прошу извинить меня, я совсем запамятовал об этом небольшом нюансе, - вновь певуче протянул мистер Девилс, и остановился, чтобы дождаться старика.

Кукловод не знал слова «нюанс», но мгновенно понял, что его новый знакомый прекрасно образован.

Спустя двадцать минут мистер Девилс остановился у дверей небольшого заведения, на вывеске которого красовалась надпись: «Прелестные ножки», и была вырезана непристойная фигурка, изображавшая обнажённое женское тело. Когда-то давно подобные места привлекали кукловода своей желанной порочностью, но теперь он был слишком стар для подобных развлечений.

И, тем не менее, именно здесь мистер Девилс остановил его:

- Ну, вот мы и пришли! Добро пожаловать в трактир «Прелестные ножки»!

Дверь заведения отворилась легко и беззвучно, лишь входя внутрь, кукловод задел головой небольшой колокольчик, сразу же возвестивший хозяев о приходе гостей.

И тут же, не успела закрыться дверь, в помещение, представлявшей собой стойку трактирщика и несколько столов, с лестницы слетел толстопузый дядечка в фиолетовых одеждах. На голове красовалась сбитая набекрень шапочка, смотревшаяся на нём, как на корове седло. Толстое лицо с заросшими неровной щетиной мышиного цвета щеками исказила довольная улыбка, открывшая жёлтые зубы.

- О, здравствуйте, мистер Девилс, - радушно пролепетал он, - здравствуйте гость мистера Девилса! Почтенные господа желают видеть наших девочек?

Кукловод окончательно уверился в том, что действительно попал именно в бордель, но плотские желания давно не терзали его тело, да и денег, чтобы удовлетворить оные, в дырявых карманах не водилось уже давненько, а потому и девочки ему были безразличны.

- Нет, Гарольд, - ответил мистер Девилс, снимая шляпу и вешая её на вешалку у входа – под ней оказались аккуратно уложенные блестящие тёмные волосы, с идеально ровным пробором справа, - Я и этот почтенный господин пришли сюда вовсе не на девочек поглядеть. Скажи-ка мне лучше, здесь ли ещё твой повар? Мы бы очень хотели очень недурно отужинать, и я готов за это столь же недурно заплатить, - мужчина подмигнул, похлопывая себя по карману.

На лице хозяина нарисовалось некоторое разочарование, но оно тут же улетучилось, уступив место ещё более довольной улыбке:

- Конечно, Яков ещё здесь! – воскликнул он, - Яков, надо сказать, - добавил Гарольд, обращаясь уже к кукловоду, - хоть и немец, но повар превосходный, вот увидите! Яков! Яков, чёрт тебя за ногу дери! Иди сюда, сучий-ты-сын! Почтенные господа желают ужинать!

Из маленькой дверки за стойкой, которую старик сначала не заметил, выплыл маленький пухленький человек, который принялся что-то готовить.

Хозяин хотел уже было попрощаться с гостями и уйти наверх, но добавил:

- А пару девочек я всё-таки пошлю! Уверяю вас, господа, что вам понравятся наши девочки! – с этими словами он, с прытью, несвойственной людям его габаритов, взбежал по лестнице.

- Может присядем? – предложил мистер Девилс, указав на один из столиков. Старик кивнул, и они расположились на деревянных стульях.

Новый знакомый извлёк из-за пазухи крупную бумажную палочку коричневого цвета, затем поджёг от одной из свеч, освещавших заведение. Он вдохнул через палочку, после чего с выражением наслаждения на лице выпустил тонкую струйку серого дыма.

- Новая забава из-за моря, - сказал мистер Девилс, видимо, заметив удивление кукловода, - Называется сигара. Необыкновенная вещь! Нет, вы попробуйте-попробуйте! – протянул он палочку «сигару».

Недоверчиво старик взял сигару из рук нового знакомого, но любопытство и страх обидеть столь значимого человека заставили его вдохнуть через неё. Горячий воздух обжёг горло, и кукловод зашёлся в кашле.

- О, дорогой, знаю, в первый раз сигары на многих так действуют. Ну, ничего, вам ещё понравится.

Старик смолчал, проглатывая между тем вылетевшие в рот сгустки крови.

- Пока Яков готовит наш с вами ужин, - вновь заговорил мистер Девилс, - предлагаю обсудить дело, по которому я к вам пришёл.

Кукловод сдержанно кивнул.

- Я знаю, что сегодня на вас напала стража короля, - сказал новый знакомый.

Сказал так, будто не произнёс ничего не обычного, но волна страха мгновенно прокатилась по спине старика. Он съёжился и недоверчиво взглянул на дверь, боясь увидеть там конвой городской полиции, или вовсе, королевских стражников.

- Скажите, вы хотели бы отомстить?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что пронзил воздух опалённой стрелой, расколов время на «до» и «после». Это были страшные слова. Слова, за которые могли лишить не только языка, но и головы.

Кукловод молчал. Он просто боялся что-либо говорить.

- Бросьте, не молчите, я не королевский дознаватель, - со смехом бросил мистер Девилс, - Ваш король мне самому поперёк горла стоит, поэтому я и обратился к вам. Неужели вам не обидно за то, как с вами обошлись? Ведь это же не справедливо, вы не заслужили такого отвращения к себе!

И вместе с тем, как говорил мистер Девилс, в душе кукловода росло то чувство обиды, которое до этого заглушали боль и отвращение к самому себе. Да, он хотел, всеми фибрами души жаждал отмщения. К концу речи нового знакомого он уже ничего не желал так, как возмездия.

- Но что я могу сделать, я же простой кукловод?!

Новый знакомый усмехнулся.

- О, не беспокойтесь на этот счёт, я всё сделаю сам. Всё, что нужно вам – это сыграть одну сказку в вашем театре. Всего один маленький спектакль - и всё! И тогда все, все кто вас обидел, будут наказаны!

- Но… но ведь у меня больше нет театра. И кукол у меня тоже нет.

- Дорогой вы мой, - с выражением умиления на лице пролепетал мистер Девилс, - об этом я уже позаботился. Вы будете играть в театре, который я построил. И играть вы будете моими куклами. Неправда ли здорово. Я даю вам всё, что необходимо, а взамен вы лишь исполняете одну небольшую сказку с грустным для ваших обидчиков концом! Ну что, по рукам?

Мистер Девилс стянул с руки белую перчатку, и протянул аристократическую ладонь, с идеально ровной, почти атласной кожей.

Кукловод колебался. Он желал этого, желал, но боялся, боялся, что это всё обман, фикция, что сейчас, вот прямо сейчас в кабак влетят вооружённые до зубов громилы, и его собеседник всё же окажется королевским дознавателем, и завтрашний рассвет он встретит уже на эшафоте, под рёв возбуждённой толпы, глядя на солнце навек остекленевшими глазами.

- Ну же, - сказал мистер Девилс нетерпеливо.

Кукловод сглотнул. Закрыл глаза. На лбу проступил крупный холодный пот.

- По рукам, - сказал старик. Протянул сморщенную немощную ладонь.

И они пожали друг другу руки.

- Дорогие господа, ваш ужин подан! – сказал внезапно появившийся рядом повар.

Кукловод взглянул на столик, который только что был пустым, и глаза его округлились от смеси удивления и восторга. В тарелках дымилось свежее жареное мясо с овощным рагу! Да в последний раз он так сытно ужинал лет десять назад!

Не заботясь более о приличиях, кукловод набросился на еду как голодный волк на падаль, а мистер Девилс от этого искренне смеялся. Не прошло и двух минут, как он проглотил всё, что было в тарелке. А новый знакомый, медленно пережёвывая кусочек мяса, отметил:

- Не правда ли аппетит, как в молодости.

И кукловод внутренне с ним согласился.

- Кстати об этом. Для меня очень важно, чтобы вы были молоды, но не переживайте, об этом я тоже уже позаботился.

Кукловод был крайне удивлён.

- Но как? Я же стар!

- Вы в этом уверены? Тогда взгляните вон в то зеркало.

И кукловод действительно увидел на одной из стен зеркало. Зеркало висело там, где, он мог в этом поклясться, его точно раньше не было.

Но не это было самое странное. Из зеркала на него смотрел молодой, здоровый, свежий… он. Недоверчиво он поднёс руки к лицу, боясь, что это всё обман, ощупывал каждый сантиметр своей кожи. Но нет, это был он. Внезапно помолодевший он.

- Кто вы? – шёпотом спросил кукловод.

Мистер Девилс улыбнулся.

- Считайте, что я просто высшая сила, которая помогает страждущим и всегда за справедливость.

В это время сверху зашуршали платья. Это спускались обещанные девочки. И кукловод тут же почувствовал неутолимое, давно позабытое, желание плоти.

Мистер Девилс вновь широко улыбнулся, обнажая белоснежные зубы.

- Да, побочный эффект молодости. Кстати, мне кажется, что там идёт Вивьен, которая так понравилась вам этим утром. Пожалуй, пойдём наверх, нехорошо заставлять прелестных дам ожидать! – с этими словами он схватил тростью шляпу и пошёл наверх.

А кукловод, не веря собственному счастью, впервые за долгие годы ясно видя и легко дыша, пошёл за ним.

***

Никогда ещё кукловод не был так счастлив. Он стоял за кулисами своего нового театра и не мог нарадоваться. Огромный зрительский зал, в котором могло поместиться едва не полгорода, был полон до отказа. Даже в рядах между сидениями и позади них стояли люди, желавшие поскорее увидеть спектакль. Даже в театре оперы, известном светском месте, где бывал каждый уважающий себя почтенный господин, никогда не случалось такого «ажиотажа». Кукловод не знал значения этого слова, но именно так мистер Девилс называл всю охватившую новый кукольный театр оживлённую восторженную суматоху. А в первом ряду в зелёном платье сидела его возлюбленная. Такая хорошенькая, такая нежная, такая чистая Вивьен.

Сегодня была премьера спектакля, гениальной, неподражаемой, великолепной трагедии, написанной мистером Девилсом. О, благословенный мистер Девилс! Его благодетель, доброту и участие которого он не забудет вовек!

Докурив сигару, коих у него теперь было в достатке, кукловод взошёл на площадку над сценой, с которой ему предстояло «руководить» спектаклем.

В зрительном зале, как по команде, воцарилась тишина.

- Здравствуйте, дорогие зрители, - прогудел кукловод сверху, наслаждаясь своим помолодевшим голосом, заполнявшим весь зал и гулко отдававшимся от стен, что добавляло ему загадочности и воистину мистической таинственности, - сегодня мы поведаем вам одну загадочную историю. Давным-давно, в одной далёкой-далёкой стране, правил король. Он был очень воинственным королём, и ещё будучи совсем мальчишкой показал себя в войнах и завоевал уважение соседних государей.

На сцене появились куклы, изображавшие сражение. Марионетки, связанные тонкими, почти невидимыми зрительскому глазу, но невероятно прочными шёлковыми нитями, двигались, следуя каждому движению тонких изящных пальцев в белых перчатках. Среди них особо выделялась одна, самая красивая – король.

- Но шли годы, король взрослел, сил у него поубавилось. Потерял он свою молодость и красоту, а вместе с ними и хорошие манеры.

Красивая кукла удалилась со сцены, а на её месте появилась уродливая, изображавшая необычайно полного короля. Зрители в зале издали короткий смешок.

- А вместе с хорошими манерами короля улетучились и манеры всего высшего света. Наша история началась с того, что…

***

Чарльз и Вильям в очередной раз сопровождали короля и его свиту. Дамы весело похихикивали, государственные мужи трещали о делах и налогах, но и те, и другие старались угодить королю, ублажить которого каждый день становилось всё труднее и труднее.

Пистолеты болтались на поясах, а стражники дружно ржали над пошлыми анекдотами и обсуждали дворцовые интриги, немного приотстав от свиты, чтобы никто, не дай того Бог, не услышал их. По правде говоря, Чарльзу и Вильяму уже давно не приходилось исполнять свои прямые обязанности – народ был настолько запуган порядками в королевстве, что никто и никогда в здравом уме не решился бы напасть на государя со свитой, а фанатиков, как правило, вычисляла тайная полиция, поэтому королевский эскорт с охраной оставался скорее данью традиции, нежели необходимостью. А потому охранники развлекались шуточками и нисколько не следили за окрестностями, а уж если кто-то из прохожих не угодил его величеству, вот уж это было для них раздолье и веселье. Особенно им нравилось потешаться над стариками и женщинами. Первые были не в состоянии постоять за себя, а у вторых под юбками скрывались приятные сюрпризы.

Стражники шушукались между собой и не заметили, как одна из придворных дам, та, которая недавно изволила смеяться над несчастным стариком, сорвавшим пуговицу с королевского камзола, отстала от свиты, а потому её появление подле них оказалось для Чарльза и Вильяма совершенной неожиданностью.

Стражники взглянули на неё – и обомлели. Обычно, их никогда не прельщали дамы из благородного, высшего света. Они всегда осознавали, что никогда не могут и надеяться на внимание такой женщины, да и к чему им были леди из возвышенных сливок общества, когда подчас куда более миловидные бедные горожаночки оказывались куда сговорчивее, да и блудницы из борделя господина Гарольда могли в любой момент оказать им самые разнообразные услуги за довольно скромные деньги.

Но сегодня было иначе. Вильям и Чарльз чувствовали себя безвольными куклами, чувствовали, как незримые стрелы Эрота пронзали их сердца. И уже никогда они не могли бы стать такими, как прежде.

Чарльз ещё никогда не испытывал столь странного чувства – при взгляде на даму ему становилось не по себе. Он внезапно хотел стать самым богатым, самым сильным, самым красивым на свете, казалось, он мог сотворить всё на свете, лишь бы она принадлежала ему. Жажда обладания мешалась в нем с похотью.

Чарльз ничего не сказал, но переведя взгляд на Вильяма, без слов понял, что тот испытывает то же самое. И понял также и то, что Вильям тоже увидел его чувства.

В этот момент с ближайшего дома с воплем спрыгнула чёрная кошка и пробежала между ними. Они больше не были друзьями. Теперь они были соперниками.

«Друзьями! Ха! – мысленно засмеялся Чарльз, - Мы никогда и не были друзьями! Так, соратники по службе, не более!»

Он устремил на Вильяма полный ненависти взгляд. И встретил точно такой же.

***

А дама между тем заметила, что в раздумьях отстала от свиты, и поспешила вернуться на положенное место. Лишь краем глаза она успела увидеть, как стражники то смотрели на неё, с каким-то восхищением или даже благоговением, то переглядывались между собой с выражением сущей ненависти.

Это было ей очень знакомо. Ведь она в молодости отличалась красотой, да и сейчас ни у кого не повернулся бы язык сказать, что она дурна собой. Так что все сцены влюблённых юношей, их взгляды и поведение, были даме очень хорошо знакомы. Хотя стражники и не являлись юношами, но всё же дама сразу всё поняла.

Это одновременно и льстило ей – в столь почтенном возрасте, а даме было уже за сорок лет – каждый новый поклонник грел сердце женщине и воспринимался как своеобразный комплимент от общества – мол, вы всё ещё молоды и красивы; но вместе с тем это возмущало её натуру до всей глубины души – ведь она – замужняя дама, и эти двое как никто другой должны это знать.

Все эти переживания отразились на лице миссис Круллс тонкой морщинкой на лбу и сомкнутыми посеревшими губами. Она машинально шла среди светских дам, погружённая в душевные метания. Толстый муж, приближённый короля, был скупым и грубым человеком, и совсем ей не нравился. Будь на то её воля, никогда она не вышла бы за него замуж. И новые воздыхатели, как, впрочем, и все предыдущие, также не вызывали у неё никакого отклика, но почему-то именно сейчас её душа потребовала бунта. Миссис Круллс больше не хотела никому подчиняться. Ни мужу, ни обществу, никому. Это было так странно, так неожиданно…. Она никогда не могла даже подумать о таком, но теперь… теперь эти мысли сами лезли в её прелестную головку, и она никак не могла от них отделаться.

И вот она, довольно привлекательная и ещё не старая женщина, решилась на то, что осуждалось всем цивилизованным светом. Она решилась на интрижку. Она хотела свободы, хотела маленькой, покрытой мраком, тайны. Да и мимолётный роман с молодым воздыхателем изрядно потешил бы её самолюбие. В её голову даже закралась крамольная мысль о самой настоящей измене.

Но миссис Круллс была высокой утончённой натурой, по крайней мере, пыталась ей казаться, а потому не могла принять такого грязного и низкого действа. Вместо измены в самом низком и самом известном смысле этого слова, она решила совершить самый настоящий спектакль, устроить шоу, немыслимое для высшего света, какое нельзя было увидеть ни в одном театре.

И вот, хорошенькая женщина, оправив складки желтого платья и сдвинув шляпу немного на бок, натянув на лицо озорную и манящую улыбку, вновь, уже намеренно отстала от свиты.

Медленно приближаясь к стражникам, она с удовольствием подмечала на их лицах заинтересованность и дух соперничества. Да они были словно цепные псы, вот-вот готовые вцепиться друг в друга и вгрызться не на жизнь, а на смерть. Ох, как ей нравилось это молодое волнение! Что может быть лучше борьбы меж двух воздыхателей?! Новое развлечение начинало всё больше ей нравиться.

Тот, который был повыше и поплечистее, кажется, его звали Чарльз, сделал предупредительный шаг к сопернику, а потом чуть нагнал её.

- Миссис Круллс, что-то случилось? – со щенячьей преданностью в глазах (и откуда только она успела взяться) спросил он, - Вам нехорошо? Вас отвести к мужу?

- О, нет, что вы, - хохотнула она, целиком осознавая, что с этой секунды она уже падшая женщина, - Я совершенно здорова и прекрасно себя чувствую. Просто все эти светские разговоры…. Фи! Не хочу вдаваться во все эти сплетни и интриги. Это так низко и глупо!

На лице Чарльза нарисовалось недоумение.

А дама между тем заметила, что второй стражник медленно закипает. Его пальцы уже поигрывали на рукоятке пистолета. Это доставляло ей особый извращённый вид удовольствия. Но кровопролития прямо сейчас ей никак не хотелось. Тайный роман на стороне, это одно, но открытая дуэль между претендентами за обладание замужней женщиной – это совсем другое.

Она прильнула к уху Чарльза – тот этого не ожидал и даже испугался – и шепнула:

- Жду вас вечером в саду у нового театра, того, который вчера открылся, - она хитро подмигнула, - Приходите после вечерни. И не опаздывайте, иначе муж узнает, что вы до меня домогались.

Она отпрянула от ошарашенного, но в то же время счастливого стражника и поспешила к свите, совершенно не понимая причин своего поведения. Ей на секунду даже показалось, что это была вовсе не её воля, но она быстро отогнала эту мысль и предалась постыдным мечтам.

***

Первый акт кончился, занавес опустился, а в зале раздались сдержанные, больше уважительные, нежели восторженные, аплодисменты.

И кукловод понимал, что пока эта пьеса действительно выглядит слабо и непонятно. Но весь драматургический накал был ещё впереди.

Пока за кулисами шла смена декораций, кукловод выкурил ещё одну сигару.

Прозвучал звонок, и кукловод вернулся на свой помост, чтобы продолжить великое представление.

***

Чарльз не верил своему счастью и сидел на скамье у театра. Сегодня там шло какое-то ажиотажное выступление – говорили, что спектакль давал новый великолепный кукольник. Правда подробности его мало интересовали.

Гораздо больше стражника занимали собственные мысли, подчас самые пошлые и извращённые, какие только могут быть у мужчины его возраста. В фантазиях он уже вытворял с дамой всё то, что не всякий муж может себе с женой позволить, вожделел, жаждал её. И одновременно злорадствовал над менее удачливым Вильямом.

С самого утра, с той самой минуты, когда миссис Крулс шепнула ему на ухо заветные слова, он был озабочен лишь этим моментом. С нетерпением ждал конца прогулки его величества, с ещё большим нетерпением ждал вечера, и теперь сгорал от желания поскорее увидеть её. Она теперь была всем, чего он желал.

В глубине души он чувствовал, что что-то здесь не так, словно это желание ему навязали, но он наслаждался своим положением и не желал думать о таких вещах.

Наконец в глубине сада послышались шаги и шорох платья. Чарльз весь напрягся, надел на лицо маску лёгкого безразличия и отвернулся, будто разглядывая что-то в другом конце сквера. Но стоило шагам остановиться совсем рядом, и стражник, услышав привлекающий внимание кашель, тут же вскочил со скамьи и вытянулся по струнке. Чуть не приставив руку козырьком по служебной привычке, он немного растерялся, но миссис Круллс спасла его от глупости, протянув руку. Поняв знак, Чарльз взял ладонь и поцеловал её в поклоне.

- Я так долго ждал вас, миссис Круллс, - прошептал стражник, подавляя вновь захлестнувшее его чувство восхищения и похоти.

Дама скривила лицо.

- О, бросьте. Не надо миссис Круллс, - строго, но вместе с тем немного ласково сказала она, - Для вас я теперь просто Сьюзен. Не правда ли, здесь хорошо?

Чарльз опешил от такой к себе снисходительности, а потому промычал что-то невнятное.

А дама улыбнулась. Встала на носочки. И впилась в его лицо поцелуем.

***

Дама сама не поняла, как её талия оказалась в руках стражника, а губы на его лице. Она точно помнила, что сделала это сама, но это было словно не её желание. И всё же это доставило ей некоторое удовольствие.

Оторвав, наконец, свои губы от его, Сьюзен взглянула на своего первого любовника – теперь она могла назвать его так. На нём было выражение удовольствия, похоти и недоумения.

И это ее полностью устраивало.

Взглянула в его глаза. И окунулась в омут удовольствий и разврата с головой….

Прошло не меньше двух часов, прежде чем Чарльз, наконец, вышел из сада. Пошатываясь, он шёл по улице, вытирая ладонью пот со лба. Но это не помогало, потому что и сама ладонь была не суше лба. Сьюзен ушла незадолго до него, со смятым платьем и таким же мокрым лицом, но лицо это, так же, как теперь и его, выражало блаженное удовольствие.

Так он и шёл, с тупой довольной миной. Он даже не позаботился о том, чтобы запахнуть сюртук и оправить скособоченные штаны. Поэтому Чарльз имел полное сходство с пьяным человеком.

Возможно, если бы он был пьян по-настоящему, ему бы не удалось избежать порчи лица, но к счастью, стражник вовремя заметил летящий в него кулак. Годы выучки сделали всё за него, и Чарльз, не задумываясь ни на секунду, увернулся, схватил нападающего за предплечье и опрокинул ударом колена в грудь.

Поставив ногу на поверженного нападавшего, стражник взглянул ему в лицо. И увидел…

Вильяма. Под его ногой на земле трепыхался красный от злобы и напряжения товарищ по службе.

- Ты не достоин её! – просипел Вильям, пытаясь достать бывшего друга кулаками.

- Можно подумать, что ты достоин! – сплюнул Чарльз, и плевок прилетел прямо в лицо лежащему на земле собеседнику, - Не лезь, а? Ты уже проиграл. Она выбрала не тебя. Прими это.

- Нет! – захрипел Вильям, - Ты лжёшь! Она не могла выбрать такого как ты!

Чарльз тяжело вздохнул и одним ударом отправил противника в нокаут. И кто сказал, что лежачих бить нельзя?

***

Мужская половина зала взорвалась овациями, женщины утирали слёзы умиления, а занавес вновь упал на сцену.

Кукловод спустился вниз и ушёл за сцену. Пока он разминал уже уставшие от возни с марионетками кисти, в проходе раздался шорох, и к нему вышла девушка.

- О, Вивьен! – кукловод оторвался от своего занятия, чтобы обнять и поцеловать возлюбленную, но тут же вернулся к растиранию запястий, - Ну как тебе спектакль? Не правда ли, здорово?!

Девушка склонила свою прелестную головку на бок. Здесь было темно, он видел лишь её силуэт, но и так она всё равно оставалась самой прекрасной.

- Ну ты же знаешь, что всё замечательно! Ты невероятно талантлив!

Вивьен прижалась к нему и положила голову на плечо.

- Ну что ты, причём здесь я? Это всё мистер Девилс, это он написал пьесу и построил этот театр. А я всего лишь кукловод.

- Но если бы не твой талант, эти куклы никогда бы не ожили! Ты подарил им жизнь! Посмотри в этот зал! Все эти люди пришли посмотреть на то, как играешь ты!

Кукловод взглянул в проход, через который был виден зрительский зал. И правда…. Неужели они все здесь из-за него?

Он не успел додумать. Раздался звонок, и кукловод, коротко чмокнув девушку, поспешил на свой «капитанский мостик».

***

Утро, как и каждый день на протяжении вот уже почти четырёх лет, началось с крика Гарольда:

- Девочки, подъём! Новый рабочий день уже начался, а значит скоро у нас появятся новые гости!

К слову, утро в трактире «Прелестные ножки» всегда начиналось в одиннадцать часов утра. А в связи с тем, что работать крошкам Гарольда приходилось до шести утра, спали они крайне мало. Лишь молодость тел позволяла переносить всё это бесследно.

Жанетт повернулась на бок и уставилась на пустую половину постели. Вот уже год, как она была личной наложницей хозяина борделя. Хотя, толстопузый господин по своему желанию мог с известными целями заглянуть к любой своей подопечной, но именно к ней он заглядывал чаще всего. Конечно, когда она не была занята другими клиентами, ведь звон монет в кармане Гарольд ценил куда больше ночей с ней. В конце концов, она простая проститутка, а не королева Изольда.

- К тебе это тоже относится, - в приоткрывшуюся деревянную дверь просунулась небритая рожа, которая совсем недавно пускала слюни на подушку рядом с ней, - На твои прелестные ножки, ну и на прочие прелести, уже нашёлся наш прелестный постоянный гость, который готов заплатить прелестную сумму. Так что одевайся, мистер Круллс ждать не будет.

Дверь закрылась.

- О, Господи! – прошипела Жанетт, закатив глаза, - опять этот жирный вонючий мешок денег!

Она села, и суконное одеяло сползло с её аккуратной маленькой грудки, оголив те самые прелести, которые так привлекали мистера Круллса.

Жанетт встала с постели и, сверкая наготой, пошла к зеркалу, где стояло ведро с водой. Умывшись, она села на табуретку перед зеркалом и принялась наводить марафет. Расчесалась, уложила белые волосы, накрасила лицо. После надела белье и ядовито оранжевое платье.

На всё это у Жанетт ушло не более получаса.

И вот она спустилась в залу. За одним из столиков сидел её мучитель и доедал половину цыплёнка, запивая бокалом красного вина.

В этот момент она подумала: «Ох, как же хорошо Вивьен! Нашла себе этого симпатичного актёра, который находит средства выкупать её каждый день, и не ложится под этих …»

Подходящего слова Жанетт не нашла, но это и не понадобилось, потому что остатки бедной птицы уже отправились в бездонное брюхо мистера Круллса, и тот, взяв купленную девочку под локоток, вывел её из трактира. У дверей, как и всегда, стоял экипаж, в который они и загрузились.

Лошади тронулись, и за стенками кареты начался ровный топот копыт. Пока мистер Круллс сидел и решал дела со слугой, который был тут же, Жанетт смотрела в окошко на затянутый тонкой пеленой тумана город. Город, в котором она родилась и выросла, город, который подарил ей детство, а затем отнял у неё всё, враз высосал из неё душу. Ей теперь было двадцать, и она в дочери годилась своему мучителю, но почему-то была уверена в том, что ему никогда не было так тяжело.

Вот в окне промелькнул театр ухажёра её подруги. Жанетт вздохнула, ещё раз взглянула на вонючий мешок денег рядом, и вновь опустилась в свои мысли.

И почему повезло не ей? Разве Вивьен чем-то лучше её? Ведь она точно такая же проститутка, даже не такая красивая. Но лакомый кусочек достался ей….

Вот мимо пронёсся дом, в котором она когда-то родилась. Здесь жила её мать, Ребекка Дюссон. Она была когда-то кухаркой при доме Круллсов. Правда вряд ли её мучитель знает об этом….

Наконец, экипаж остановился у большого особняка, впрочем, этот особняк Жанетт тоже уже не раз видела. Мистер Круллс выбрался из кареты и помог девушке, после чего отпустил кучера. Когда карета отъехала, он взял проститутку под локоть и повёл по мощёной дорожке. По её бокам были насажены кусты, и Жанетт едва не цеплялась за них пышным подолом платья. Они уже были у самого дома, когда им навстречу буквально бегом вылетела жена её мучителя. На бегу улыбнувшись мужу и ткнувшись в его обрюзгшую щеку, миссис Круллс скрылась из виду.

«Бедняжка, - подумала Жанетт, - Она каждый раз нас видит, и даже не догадывается, что её благоверный водит в дом проституток. Или даже знает, но вынуждена терпеть! А потом ещё и спать с этим смердящим мешком дерьма! Как я его ненавижу!»

Войдя в особняк, они сразу же отправились в спальню по знакомой дороге. Слишком знакомой.

***

Король Ульрих вновь вышел на прогулку. Почти сразу он заметил, что в свите недостаёт одной из его фавориток. Но это мало огорчало его. Куда больше его заинтересовал отсутствующий стражник.

«Куда делся этот лоботряс?! Не явится к середине прогулки – велю его повесить!»

И довольный своим гениально-жестоким решением, он продолжил прогулку, весело насвистывая. Придворные дамы развлекали его, все как одна пытаясь угодить и попасть в его расположение. Каждая из них готова была хоть сейчас прыгнуть к нему в койку, лишь бы заручиться выгодным положением в обществе. И мало того, мужья поддерживали их в этом начинании.

И только та самая фаворитка, которая так привлекала его, возбуждала его плотское желание, которого уже давно не могла вызвать его собственная жена, всё никак не давалась ему.

Они гуляли, гуляли, а между тем в толпу встроилось двое. И очень скоро стражник Чарльз и миссис Круллс оказались на своих местах. Стражник был подозрительно потен, а фаворитка подозрительно свежа и румяна.

Королю Ульриху вовсе не надо было быть знатоком в плотских утехах, чтобы мгновенно раскусить их. В его голове тут же созрел хитроумный план…

Прогулка кончилась, и свита начала расходиться. Миссис Круллс очень удивилась, когда король попросил её остаться. Однако согласилась, и скоро оказалась в небольшой, но дорого обставленной комнате, видимо служившей королю кабинетом.

Они присели.

- Я пригласил вас чтобы обсудить один очень пикантный вопрос, - начал монарх.

Миссис Крулс ожидающе смотрела на него.

- Говоря в общих чертах, мне известно о вашей преступной связи с моим стражником.

Сьюзен должна была, наверное, ужаснуться, однако она не испытала ничего, словно ей сказали вещь, которая и без того была очевидна.

- И я бы не хотел разглашать вашу тайну, - продолжал государь, - Но мне кое-что от вас нужно….

Миссис Круллс хмыкнула.

- И что же?

- Видите ли, моя жена уже давно не интересна мне как женщина. Зато вы….

- То есть вы предлагаете мне вступить в одну преступную связь, чтобы скрыть другую?

И тут она впервые со всей ясностью почувствовала, что это не её слова. Нет, кто-то другой говорил её губами вместо нее, а она не могла этому сопротивляться.

Король смешался, услышав такой прямой вопрос, но все же несколько погодя кивнул.

Сьюзен встала.

- Тогда не будем терять времени.

И потянула за шнурок корсета….

***

Был уже поздний вечер, и Жанетт возвращалась в трактир. Туман над городом сгущался. Тёмные кварталы давили на неё. Из сточных канав пахло помоями, мертвечиной и испражнениями.

Запах. Как же ей отвратен был этот запах. Запах нищеты, болезней, беспомощности. Именно там она оказалась, когда внезапно умерла мать. И так она жила, пока её не подобрал Гарольд.

При одном воспоминании об этом её пробирала дрожь. И именно поэтому она ещё больше чуралась бездомных и попрошаек.

Она завернула в очередной переулок. И здесь оказалась целая толпа нищих. Они сидели кучками и пытались согреть друг друга. Жанетт и сама почувствовала, что с наступлением темноты в городе стало холодно.

И тут её охватила паника. Бездомные. Кругом опять бездомные.

Она бросилась бежать….

А в доме мистера Круллса, между тем, находился необычный гость. Ещё никогда он не принимал у себя стражников.

Однако гость, назвавшийся Вильямом, обещал рассказать что-то очень важное по поводу его жены, поэтому мистер Круллс был крайне заинтригован.

Он сидел в кресле с бокалом вина, а стражник стоял, напротив.

- Вы говорили, что хотите рассказать мне что-то важное?

- Да, сир. Ваша жена. Мне стала известна про неё одна компрометирующая информация.

- Надо же? Я весь внимание.

- Но я хотел бы, чтобы вы выполнили в ответ на это одну мою просьбу.

- Хорошо. Так что же?

- Миссис Круллс… В общем… Она вам изменяет.

- Да? – хмыкнул мистер Крулс, - И с кем же?

- С моим напарником, сир. Королевским стражником Чарльзом Уилсоном.

- Я услышал вас. И что же вы хотите за это?

- Я хочу, чтобы этот выродок… прошу прощения, сир, чтобы любовник вашей жены понёс наказание.

- Можешь на этот счёт не беспокоиться. Впрочем, … Не переживай. Утром вас повесят вместе, сможешь убедиться.

- Но сир!..

- Доносить на товарища – дело неблагородное, недостойное службы в королевской страже….

***

Чарльз ничего не успел понять. Его схватили солдаты и поволокли в темницу. По голове ударило что-то тяжёлое….

***

Сьюзен отняла свои губы от губ короля и села. Она чувствовала в себе утихающую вибрацию его плоти. На писчем столе государя была разбросана одежда, а сами любовники расположились на холодном деревянном полу. Потные тела вздымались в такт дыханию. И кто же мог подумать, что именно в этот момент откроется дверь…

Узнав, что жена всё ещё во дворце, мистер Круллс направился прямо туда. И каково же было его удивление, когда он застал её… верхом на короле.

Он почувствовал, словно кто-то управляет им. Рука сама взялась за ножку табурета…. Кровь окропила его запястья…. В ужасе он бежал из дворца….

***

Мистер Круллс был страшно напуган. Он сам до конца не мог понять, что с ним произошло. Словно кто-то изнутри управлял им. Ведь он точно не хотел ничего такого!

Но это случилось, и безутешный мистер Круллс не мог найти себе покоя. Он чувствовал, что ему нужен человек, с которым он мог бы поговорить…

Он отправился в трактир.

Двери, как всегда, были открыты. Перебросившись парой слов с Гарольдом, мистер Круллс сел за стол.

***

В дверь просунулась голова хозяина трактира.

- Твой постоянный клиент пришёл. Он хочет поговорить.

Жанетт удивилась. Второй раз за день?! Поговорить?! Уж чего-чего, а поговорить за все это время он не предлагал ей ни разу. Но, воля клиента есть воля клиента.

Сборы не заняли много времени, ведь она уже была одета. Спустившись вниз, Жанетт обнаружила мистера Круллса за одним из столиков. Он был неожиданно осунувшимся, обмякшим и… несчастным. Впервые за всё это время она увидела своего мучителя несчастным.

Подобрав подол платья, Жанетт села напротив.

- Вы звали меня.

Мистер Круллс кивнул.

- Жанетт… Мне не к кому больше пойти... – начал он, - я совершил страшную вещь, я не знаю, что мне делать, как мириться со своей совестью, таким как я нет прощенья….

Он замолчал, слова словно не шли из него.

- Что же вы такое совершили?

Но побледневший мучитель не ответил. Он, словно человек отчаянно чего-то избегающий, переменил тему:

- Ох, как же ты похожа на одну женщину. Давным-давно я знал одну прекрасную девушку, она была служанкой в доме моего отца…. Как же её звали…. Ребекка… Ребекка Дюссон! Ох, она была само очарование…. Как же ты похожа на неё!

Жанетт хмыкнула.

- Это вовсе не удивительно. Ребекка Дюссон была моей матерью.

Смертельная бледность поразила лицо мистера Крулса.

- Бекки? Бекки была твоей матерью?

Жанетт кивнула.

- О Боже!

Мистер Круллс закрыл лицо руками, его тело пробила дрожь.

Несколько минут он не двигался.

- Господи! – наконец сказал он, - Как же так?!

- Что такое? – не удержалась Жанетт. Её уже саму терзал интерес. Она вовсе не испытывала жалости к этому, без сомнения, несчастному человеку. Однако теперь он интриговал её.

- Жанетт, - мужчина поднял на неё заплаканное лицо, - не знаю, как тебе сказать, но возможно… ты моя дочь.

***

Жанетт, вся в слезах, бежала по улице.

«Боже! За что?! Что я такого сделала?! О Боже! Неужели…. Неужели я спала со своим отцом?! Какая же я мерзкая! Но как?! За что?!»

Из-за поворота показалась река.

***

Вот и кончилась премьерная неделя спектакля.

Кукловод укладывал в чемодан куклы, а на одной из скамей, в пустующем зале, сидела Вивьен.

Этот спектакль принёс кукловоду немалую прибыль. Конечно, он догадывался, что всю её он отдаст мистеру Девилсу, но взамен он получил гораздо большее. Известность. Теперь его знали во всем городе, даже больше, во всей стране!

Но и это было не главное.

До него уже дошли слухи об убийстве короля и его любовницы, о повешении двух королевских стражников и о девушке, бросившейся с моста. Всё сбылось, и кукловод был очень рад этому. Тайком, чтобы Вивьен не заметила, он улыбался этому.

Дверь распахнулась, и в театр бодрой походкой с сигарой в зубах, поигрывая тростью, вошёл как всегда безукоризненный мистер Девилс.

- О! Вы уже закончили? Как жаль, я думал, что успею хоть на один спектакль.

Кукловод встретил его с улыбкой.

- Да, мы уже закончили. Всё прошло безупречно! Думаю, что мы в расчёте?

- Боюсь, что нет, молодой человек, не спешите? Вы кое-что мне ещё должны.

- Прибыль? Пожалуйста, она вся в кассе.

- О, нет. Меня волнует совсем не прибыль. Ты должен мне нечто куда более весомое.

- Я вас не понимаю.

- Душу, молодой человек, вы должны мне душу.

Кукловод с недоумением посмотрел на своего благодетеля.

- Не понимаю о чём вы. Всё, что вам нужно, вы уже получили. Пойдём, Вивьен! До свидания, мистер Девилс, - кукловод накинул на плечи новенькое пальто, взял в рот сигару и хотел уже было идти к выходу, но ноги его не послушались.

С непониманием он обернулся.

Мистер Девилс улыбался, а в руках у него была… марионетка. Обычная кукла марионетка, только… похожая на кукловода.

- Знакомая вещица? - с ехидством спросил Девилс, - Точно такими же ты играл весь свой спектакль. Это заморская диковинка, такая же, как сигара, которую ты только что вставил в рот. Она называется Кукла Вуду.

У кукловода расширились глаза. Что-то всколыхнулось в его подсознании.

- Да, это кукла Вуду, и она позволяет управлять людьми, - продолжил Девилс, - Тебе ведь нравится управлять людьми, кукловод, не так ли? Тебе ведь так понравилось рулить людьми! Почти так же, как своими марионетками! А теперь ты сам можешь попробовать, каково это, быть куклой в чужих руках – теперь ты – моя марионетка!

Кукловод встал в ступор.

- Нет, я не твоя марионетка, - прошептал он.

- А кто же ты?

- Я…

- Что, кукловод? Не можешь вспомнить своё имя? Так это не удивительно, потому что только хозяин даёт имя своей марионетке.

Мистер Девилс, злорадно усмехаясь, натянул на руку белую перчатку с ниточками. И кукловод с ужасом почувствовал покалывание в руках и ногах.

- А теперь мы с вами поставим одну очень интересную пьесу с плохим концом, - хохотнул Девилс, - Пьесу о том, как старый кукловод влюбился в проститутку, вернул себе молодость, добился богатства, славы, любви этой проститутки, но вдруг осознал, что не может жить с женщиной, которую имела половина страны, а смыть его позор способна только смерть!

Кукловод взглянул на Вивьен, которая вжалась в стену и дрожала как осиновый лист. И вновь повернулся к Девилсу.

- Ну, что же, не будем откладывать веселье, - усмехнулся тот, и кукла повисла на ниточках, - Ведь вся потеха впереди! Так начнётся спектакль! – злорадно захохотал мистер Девилс, - И вспомнил наш незадачливый кукловод о тёмном прошлом своей возлюбленной, - загрохотал он, и голос его оказался куда громче, чем был раньше, словно не стены театра усиливали его, но он сам рвался гремящим воем из-под содрогающейся земли, - И возгорелся он ревностью ко всем тем мужчинам, которые были у неё до него.

В голове у кукловода что-то переклинило, и он внезапно почувствовал… Ревность. Всем своим сердцем, насколько это было только возможно, он ревновал свою возлюбленную к её прошлому.

Палец Девилса дёрнулся, и рука кукловода поднялась. Дернулся другой, и голова повернулась к смертельно бледной Вивьен, которая жалась к стене, искала глазами пути к побегу, но их не было.

Что-то колыхнулось в душе кукловода, тень былой любви, но она была слаба. Всё его существо занимала ревность.

- Не стерпел кукловод тех оскорблений, которые нанесло ему прошлое жены, не стерпел ужасного позора, и задушил её! – прогрохотал Девилс.

И кукловод пошёл на Вивьен. Её ошалелые глаза искали выхода, смотрели на него со страхом и жалобностью, но сам он жалости теперь не знал. Пальцы мёртвой хваткой сомкнулись на тонкой шее, её лицо начало наливаться кровью, на глазах сначала покраснело, потом посинело. Но он был непреклонен. Руки трепыхались в воздухе, ноги брыкались, из горла возлюбленной шёл сип и бульканье.

Наконец, бездыханное тело осело по стене на пол.

И в тот же миг его отпустило.

«О Боже! Что я наделал!»

Кукловод обернулся.

И на него уставилось смеющееся лицо мистера Девилса.

Он больше не был кукловодом. Он стал куклой. Куклой, у которой нет имени.

Ищу человека!

Сухой, словно изюм, измождённый старец в одной лишь тряпке, обмотанной вокруг пояса, стоял посреди площади. Чело его почти облысело, и на коже блестели крупные капли пота, а на подбородке курчавилась неопрятная борода, в завитках которой застряли крошки хлеба. Одной рукой он опирался на длинный кривой деревянный посох, так тяжело, словно не мог держаться на ногах без него. Колени старика тряслись, а грудь тяжело вздымалась. В другой же руке он держал высоко поднятым над головой зажжённый фонарь. Это было странно, ведь высоко в небе сияло солнце, да и как может быть иначе в середине дня.

Вся площадь вокруг старца оказалась полна народу. Горожане гудели, перекрикивались между собой, гоготали и отпускали непристойные шутки.

- Что ищешь, старик? - со смехом спросил молодой крепкий грек, что стоял поблизости, - Что же это за диковина такая, что ты её днём с огнём сыскать не можешь?

Старец осклабился и ответил:

- Диковина действительно редкая. За всю свою жизнь, а живу я уже восьмой десяток, ни разу не видал я этой редкости.

- Так что же это? – тут же засмеялась рядом дородная женщина с сосудом под мышкой.

- Ищу человека! – выкрикнул старик в ответ.

- Да неужели ты слеп, старик, - расхохотался ещё один грек, - если ты нас не видишь? Вот же мы, люди!

- Нет здесь людей! – прокричал старик в ответ, - Ни одного не вижу!

Толпа неодобрительно загудела, в дальних рядах послышались недовольные возгласы, а кто-то даже предложил избить нахала.

- Кто это там такие дерзкие речи молвит?! – крикнул богато одетый грек с отвисающим вперед пузом и коротко остриженной чёрной бородой.

- Да Диоген это, кто же ещё! – крикнул кто-то ему в ответ, - Диоген из Синопа! Местный сумасшедший!

- Да он это! Вот помню, недавно он вышел из бани, и сказал, что народу в ней много, а людей никого! – вторил ему другой.

- Точно, так и было!

- Эй! Диоген! – крикнул кто-то ещё, - А ты чего из пифоса вылез! Неужто тебе там наскучило!

- А ещё он ощипал петуха! – продолжал кто-то, - И сказал, что он на человека похож больше нас!

- Ищу человека! – вновь заголосил старец.

- Да вот же мы! – ответили ему.

- Нет! Нет среди вас людей! Когда я говорил умные вещи, никто не слушал меня, но стоило мне защебетать птицей – и все на меня обернулись! Вот цена уму вашему! Нет, вы не люди!

- Да отстаньте от полоумного, пусть думает, что хочет!

- Но вот мы – мы люди!

- Нет среди вас людей! Грязь одна! Собаки – и те лучше вас!

- Да сам ты пёс шелудивый!

Толпа разразилась злобными возгласами, где-то началась драка, а с внезапно скрывшегося за тучами неба полил дождь.

***

Данил Петрович Смирнов, лучший автослесарь на своей СТО, отпер двери и ввалился в свою квартирку. Квартирка у него, надо сказать была соответствующая должности – то есть маленькая, обшарпанная, с видом на стену противоположного дома, плохой проводкой и ремонтом, который пережил Хрущёва, Брежнева, распад Союза и ещё кучу событий.

Данилу Петровичу было уже сорок лет. Крепкий мужичок, с небольшим пузом, рано появившейся лысиной и столь же ранней сединой, не сходящими с лица вот уже пятнадцать лет мешками под глазами, женой-стервой и двумя вечно шумными десятилетними детьми, он настолько устал от жизни, что перестал жить еще лет пять назад – с тех пор он лишь существовал.

Сегодня была пятница, а в пятницу Данил Петрович, по обыкновению, распечатывал заранее приготовленную бутылку водки, запирался в единственной комнате и выпивал всё до дна, предаваясь грустным мыслям, самокопанию и отрешенности от мира. Этот день не стал исключением. Вынув из холодильника очередную «поллитру», выгнав детей из комнаты на кухню, Данил Петрович заперся и уселся в старое, поеденное молью зелёное кресло с дырками от затушенных сигарет и пятнами от еды.

Он налил первую рюмку и выпил её сразу же, даже не взглянув на нарезанные солёные огурцы. Спирт обжёг сухое горло, и Смирнова передёрнуло. Однако тут же по жилам начало разливаться благостное тепло, поэтому он поспешил отправить вторую рюмку вслед за первой, дабы закрепить эффект. Лишь после третьей стопки усталый автослесарь понюхал закуску, да и то, не стал есть.

А когда первый кусочек всё-таки отправился в рот, Данил Петрович был уже изрядно пьян.

«Эх, и что же это за жизнь-то такая! – подумал он, как сотни раз думал до того в точно такие же пятничные вечера, - С кем живу я, с кем живу! Ни одной доброй души рядом! Жена – и та давно уже не любит и ходит к соседу на ужин».

Он прислушался – на кухне разговаривали дети. Жены слышно не было – стало быть и взаправду уже ушла к соседу.

«А на работе? Все эти грязные невоспитанные свиньи, с их неутихающим пошлыми анекдотами и соревнованиями кто-сколько раз жене изменял, - продолжал его внутренний голос, - Как только можно быть таким? – он почесал давно небритый подбородок, - Да разве же это – люди?»

Уже не в первый раз Данил Петрович думал об этом, и не в первый раз сам едва не забыл о том, что и сам недалеко ушёл от окружающих.

«Да и я, - спохватился он, - тоже хорош, ничего не скажешь. Нет бы детьми заняться, сижу тут с горя глаза водкой заливаю… А! Всё оно пустое. Все равно я им не нужен… Кому нужен такой дрянной отец…».

Данил Петрович расстегнул несколько пуговиц на потной рубашке и запустил пальцы в волосы, почёсывая грудь.

«Нет, это дело верное, все, все вокруг сволочи! Никого нормального нет, оно уж точно! – думал он, опрокидывая между тем новую рюмку, - Как жить в этом мире, где все вокруг – гниды, цепные псы, морды наглые?! Как я с ними живу?..»

Между тем вечер уже кончался, наступала ночь. Жена так и не вернулась от соседа, зато он мог поклясться, что слышит скрип кровати и стоны из-за стены. Стало быть, опять развлекаются.

«Разве могут так люди жить? – продолжал он свои раздумья, - Это же не жизнь, это суррогат какой-то! Да и они не люди! И я тоже! Все мы нелюди!» - сегодня он впервые пришёл к этой мысли, однако выбить теперь её из головы ему было бы очень сложно.

«А что, если?.. Да-да, а что, если найти настоящего человека? Так, как его искал Диоген? – Данил Петрович по молодости увлекался философией, и теперь ему вспомнился этот момент, - Точно! Найти настоящего человека? Я найду его! Завтра же!»

Эту ночь Данил Петрович не спал….

***

С самого утра в городе стояла полная неразбериха. И отчасти виной тому были люди, собравшиеся в толпу и следовавшие по городу все вместе. А шли они потому, что хотели узнать, чем всё кончится. Очень странно им было наблюдать за тем, как сорокалетний наполовину облысевший мужик расхаживает по улицам в трусах и с фонариком. К тому же этот полоумный всё время выкрикивал странные вещи про то, что он ищет какого-то человека. Данил Петрович шёл, почти бежал по улицам, шлёпая по тротуарам босыми ногами, и светил перед собой огромным автомобильным фонарём.

- Ищу человека! – голосил он, размахивая фонариком в разные стороны.

- Вот полоумный! – слышались крики из-за его спины.

Данил Петрович уже успел высказать своё недовольство всем и всеми. К кому бы он ни подходил, к детям ли, к взрослым ли, к старикам ли – он не находил среди них людей. Врачи и учителя, пожарные и полицейские, продавцы и дворники – всех он выбраковывал как не настоящих людей.

- Скажите, товарищ лейтенант, а почему мы его не забираем в обезьянник? – спрашивал у старшего по званию молодой сержант.

- Да погоди ты! – отмахивался тот, - Мне самому интересно, чем всё это дело кончится!

Толпа всё ширилась, зеваки, недовольные, любители «поугорать» - все смешались в этом стаде, следовавшем за полоумным вожаком.

- Ищу человека! – кричал Данил Петрович.

- Да ты сам человек, дебил пьяный!

- Нет! Я не человек! И вы все не люди! Грязь! Вон! Вон от меня! Я человека ищу!

Данил Петрович прошёл уже весь город, но так и не нашёл человека. Он уже отчаялся, когда увидел их.

Такие чистые, светлые, они стояли неподвижно за стеклом и смотрели на него, мрачно склонив головы. Белые тонкие тела с блестящими руками и сияющими одеяниями. Эти идеальные силуэты стояли за стеклом бутика.

- Вот же они, - прошептал Данил Петрович, - Вот же они! – прокричал он и подбежал к витрине, - Эй, смотрите! Вон там стоят люди! Настоящие!

Люди вокруг смотрели на эту комичную сцену и даже не знали, плакать им, или смеяться, а потому просто раскрыли рты. Да и как они должны были реагировать на то, что этот мужик в одних трусах подбежал к витрине и начал целовать стекло, за которым стояли… манекены.

- Да неужели вы их не видите?! – кричал Данил Петрович, - Вот же они, чистые, непогрешимые люди! Никому они не сделали зла, не совершали дурного! Нет! Вы не люди! Они – люди!

- Вот видишь, - прошептал лейтенант, - тут не обезьянник нужен. У него уже белочка, а это не в нашу контору. Звони в дурку, скажи, что у нас тут делирий.

А Данил Петрович тем временем, видя непонимание в глазах окружающих, окончательно обезумел.

- Да неужели вы не видите! – кинулся он к одному и схватил его за грудки, - Вот же они!

Он принялся кидаться от одного человека к другому, доказывая, что он видит других, настоящих людей.

Кто-то шарахался от сумасшедшего, кто-то пытался утихомирить его, кто-то даже пару раз дал ему по морде.

Когда приехали врачи из психиатрии, он был в абсолютно невменяемом состоянии. Он то замирал и шептал что-то о безгрешности и чистоте, то бросался на окружающих с криками о том, что они нелюди и должны брать пример с них, с настоящих «человеков», указывая на сверкающие за стеклом манекены.

Транквилизатор подействовал быстро.

- И всё же я видел настоящих людей, - прошептал Диоген засыпая.

Такси в рай

Алексей смотрел на перекрёсток. В нескольких метрах от него лежало тело. Среднего сложения мужчина лет сорока пяти, рябой, с непричёсанными чёрными волосами вокруг залысины и горбатой переносицей распластался на асфальте животом вниз в позе морской звезды. Голова была неестественно вывернута вверх, а из раны под разорванным серым пиджаком выбегала вишнёвая кровь. В бледной руке всё ещё был зажат надрывавшийся женским криком телефон. Его телефон в его руке.

Вдали всё ещё выла и сверкала проблесковым маяком пожарная машина.

Вокруг тела сгрудились люди, вздыхая и перешёптываясь. Женщины закрывали глаза детям, бабушки истово крестились и читали какие-то молитвы, кто-то пытался вызвать «скорую», хотя сам понимал, что вместо неё пора вызывать катафалк и звонить гробовщику.

Алексей отвёл взгляд от картины своей смерти – всё равно уже ничего не изменишь, так что попусту душу бередить. Жаль только жену с детьми. Каково это – услышать по телефону, как умирает твой любимый человек? Пуф – и всё. И нет человека. Алёна рыдала в телефон и громко звала его, умоляла, чтобы он отозвался. Да только все эти мольбы без толку. Теперь они остались одни. Ну, ничего, справятся, он им приличное состояние оставил, прожить безбедно смогут.

Он огляделся. Умереть-то, умерли, а дальше – что делать? Ответа пока не находилось. И Алексей не придумал ничего лучше, чем пойти вдоль по улице. Он обошёл сгрудившуюся вокруг его бездыханного тела толпу, в последний раз окинул взглядом разлёгшийся в кровавой луже труп, смотря уже чужими, безучастными, мёртвыми глазами, и пошёл вперёд, не оборачиваясь. Странно, но впервые за последние несколько лет жизни, мысль о смерти перестала занимать его именно тогда, когда он умер. Хотя…. Теперь его и мысли о жизни не особо занимали. Алексей просто шёл посреди дороги, сквозь него проносились автомобили, мотоциклисты петляли в междурядье, по тротуарам бежали горожане. Все они, точно так же, как и он пару минут назад, куда-то спешили. Это было так необычно – не чувствовать движения на улице и даже не ощущать, как сквозь тебя проходят предметы. Хотя, надо отдать должное, прикосновение пожарной машины, перед которой он перебегал дорогу, было вполне ощутимым.

Вот, сквозь него проехала «скорая» - наверняка та самая, которую вызвали, чтобы реанимировать его, не успевшую ещё остыть, плоть.

Идиллию нарушил таксист, сбивший его.

Сначала Алексей даже не понял, что произошло. Буквально на секунду, лишь на мгновение столкновения, он вновь почувствовал свою плоть. Он даже подумал, что внезапно ожил, однако капот машины, на которую его отбросило, разрушил эту догадку, пройдя сквозь него.

Алексей поднялся на ноги, и взглянул на наглеца, сбившего его. У тротуара, нарушая все возможные правила дорожного движения, боком к основному потоку, стояла лимонно-жёлтая сто десятая «Волга» с «шашечками» на дверях и оранжевым колпаком на крыше. Сначала Алексей не поверил своим глазам. Однако, присмотревшись, он уже не мог отрицать этого – на колпаке большими буквами было написано: «До Рая».

Сквозь эту машину проехал огромный грузовик с оранжевой кабиной, не нанеся ей никакого вреда. Но удивило Алексея не это. Когда он наконец оторвал свои глаза от такси, то увидел, что сзади за ней начинается длинная дорога из света, ведущая прямо в небеса, к солнцу.

Немного оправившись от изумления, Алексей подошёл к такси. За рулём сидел щупленький парень с загорелым лицом в веснушках, чёрными курчавыми волосами, покрытыми кепкой блином, и подкуренной сигаретой в жёлтых зубах.

- Здорово, начальник! – Алексей оперся о крышу машины, - Куда отвезти можешь?

- Ну здравствуй, клиент, - ответил тот, выдохнув дым, - У нас тут два маршрута – в рай, и в ад. А вам куда?

- В рай, конечно! – воскликнул Алексей.

- Только это не бесплатно, - добавил таксист, открывая заднюю дверь, просунув руку за своим сидением.

- Да не вопрос! – тут же ответил развеселившийся пассажир, - Вам в какой валюте? В рублях или долларах? У меня просто евро с собой нет, - добавил он, похлопывая по карманам в поисках бумажника.

- Э! Уважаемый! – таксист засмеялся и заговорил с сильным кавказским акцентом, которого не было раньше, - Я вижу ты меня не понял. У нас тут своя валюта, свои деньги, понимаешь? Мы тут добрыми делами расплачиваемся.

- Это как? – опешил Алексей.

- Ну вот, - акцент снова пропал, - Смотрите, вы вот сделали за всю жизнь какой-то объем добрых дел. Каждое из них имеет определённую значимость. Вот все те дела, которые ты сделал – это твой баланс. И если я окажу тебе услугу – то твой баланс уменьшится, а мой – увеличится. Теперь понял?

- Ага, - закивал Алексей, - а если у меня не останется после этой поездки добрых дел, то что?

- Ну, - протянул таксист, - Тогда тебя просто не пустят в рай, и ты, так же как я, будешь оказывать услуги вновь прибывшим, чтобы заработать на местечко в раю.

Алексей задумался.

- Пожалуй, я откажусь и пойду пешком.

- Воля ваша, - усмехнулся парнишка, - Только пешим туда года три ходу.

- Три года?! – воскликнул Алексей, - Это же слишком долго!

- Таковы условия. За этот путь душа сможет очиститься и попасть в рай даже без багажа добрых дел.

Мысли Алексея зароились. С одной стороны – его пугала возможность оказаться за бортом. Но с другой… три года! Нет, это был слишком большой срок.

- Ну, начальник, по рукам, я согласен!

Парнишка развернулся:

- Ну, по рукам, так по рукам!

Ладони ударились друг о друга, и Алексей сел в машину.

- Я советую вам пристегнутся, - сказал таксист и завёл двигатель.

- Да ладно, я уже умер, что ещё может случиться, - махнул рукой пассажир.

- Ну, как знаете, - хмыкнул водитель, включил передачу и нажал на педаль газа.

Ещё никогда Алексей не ездил так быстро. Его взгляд не успевал следить за тем, что творилось за окном, да ему и не было это интересно. Его внутренности, если бы они у него были, уже давно остались бы позади, но и без них он чувствовал себя отвратительно.

А когда машина резко затормозила, в переднем сидении откинулась емкость, и Алексея вытошнило в неё. Правда рвота была какая-то светящаяся.

Таксист развернулся и захохотал.

- По приезду – всегда, но в пути – никогда, - сказал он сквозь смех, и в его голосе послышалось что-то французское.

Алексей, насупившись, вышел из машины, бросил таксисту: «До свидания!», - и пошёл по облакам к золотым вратам рая.

Однако по приходу его ждал ангел с счётчиком Гейгера.

- Подождите, мы вас сейчас просканируем.

И он провёл датчиком вдоль Алексея. Аппарат усиленно затрещал, словно его навели на реактор в Чернобыле.

- Извините, но ваш баланс добрых дел ушёл в минус. Мы вынуждены отказать вам в месте в раю.

Чёрт побери! Как так-то?! Ведь чуял же – лохотрон! Но нет – повёлся!

И, понурив голову, Алексей тронулся в обратный путь.

Таксист стоял на прежнем месте.

- Ну, что, куда теперь? – спросил он, снимая свою кепку. Среди курчавых волос торчало два тоненьких рога, на которых плясали бесовские огоньки.

А рядом с ним, на оранжевом колпаке такси, светились огромные красные буквы «В Ад».

***

- Три года говоришь? – удивлённо раскрыл рот Максим, стоя на своём собственном окоченевшем трупе. Теперь ему уже не было холодно, но стоять на тридцатиградусном морозе в одних трусах по-прежнему было некомфортно, - Ну, нет, я на такое не подписывался.

Рябой таксист с горбатым носом хмыкнул.

- Ну, таковы правила. Выбор, как говорится, за тобой.

Максим нервно потёр руки.

- А, давай! Где наша не пропадала! Тебя как зовут-то, бомбила? – сказал он, забираясь на заднее сидение.

- При жизни звали Алексеем, - безразлично ответил водитель, - И, это, советую не брезговать ремнём безопасности.

- К чему он мне? Я итак уже сдох от холода, что мне ещё навредить может? – расхохотался пассажир.

- Как знаешь, - сказал Алексей.

И вдавил педаль газа в пол.

Нить Ариадны

- Ты всё запомнила? – старик сидел на табурете, и его хитон сполз с одной стороны на жёлтое загорелое плечо.

- Да, Дедал, - ответила девушка в коричневом хитоне до пят и сброшенном на плечи сером гиматии.

Они сидели в просторной мастерской, заставленной деревянными столами. Через огромное, но единственное, окно, задёрнутое полотном, в комнату попадал свет заходящего солнца, окрашивая всё в розово-оранжевые тона. Пол мастерской был завален стружкой и ошмётками затвердевшей глины. Попадались и кусочки сколотого мрамора. На полках стояли всевозможные диковинки, но девушка знала, что все они безделицы, по сравнению с теми «приспособлениями», которые мастер никогда и никому не показывал.

- Но на всякий случай я повторю ещё раз, - Дедал зарылся правой рукой в седую бороду, - завтра в полдень должны привезти афинян. Икар уже нашёл сообщников, и когда пленных будут ссаживать с корабля, они толпой налетят на конвой. У тебя будет около минуты, чтобы смешаться с ними. Икар выкрадет одну афинянку, и ты сможешь занять её место. Сегодня я спущусь в потайной ход и смогу внести в лабиринт меч. Я спрячу его под одним из камней. Место я помечу веточкой оливы. Но в лабиринте темно, поэтому будь внимательна. Заостряю внимание, смотри в оба! Хоть ты и изучила карту ловушек вдоль и поперёк, но ты никогда не видела их, так что не будь самонадеянной дурой и иди настолько аккуратно, насколько это вообще возможно, очень тебя прошу. И помни всё, чему тебя научил аларий Актор. В бою он явно более силён, чем я. И ещё. Да, ты царевна, но не забудь одеться нищенкой.

- Хорошо, мастер, - кивнула девушка.

- Царевна, - старик поправил хитон, - пришла пора сказать вам правду.

Девушка ухмыльнулась:

- Так я ещё не всё знаю, мастер Дедал?

- Я же просил не называть меня так, - пробормотал старик.

- А я просила не звать меня царевной, - ответила девушка.

- В общем…. Минотавр твой брат.

Брови царевны взлетели вверх на лоб, словно перепуганные галки.

- Дедал, неужели вы думали, что я вам поверю? Мастер, извините, но ведь вы известный врун.

Старик глубоко вздохнул.

- Царевна, неужели я похож на сумасшедшего, способного соврать подобное о столь высокой особе? Я бы не говорил вам такого, если бы сам не был свидетелем всего произошедшего. Это произошло тридцать лет назад, задолго до вашего рождения. Я тогда был ещё молодым мастером и только бежал из Афин. Ваш отец приютил меня в моём изгнании, взамен на службу. И любил наш царь в те поры захаживать по ночам в спальни, да всё мимо своей собственной. Матушка ваша, Пасифая, очень недовольна была этим… хмм… обстоятельством. И заколдовала она его. Любая женщина, с которой желал ваш отец возлечь, умирала от испущенной им скверны. Хитростью женщина по имени Прокида сумела исцелить вашего отца. Однако не забыла ваша матушка обиды своей. Чем прогневила Афродиту. И послал однажды отец морской Посейдон жертвенного быка, белизны неимоверной. Но не смог ваш отец убить животное, и принёс в жертву обычного племенного быка. А Афродита наслала на вашу матушку чары могучие, и полюбила она… быка. Да, царевна, она полюбила того самого белоснежного быка, посланного на землю Посейдоном. Тогда она пришла ко мне. И просила она меня слёзно, и приказывала, и хитростью взять пыталась, лишь бы я помог сойтись ей с этим тавром, - Дедал остановился и посмотрел на полотнище, закрывающее окно. Свет, проникавший из-под него, уже отливал пурпуром – дело шло к закату, - Да… Кабы я знал, что случится после, ни в жизнь не согласился бы помочь вашей матери. Но по ту пору я был слишком молод и… да не чего теперь уж греха таить, сам желал её. И выполнил я её просьбу. Смастерил я деревянную корову, и обтянул её шкурами настоящих. Поставили мы эту корову в саду, где пасся бык…. Так это и случилось….

Дедал встал и подошёл к царевне.

- Я всё понимаю, но…. Прежде чем вы вступите в лабиринт, я должен был признаться. Царевна… минотавр действительно ваш брат… я…. Я его, можно сказать, вот этими вот руками сотворил.

Голос старца дрожал, руки тряслись так, что сложно было поверить, будто это руки величайшего мастера во всей Элладе.

Царевна подняла глаза на Дедала. И засмеялась.

- Мастер, - сказала она, отдышавшись, - вам бы в театре с актёрами играть, вместе с Тиестом и ему подобными. Поклонниками Талии и Мельпомены. Да вы бы за пояс заткнули всех местных лицедеев!

Дедал опустил руки и сел.

- Не веришь….

- А как в это можно поверить? Чудовище, запертое в подземном лабиринте – дитя моей матери и жертвенного быка. Конечно. Это такой же бред, как то, что Солнце – это огромный раскалённый шар из воздуха! Все знают, что это Апполонова колесница!

- Ариадна! – бессильно выкрикнул Дедал.

Девушка с интересом наблюдала за стариком – что же он выкинет в следующую минуту?

- Идём, - великий мастер вскочил и, схватив царевну за руку, потащил в конец мастерской. Там, в дальнем углу, под тёмно-серым грязным полотнищем, была дверь. Она всегда была заперта. Однажды девушка уже пыталась попасть туда – без цели, просто из любопытства – тогда Дедал очень разозлился, долго её распекал и даже отказался ей помогать. «Пусть всякие Гераклы и Персеи кладут свои головы за тебя, у них как раз куча мускулов и совершенно нет мозга! Твоему Тесею это очень помогло!» - прокричал он тогда. И девушка даже не надеялась, что мастер простит её – ведь его «приспособления» были святыней для старца, он очень боялся, что их украдут. Но теперь Дедал сам тащил её к двери. Несколько секунд повозившись с каким-то хитроумным «механизмом», как сам старик называл некоторые из своих творений, он отворил дверь и впустил царевну внутрь. Сам он последовал за ней и плотно закрыл проход.

Глаза девушки разбежались. В просторной комнате было столько вещей, которым она даже не могла дать названия, что с трудом верилось во всё это. Здесь были и странные котлы, с трубами и лопастями, и огромный деревянный чан, похожий на колокол, и даже какое-то странное колесо, которое вращалось палочками, прикрепленными к железным чанам. На одной из стен висело две пары гигантских птичьих крыльев.

Но Дедал повёл её в самый тёмный угол, где, казалось, было совсем пусто. Однако вблизи оказалось, что там стояло что-то очень большое, накрытое чёрным, как сажа, полотняным пологом.

- Вот.., - сказал мастер, и сдёрнул ткань.

Перед царевной оказалась большая, с неё ростом, неподвижная корова, с коричневой свалявшейся шкурой. От неё пахло затхлостью и мышиными испражнениями.

- Это та самая корова, в которой ваша мать возлежала с Критским быком. Пасифая приказала мне уничтожить её, но я не стал этого делать. Царевна, вы знаете, что это я построил лабиринт. Но построил я его не просто так. Мне приказал ваш отец. Когда ваша мать исторгла из себя то безобразное чудовище, которое теперь вы кличете минотавром, царь хотел убить его, чтобы скрыть позор царицы. И никто бы ничего не узнал, ведь все считали, что тогда ребёнок родился мёртвым, но в Афинах был убит ваш брат. И царь решил преподать афинянам урок. Он приказал построить огромный лабиринт, тюрьму для минотавра, навсегда замуровав чудовище в стенах Кносского дворца …. Ну…. А дальше вы сами знаете.

Девушка переводила удивлённый взгляд с коровы на Дедала и вновь на корову. Не проронив ни слова, царевна пошла к двери. Старик выпустил её, и она села на один из верстаков.

- Значит брат…. Как такое вообще возможно? Дедал, это точно не глупая шутка?

- Я как никогда серьёзен с вами сегодня.

Ариадна покачала головой.

- Дедал?

- Да, моя царевна?

- А куда нам податься после того, как я спасу Тесея? Ведь отец не оставит всего этого просто так.

- Бегите к пристани. Мы с Икаром будем ждать вас там.

Солнце на улице уже село, и теперь из-под полотнища едва пробивались тонкие бордовые лучики, тут же рассыпавшиеся в тёмном воздухе мастерской.

- Мне нужно идти, Дедал.

Девушка встала и направилась к выходу из дома старца.

- Ариадна? – окликнул тот её, когда она уже была у двери.

- Да, Дедал?

- Набрось гиматий на голову. Не выдавай себя раньше времени.

Девушка кивнула, надела накидку на волосы, скрыв краем ткани лицо, и вышла. Двигаясь в тени домов, она шла вниз по улочке, неровно вымощенной камнями. Город был пуст в это время – приличные горожане разбрелись по домам к семьям, стража уже завершила обход, а местные жулики, проходимцы и хулиганы ещё только ждали своего часа. Одна она, одетая как простая рабыня, осторожно шла к южному концу города. Дойдя до края улицы, нищенка оглянулась, словно почувствовала слежку. Но город по-прежнему был пуст. Убедившись в этом, она свернула на другую улицу и сразу же вбежала в первый дом.

- Ариадна! – сказал высокий мужчина, встретивший её прямо за дверьми, - Наконец-то! Я уже подозревал, что вас с Дедалом схватили!

Он был смугл. На лице топорщилась не вычесанная круглая чёрная бородка, а в глазах горел бесовской огонёк. Под кожей играли сильные крепкие мышцы. Одет он был в один лишь зелёный хитон.

- Дедал меня задержал, - ответила Ариадна, сбрасывая гиматий, - ну, что же, приступим?

Мужчина молча проводил её в дальнюю часть дома, откуда они вышли в большой двор, обнесённый высокой стеной. Такую стену мог себе позволить далеко не каждый грек – это говорило о высоком положении хозяина дома. Двор представлял из себя прямоугольную плоскую площадку, засыпанную песком.

Мужчина вытащил из круглой каменной урны, стоявшей у входа в дом, два блестящих меча. Один он протянул девушке.

- Настоящие?

- Ариадна, неужели ты надеялась, что сегодня мы снова будем драться на деревянных? Не думаю, что минотавра можно убить таким.

- Хорошо, Актор, - она взяла протянутый меч. Он оказался намного тяжелее, чем деревянный, но многочасовые тренировки с аларием прошли не напрасно – оружие уверенно лежало в её руке. Оставалось лишь столь же уверенно им пользоваться.

- И зачем тебе это всё? Тесей давно уже мёртв, его не спасти, - сказал аларий, уходя в дальний угол площадки.

- Он жив, - ответила Ариадна, направляясь в противоположную сторону, - Я чувствую это. Ты не понимаешь

Он действительно не понимал. И не мог понять. Ведь с того самого дня, как Тесей поднял со дна океана кольцо Миноса и вручил ей, царевна чувствовала его сердцебиение. Оно то ускорялось, то замедлялось, то долбилось, как молот в кузне, то едва колыхалось. Ариадна чувствовала всё.

Противники стояли друг напротив друга, опустив мечи вниз. Клинок девушки холодил правую ногу.

- Начали, - сказал Актор и волком кинулся к Ариадне.

Она отскочила влево, взявшись за рукоять меча двумя руками, и едва успела ударом из-под низу парировать атаку воина, закрутив его клинок вокруг своего.

- Тебе не хватает скорости, минотавр не станет ждать полгода! – выкрикнул аларий, протягивая руку в выпаде. Он держал клинок одной рукой, ухватившись за рукоять почти у самой гарды.

Одним прыжком девушка ушла вновь влево и ударила вниз, затем шагнула к воину и плашмя саданула по запястью. Воин разжал ладонь, и меч со звоном упал на землю.

Актор кувыркнулся под клинком царевны, встал на колено, обхватив ладонями эфес меча Ариадны ниже её пальцев, и подался назад, ногой упёршись в её бедро. Девушка потеряла равновесие и перелетела через него, а воин отклонился влево, чтобы не попасть под летящее лезвие.

Вывернув руку царевны, мужчина вырвал клинок из её пальцев и резко отшатнулся назад, поэтому вытянутая царевной нога не задела лица.

- Следи за противником, - вновь подал он голос, - минотавр не расскажет тебе о своих действиях заранее.

Заминки, которую он сделал, хватило, чтобы царевна встала и прыгнула к нему. Проскочив под мечом алария, она схватила горсть песка и швырнула в лицо противнику. Ариадна подняла выбитый несколько секунд назад у противника клинок и прыгнула к отшатнувшемуся Актору.

Развернувшись в воздухе она с размаху нанесла удар плашмя, но он не достиг цели, встретив на пути меч алария. Потеряв равновесие, Ариадна слишком близко приземлилась, и Актор оттолкнул её, тут же сделав веерообразный удар вперёд. Девушка отклонилась назад, не удержалась на ногах и упала на спину. Аларий сделал ещё один выпад, уже вниз, но девушка перекатом ушла вправо и ударила вверх. Не имея защиты, воин отпрянул назад. Ариадна поднялась на ноги и отбежала в угол площадки.

В темноте было плохо видно, но похоже, что она взрезала его хитон.

- Не плохо, - процедил аларий и метнулся вперёд. Ариадна ответила тем же. Она держала клинок одной рукой и, выпустив эфес вниз, ухватилась за навершие. Оказавшись в полушаге от противника, она вращающим движением раскрутила меч и направила на ногу воина. Тот отвёл сверкающее лезвие кончиком меча, и с разворота нанёс удар. Уклоняясь Ариадна подняла ногу и коленом подбила локоть Актора, перехватилась за рукоять под самую гарду и приложила по клинку сверху.

Меч вырвался из руки алария. Второй раз за поединок ей удалось обезоружить его. Однако триумф был недолгим – она нанесла второй удар с размаху горизонтально, но воин прошёл под ним, схватил её за ногу и потянул на себя. Ариадна плюхнулась навзничь и выронила меч.

Его тут же подобрал Актор, ткнул царевну пяткой под дых и подался назад. Когда Ариадна вскочила на ноги, её встретил рубящий удар с двух сторон. Она едва успела присесть, легла на спину, упёрлась ногами в живот и бедро алария и кувырком перекинула его над собой. Тут же она взвилась вверх и ногой ударила ещё замершего в полуприсяде воина по затылку. Он упал вперёд и выпустил один из мечей.

Наступив сандалией на навершие, она подтянула клинок к себе. Едва успев его поднять, царевна тут же отразила атаку снизу. Актор переместился назад и перехватил меч вперёд навершием. Ударом с локтя он отправил клинок к лицу Ариадны, но боковым сбивом она отразила летящее лезвие.

Царевна шагнула назад и взмахом ноги отпугнула последовавшего было за ней Актора, а после с разворота через плечо ударила по гарде меча алария. Клинок вылетел из его руки, а Ариадна толчком с подножкой повалила соперника на землю и приставила остриё меча к гуляющему по шее кадыку.

Актор многозначительно посмотрел на неё сверху вниз.

- Ты готова, - сказал он, поднимаясь на ноги, когда Ариадна убирала мечи в урну, - но помни – минотавр, может быть, и не такой хитрый и ловкий, как я, но он во много раз сильнее и опаснее.

- Я помню, - горько вздохнула царевна, - я помню….

Из дома алария нищенка вновь отправилась в северную часть города. Петляя по улицам, она скрывалась от проходящих стражников. Приближалась полночь. В темноте вряд ли кто-то мог бы признать в ней царскую дочь, но стража запросто могла схватить нищенку и вдоволь поглумиться над ней.

«Целься в шею, - всё ещё звучали в её голове последние наставительные слова алария, с которыми он провожал её из дома, - С ранами на руках и ногах можно биться, с распотрошённым животом можно нанести удар, с пропоротой грудью можно в последних конвульсиях попытаться сделать выпад. Но с перерубленной шеей нельзя. Запомни это, Ариадна, запомни, и всегда целься в шею».

И царевна запомнила.

Издали дворец Миноса не казался таким уж огромным, но Ариадна прекрасно знала, насколько он велик изнутри. Он стоял на небольшом пригорке, отчего казался выше всего города, но от других домов его отделяло большое свободное пространство. Нищенка сделала крюк и зашла с западной стороны. Западный двор сегодня не охранялся – никто не осмелится приблизиться к жертвенникам в такую ночь. Даже стража.

Девушка быстро проникла во двор и шмыгнула к центральному жертвеннику. Спрятавшись за ним, она сбросила с себя одеяние нищенки. Совершенно нагая, в свете Луны она была завораживающим зрелищем. Крепкая, но в то же время очень утончённая, с гибкой талией и сильными, но тонкими руками и ногами, она напоминала грациозную лань. Смуглая кожа блестела от пота, а тёмные волосы волнами спадали на красивые плечи.

На секунду ей в голову пришла странная мысль, сейчас же прямо так, совершенно нагой лечь на жертвенный камень и ждать утра, а потом принести себя в жертву. Но девушка прогнала эти грёзы, навеянные, судя по всему, романтикой этой ночи, достала из-под камня короткий белый хитон и красный пеплос. Надев их на взмокшее тело, Ариадна вышла из западного двора и направилась к южному входу во дворец. Это был вход для слуг, но уже давно она ходила через него, поэтому не вызывала никакого подозрения.

Окольными путями, минуя святилище «лабрис», она добралась до мегарона своей матери, а оттуда – в свои покои. Служанок она отпустила ещё днём.

Ариадна легла на постель, и подумала: «Брат, значит…. Хороша мамочка, хороша…». Но очень скоро царевна уснула.

Утром её разбудила служанка. Пройдя ежедневную процедуру утреннего туалета, Ариадна ускользнула из дворца. В одном из заранее приготовленных тайников она облачилась в нищенку, и двинулась к пристани. До полудня было ещё далеко, но её переполняли мысли и воспоминания, неразрывно связанные с этим местом.

Именно сюда привозили раз в девять лет дань из Афин. Кровавую дань. Семь девушек и семь юношей. Это началось, когда Ариадне было три года – она и сама этого не помнит, лишь слухи дошли до неё. Тогда в Афинах был убит её старший брат Андрогей.

Минул год с тех пор, как она увидела Тесея. Точно так же, как сегодня в полдень, тогда привезли афинян. Среди семи юношей, которых должны были отправить в лабиринт на верную смерть, оказался и он. Высокий белокурый юноша, с широкими плечами и сильными грубыми руками. Проходя мимо царевны, к её отцу, он посмотрел на неё голубыми глазами, глубоко сидевшими за слегка горбатой переносицей. Что-то тронуло её в этом юноше.

Он оказался горяч нравом – будучи пленником, обречённым на гибель, Тесей осмелился оскорбить самого царя Миноса. Афинянин сказал тогда, что в происхождении от Зевса нет ничего, что ставило бы Критского царя выше других людей, ибо и сам он, Тесей, ведёт свой род от Посейдона. Её отец оскорбился выходкой афинянина. Он снял своё кольцо и швырнул в морские воды. «Если ты действительно потомок Посейдона, то для тебя не составит труда вернуть это кольцо со дна морского», - молвил он. И юноша спрыгнул с пристани. Ариадна испугалась тогда за понравившегося афинянина, хоть и знала, что его всё равно ждёт гибель. Но через несколько минут, когда все уже уверились в том, что он утонул, сгинул в морской пучине, из волн вынырнул белоснежный дельфин, а верхом на нём – Тесей. Юноша выбрался на берег, а дельфин тотчас скрылся в глубине. Афинянин, гордо задрав мокрую голову, ступал по берегу, но не к царю он направился. Он подошёл к ней, Ариадне, и вручил кольцо. В тот самый миг она почувствовала его сердцебиение. И поняла, что не сможет жить, если когда-нибудь почувствует, что оно замерло.

В тот вечер она, так же, как и вчера, отправилась к Дедалу. В ту пору она не знала всего, но верила, что создатель лабиринта поможет ей отвести от возлюбленного смерть. «Возьми этот меч и клубок нитей, - ответил на её мольбы тогда мастер, - Отдай их Афинянину. Пусть он спрячет меч под хламидой, а конец нити привяжет к чему-нибудь у входа в лабиринт. После того, как он сразит минотавра, он сможет вернуться по ней обратно».

Ночью Ариадна пробралась к пленникам, и отдала Тесею дары Дедала, вместе с его наставлениями. С той ночи она его не видела.

Теперь девушка сидела на берегу моря и наблюдала за волнами. На боку к хитону была прицеплена плотная жёлтая сумка, а в ней лежал клубок нитей – точно такой же, как тот, что она вручила юноше. Там же лежало и кресало.

На линии горизонта показалось что-то непонятное. Постепенно приближаясь оно приобретало всё новые и новые черты, и вот уже через несколько минут можно было увидеть корабль с чёрными парусами. Точно такой же прибыл на Крит год назад. Скорбные чёрные паруса. Паруса, несущие афинян к гибели.

Вот корабль пристал, и на берег упал деревянный трап. Минойский конвой встретил спускающихся пленников. Семеро воинов должны были сопровождать жертв к дворцу Миноса. Кое-что изменилось с прошлого раза. После нанесённого оскорбления критский царь повелел взимать дань с Афин не раз в девять лет, но каждый год. И теперь он не выходил на пристань лично.

Ариадна перевела взгляд на одну из улочек, ведших к пристани. Там от небольшой таверны в сторону пристани шла качающаяся толпа подвыпивших горожан. Среди смуглых и темноволосых критян выделялся один златовласый юноша, несколько тощий и в целом нескладный, но приятный. Ариадна поняла, что это и есть Икар – раньше она не видела его, юноши никогда не бывало в мастерской, когда она приходила к Дедалу.

Толпа уже оказалась напротив пристани, когда воины окружили привезённых афинян. Конвоиры не обращали внимания на подвыпивший народ, в такой день это было обычным делом – праздник богини Лабрис был особым событием у минойцев. Однако только стоило поравняться им с толпой, как «пьяные» гуляки резко протрезвели и налетели на конвой. В ту же секунду на берегу образовалась большая заварушка, в которой смешались и воины, и пленники, и критяне. Ариадна вскочила на ноги и сбежала вниз по берегу. Она нырнула в толпу, но сразу же получила по лбу чем-то твёрдым. Едва не опрокинувшись, она продолжила продираться в толпу. Но стоило ей оказаться в самой гуще, как всё закончилось – гуляки кинулись врассыпную, оставив поколоченных солдат и афинян в полном недоумении. Оглядевшись, Ариадна убедилась, что девушек, включая её, ровно семь. Икар сделал своё дело. Остальное было уже за ней.

Конвоиры собрали и окружили пленников, после чего повели по прекрасно знакомой царевне дороге. Очень скоро они оказались у дворца. В дневном свете он выглядел настоящим чудом. Огромный, сверкающий белизной, он был великолепен. Их повели через северный вход. Проходя между высокими терракотовыми колоннами, афиняне с восторгом смотрели на фрески, покрывавшие стены. После их повели по «Царской дороге» в центральный двор. Афиняне, казалось, не переставали удивляться. Наверное, даже страх смерти отступил, померк, перед величием этого дворца. Ариадна так думала, но самой ей восхищаться не приходилось – она всю жизнь прожила здесь, всё это для неё было обыденно, серо.

В тронном зале их встретил её отец. На всякий случай Ариадна поправила гиматий, чтобы ткань полностью скрывала её лицо.

Минос долго о чём-то говорил. Царевна не слушала его. Её снедало нетерпение. Год она ждала этого момента. И вот он наконец настал. Теперь ей было не до пространных речей престарелого царя.

Когда царь замолк, все афиняне опустили головы. Минос прошествовал между ними к выходу из зала. Когда он проходил мимо Ариадны, она невольно дёрнулась. Царь остановился. «Только бы не догадался! – мысленно кричала девушка, - всё пропало! Иди мимо! Мимо иди!»

И царь, словно услышав её мысли, прошёл дальше. Ариадна выдохнула.

До вечера их держали в южном доме. Девушка прекрасно знала, что происходило всё это время – жертвоприношения, игры с быками, пиршества. Критяне развлекались как могли. А афиняне сидели в душном помещении и ждали своей участи.

Она не понимала, почему греки не насторожились, когда одна девушка заменилась другой, но это было, пожалуй, к лучшему.

Когда наступила ночь, их вывели из дворца. Окольными путями, через коридор процессий и дом священного возвышения их привели на монолитный двор. Это место Ариадна знала, но никогда им не интересовалась. И уж точно не предполагала. Что вход в лабиринт находится именно здесь.

Но это оказалось именно так. Воины – огромные мускулистые мужчины, сбросив свои доспехи, ухватились за переброшенные через блоки верёвки и налегли.

Одна из плит, выстилавших пол двора, поднялась, и открылась лестница, ведущая глубоко вниз.

Пленники, подталкиваемые стражниками, начали спускаться вниз. Здесь было так темно, что можно было выколоть себе глаза – они были попросту бесполезны. Воины, знавшие этот коридор, по-видимому, довольно хорошо, уверенно двигались вниз, подгоняя афинян, которые, напротив, ощупывали ногами каждую следующую ступень, словно боясь упасть и свернуть себе шею до того, как это сделает минотавр.

Скоро они вышли на плоскую площадку и уткнулись в монолитную плиту. Она уходила высоко, сколько хватало глаз, и, видимо, заканчивалась аккурат под полом зала Двойных Секир. Так казалось Ариадне.

Один из стражников начал ощупывать стену. Он не очень долго шарил ладонями, и только он нашёл что-то, что царевне не удалось разглядеть в темноте, плита с грохотом начала уходить в сторону. Только теперь Ариадна поняла истинную величину таланта Дедала. Да ведь он мог поспорить в своём мастерстве с богами!

За плитой горело четырнадцать факелов. Стражники втолкнули афинян туда, после чего плита встала на место.

Итак, Ариадна оказалась в лабиринте. Не успела она ничего сообразить, как пленники, словно безумные, кинулись к факелам. Из-за них началась драка – кто-то забрал себе два факела, кому-то, напротив, ничего не осталось. Царевна не стала ввязываться. Она просто подобрала выпавший у кого-то в суматохе факел, затушила его, и тихо удалилась вглубь коридора. Глаза уже начали привыкать к темноте, и Ариадне удалось разглядеть тонкую серую нить, уже почти истлевшую, но всё ещё натянутую. Найдя неровность, к которой та была привязана, девушка обвязала вокруг неё свою, и пошла по нити.

Если не считать затушенного факела, она была безоружна. Необходимо было как можно скорее найти веточку оливы. Факел сейчас очень пригодился бы ей, но она специально затушила его, чтобы не привлекать внимания других пленников. Так научил её Дедал.

Она искала глазами, шарила руками по стене, но не могла найти эту злосчастную ветвь. Мимо неё прошли уже несколько афинян. Они не обращали внимания на неё, своя судьба их заботила больше.

Ариадна уже отчаялась что-либо найти, когда под её ногой что-то хрустнуло. Подняв предмет в руки, она узнала в нём сушёную ветвь оливы. И как же она не подумала, что ветвь может быть не в стене!

Теперь нужно было найти меч…. «Под одним из камней…». Аид их подери! Как девушка ни всматривалась ни в пол, ни в стены, она нигде не видела камней. Ариадна закрыла глаза. Прислушалась. Где-то поодаль слышались удаляющиеся шаги афинян. Не все из них сегодня выживут. Минотавр вышел на охоту.

Царевна постепенно подавила подступившую панику. И открыла глаза. Огляделась. Сплошная стена. Монолитный пол. Она обернулась. Противоположная стена. Какая она?

Ариадна подбежала к ней. Каменная! Шарит руками между камней. Нет, не здесь. Так. Пусто. Что-то есть…

Нашла!

Взявшись за рукоять, Ариадна вытащила из промежутка между камнями меч. Он был несколько длиннее тех мечей, на которых они вчера сражались с Актором – клинки его мечей были не длиннее её руки, а этот был длиннее не меньше чем на пядь.

Царевна вернулась к нити Тесея и пошла вдоль неё. Её собственный клубок лежал в сумке на поясе и постепенно разматывался, вертясь в ней.

Очень скоро она дошла до первой развилки. Монолитный пол сменился насыпным, песчаным. Отсюда уходило три пути. Ариадна, глаза которой уже привыкли к темноте, рассеивавшейся чахлыми лучами света из духовых оконец в самом верху лабиринта, увидела на песке следы недавно прошедших афинян. По большей части они уходили в правый и прямой пути. Только две пары ног уходили в левый. Туда уходила и нить.

Ариадна повернула туда… И едва успела уклониться от пролетающей стрелы.

Посмотрев вниз она поняла, что стоит на подвалившейся плите. Дедал. Он предупреждал, что в лабиринте много ловушек и нужно держать ухо востро. Что же. Теперь будет осторожнее.

Она пошла дальше, теперь тщательно выверяя каждый свой шаг.

Нить Тесея то истончалась, то вновь становилась толстой и крепкой. Ариадна прошла уже четыре развилки, а эти две пары следов продолжали следовать за ней.

Откуда-то издали раздался громкий не то рык, не то мычание. Следом за ним послышался истошный мужской крик. Но и он тут же замолк. Вот и всё. Первая кровь пролита.

На очередной развилке Ариадна пошла прямо. В лабиринте стало туманно. Почти ничего не было видно.

Она шла короткими аккуратными шагами, ощупывая каждый сантиметр своего пути носком сандалии. Вдруг её нога наткнулась на что-то мягкое. И тёплое. Девушка нагнулась и присмотрелась. Прямо перед ней лежала одна из вошедших в лабиринт с ней афинянок. Мёртвая.

По спине царевны пробежался холодок. Корни волос на затылке зашевелились. Звуки звуками, но теперь она своими глазами увидела смерть.

Жутким взором уставились на неё пустые глаза трупа. Бледные щёки и точно такие же губы, открывшиеся во вздохе ужаса. Её голова была отсечена.

Ариадна закрыла ей глаза пальцами.

И полуползком стала пробираться по ходу. Девушка не кричала, и её не сожрали, значит, была убита одной из ловушек.

Ещё аккуратнее ощупывая свой путь, она медленно двигалась. Вот уже почти что позади осталась убитая афинянка, когда Ариадна коленом надавила на пол, и он провалился. Над головой резко просвистело что-то. Не ползи она понизу, её глаза уже точно так же уставились бы вверх. Мысленно поблагодарив мёртвую девушку за предупреждение, царевна двинулась дальше.

Через пару метров она встала и пошла в полный рост. Нить с каждым шагом становилась тоньше и тоньше, так и грозя оборваться. Больше всего Ариадна боялась именно этого. Пока шла нить, у неё была надежда найти его.

Вновь раздались крики – на этот раз мужской и девичий. А следом торжествующий рёв. Ещё двое. И того – как минимум четверо. Осталось десять.

Подавив подступивший ужас, девушка пошла дальше.

Уже больше часа она блуждала по лабиринту. Она научилась обнаруживать ловушки Дедала, ощупывая путь. Она научилась угадывать направление нити даже тогда, когда она терялась в щелях меж плит. А самое главное – она научилась слышать. Шаги. По пустому лабиринту ходило девять пар ног. Под голыми ступнями скрипел и шипел песок. Теперь она была уверена, что ещё двое либо погибли от ловушек, либо сели у стены и ничего не делали.

Некоторые шаги приближались, некоторые удалялись. Одни ходоки шли в развалку, другие едва не бежали. Но были среди шагов одни. Грубые, мощные и неотвратимые. Это минотавр бродил по лабиринту. Он искал своих жертв.

Новая развилка. Ариадна прощупывает путь сандалией. Вроде чисто. Она входит в коридор вслед за нитью. А ведь следы всё ещё сопровождают её.

Внезапно она слышит шаги. Они недалеко. Всего в нескольких десятках метров. Их двое. Одни – неторопливые, робкие, но большие. Шаги афинянина. Другие – грубые, быстрые, как будто бегущие. Это минотавр. Они сейчас окажутся рядом. Она слышала новую жертву заранее.

Но крик юноши оказался таким неожиданно громким, что Ариадна, с испугу, оступилась, и ударилась локтем о стену. И тут же что-то больно ударило её по голове. Девушка упала на колени. В ушах звенело. На затылке затеплилась стекающая кровь.

Царевна оглянулась – из стены торчал каменный блок. Ей повезло, что он не снёс ей голову.

О Аид! Сколько шума она сейчас наделала. И кровь! Он же теперь будет чуять её кровь!

И она побежала. Не заботясь о тишине, она бежала вдоль нити, за которой едва успевала следить. Из стены вылетела стрела, и отточенным движением она сбила её. Пролетел лист железа – она нырнула под него. Открылась яма – и она перепрыгнула через неё, отразив при этом пролетающий мимо нож.

Пропустила удар…. И легла на пол.

Только это была не ловушка. Это было что-то тёплое. Живое.

Огромный, вдвое выше её, перед ней стоял он. Минотавр. Он уже занёс свой громадный кулак, чтобы нанести второй, сокрушительный удар.

Ариадна согнулась и проскочила у него между ног. Развернувшись у него за спиной ударила мечом наотмашь.

Но бык уже отскочил вперёд, и она даже не оцарапала его.

В лабиринте было слишком темно, царевна не могла разглядеть минотавра и видела лишь его силуэт.

Он развернулся и, пригнувшись, кинулся к ней. Его правый рог должен был ударить ей прямо промеж глаз.

Ариадна ушла вниз и вправо, ударив мечом по рогу. Раздался металлический звон, и животное пронеслось мимо неё, не получив никакого урона. Судя по всему, бык не отличался изворотливостью. Это было ей на руку.

Прежде, чем минотавр развернулся, она опрометью добежала до левой стены, оттолкнулась от неё прыжком. Она перелетела над быком как раз в тот момент, когда он собирался развернуться.

Девушка выбросила меч вперёд, целясь в горло чудовища.

Но бык оказался ловок. Ударом ладони он сбил меч с пути, а кулаком второй руки стукнул ей в грудь. Ариадна как соломенная кукла отлетела от него и упала на спину.

Бык тут же ломанулся к ней, но царевна скачком вернулась на ноги и полоснула лезвием по ноге монстра. Тот, взревев от боли, ушёл в сторону.

Ариадна, развернув меч лезвием назад, прыгнула к пригнувшемуся минотавру и ударила навершием между рогов.

Она успела отскочить как раз вовремя, чтобы обезумевший зверь, с хлещущей изо лба кровью, пролетел мимо, не задев её.

Девушка уже приготовилась завершить начатое. Она развернулась и взяла меч двумя руками. Но минотавр не спешил вновь нападать. Напротив, завывая от боли, он кинулся в боковой ход, уходя от нового столкновения.

Ариадна не пошла за ним. Слишком велик был шанс попасть в одну из ловушек.

Что же. Первый раунд остался за ней. Вот только…. Слишком тяжело ей дался этот бой. В груди всё болело от полученного удара.

Нужно было возвращаться к поискам Тесея. Ариадна взяла в руки нить…

И внезапно поняла, что теперь не знает в какую сторону ей идти. В суматохе битвы с минотавром она совсем забыла, откуда она пришла.

Нужно было выбрать сторону. Куда идти. Но вдруг…. Вдруг она ошибётся и пойдёт в обратном направлении?

Девушка стояла в нерешительности и смотрела себе в ноги.

Следы. Вокруг было много следов. Следы только что разыгравшегося здесь боя.

И вдруг её осенило. Точно! Ведь вместе с ней по нити шёл ещё один человек. Нужно лишь только присмотреться к следам.

Эти маленькие, путанные. Её следы. Вот большие следы голых ног, несколько раз меняющие своё направление. Видимо их оставил минотавр. А вот эти. Следы больших сандалий, они всё время идут в одном направлении.

Несколько секунд порадовавшись тому, что она нашла путь, Ариадна пошла вперёд.

Вновь она шла по ветвящемуся, всё время искривляющемуся лабиринту. На поверхности уже наверняка наступило утро. Но в лабиринте всё ещё было темно.

Когда девушка совсем пришла в себя, она вновь начала слышать. Шаги. Теперь по лабиринту ходило уже лишь пять пар ног. Одна пара шла неровно, шаркала. Это был раненый минотавр. Он был далеко.

Царевна решила, что теперь, когда она уже всё равно попалась минотавру и его возвращение было лишь вопросом времени, можно было зажечь факел.

Она остановилась и присела на одно колено. Зажав между ногой и грудью факел, который всё это время она несла в сумке, она достала оттуда же кресало. В пару щелчков она зажгла промасленную тряпку, которой была обмотана рукоять.

В десять секунд на конце факела уже заплясал огонь.

Ариадна тронулась дальше.

Чем дальше она шла, тем меньше отходило от её коридора поворотов, и тем меньше поворачивала она сама. Уже клубок в её сумке стал совсем маленьким, вот-вот грозил закончиться…

И тут кончилась нить. Нить, протянутая Тесеем, обрывалась и падала вниз с уступа стены. Не хватило. Ему не хватило нити. И как, как его искать?

У Ариадны внутри что-то надорвалось. Не глядя перед собой, не замечая дороги, она просто шла с опущенной головой. Наткнулась на ловушку, и две стрелы пролетели над её плечами, не задев голову. Она не заметила. Ткнулась в стену. Повернула. Даже не поняла, что произошло. А её собственный клубок тоже грозил закончиться.

Что за шорох?

Отгоняя морок, Ариадна прислушалась. Да нет, вроде тихо. Она присмотрелась вдаль, и увидела… какой-то блеск. На полу коридора, у самого бокового ответвления что-то поблёскивало.

Крадучись, как кошка, Ариадна шла на блеск. Вот уже совсем близко…

На полу, под слоем пыли, валялся меч. Ариадна наклонилась, присмотрелась к нему. «με την ασπίδα ή στην πινακίδα» гласила надпись вдоль дола. «Со щитом, или на щите». Такие мечи делали греки на юге.

О Зевс! Ариадна узнала его. Это был ксифос Дедала, который она отдала Тесею.

Значит здесь. Здесь он встретил минотавра.

В груди у неё защемило. Только пульсация кольца на пальце, твердившая ей, что Тесей всё ещё жив, не позволила ей разрыдаться.

Она положила свой клинок на землю и хотела поднять ксифос…

В лицо ей прилетела горсть песка. Ариадна отшатнулась, подалась назад. Звякнуло железо.

Открыв глаза, она увидела, что перед ней стоит юноша, держа в руках два меча. Её и Тесея. Он шёл на неё. Лицо его исказила гримаса безумия.

Ариадна слышала, что лабиринт сводит с ума. Но не думала, что это происходит так быстро.

- Ты! – крикнул парень, указывая на неё клинком Тесея, - Ты не Никамида! Ты украла её на пристани! Где она?!

Ариадна сделала шаг назад. Она открыла рот, хотела ответить, но юноша прервал её.

- Ничего не говори! Я не верю тебе! Это ты во всём виновата! Я убью тебя!

Он был безумен. И он бросился к ней. Ариадна отмахнулась от него факелом, и грязный коричневый хитон афинянина тут же вспыхнул. Он споткнулся, потерял равновесие.

Ариадна проскочила мимо него, пятясь.

Юноша оправился, взмахнул в её сторону обоими мечами. Ариадна отскочила назад, ушла вбок, а юноша, с диким криком, вновь рубанул. Она не успевала увернуться и заблокировала удар факелом.

Горящая верхушка легко отделилась и упала на землю, почти сразу же затухнув.

Ариадна подалась вперёд и ткнула юношу в грудь обрубком. Тот отшагнул назад. Но тут же взмахнул ксифосом.

Уворачиваясь от летающих туда-сюда лезвий обоих мечей, она пятилась. Незаметно для неё лабиринт расширился. Ариадна увидела на полу, там, куда должен был вот-вот наступить юноша, отдельную плиту, проступавшую под слоем песка.

- Стой!

Было поздно. Юноша наступил и попал в ловушку. С двух сторон из стен вылетело по две стрелы, пронзив его тело насквозь.

Захлёбываясь кровью, юноша упал наземь.

Ариадна, стараясь не смотреть на труп обезумевшего афинянина, подняла оба меча. И обернулась.

Она увидела перед собой прекрасный огромный сад. В нём оказалось светло – крыша лабиринта кончалась, и над садом виднелось утреннее небо. Здесь было всё. Груши, яблони, оливы, виноград и многое другое, чему она даже не знала названия. «Ну конечно! Не мог же минотавр питаться раз в девять лет жертвами!»

К одному из деревьев был привязан человек. Его запястья стянула плотная шерстяная нить. Остаток той самой нити. Длинные нечёсаные волосы спутались и скрывали лицо.

Худой, истощённый, остекленевшими глазами он смотрел на неё.

- Ариадна? – прохрипел пленник, и сквозь его голос прорезались удивление и недоверие.

- Тесей? – сердце в её груди забилось быстрее, и она чувствовала через кольцо, что и его сердцебиение ускорилось.

Она подбежала к нему и обняла. А затем поцеловала.

Прошло несколько минут, прежде чем она оторвала своё лицо от него.

- Вот славная картина, - послышался сзади грубый голос, - убийца моего отца и его героиня-освободительница.

Ариадна обернулась.

Прямо позади неё, метрах в десяти от них, стоял минотавр. Он обладал человеческим телом настоящего атлета, но на его плечах сидела огромная рыжая бычья голова. Два изогнутых рога, отливавших медью, выходили из головы перед ушами. В руках он держал большой обоюдоострый лабрис, сидевший на длинной чёрной металлической рукояти.

- Ну, чего уставилась? – заговорил минотавр, - Если бы он не был убийцей отца, то давно стал бы моим ужином.

- Да, это так, - прохрипел Тесей, - Критский бык был чудовищем, и я не раскаиваюсь в том, что убил его на Марафонском поле.

Минотавр сделал шаг в их сторону.

- Я долго думал, как заставить тебя помучиться. Что же – случай представился сам собой. Смотри же, как умрёт твоя возлюбленная.

Бык замахнулся секирой и побежал.

Ариадна кувырком сместилась в сторону и подняла мечи. Драться двумя клинками ей ещё не приходилось. Что же, проверит свои возможности.

Минотавр, не сбавляя темпа, сменил направление и ударил. Ариадна пронырнула под летящим топором, вышла в прыжок и двойным замахом ударила по спине. Монстр бежал слишком быстро, она лишь едва оцарапала его кожу.

Бык прихрамывал на одну ногу. Нужно было этим воспользоваться.

Она подскочила к нему сзади, но не успела ударить – здоровой ногой минотавр «лягнул» её в живот. Потеряв равновесие, девушка отступила назад.

Свистящий удар прошёл прямо перед её грудью. Край лезвия коснулся кожи, и царевна почувствовала, как из пореза засочилась кровь.

Перекатом она ушла от следующего удара и встала позади минотавра, готовая вонзить оба клинка ему в шею. Но не успела.

Развернувшись, он косым ударом сверху отправил топор к голове Ариадны. Она скачком ушла назад, и лезвие топора врылось в землю. Девушка перебежкой сместилась вправо и, пока минотавр вытягивал своё оружие, полоснула по правому бедру выше предыдущей раны. Бык взвыл от боли и ярости. Вырвав топор, он тут же замахнулся на неё, но удар опять прошёл мимо – Ариадна уже была за его спиной. Колющим ударом она всадила ксифос Тесея ему под лопатку, а своим клинком взрезала кожу на икре левой ноги чудовища. Хотела довершить, как учил её Актор – вонзить клинок в шею, раздвигая лезвием позвонки, разрывая глотку, с хрустом протыкая трахею. Хотела. Но не успела.

Минотавр выгнулся от боли, но девушка не успела отскочить, и получила по лицу его затылком. Отлетев на метр, она упала на спину. Застонала.

Минотавр поднялся. Подошёл к ней.

Ариадна хотела было вскочить на ноги, но в середине пути встретилась с ударом рукояти секиры, который пришёлся ей в грудь.

Бык замахнулся, завёл топор за голову.

- Прежде чем ты меня убьёшь, - сказала Ариадна, тяжело дыша, - знай: я – твоя сестра.

- Сестра? – бык замер в нерешительности.

- Пасифая – и моя мать тоже.

- Пасифая мне не мать! – взревел минотавр, - Это из-за неё я заперт здесь!

Он уже вынес секиру из-за головы, когда Ариадна резко присела и выпрямилась. Клинок вонзился в голову чудовища, и остриё его вышло с другой стороны.

Бык упал на неё. Сбоку лежал его лабрис….

…. Они летели. Она, Тесей, Икар, Дедал и Актор летели на птичьих крыльях высоко в небе. Впереди было всё. Жизнь. Счастье. Свобода. А в сумке на её хитоне болтался маленький клубочек. Остаток нити.

Впереди были Афины. На много-много вёрст вокруг них расстилалось бескрайнее море, волнующееся и сверкающее бликами. Ветер обвевал её тело, шевелил волосы. Всё было прекрасно. И только солнце. Солнце палило нещадно. Палило. Нещадно….

Механическое сердце

Расставленные на большом поле столы ломились от несметных яств и несчётного числа напитков, и гости за ними предавались шумному веселью. Неугомонный говор, шутки, хлещущие со всех сторон, смех, взаимные издёвки и попытки рисоваться друг перед другом заполонили всё пространство. Мужчины, в длинных белых рубахах, подпоясанных красными кушаками, и начищенных сапогах, спорили, шумели, пили вино и мерялись силой, женщины в цветастых платьях с расфуфыренными причёсками и румяными от выпитого щеками хихикали, шушукались, обсуждали самые последние сплетни и распускали новые слухи. А двое виновников сего торжества сидели во главе самого последнего стола, да так далеко, что многие из гостей даже не видали их.

Сегодня вся деревня отмечала свадьбу Йозефа, сына деревенского старосты, и Илинн – дочери лавочника и первой красавицы в здешних краях. Прекрасная пара в праздничном облачении ворковала на своём месте, не обращая внимания на шумевшее вокруг веселье – всем же известно, что свадьба – развлечение не для молодожёнов, а для их гостей.

Веселились все, кроме одного гостя. Сесилия не могла разделить всеобщей радости по поводу рождения на свет новой семьи. Черноволосая девушка с смуглой блестящей кожей и нежно-голубыми глазами, выглядывавшими из-под длинных ресниц, сидела как в воду опущенная, надув губки и отвернувшись от праздничного застолья. Её не прельщали еда и питьё на столе, были ненавистны весёлые лица прочих гостей, раздражали слащавые песенки, которые музыканты фальшиво распевали под отвратительные звуки расстроенных лютней. Но хуже всего было-то, что она оказалась подружкой невесты и вынуждена была сидеть около самых молодожёнов. Около людей, которых видеть она теперь хотела меньше всего жизни.

Сесилия едва не плакала, но сдерживалась, ведь свадьба – не место для горьких рыданий. И тем больнее ей было смотреть на счастье новобрачных – его – человека, который так безжалостно пренебрег её чувствами, и которого она, тем не менее, всё ещё любила, и её – подружку, занявшую её место, и которую она теперь возненавидела всем своим существом.

В очередной раз начались крики гостей, призывающие к поцелую невесты с женихом. Илинн и Йозеф встали и впились друг в друга губами. Сесилия взглянула на них, и ей стало до тошнотворного противно от того, как её подружка вцепилась в парня, словно не целуя, а поедая его и боясь оставить хоть маленький кусочек, который мог бы достаться кому-то, кроме неё.

На глаза девушки навернулись слёзы. Она больше не могла этого выносить. Лицо раскраснелось, в груди до боли колотилось сердце, губы пересохли от частого дыхания и всё тело содрогалось уже в предчувствии плача.

И девушка не выдержала – солёные капли всё же брызнули из глаз на щёки, и Сесилия, немедля ни минуты, встала и вышла из-за стола. Не оглядываясь на заметивших её резкий уход гостей, она направилась к деревне.

- Эй! Сесилия! Что случилось? Куда ты?! – крикнула вслед ей недоумевающая Илинн.

Беглянка, не отвечая, махнула рукой. Слёзы застилали ей лицо, и она едва видела дорогу.

- Сесилия! Постой! Правда, ты куда?! – присоединился к своей невесте Йозеф.

- Отстаньте от меня! – Сесилия резко развернулась на месте, и выкрикнула эти слова так громко, что весь народ разом утих, - Отстаньте от меня все! Будьте вы прокляты! Будь проклят ты и твоя невеста! – взвизгнула девушка, тыча своим тонким указательным пальцем в грудь непонимающего Йозефа, - Чтоб вам всем сдохнуть! Будьте – будьте прокляты!

И больше не заглушая своих рыданий, Сесилия бегом кинулась в деревню. «Будьте прокляты! – шептала она одними губами, прижимая руку к болезненно колотящемуся в груди обезумевшему сердцу, - Прокляты! Прокляты! Прокляты!»

***

Прошло три месяца с тех пор, как Сесилия прокляла у всех на глазах своего возлюбленного и подругу и уехала из деревни, но боль в её душе не унималась. Напротив – чем дольше она жила в своём изгнании, тем сильнее были её душевные страдания, тем чаще она думала о счастье Йозефа и Илинн, и тем хуже было её самочувствие. Из красивой молодой девушки за этих три месяца она превратилась в осунувшуюся, одурневшую бабу со скверным характером и плохим здоровьем. Червь душевного недуга съедал её изнутри, медленно убивая всё то светлое и доброе, что когда-то в ней было.

Не в силах больше выносить эту боль, Сесилия решилась на крайний шаг. Она прервала своё изгнание и направилась в город к колдунье.

Сесилия ожидала, что колдуньей окажется старая кривая старуха с грязными седыми волосами и заплывшими бельмом глазами. И очень удивилась, увидав на её месте довольно привлекательную совсем ещё не старую женщину с заплетёнными в толстую косу русыми волосами, румяными щёками, зелёными глазами и полной грудью.

Молча пропустив свою гостью внутрь, колдунья закрыла за ней дверь и проводила в большую комнату.

Комната эта была обита деревянными досками, в углу стоял ушат с водой, по стенам висели сушёные растения, а в склянках на полках хранились всякие порошки и снадобья. Колдунья предложила гостье сесть на скамью, а сама расположилась напротив на деревянном стуле.

- Можете называть меня Ингеборга, - сказала она, - и что же привело вас ко мне? Просто так ко мне люди не ходят.

- Я хочу избавиться от боли, - сказала Сесилия и тут же вновь замолкла, потупившись в пол.

- С этим вам не ко мне, а к лекарю. Может вам посоветовать хорошего целителя? – спросила колдунья.

- Нет, Ингеборга, мою боль не сможет исцелить ни один, даже самый искусный лекарь, - Сесилия замялась, - Меня терзают душевные страдания.

- Тогда вам тоже не ко мне, - колдунья откинулась на спинку стула, - с душевной болью нужно идти в церковь к священнику, а не к ведьме.

- Нет, вы меня не поняли, - выдавила, наконец, гостья, - Я хочу не просто избавиться от боли, я хочу уничтожить её причину. Я хочу разучиться любить.

- Хмм…

- Понимаете... я была влюблена в одного человека…. Но мои чувства не оправдались…. И вот я здесь…. Избавьте меня от мучений, прошу, я не хочу больше любить этого человека!

- Вы точно этого хотите? Знаете, душевные раны часто зарастают сами собой, надо просто дать себе время….

- Нет, - резко прервала Сесилия, - Мои не зарастут. Я больше не могу так мучиться, пожалуйста, избавьте меня от них!

Колдунья задумалась. Она встала и начала ходить по комнате из угла в угол, перебирая пальцами листья высушенных растений и постукивая ногтями по склянкам. Произносила какие-то слова одними губами, но Сесилия не понимала, не знала ни их значения, ни даже языка, на котором шептала женщина.

- Пожалуй, есть одно средство, - сказала она спустя некоторое время, - Но только…. Я не смогу этого сделать одна…. Для этого нам понадобится помощь кузнеца. Видите ли, сердце – вещь, не поддающаяся колдовству. Но мы можем исправить ваше несчастие, заменив ваше, настоящее, сердце, на другое, механическое.

- Я готова на всё! – воскликнула Сесилия, - Прошу, помогите мне!

- И ещё… я должна вас предупредить. Если вы пойдёте на этот шаг, то… вы никогда больше не сможете полюбить. Никого. Понимаете?

- Именно этого я и хочу, - прошептала Сесилия, - О большем я не могла и мечтать.

Колдунья грустно вздохнула.

- Ну, что же, тогда я попробую вам помочь.

***

Поначалу ей показалось непривычным движение в груди. Вместо коротких ритмичных постукиваний за рёбрами Сесилии теперь слышался мерный шум и скрежет механизма.

А потом она поняла. Прошло. Она ничего не чувствовала. То, что мучило её так долго, наконец исчезло без следа. Она была свободна от того червя, что изъедал её душу изнутри. Впервые, за столь долгое время, она почувствовала себя счастливой. Счастливой и свободной.

***

- Лови его! Лови! Лови вора!

По мощённой камнем узкой улочке быстро шлёпали грязные босые ноги, ловко перепрыгивая через лужи и корзины, сшибая и расталкивая прохожих, которые тут же расступались, пропуская мчащиеся следом за ними копыта, громко и задорно цокающие о мостовую.

- Хей! Хей! В сторону! Дайте дорогу! – крикнул Гарретт, проносясь мимо цветочной лавки. Он едва не снёс весь прилавок, однако один кувшин, из которого торчали какие-то ярко-жёлтые цветы, всё же упал и разбился, проводив удаляющегося всадника громким треском.

- Давай, Валет, давай! – похлопал он по шее своего серого в яблоках жеребца.

В тридцати шагах от них, через расставленные на дороге ящики с овощами, перемахнул смуглый парнишка, громко гикая на южный манер.

Гарретт встрепенулся, всадил коню по бокам пятками. Прыжок!

И Валет взмыл над ящиками. Всадник вжался в шею, так, что кожанный жилет на спине отозвался треском.

Цок! Копыта звонко ударились о камни, и Гарретт поскакал дальше.

- Хей! Генрих! – крикнул он слегка отстающему напарнику, - Веди его по этой улице, да смотри не упусти! Я выйду на него с Рябиновой!

С этими словами он потянул поводья, и Валет, вихляя задом и едва не оскальзываясь, свернул в переулок.

Здесь было ещё теснее. Прохожие буквально вжимались в стену, пропуская всадника.

- Дорогу! Дорогу! – кричал он, поддавая коню пятками.

Сверху взвизгнула женщина – и на него упала корзина с тряпьём. Отмахнувшись, Гарретт сбросил её, но одна пожелтевшая от времени и грязной воды простыня всё же уцепилась за воротник и развевалась за всадником словно рыцарский плащ.

Гарретт снова свернул, и сунул руку к поясу, под ножнами позвякивал притороченный мешочек с монетами.

Впереди вновь показалась узкая улочка. Всадник слышал, как напарник с гиканьем гонит по ней вора.

Он выскочил на улицу и резко натянул узду.

Конь остановился, взвился на дыбы. Смуглый парнишка бежал прямо на него, их разделяло каких-то десять шагов.

Увидев Гарретта, он подался к стене, надеясь прошмыгнуть за задницей коня и нырнуть в переулок, откуда тот только что выскочил.

Воздух разорвал свист, затем раздался звон, и воришка упал, хватаясь за голову.

Гарретт спрыгнул с коня, и направился прямиком к парнишке. Лицо с явственными чертами южанина исказила гримаса, а из рассечённой брови быстрой тонкой струйкой стекала кровь.

Стражник снял с пояса моток верёвки, и, перевернув вора и наступив подбитым сапогом на спину, стал стягивать его запястья.

Гнедая кобыла остановилась рядом, и Генрих соскочил на землю. Второй стражник запыхался, и теперь пытался отдышаться.

- Надо же, гад! – сказал он, захлёбываясь словами, - Через весь базар прогнали, чтоб его!

Гарретт поднял пленника на ноги, распахнул его куртку, и вырвал из подкладки мешочек, ловко развязал узел, и, перехватив за дно, вывалил содержимое. На ладонь стражника упали пять похищенных у ювелира самоцветов, каждый величиной с крупную фасолину.

Пересыпав всё обратно в мешочек, он сунул его за жилет.

Наклонился, и поднял с земли заляпанный в крови мешочек.

- А это ты здорово придумал! – гоготнул отдышавшийся Генрих, - Кошелем то в него запустить, я бы в жисть не догадался!

Гарретт ухмыльнулся.

- Да нет в этом никакой выдумки, - бодро сказал он, подводя пленника к гнедой Рогнеде Генриха, - Давай, закидываем его к тебе, и поехали.

Он окинул взглядом руки – они испачкались в крови вора.

- А, зараза! – он огляделся – неподалёку стояла ещё одна лавка с цветами, почти такая же, как та, которую он едва не снёс, - Вы не будете так любезны, - сказал Гарретт, уже подходя к торговке, - не дадите немного воды, умыть руки?

Торговка снисходительно кивнула и протянула ему глиняный кувшин.

- А, ещё и весь мешок перемазал, - говорил Гарретт, поливая руки, пока Генрих привязывал пленника к седлу. Он ещё раз окинул взглядом улицу, - теперь хоть…

Что теперь он так и не договорил.

Гарретт стоял ошеломлённый. Из рук вывалился кувшин с водой, разбившись о землю и забрызгав всю его обувку, конь зажевал штанину, проскакавший слева всадник крикнул что-то про его маму, крупные, с маслину, слепни, уселись на его лоб, а в раскрытый рот залетела муха. Но он решительно не обращал на все эти события внимания – все его существо занимал теперь только один интерес.

В толпе, среди прочих прохожих, он увидел черноволосую красавицу и не мог оторвать от неё взгляда. Прекрасная, как ангел, сошедший с небес, она шла по улице, виляя бёдрами, и гордо выпрямив спину. Блестящая смуглая кожа на лице и открытых плечах сверкала бликами от солнца, а разметавшиеся кудри колыхались в такт шагам девушки.

- Кто это? – спросил Гарретт, указывая на прекрасную незнакомку.

- Это? – Генрих прищурился, глядя в направлении указующей руки, - Так это же Сесилия. Местная целительница. Ха! Парень! Ты не успел к нам в городской гарнизон перевестись, а уже положил глаз на неё! Не обольщайся, она неприступна так же, как стены древних цитаделей – ещё никому не удавалось растопить лёд в её сердце. А ещё поговаривают, что у неё вообще нет сердца. Знающие люди говорят, что слышали, будто у неё из груди вместо стука скрежет какой-то раздаётся….

Гарретт больше не слушал болтливого сослуживца. Его не волновали слухи про бессердечие этой девушки, ведь он же, настоящий рыцарь, сможет её завоевать. Он возьмёт её измором, если так будет нужно!

Вскочив на своего жеребца, расталкивая людей, он поскакал вдогонку лекарке, опрокинув пару лотков по пути и едва не раздавив одну бродячую шавку.

Лишь догнав предмет своего волнения, он осадил жеребца и пошёл следом.

***

Странный молодой человек догнал Сесилию. Крепко сложенный парень, соскочив с лошади, схватил её за руку и, развернув к себе, тут же поцеловал тыльную сторону её ладони.

- Что такая красота делает на улицах города? – улыбчиво спросил он.

- Красота покупает травы и идёт домой, - спокойно ответила Сесилия, давно уже привыкшая к подобным выходкам обожателей, - А вы, прошу прощения, кто?

- Меня зовут Гарретт, - с охотой отозвался парень, - Сэр Гарретт. Но вы можете звать меня только по имени, - уточнил он, - А могу ли я узнать ваше имя, о прекрасный цветок?

- Сесилия, - коротко ответила она. Секунду помолчала и продолжила, - Могу я попросить вас, Гарретт, чтобы вы оставили меня в покое и дали спокойно дойти до своего дома?

- Но ведь на вас могут напасть, вы же такая прекрасная леди! Такое сокровище могут украсть и угнать в дальние страны, и сделать с вами бог весть что?! Я слышал, у южных шейхов бывают гаремы на десятки, а то и сотни наложниц, коих они скупают на невольничьих рынках!

- Бросьте, от леди во мне не больше, чем в чистильщике туалетов от лендлорда. И кто может на меня напасть? Гаремы – это всего лишь сказки, россказни пьяных солдат, которые готовы за пару медяков и пинту пива выдумать целую поэму о невероятных подвигах, которые на самом деле никто не совершал.

- И всё же я настаиваю на необходимости проводить вас до дома!

Сесилия опустила голову. Обычно, внезапно проявлявшие к ней интерес ухажёры быстро остывали, почувствовав её холодность, но этот пылкий юноша оказался куда настойчивее.

- Сэр Гарретт, на данный момент, на меня польстились только вы. И пока вы меня задерживаете, дома меня ждут больные и страждущие.

Юный воздыхатель приободрился и приосанился, выпячивая грудь колесом.

- Так позвольте подвезти вас!

- Вы ведь не отвяжетесь? – Сесилия закатила глаза к небу.

- Так и есть!

Сесилия тяжело вздохнула, и позволила усадить себя на лошадь.

***

Каждый день Гарретт повторял свои попытки приблизиться к лекарке, но так и не мог преодолеть барьер её недоступности. Всё, что он мог – это провожать её по улице и наблюдать за ней в городе. И всё же он не терял надежды. С каждым днём его чувство росло и крепло, но каждый день он видел всё яснее, что Сесилия не испытывает к нему ничего похожего. Ему даже начало казаться, что он и правда слышит какой-то скрежет из её груди.

Но он не отступал. Ослепленный своей влюблённостью сэр Гарретт делал всё, чтобы хоть как-то завоевать сердце целительницы. Он, подобно генералу, осаждающему крепость, придумывал новые и новые планы, дабы взять древнюю цитадель штурмом или измором, но всякий раз проигрывал, и вновь думал над своим планом, однако, чем дальше он заходил, тем сложнее было совершить новую попытку.

С жадностью голодного волка, вгрызающегося в сочное свежее мясо только что убитой дичи, с одичанием утоляя свой неукротимый голод, с такой же жадностью Гарретт следил за Сесилией где только мог, ловил каждое её движение, каждый взгляд, каждое сказанное ей слово, и с не меньшей жадностью слушал все пересуды местных жителей о ней, все слухи, которые только можно было услышать, он, как губка, впитывал их все без разбору, не вдаваясь в то, насколько они близки или далеки от правды. Так, он узнал, что Сесилия появилась в городе несколько лет назад и подалась в ученицы к лекарю, а сама поселилась у местной ведьмы. Узнал, что она дружна с кузнецом и ненавидит свадьбы. Но куда больше ходило слухов о том, что она ведьма, что она не способна любить и, конечно же, что у неё нет сердца. Однако Гарретт, по уши влюблённый, не сомневался в том, что всё это ложь, и продолжал свою осаду. Сослуживцы в гарнизоне уже начали смеяться над ним, мол он, как подросток, выбрал орешек не по зубам, а теперь мучается, но грызёт. На что Гарретт пожимал плечами: «Ну и что теперь, так уж вышло», - и продолжал грызть этот каменный орех, стачивая зубы.

И вот, однажды, возвращаясь с обхода по городу, он спешился и вёл коня рядом. Не то, чтобы он задумался, в голове его было совсем пусто, он просто шёл и смотрел вперёд умными глазами, за которыми скрывалось «ничего». И так уж получилось, что в себя пришёл он только тогда, когда споткнулся об оставленный кем-то на дороге разбитый кувшин и едва не упал. Громко и во всех красках, на какие способны только люди военные, обругав беспутного хозяина сосуда и пнув пару самых крупных осколков на обочину, Гарретт огляделся по сторонам. Он точно помнил, что его маршрут обхода пролегал не здесь, и, видимо, пока он бездумно шёл, вслед за усталым вспотевшим конём, они пропустили поворот, или же напротив, свернули не туда. Но факт оставался фактом – он оказался совершенно не в том месте, где должен был быть. Вместо гарнизона, они пришли в «базарный угол», а теперь стояли напротив дома местной колдуньи. Того дома, куда он несмело провожал каждый день свою любовь.

И Гарретта посетила мысль: «А может хватит? Что толку тянуть кота за хвост, если молока с него все равно не получишь? Зайти и попытать счастья в последний раз? Да, наверное, так».

И он подвёл коня к дому. Накинув поводья на торчащую из плетня ветку, он постучался в массивную деревянную дверь. За ней послышался шорох, стук попадавших вещей, звон склянок и треск чего-то сломавшегося. Кто-то едва разборчиво, почти шёпотом, выругался, не забыв вспомнить и о женщинах лёгкого поведения, которые «всё прутся сюда, чтобы их ослобонили», и, отодвинув что-то, шаркая ногами по полу, направился ко входу. Загремела цепочка, послышался лязг отодвигаемого засова, и дверь, со скрипом, отворилась.

На пороге стояла красивая женщина лет тридцати пяти – сорока, с толстой светлой косой и румяным лицом.

- Да? – спросила она.

- Здравствуйте, меня зовут сэр Гарретт, я пришёл к Сесилии.

Женщина хохотнула.

- Ой, мой друг, боюсь вашу болезнь она вылечить не в силах.

Молодой человек немного смутился.

- Но я всё же пройду…

- Подождите здесь, - сказала женщина, - у неё сейчас больной.

Гарретт прошёл внутрь. Входная комната была довольно просторна, здесь стояла пара лавок и длинный, судя по всему – обеденный, стол. Под потолком висели в маленьких глиняных чашечках восковые свечи, огни которых мерцали, пуская по стенам загадочные переплетения теней. На столе лежали перевернувшиеся склянки, в которых плескались неизвестные ему жидкости.

Он подошёл к ближайшей лавке и хотел сесть.

- Осторожно… - сказала хозяйка.

Однако предупредить его она не успела – собственным задом Гарретт узнал, что сломалось, когда он постучал в дверь. Лавка под ним громко хрустнула, и, неуклюже задрав ноги, он всем весом рухнул назад.

Женщина от души захохотала над неудачливым молодым человеком.

- Ингеборга, что ты там опять делаешь?! – раздался крик сверху. Этот голос Гарретт не мог не узнать – это была она, его Сесилия.

- Ничего, - сквозь хохот и слёзы ответила женщина, - Это к тебе гость пришёл, ведёт себя как слон в посудной лавке.

- Ни минуты тишины, - проворчали сверху, - Ладно, я уже заканчиваю, скоро позову.

- Экий ты, парень, недотёпа, - хихикнула женщина.

Гарретт в ответ только осклабился и сел на целую лавку.

- Ты посмотри на него, какой цаца, - тут же проворчала Ингеборга, составляя попадавшие склянки, - сломал нам тут лавку, так мало того, что починить не подумал, ещё и недовольный сидит.

Молодой человек пропустил замечание мимо ушей.

Вскоре сверху раздался шорох, заскрипели доски потолка. Ещё через несколько секунд на лестнице показалась дурная рябая девка в сером испачканном платье. Она шла «нараскоряку», подобрав юбки.

Когда она скрылась за входной дверью, Ингеборга кивком головы указала Гарретту, что он может пройти.

С внутренним трепетанием он начал подниматься по лестнице. Ступая по ступеням, он чувствовал, как растёт в нём смешанное чувство страха и окрыления. С каждым шагом этот мандраж усиливался, захлёстывая всё его существо. Шаг – и вся его душа задрожала внутри. Второй – сердце заколотилось с такой силой и скоростью, словно забивало гвозди в сжатые сроки. Третий – и на лбу выступила холодная испарина. Четвёртый – и у него затряслись руки. Пятый – и в голове кувалдой застучала разгоняемая суматошным сердцем кровь. Шестой – и уши заложило. Седьмой – и у него спёрло дыхание.

До последней ступени Гарретт дошёл ни живой, ни мёртвый, тяжело опустил руку на дверное кольцо и постучал.

За стеной раздалось холодное: «Войдите».

Гарретт толкнул дверь, и сделал шаг.

Первое, что открылось его глазам – это прекрасная, словно молодая косуля, Сесилия. Гордые плечи, смуглые тонкие руки, ножка, выглядывающая из-под подола белой юбки, чёрные волосы, рассыпавшиеся по спине буйными кудрями. Она стояла к нему спиной и расставляла какие-то снадобья на полке.

Бегло окинул он взглядом жилище своей возлюбленной – стол, стулья, какие-то инструменты, травы, жидкости и порошки в банках. Всё это мало интересовало его, но всё же, кое за что его взгляд зацепился, всего на долю секунды, прежде чем вновь наслаждаться красотой хозяйки комнаты, но этой доли секунды было достаточно, чтобы запечатлеть увиденное. В дальнем углу, в темноте, стоял небольшой стеклянный ящичек с железным каркасом. Стены его пожелтели, то ли от жидкости, плескавшейся в нём, то ли от давно не чистившейся грязи, по стеклу шла пара крупных царапин. Но главное… главное было внутри. В самом центре ящика, подвешенное в жидкости какими-то неведомыми ему силами, колыхалось… сердце. Обычное человеческое сердце, такое же красное, состоящее из тех же мышц, с теми же бороздами…. Вот только оно не билось.

И этот образ, впечатавшийся в его память, совершенно изменил его взгляд на Сесилию. Нет, он не перестал её любить. Но что-то в нем надломилось, словно тростинка, под напором сильного порыва ветра. «Так значит… Это правда? Неужели…».

Сесилия обернулась.

- Так значит, ты пришёл ко мне?

Она села у стола и жестом предложила то же гостю.

- Да, пришёл, - ответил тот, усаживаясь.

- Как к лекарю, или по иной причине?

Гарретт открыл рот, но задумался. То, что он хотел сказать, было трудно. Такие вещи вообще трудно говорить, особенно тогда, когда уверен в том, что чувства не взаимны. Но всё-таки сказать было нужно, попытаться если не ухватить синюю птицу за хвост, то хотя бы хорошенько пнуть ей под её пернатый зад, да так, чтобы все пёрышки по ветру разлетелись. Но слова застряли в горле, отказывались идти наружу, дыханье остановилось, молот в груди вновь начал отбивать чечётку, а лоб снова покрылся потом.

- У тебя лихорадка, или ты что-то хочешь мне сказать? – повторила девушка.

- Сесилия, я…, - наконец смог выкрикнуть он.

Но докончить уже не успел.

- О, Боже! – Сесилия закатила глаза, - Гарретт, сколько тебе раз говорить, я не могу ответить на твои чувства взаимностью. Даже если бы хотела – я просто не могу! Я тебя не люблю, понимаешь?! Не люблю!

Гарретт сидел, как громом пораженный.

Одно дело – видеть и чувствовать невзаимность. Совсем другое – когда тебе это объявляют в лицо. В душе у него что-то надорвалось уже второй раз за вечер. Он не знал этого чувства. Разочарование? Досада? Обида? Нет. Это было что-то совсем другое. Не знакомое. Что-то, чего он никогда раньше не чувствовал, и чему никак не мог найти название. Он был … потерян? Да-да, точно, он был именно потерян, им овладело это странное, такое незнакомое и такое непонятное состояние – потерянность. Ни один мускул на его лице, застывшем в тупой ухмылке, не шевелился, глаза вперились в одну точку, куда-то за спину Сесилии.

А на смену потерянности пришла… злость. Он разозлился на всех – её, себя, Ингеборгу, сослуживцев, горожан. На всех, кого только мог вспомнить.

- Что это у тебя там? – спросил он, казалось бы, спокойно, указав на стеклянный ящик.

- Это? – она обернулась, - Ах, ничего, это просто аквариум, заморская диковина, очень редкая у нас…

- Я не про это. Что внутри?

- Это, - голос Сесилии немного дрогнул, но на лице не было никаких эмоций, - это человеческое сердце.

- Я знаю, что это человеческое сердце, - прокричал Гарретт, вскакивая со стула. Пинком он отправил этот стул в другой угол, - Так значит это правда?! Это правда, что у тебя нет сердца?! Это твоё сердце?! Твоё?!

- Тише, Гарретт, тише…

- О, нет, отвечай, это твоё сердце, или нет?! Твоё?! Да или нет?! – гнев и боль вместе захлестнули ополоумевшего в раз рыцаря. Обида, ярость, досада, разочарование, непонимание, ревность, оскорбленность – всё смешалось в нём одним взрывоопасным коктейлем, и уже начало дымиться. Вот-вот – и оно рванёт окончательно, да так, что от всего города камня на камне не останется.

- Нет! – перекричала его наконец Сесилия, - Нет! Это – не моё сердце! Я лекарка, Гарретт, ЛЕ-КАР-КА! И то, что у меня есть человеческие органы – это нормально! Всё! Гарретт, уходи, я больше не хочу тебя слушать! И видеть – тоже! Я всё тебе уже сказала!

Она встала и ушла в дальнюю часть комнаты, к окну. Отворила ставни и опёрлась о подоконник, вдыхая прохладный воздух улицы.

Гарретт молча вышел из комнаты….

А Сесилия, отпрянув от окна, повернулась лицом к шкафу, которого не было видно от входа. Его полки были заставлены погруженными в растворы, рецепты которых знала одна лишь Сесилия, органами. Почки, глаза, кисти, языки и даже мозг хранились в банках. Какие-то из этих органов были человеческими, какие-то принадлежали разным животным. Были здесь и сердца. А в центре висело большое овальное зеркало в латунной узорчатой раме – подарок кузнеца. Сесилия взглянула на своё отражение, и тут же опустила глаза.

- Ты думаешь, если бы я сказала тебе правду, то тебе стало бы легче? – прошептала девушка одними губами.

На долю секунды глаза её увлажнились, но ей показалось, что это – лишь маленькая слабость.

А сердце в аквариуме едва заметно стукнуло….

Плотно сжав губы и наморщив лоб, Гарретт ужаленным медведем сбежал с лестницы. Уже стоя у двери, он заметил, как Ингеборга, сидя в уголке, тихо покачивала головой. Нет, она точно всё слышала.

И тут рыцаря посетила мысль.

- Прошу прощения, за столь нескромный вопрос, но скажите, а вы правда колдунья?

Та подняла голову.

- Смотря за чем спрашиваешь. Уж не собрался ли ты меня предать церковному суду?

- Нет, - коротко ответил Гарретт, - Вы можете сделать приворот? Ведь можете же? Я не пожалею никаких денег! У меня большое жалование….

- Стой, стой, стой! Подожди, - Ингеборга вытянула руку в предупредительном жесте, - Я знаю, что ты хочешь попросить. И мой ответ – нет. Я не смогу этого сделать….

- Но почему?! Я же….

- Не-ет! Тут я бессильна. Всё, чем я могу сделать для тебя – это отворот, чтобы ты больше не мучился. Это всё, чем я могу тебе помочь.

На минуту Гарретт задумался – а может действительно сделать «отворот»?

- Нет, спасибо, - резко ответил он, - Обойдусь!

И не оглядываясь он вышел из дома, не забыв хлопнуть за собой дверью.

- А лавку мне опять самой чинить, - с горестью вздохнула Ингеборга, - И где же они есть – настоящие мужчины?

***

- Войдите! – крикнула Сесилия, не отрываясь от пергамента. Обмакнув перо в чернильницу, она продолжала выписывать в столбик названия целебных растений, которые нужно было купить у местной травницы, потому что её собственные запасы стремительно истощались, а сама она выйти за город пока не могла - Ингеборге нездоровилось, и оставлять её одну на несколько дней было никак нельзя.

Дверь не отворилась. Вместо этого за ней послышался быстрый приглушённый разговор.

- Может не надо, дорогой? – говорила женщина, - Справимся как-нибудь, Бог милостив….

- Пошли! – прервал мужчина, - Если не поможет она, то уже никто не поможет! Это ради нашего счастья, любимая.

Петли скрипнули, и в кабинет вошли двое. Сесилия дописывала последнюю строчку.

- Ах! – раздался женский вздох.

Целительница подняла голову. Моргнула. Моргнула ещё раз.

В дверях стояли они. Йозеф и Илинн.

- Сесилия? – удивлённо сказал Йозеф, словно не веря очевидному.

- Вы? – так же удивлённо ответила Сесилия…

Горячая вода плеснула на камни, тут же превратившись в пар.

Сесилия и Илинн сидели в бане.

Бывшая подруга всё ещё удивлённо смотрела на целительницу. Не отрывала взгляда от косого шрама, пересекающего её грудину. Кожу обезображивал наливающийся красным блестящий выпуклый рубец.

Сесилия зачерпнула ковш воды и облилась – струйки побежали по отяжелевшим волосам, шее, покатым плечам.

- Понимаешь, - сказала она, - Я не смогу вам помочь. Ты никогда не сможешь иметь детей, Илинн. Твои женские органы, кхмм… как бы это сказать.... Они изменены. Такое бывает, редко, но бывает. К сожалению, с этим ничего нельзя сделать.

- Совсем ничего, - с надеждой спросила Илинн.

Сесилия грустно взглянула на бывшую подругу. Ладная фигурка, крутые белокурые локоны, бездонные синие глаза. Целительница больше ничего не чувствовала к её мужу, и не завидовала ей. Осталось только сожаление. Такая красивая. Но бесплодная.

- Совсем ничего, - ответила она, - Я советовалась с Ингеборгой. Колдовство тут тоже бессильно.

Илинн расплакалась….

Всё случилось неожиданно. Сесилия собиралась войти в дом, когда чья-то крепкая рука перехватила её запястье, развернула и припечатала к стене. Она взвизгнула, но сухая ладонь закрыла ей рот.

Жаркие губы впились ей в шею, а пальцы поползли по талии, стремясь вниз, к подолу. В темноте она не видела его.

- Сесилия, - томно прошептал нападавший.

Она дёрнула головой, вырвалась из цепких лап и отскочила.

- Йозеф?! Что ты делаешь?!

Йозеф вновь оказался возле неё, зажимая в объятиях.

- Илинн всё мне рассказала, - шептал он, вновь пытаясь задрать её юбку, - Я, конечно, люблю её, но мне нужен наследник….

- Йозеф! Отцепись!

- Ну, же, Сесилия! – сказал он, хватая её за шею, - Не ломайся, я же знаю, что ты меня хочешь!

- Уходи, - прохрипела она сквозь зажатое горло, - Какой же ты мерзкий!

Рука Йозефа всё же залезла ей под юбку.

Сесилия зажмурилась.

Внезапно рука на её шее разжалась. Послышался сдавленный крик.

Сесилия открыла глаза. Йозеф полулежал на земле и пятился, отползая от подступающих к нему подбитых сапог.

Гарретт размахнулся, и отвесил ему по морде кулаком, так, что Сесилия услышала, как из разбитого носа с хлюпаньем вырывается кровь.

- Пошёл вон отсюда, шелудивый пёс! – гаркнул стражник на скрючившегося на земле скулящего от боли Йозефа, - Чтобы духу твоего здесь не было.

Йозеф поднялся, и поплёлся прочь, зажимая ладонью расквашенное лицо.

- Ты как? – Гарретт подлетел к Сесилии и подхватил на руки, - С тобой всё хорошо? Этот мерзавец ничего не успел сделать?

- Успокойся, - кивнула девушка, - всё в порядке. Он просто напугал меня.

- Давай я останусь с тобой, - сказал Гарретт, поднося её к дверям дома, - Буду стеречь твой покой.

- Всё хорошо, Гарретт, - повторила она, - Иди к себе. Со мной ничего не случится.

Он поставил её на ноги. Сесилия открыла дверь.

- Спасибо, что спас меня, - улыбнулась девушка, - Спасибо.

- И всё же я останусь здесь, - сказал Гарретт, - Останусь под дверью, чтобы никто не посмел приблизиться. Он ведь может вернуться, когда меня не будет рядом.

- Спокойной ночи, сэр Гарретт, - обречённо кивнула целительница.

- Спокойной ночи, Сесилия.

Она закрыла дверь. Поднялась по лесенке в свою комнату. Подошла к окну.

У двери, верхом на коне, восседал рыцарь без страха и упрёка. Сэр Гарретт.

Сесилия улыбнулась. В темноте она не увидела, как сердце в аквариуме один раз стукнуло.

***

Война, как всегда, пришла неожиданно. Ещё вчера ничего не предвещало беды, а сегодня шли кровавые битвы не на жизнь, а на смерть.

Городской гарнизон снялся с места и тоже ушёл на войну. Призвали на войну и лекарей….

- Тащите его к лекарю! Быстрее, олухи царя небесного! Он же сейчас окочурится!

Под бравую ругань командира Гарретт и его боевой товарищ втащили в хижину израненного сослуживца. Генриха. Вражий меч располосовал его грудь и вонзился в живот слева, под самые рёбра.

В комнату вбежала девушка в простом платье. Она тут же кинулась к раненому.

- Отойдите, живо!

И голос этот показался Гарретту до боли знакомым. Он вгляделся в лекарку, вставшую к нему спиной: смуглые тонкие руки с изящными ловкими пальцами, узкая талия, рассыпавшиеся по плечам чёрные кудри… «Не может быть! Нет! Этого просто не может быть! Это невозможно!»

- Ну что вы встали тут, идите уже! – лекарка обернулась.

Нежно-голубые глаза под длинными ресницами, тонкие черты лица…

- Сесилия! – прошептал Гарретт.

Он видел, что она заметила это.

- Да идите уже отсюда, дъявол вас подери! – выкрикнула она, выталкивая Гарретта и его сослуживцев из дома.

- Сесилия..., - второй раз прошептал он, когда дверь закрылась за их спинами.

- Вы что, знакомы? – спросил командир, доставая из сумки на поясе какую-то траву сине-зелёного цвета.

- Да так, не очень, - смущённо ответил Гарретт.

- Ну-ну, - командир запихнул один лист в рот, - Будешь? – он протянул другой, - Очень хорошая трава, у пленников отобрал, хорошо успокаивает после битвы.

- Нет, я, пожалуй, откажусь.

- Ну, как знаешь.

Командир зажевал свой лист, а Гарретт отошёл в сторону и сел на землю. Сорвал стебелёк овсюга и сунул в рот, начав посасывать вытекающий их него сладковатый сок….

Наступил вечер. Большинство солдат отсиживались в расположении, расслабляясь у костра или предаваясь Морфею в шатрах, некоторые всё ещё занимались обустройством лагеря или выполняли приказы командования, кто-то стоял в карауле, а ещё часть особо отчаянных смельчаков отправилась в ближайшую деревню завоёвывать сердца местных женщин.

А Гарретт сидел на прежнем месте, сменив уже отнюдь не первый стебелёк. Он любовался пейзажем и думал. Под сливовым небом раскинулось большое поле, с одиноким, как перст, холмом, на котором и стоял дом лекаря. Неясно, почему его расположили именно здесь, возможно он и раньше тут стоял, но гораздо правильнее было поставить его у подножия. Но в войске никогда ничего не делалось так, как надо, Гарретт давно привык к этому, а потому не особо удивлялся странному выбору для здравницы. Итак, далеко внизу раскинулось поле. У подножия холма стоял лагерь, собравшийся из нескольких десятков шатров, раздуваемых лёгким ветерком, множества пляшущих огней костерков, обозов с провизией и оружием и прочими прелестями военной жизни. А далеко впереди, там, где сливовое небо пытался затопить своим соком землю, горели другие огни – вражеский лагерь.

Вот, где-то рядом вспорхнула птица и устремилась вверх. Гарретт поймал её взглядом – это был огромный и одинокий степной орёл, гордо расправивший свои золотящиеся в предзакатных лучах крылья. Он быстро улетал на восток – туда, где расплавленным серебром сверкала река, за которой начинался тёмный непролазный лес. Гарретт наблюдал за этой одинокой птицей и чувствовал, что они с ним похожи. Они оба были одни. Вот только… Орёл сам выбрал своё одиночество – гордая птица с гордым образом жизни. А у него самого всё было иначе.

Недалеко пробежала лисица. Посмотрела на него жёлтыми глазами с узкими зрачками, облизнула острую мордочку красным язычком, махнула чёрным, с серебристо-бурым отливом, хвостом и скрылась в высокой колосящейся траве. Точь-в-точь Сесилия – гордая, независимая, и такая же прекрасная.

Позади послышалось шуршание травы, затем оно переросло в глухой звук шагов, и на землю рядом с ним опустилась Сесилия. На простом сером платье темнели бурые пятна засохшей крови, на руках были ещё не затянувшиеся тонкие порезы, а лицо выражало отрешение от всего сущего.

Так они и сидели – он и она, прислонившись друг к другу плечами, наблюдая за этими бескрайними просторами. И молчали. Впервые за долгое время Гарретт почувствовал спокойствие. Но это было вовсе не спокойствие человека, который не влюблён. Нет, это было иное по природе и сути своей спокойствие – спокойствие по-настоящему влюбленного человека. Внезапно он осознал, что ему совершенно безразлично то, любит ли она его, ведь это совсем не главное, это всего лишь приятная маленькая деталь. Главное – что он любил её.

- Ну как он? – спросил Гарретт, вспомнив о том, зачем он собственно пришёл сюда.

Сесилия молчала. Немыми, ничего не выражающими глазами, она уставилась на линию горизонта, туда, где огненный край заходящего солнца в последний раз своими лучами окрашивал полог неба в малиново-апельсиновые оттенки, уступая место сливовой краске ночи. На тёмном ночном платке начали зажигаться тонкие крупицы света – звёзды.

- Я не всесильна, Гарретт, - наконец ответила девушка, голос её словно осип и опустился, - К сожалению, я не всесильна. Мне очень жаль.

Она отвернулась, и Гарретту показалось, что он впервые увидел, как на краю глаза у неё блеснула маленькая прозрачная слезинка. Но нет, когда она повернулась вновь, на лице не было ни следа влаги.

- Он умер. У него был пробит желудок и разорвалась селезёнка. Я ничем не могла ему помочь.

С этими словами Сесилия встала и твёрдыми шагами направилась к дому. А Гарретт так и остался наблюдать за лагерем с высоты холма, посасывая уже новый стебелёк овсюга и думая о Генрихе.

***

Какие-то пятна мельтешили перед глазами. Он ничего не мог понять. Ещё секунду назад он в смертельном танце кружился с противником, размахивая мечом и щитом, а теперь всё вокруг смешалось. А затем ворвалась боль. Боль не имела места – у него болело всё. Он хотел кричать, но не мог – в груди что-то словно застряло. Хотел вдохнуть – но вместо этого воздух выходил из него, а между рёбрами слышался свист. В горле почувствовалась влага – кровь шла ртом.

- Тащите его, тащите! Да аккуратнее вы, дураки соломенные, не мешок с мукой несёте, где вас только нашли таких, пекари блин! – голос командира был где-то вдалеке, словно в другом мире, едва прорывался сквозь завесу боли.

Его ранили? Наверное. Мысли в голове путались, Гарретт совершенно ничего не соображал. Пятна вокруг становились всё тусклее и размытее. Внезапно появилось понимание – он умирает. Спокойное осознание того, что жизнь кончилась, и вот он стоит на пороге смерти. Ни кричать, ни плакать больше не хотелось. С распростёртыми объятиями ждал он смерти.

- Держись, Гарретт, ещё немного осталось! – кричал кто-то из его боевых товарищей.

Его понесли на подъем. Боль в груди усилилась, но кровь из глотки отступила. Свист всё ещё исходил, но теперь он сопровождался каким-то бульканьем. Сознание тускнело. Мир постепенно удалялся.

Скрипнула дверь, и его куда-то внесли.

Раздался девичий вскрик.

А затем его подхватили тёплые нежные руки. Товарищи опустили Гарретта на что-то твёрдое – должно быть на пол, и лишь эти руки поддерживали его. Сесилия? Точно, он чувствовал, знал, что это была она, что это её руки обхватили сейчас его беспомощную грузную спину и поддерживали почти ничего не понимающую голову. Он не видел её, но чувствовал присутствие девушки каждым дюймом своего тела.

В горло вновь начала набираться кровь.

- Гарретт! – вскрикнула она снова, - Ну что вы встали, несите скорее мои инструменты! Остолопы, живее! Гарретт! Гарретт, очнись! Сэр Гарретт, не вздумайте умирать вот так, у меня на руках!

Но он чувствовал, что осталось ему не больше минуты. На какой-то миг его взор прояснился, и он увидел её лицо, склонившееся над ним – живое, испуганное и такое красивое.

Изо рта тонкой струйкой побежала кровь.

- Я люблю тебя, Сесилия! – проговорил он одними губами – ни шептать, ни тем более говорить он не мог – в груди не доставало воздуха.

А затем он почувствовал, как сердце замедляет ход. Сознание помутилось.

- Гарретт! Гарретт, очнись! Гарретт!

Он дождался. Смерть обняла его своими холодными руками и забрала прочь….

- Гарретт! Гарретт! Не умирай! Ты слышишь! – кричала Сесилия, склонившись над бездыханным телом. Из глаз хлынули слёзы, грудь дрожала, пальцы запутались в волосах.

Солдаты, принесшие инструменты, молча смотрели на плачущую лекарку, понурив головы и сняв шлемы. Они отдавали честь умершему другу.

Сесилия склонилась над телом, пыталась растормошить его, но ничего не выходило. Разом всё то, чему научил её старый целитель, вылетело из головы.

И вдруг она почувствовала, как в её собственной груди что-то заскрежетало, лязгнуло, звякнуло, лопнуло…

***

Ингеборга убиралась на верхнем этаже, в комнате Сесилии. Протирала пыль, мыла загрязнившиеся склянки, выметала осыпавшиеся сухие травы.

Сначала она не поняла, что происходит. Колдунья услышала глухой стук, словно что-то упало. Она огляделась, но не нашла упавшего предмета. Пожав плечами, Ингеборга продолжила уборку. Но только она дотянулась до дальнего угла с паутиной, стук повторился, на этот раз громче. И снова она не нашла упавшей вещи. Стук повторился снова, снова, и вот, он уже лихорадочно отбивал какой-то бешеный ритм.

Она обвела взглядом комнату, посмотрела на аквариум… и обомлела. В аквариуме, словно заведенное, яростно долбилось сердце. Оно колотилось всё сильнее и сильнее, норовя проломить стеклянную стенку.

- Неужели, - прошептала Ингеборга, - Нет, этого не может быть? Это невозможно. И всё-таки? Неужели у него получилось?..

***

Давно забытое чувство – стук в груди. Как же далеко то время, когда она в последний раз чувствовала это. Но нет, она не могла ошибиться, такое нельзя спутать – у неё в груди колотилось сердце. Настоящее живое сердце. Не механизм.

И тут её накрыла волна чувств. Боль, гнев, огорчение, скорбь и… любовь. Да, это не могла быть она, но всё-таки это была именно любовь.

- Гарретт! – тряслась она над телом, - Гарретт, я люблю тебя, слышишь?! Гарретт! Я тоже тебя люблю! Только очнись, очнись пожалуйста, не умирай! Гарретт!

Но тело не шевелилось. Тонкая струйка крови продолжала стекать по краю рта, а грудь по-прежнему оставалась без движения.

Отчаяние, сожаление, грусть, тоска, любовь. Горе, печаль, боль, любовь. Все, все чувства, которые только могут существовать, все смешались в ней. Все смешались с одним единственным главным чувством. Тем чувством, от которого она когда-то давно мечтала избавиться, тем чувством, которому она была теперь так рада, но вместе с тем так ненавидела. Любовь захлестнула её, так же, как захлестнули раскаяние и осознание того, что теперь уже было поздно. На её руках лежало мёртвое, холодное тело, которое уже нельзя было оживить, ведь даже волшебники не оживляют мёртвых. Она была влюблена в человека, который умер у неё на руках….

Аквариум опустел. Сердце в груди продолжало мерно биться в такт.

Ты сам придумал этот мир

Вокруг бурлила горная река. Водные потоки с огромной скоростью неслись по руслу, выворачивая случайно попавшие туда коряги, сталкиваясь с обточенными круглыми камнями, сверкавшими на солнце от влаги, разлетаясь тысячами брызг, вихрясь и играя бликами от падающих сверху лучей. На поверхности воды, швыряемые особенно сильными всплесками туда-сюда, проплывали обломанные ветки. Иногда попадались не успевшие ещё набраться воды и утонуть листья.

По одну сторону от реки был пологий склон, озеленённый мягкой тонкой травой, колыхаемой лёгким ветерком, а чуть поодаль начинался хвойный лесок. Ёлочки были не очень высокие, немного корявые, зато хвоя на ветках росла густыми лохматыми лапами, а запах еловой смолы доносился до самой реки. По другую сторону склон был круче, и растительности на нём, если не считать бурого мха, пятнами заляпавшего серое полотно камня, почти не было. Кое где из трещин пробивалась слабенькая жухлая травка, да и та стояла очень вяло, опустив стебли на землю.

А высоко-высоко, в самой середине незабудкового неба, висело сияющее солнце.

Насекомых здесь было немного, птиц – ещё меньше, поэтому, если не считать шума бурлящей реки, в этом месте стояла благословенная тишина.

Это было одно из его любимых мест. Правда обычно он приходил сюда не в самом хорошем расположении духа, чтобы успокоиться, выплеснуть скопившиеся эмоции, а сегодня он был и без того спокоен, но и погода сегодня удалась – куда чаще здесь бушевал ветер, а горный поток выплёскивался из берегов, смывая всё, что ни попадалось у него на пути.

Сегодня Бог был счастлив так, как не был уже многие годы. В его душе царило умиротворение и благодать.

Однако скоро ему наскучил этот уголок природы, и, по щелчку сухих смуглых пальцев, он переместился в жаркую степь. Бескрайнее волнующееся море суховатой и слегка пожелтевшей травы обдало Бога приятным коктейлем ароматов полевых цветов, полыни, чабреца и прочего разнотравья.

Он лег в траву и, сорвав стебелёк овсюга и сунув кончик в рот, предался отдыху. Конечно, Бог редко мог позволить себе такую роскошь, как свободное время. Обычно он даже на секундочку не мог прерваться, ведь совершенно ничего в этом прекрасном, многогранном и таком сложном мире не работало без него. Сладковатый с горчинкой сок из стебелька стекал на кончик языка, а Бог продолжал размышлять. Да… прекрасный многогранный мир. В последнее время он начал сомневаться в том, что этот мир действительно прекрасен так, как он его задумывал. Страшные вещи начали твориться под небом – если раньше войны удавалось утихомирить хоть на некоторое время, то теперь это стало невозможно, души людей разлагались, уже почти никто не следовал тем заповедям, что завещал он однажды. Никто не желал жить по совести, не говоря уже о том, что никто не верил в него, Бога, по-настоящему, а те, кто верил – подчас разочаровывали Господа своими делами ещё сильнее неверующих, ведь прикрывали свои злодеяния и бесчинства его именем.

И Бог не справлялся с этим. Всё чаще у него опускались руки, всё чаще он ощущал своё бессилие перед тем, что творилось под этим небом. И всё чаще он начал отпускать ситуацию, позволяя ей идти самотёком, а себе – отдохнуть от всей этой суматохи и сумятицы.

Эти грустные мысли пошатнули воцарившееся было душевное спокойствие, поэтому он поспешил отбросить их и, перебросив стебелёк из одного уголка рта в другой, вновь предаться наслаждению своей пятиминуткой отдыха.

Как же всё-таки хорошо было лежать здесь, под этим лазурным небом, в солнечный погожий день, вдыхать сотни разных запахов: пряный тмин, терпкий донник, сладковатый ирис, бодрящий шалфей, приторно-сладкий цикорий; любоваться пролетающими птицами, слушать стрекот кузнечиков и жужжание пчёл, ощущать на коже дуновение лёгкого ветерка.

- Мне тоже нравится это место. Оно такое умиротворенное.

Бог повернул голову набок. Справа от него лежал рослый старик с пивным пузом и сведённой наколкой на плече. На шершавом выбритом подбродке то тут, то там из тёмной кожи пробивалась седая щетина. Голова была стрижена ёжиком. Разглядеть цвет глаз не удавалось – говоривший смотрел вверх.

Конечно, это был призрак. Бог мысленно прокрутил образ, и сразу вспомнил, кто это: Бахарев Алексей Федосеевич, умер три года назад в возрасте семидесяти восьми лет, почти всю жизнь проработал в цеху литейного завода. У Алексея не было жены, зато имелось изрядное количество детей – по молодости этот человек не обременял себя постоянными отношениями и ответственностью. Хотя всё равно прожил свою жизнь более-менее правильно – раз может его видеть и с ним разговаривать.

- Да, это и правда очень хорошее местечко. Таких в мире немного осталось.

Дедок присвистнул.

- Ну, не знаю. Как по мне, их полно….

- Не понял ты меня, Алексей. Это одно из немногих в этом мире мест, где ещё никого не убивали.

Старик насупился.

- Неужели вы помните все места, где кого-то убили.

Бог усмехнулся. В стебельке сок уже кончился, и коротким плевком он направил его в сторону.

- Нет, конечно. Но я чувствую места, где была пролита кровь. А их с каждым днём становится всё больше и больше.

Старик пожал плечами и молча уставился вверх. Видимо он тоже любовался лазурным небом. А потому и Бог не преминул возможностью расслабиться. Слегка потянувшись и найдя позу поудобнее, он вновь обратился к наслаждению природой – красотой, которую он когда-то сам создал.

Иногда, в самые отчаянные моменты, ему хотелось разрушить всё созданное. Уничтожить этот одновременно ужасный и прекрасный мир, стереть в порошок, превратить в груду космического мусора. Однако всякий раз всё начинало налаживаться. Но теперь он устал. Он устал ждать, когда всё изменится, когда он сможет взаправду отдыхать, не опасаясь, что его мир рухнет, утопится в собственной крови.

- А ведь вы в силах всё изменить, - сказал старик, не отрывая взгляда от неба.

- Неужели?

- А почему нет? Были бы у меня ваши возможности, да я бы такого наворотил! – хохотнул старик.

- Вот именно, что наворотил. Мир – дело тонкое. И не всё можно контролировать. Один вот, в Америке, попытался хотя бы в одном городе выполнять мою работу. И что? Он за несколько дней такого натворил, что я по сей день расхлёбываю.

- И всё же…. Можно ведь всё изменить.

И тут Бога прорвало.

- Да ничего нельзя изменить! – закричал он, вскочив на ноги, - Ничего нельзя сделать иначе! – земля содрогнулась, а на недавно ещё лазурном небе начали собираться тяжёлые чёрные тучи, - Это не так просто! Этот ваш сраный мир совсем не поддаётся ничему! Как его ни переделывай, как вас не перевоспитывай – всё без толку! Эту грязь, как тараканов из-за печки, никаким динамитом не вытравишь! Всё одно и то же! Кровь, жестокость, расправы, ненависть! Неужели я создал этот мир недостаточно прекрасным, чтобы вы просто жили и наслаждались жизнью! Вот почему, а?! Почему?!

- Сказать?! – старик приподнялся на локте.

- Говори!

- Да потому что нельзя по-другому! Ты сам придумал этот мир! Понимаешь? Сам! Сам придумал мир, в котором если не съешь ты, то съедят тебя! Никто не заставлял тебя этого делать! Ты сам придумал этот мир таким, какой он теперь есть! Вот.

Старик опустился и вновь закинул ладони за голову, так, словно продолжение этого разговора вовсе не интересовало его.

Несколько десятков молний сразу же ударили из собравшихся туч, и свет от них ослепил даже самого Бога, а раздавшийся вслед за ними гром оказался громче самого сильного взрыва.

- Да…, - закричал он, - да…да это…это не так! Да, я придумал этот мир! Но не таким! Это вы, вы его таким сделали!

- А что голосок-то дрожит? Или сам не веришь в то, что говоришь?

- Ты с Богом разговариваешь!

- И что? Я уже умер, больше со мной все равно уже не случится.

Бог перевел дух.

- И что же ты предлагаешь?

- А я ничего не предлагаю. Просто нужно было, чтобы кто-то сказал это тебе.

- Я, я хотел бы все исправить…. Но у меня не получается. Это не так просто сделать. Потому что… чтобы перестроить этот мир, его нужно уничтожить. Стереть из истории. Понимаешь? А я… я не могу этого сделать. Ведь это всё, каждое деревце, каждая птичка, каждый мотылёк, каждый человек – они все мои дети. И их всех нужно уничтожить. Смог бы ты убить своих детей в благо?

Старик задумался.

- Я не знаю, - ответил он спустя несколько минут, - у меня нет детей (хм! Конечно! Он же не знает о их существовании!) Но Тарас Бульба смог же….

Бог сел на землю и задумался. По степи, загоревшейся от молний, шёл спокойный дождь, огонь постепенно гас, а обожжённые стебли рассыпались, опадая наземь горстями серого пепла.

- А ведь ты прав, - наконец сказал он, - Всё и правда можно изменить. Нельзя больше ждать. Нужно разорвать эти цепи, создать нечто новое и… совершенное! Да! Да! Это будет совершенно! Мне больше не нужно будет бояться отдохнуть! – вдохновленно кричал Бог вскочив и размахивая руками. Впервые за долгие сотни лет он смеялся как ребёнок!

- Подожди! – кричал старик, - Не нужно! Не нужно ничего менять!

Но было уже поздно. Бог уже принял решение. И претворил его в жизнь….

Когда осела пыль, он оказался на совершенно безжизненной планете. Планете, которой суждено стать совершенством.

Он взглянул на то место, где недавно был старик. И старик там всё ещё был.

- Подожди! Что ты тут делаешь?! Я же всё уничтожил! Ты не должен был остаться!

А старик захохотал. И хохот его оказался так громок, что пронёсся над землёй на многие мили – Бог чувствовал это. Его охватило дурное предчувствие.

- Ты так ничего и не понял, - хохотал он, - Неужели ты наивно полагал, что простой призрак сам предложит тебе уничтожить тот мир, в котором он когда-то жил и теперь существует?! Ты глуп! Ты всегда был глуп, братец!

Бог приложил ладонь ко рту. Нет. Этого не может быть. Неужели.

А старика перед ним уже не было. На его месте стоял его брат. Дьявол собственной персоной.

Нечего терять

- Клиент-номер А тридцать шесть – пройдите к окну номер девять.

Павел с тоской взглянул на свой талончик – на оторванном квитке красовался номер А восемьдесят два. А это означало, что здесь ему предстоит провести далеко не полчаса. Вспомнил про то, что Юлия опять будет пилить его по поводу опоздания и безосновательно обвинять в «бабничестве», и со злостью сжал зубы. Проклятая очередь. И не могла она образоваться когда-нибудь в другой день?

На дворе стоял конец июля, и, как это обычно и бывает после затяжных дождей, совершенно внезапно наступила неделя адской жары, когда столбик термометра даже в тени показывал за тридцать, деревья понурили кроны, а трава пожухла от немилосердно палящего солнца. Однако и такая погода скоро грозила закончиться – ещё на улице Павел ощутил, как в воздухе парило. А опыт подсказывал: если парит в такую жару – быть грозе.

И, казалось бы, что может быть хуже, чем погодка на улице? Так думал и Павел, пока не вошёл в банк.

Все кондиционеры в здании надрывались на полную мощность, гул в зале ожидания стоял сравнимый с шумом небольшого аэродрома, и всё равно в помещении, под завязку, как бочка с сельдью, забитом людьми было зверски душно и жарко. Все посетители обливались потом, кто-то хватал ртом раскалённый воздух, мужики сдержанно матерились, поминая недобрым словом чью-то маму (наверняка тёщу, кого ещё можно поминать как чёрта?), женщины обмахивались папками с документами, бабушки крестились и бормотали что-то про светопреставление, но всех их объединяло одно – желание поскорее выбраться из плена этого огромного духового шкафа, волею погоды пытающегося превратить их в запеканку из человечины.

Павел в очередной раз проклял всю очередь, не забыв упомянуть ни лысого, ни рогатого, ни его матушку, и подумал о том, что жена вряд ли успеет его запилить – перспектива подохнуть в этой давке представлялась ему куда более реальной. Хотя, что из этого лучше он ещё не решил, подсознательно надеясь на то, что всё само собой разрешится, и ему удастся избежать обоих исходов….

Прошло не меньше часа, прежде чем количество людей в банке начало медленно таять. Стрелки на циферблате уже показывали половину восьмого, а в очереди перед Павлом было ещё как минимум десять человек. Но дышать стало гораздо свободнее, а потому он уже не боялся полечь смертью глупых в этом тысячу раз на все лады проклятом месте и готовился к выслушиванию предстоящей тирады. В голову пришла забавная мысль – купить по пути попкорна, зайти в дом, сесть на кресло и сказать: «Ну, любимая, начинай шоу, теперь я готов!» Однако инстинкт самосохранения подсказал: не нужно, хуже будет. Всё-таки получить скалкой по лбу – то ещё удовольствие.

Очередное извещение компьютерным голосом – и уже подошла его очередь.

Павел встал с насиженного места на диванчике, оставив за собой мокрый след от пота, и направился к своему окну. К этому времени в зале было человек двадцать – тридцать.

Подходя к окну он краем глаза заметил, как в здание банка зашёл ещё один несчастный – сухой мужчина лет сорока – сорока пяти, с нездорово жёлтым цветом лица и звероватыми слегка косящими глазками. «Много курит, - профессионально подметил Павел, - Наверняка есть проблемы с кровообращением». Под серым плащом что-то странно топорщилось.

На секунду забыв о странном посетителе, Павел встал у окна.

- Я вас слушаю? – спросила слегка полная светлая девушка с собранными в пучок волосами и красными роговыми очками на носу.

- Девушка, мне бы оформить новую карту..., - начал он.

И тут позади него что-то грохнуло.

«Плащ! В такую жару! – с опозданием дошло до него, - Что-то топорщится?!»

Павел подскочил как ужаленный и развернулся на месте. В центре зала стоял тот самый посетитель – уже без плаща. В руках он держал дробовик, на поясе висел пистолет, а вокруг впалого живота, прикрытого чёрной замызганной рубашкой… был нацеплен пояс смертника. Павел никогда не видел настоящего пояса смертника, но теперь понял – это именно он. А перед незваным гостем скрючившись и крича от боли валялся охранник, схватившись за правую ногу, а вернее за то, что от неё осталось – крупная дробь разорвала всю голень, а стопа неестественно вывернулась набок. Павел непроизвольно подметил – это уже не подлатать, инвалидность обеспечена.

А на лице незнакомца читалась смесь испуга и удивления. Но только одну секунду. В следующее мгновение он уже нацепил на себя злорадную ухмылку, и, пнув охранника в обезображенную конечность и как будто наслаждаясь криками, сделал два шага вперёд, не опуская ствол дробовика.

Ещё пара охранников вбежала в зал, но встретив на пути дуло, как-то смешалась и медленно начала отступать назад.

- Оружие на пол! – рявкнул преступник, - Живо!

И охранники послушно выполнили требование и отступили назад. Мужчина подошёл и подобрал пистолеты. Кинул их на сброшенный в углу плащ.

Нацелил дробовик на приёмные окна.

- А теперь вы, - выпалил он так резко, словно плевался словами как из дробовика, - Думаю кнопка вызова ментов уже нажата. Это хорошо. Выходите в зал с поднятыми руками и марш к своим сторожевым псам, - бросил он в сторону охранников, - Дёрнетесь – прошью башку дробью! Пшли! И вы – тоже! – террорист обвёл взглядом всех посетителей, давая понять, что ни с кем церемониться не собирается.

И все они точно также послушно выполнили приказ.

- А ты, - сухарь с дробовиком указал на Павла, - Ты достаёшь мобилу и звонишь мусорам! Давай-давай! Не мешкай, а то разрешечу рыло и найду кого-нибудь более расторопного, - он потрясал оружием, как бы подтверждая свою угрозу.

Только теперь Павел понял, что всё это время растерянно наблюдал за происходящим. Адреналин играл в сосудах, сердце отбивало отчаянную дробь в груди, и в такт ему колотилась кровь в висках, а по спине забегали толпы мурашек. Он осторожно достал из кармана мобильник и набрал три цифры: один-ноль-два.

- Вот так, - одобрительно, но сухо кивнул мужчина, - Звони и говори, что здесь заложников взяли! Усёк!

На том конце провода взяли трубку.

- Алло! Алло, это полиция? – сбивчиво затараторил Павел, со страхом посматривая на террориста, - В банке на улице Герцена террорист! Он взял нас в заложники! – голос дрогнул.

Мужчина с дробовиком недовольно сплюнул на серый кафель пола и, подойдя к побледневшему Павлу, вырвал трубку:

- Слушайте сюда! Это – не ограбление! Высылайте ваших цепных псов и поживее! Но пусть только попробуют сунуться в банк! У меня заложники! Через полчаса убью первого!

Мужик отключился и бросил телефон в Павла, указав стволом дробовика, чтобы тот присоединялся к остальным пленным.

Павел послушался, горько думая о том, что жена его теперь точно не запилит – он умрёт гораздо раньше и гораздо легче. Ну, хоть причина уважительная будет.

На лицах товарищей по несчастью читалась паника. Кто-то дрожал от страха, кто-то рыдал, а кто-то, судя по узнаваемому запаху, даже наложил в штаны.

Охранник на полу всё ещё корчился.

- Ирод! – проговорила какая-то бабушка, - Подстрелил человека, а он теперь мучается! Отпусти хоть его!

Мужик зыркнул на неё глазами зверя, снял с пояса пистолет, и выстрелил в голову несчастному охраннику. Пуля вошла в верхнюю треть лба. Черепок раскололся, а по полу разлетелась смесь крови и мозгов. Бабушка только охнула, глядя как разбрызганная жижа заляпала кафель. Старушка перекрестилась и вспомнила что-то про судный день.

Где-то недалеко уже послышался надрывный вой полицейской сирены. Через наполовину остеклённую стену было видно, как буквально за две минуты служебные машины заполонили участок.

Полицейские повыскакивали из машин и повытаскивали пистолеты. Но долговязый старик в тёмных очках и грязной серой шляпе, видимо предохранявшей его от теплового удара, жестом приказал не соваться в банк.

В руке служителя закона возник громкоговоритель:

- Внимание! Здание банка оцеплено! – раздался хриплый звук с улицы, - Вам уйти некуда! Мы предлагаем вам переговоры!

Мужик с дробовиком подошёл к окну и спрятался за металлической стойкой. Вынул из кармана чёрный маркер и уверенными движениями написал на стекле номер.

- А теперь, пока они не позвонят, - сказал он, - вы свяжете друг друга, - он подошёл к своему плащу и, не опуская ствола, вытащил из одного кармана моток лубяной бечевы, - Начинай, - он кинул катушку Павлу, - И не выпендриваться, пока маслину лбом не поймал….

- Ну где уже федералы, мать вашу! – разорялся полковник полиции Валюев, сняв шляпу и обмахиваясь ей, - Вести переговоры – их работа, я не представляю, как это делать!

- Митрич, но ты же допросы ведёшь? – сказала светлая девушка с погонами старлея на помокревшей от пота рубашке, из-под которой соблазнительно выделялись известные округлости.

- Да это совсем другое! – прокричал Валюев, - И ещё, Митяева, ещё раз назовёшь меня Митричом – до конца жизни буду звать тебя старлеткой, поняла?! И не посмотрю, что внучатая племянница!

- Пфф! – фыркнула девушка, сдув с лица выбившуюся прядку, - Слово какое выучил! Ещё бы значение уточнил где-нибудь, а то того гляди зазнается!

- Митяева! Заткнись, до сержанта опущу! И без твоих шуток тошно!

Девушка надула губы.

- Ну и ладно, я только атмосферу разрядить пыталась! – только дрожание ресниц выдавало, что девушка волнуется не меньше своего начальника, а то и больше – первый день в новом звании, и такая заварушка!

К машине подбежал мужик лет тридцати, с пузом на все сорок пять, и, вывалив по-собачьи язык, едва ли не задыхаясь, опёрся о капот служебной «нивы».

- Потом отдохнёшь, Уланов, потом! Докладывай давай!

- Федералы, - захлёбываясь воздухом начал он, - они… они…

- Ну-ну! Приехали?! – невытерпел Валюев.

- Нет! – мужик поднял палец, - Они задерживаются… будут не раньше, чем через час! Придётся самим… главное… главное тянуть время….

- Ну удружил, спасибо! И как тебя только с твоей неисполнительностью в майоры произвели! Век в капитанах куковать. И кто этот идиот!

Уланов, наконец отдышавшись и сплюнув на асфальт скопившуюся слюну, ответил:

- Вы, товарищ полковник, и произвели.

- О господи!

Пока Валюев лихорадочно размышлял над своими дальнейшими действиями, к «ниве» подбежал ещё один сотрудник – долговязый веснушчатый паренёк с рыжими вихрами на затылке и лейтенантскими погонами на широких плечах.

- Товарищ полковник, разрешите доложить?

- Докладывай, Хасанов!

- Прибыли ОМОНовцы и снайперы, прикажете занимать позиции?

Валюев схватился за курчавую бородку.

- Какие снайперы, Хасанов! У вас мозги есть?! Он же в поясе смертника! А если снайпер попадёт в пояс? А если вы его укокошите, а он на самоподрыве?! Вы хотите невинных людей с ним на тот свет отправить?! Долбанавты грёбаные?! Отправляй своих снайперов в тир, может денег хоть заработают! А ОМОН…. ОМОН пусть пока побудет в своём вагончике.

- Митрич! Время! Уже двадцать минут прошло с начала шоу, а он через полчаса обещал первого убить! А мы всё ещё переговоры не начали, - вмешалась Митяева.

- Заколебала! – рявкнул полковник, - Старлетка, заткнись ради Бога! Хасанов, дуй выполнять!

Рыжий умчался, а Митяева вслед ему только стрельнула глазками.

Валюев взялся за телефон….

… Когда зазвонил телефон, Павел оставался единственным, у кого не были связаны руки, не считая, естественно, террориста.

Мужик вынул трубку из кармана.

- Да? – сказал он, направляя ствол на Павла.

Кто-то затараторил в трубку.

- Назовите себя.

Звонивший назвался.

- Слушай сюда, полкан хренов, мне плевать на твои смягчающие обстоятельства и прочую мусорскую хрень! Значит так! Или вы мне привозите мне сюда директора банка, или получать своих заложников будете по одному с маслиной в черепе каждые полчаса. Первый, как вы помните, пойдёт через шесть минут. Всего доброго!

Мужик отключился и сунул мобильник в карман….

- Плохо дело, - сказал Валюев, когда связь с той стороны оборвалась, - Он требует привести к нему директора банка, иначе будем получать заложников мёртвыми.

- Ни чихуа-хуа себе! – воскликнула Митяева, - А Папу Римского ему не доставить сюда?!

- Даша, это террорист, и это его требования!

- А я-то что?!

- А то! Не выёживайся. А я звоню начальству.

Валюев отошёл в сторону.

А Уланов, тем временем, присел в машину рядом с Митяевой.

- Ладно, Дашкевич, не парься, - он попытался обнять девушку, но та вывернулась из-под его мясистой красной руки, - Всё образуется! Лучше скажи, куда мы с тобой пойдём, когда всё это кончится – в ресторан или в кино?

Митяева нервно подвинулась.

- Отвали, никуда я с тобой не пойду, - она с тоской подумала о рыжем, - Я тебе всё уже сказала, ты не в моём вкусе. И вообще, как ты можешь думать своим хреном, когда тут такое творится?! Не отвечай, извращенец!

Уланов обиженно отвернулся и вышел из машины.

Полковник как раз вернулся.

- Ну что?

- Хреново, братцы. Директор этот ещё вчера укатил в Москву и раньше, чем через две недели возвращаться не планирует. Да и вообще нам сказали, что выполнять требования террористов – последнее дело.

Вся команда грустно вздохнула.

В это время в машине пискнул телефон.

- Что там?

- Это из технического отдела, - ответила Митяева, - Они пробили номер. Он принадлежит некоему Григорию Афанасиевичу Брянцеву тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения.

- Информация?

- Родился в Воронеже, где и жил до восемнадцати лет. Отслужил четыре года в автобате, после чего поселился в Томске. С две тысячи первого года проживает в нашем городе. Был женат на некоей Татьяне Денисовой, по замужеству – Брянцевой, тысяча девятьсот семьдесят седьмого года рождения. Жена скончалась в две тысячи семнадцатом от рака щитовидной железы. Имел двоих детей – старшего сына Ивана, тысяча девятьсот девяносто седьмого года рождения, погибшего в две тысячи семнадцатом году во время боевых действий в Сирии, и младшую дочь Елизавету, две тысячи четырнадцатого года рождения.

- Зачем так официозно, давай короче. Мотивы?

- Дочь умерла позавчера. У неё была тетрада Фалло….

- Ну вот и всё, первая пуля пошла, - проворчал террорист.

Он встал и… выстрелил из дробовика в потолок….

- Чёрт, время вышло! – завопил Валюев….

А мужик указал Павлу на уже остывший труп охранника:

- Поднеси к окну.

Павел молча выполнил требование. Тело было тяжёлым. И противно холодным. Не будь у него профессиональной закалки – обблевался бы на месте.

Зазвонил телефон. Мужчина жестом указал, что Павел может отпустить труп.

- Алло?..

- А я ещё раз говорю – нет! – орал террорист в трубку, - Мне начхать на то, что этот хрен с бугра в Москве! Когда моя дочь умирала – ему было начхать на это! Я сказал всё! У вас – двадцать семь минут и тридцать две секунды!

Мобильник отправился в карман, а мужик, обливаясь потом и сотрясаясь от злости сел на пол и приставил холодный металл ствола ко лбу.

- Тебя как зовут-то, сынок?

Это сказала та самая бабушка, которая пожалела охранника.

Мужик поднял свои грустные глаза.

- Ну Гриша я, и?

- И отчего же ты на такое пошёл, Гриша?

Мужик скривил рот.

- Вам не понять.

- Ой ли?

Мужик встал и из-за стойки посмотрел в окно.

- Вы правда хотите, чтобы я сказал?

- Да.

- Ну, хорошо. После смерти жены и сына у меня осталась только дочка. Лиза. Принцесса Лиза. Но ей нужна была операция. Десять тысяч долларов. У меня нет ни квартиры, ни машины, чтобы продать их, я всю жизнь мыкаюсь по съёмным квартирам да комнатам. Откуда мне взять такие деньги? Я же простой шофёр. Мне отказали во всех банках, в каких только можно. А местный директор… Он только посмеялся надо мной, сказал, что у таких нищебродов как я не должно быть детей…

Павел слушал и думал. Он ведь понимал Григория. У самого брат умер после разрыва спинного мозга. Отключили от ИВЛ. И всё. И он проникся к террористу… сочувствием? Состраданием? Павел не мог дать определения тому, что он чувствовал, ему просто хотелось помочь этому несчастному.

- Может быть я смогу помочь? Я кардиохирург.

- Уже не сможете. Она умерла позавчера.

По щеке Григория скатилась слеза….

Павел ощутил некий укол совести – как он не понял, что его помощь уже не нужна. Только человеку на больную мозоль надавил….

- Что делать будем, Митрич?

- Не знаю, старлетка, - Валюев чесал голову, шляпа лежала на крыше машины, - я не знаю. Звони Хасанову, пусть узнает, что там с ФСБ. Ну-ну, не красней, я знаю, что у тебя есть его номер, - добавил он, заметив, как Митяева засмущалась, - Думаешь не вижу, как вы глазками перестреливаетесь? – полковник нервно хохотнул, - хотя скорее ты его просто расстреливаешь в пустую.

- Да Митрич! – протянула Даша, уже искавшая номер.

- Завянь, а то пришью несоблюдение субординации. Я хоть и не твой непосредственный начальник, но всё же полковник!

Девушка прижала телефон к уху.

- Алло, да, Вова, это я. Не можешь узнать, где там федералы, а то Митрич уже начинает психовать, скоро погоны с моей рубашки сдерёт, - она увернулась от пальцев Валюева, схвативших лишь воздух, и отступила на шаг назад, упёршись задом в дверцу «нивы», - Так, хорошо, жду.

- Вова значит, - хмыкнул полковник, - А мой зять уже в курсе, что у тебя есть Вова? Ах, Вова и сам то не в курсе, что он у тебя есть, - ехидно бросил он.

- Может не будем обсуждать мою личную жизнь, а вернёмся к делу?

- А что мы сделаем без федералов? Директора из Москвы достанем? Да пока он долетит этот повёрнутый всех заложников положит, смысл? А на штурм не пойдём, тогда вместе с заложниками ещё и мы взлетим на воздух, - Валюев горько вздохнул и сел на капот.

- Уланов, - сказала Митяева, - ущипни меня, мне это снится, неужели мой двоюродный дед раскис. Ай! Я сказала ущипни, а не схвати за жопу, извращуга! – она локтем ткнула сослуживца в бок и отшатнулась.

- Товарищ майор, вы с этим поосторожнее, у этой оторвы очень крепкие кулаки и разряд по самбо. К тому же у неё есть очень влиятельный двоюродный дед, который за один день может опустить вас на три звания ниже, - не оборачиваясь сказал полковник, - А ещё у её «бойфренда», который ещё не знает о своём положении, разряд по стрельбе. Пораскиньте мозгами, пока они сами не разлетелись по асфальту. Тем более сегодня это отнюдь не исключено, - добавил он уже ядовито.

- Дедушка, - столь же ядовито ответила Митяева, - Ты ещё одно слово в интернете вычитал? Или я чего-то не знаю, и в молодости вместо МВД ты филфак закончил?

- Ну всё, хватит пустого трёпа, - неожиданно резко ответил Валюев, - Этим делу не поможешь. Ну пошевелите извилинами, кто-нибудь, я что, один тут думать должен?

- Ну есть у меня одна идейка, - сказала девушка, - но тебе она не понравится.

- Валяй.

Она немного замялась.

- Можно пойти с ним на сделку. Поменять заложников на сотрудников полиции.

- Ты где упала?!

- Погоди! – огрызнулась она, - Дай договорить! Да, это безрассудно. Но! Среди обезоруженных сотрудников можно подослать сапёра. А кому-нибудь из оперов пихнуть шприц со снотворным. Опер аккуратно вырубает террориста при обмене, а сапер тут же его разминирует. И волки сыты, и овцы целы!

- Ты американских боевиков пересмотрела, - серьёзно ответил полковник, - Мы не с идиотом работаем. Это не религиозный фанатик и не сумасшедший. Ты не смотри на то, что он орёт, и что он в аффекте. Расчёт у него вполне себе холодный. Даже если он согласится на обмен – принимать наших он будет со связанными руками. Ещё идеи?

Заговорил Уланов.

- Товарищ полковник, разрешите продолжить идею Даши, она не так уж глупа, как это кажется, - Даша по-звериному зыркнула на него исподлобья, - То есть нет, она совсем не глупа, - поправился он, - Я хотел сказать… Это же «троянский конь». Вряд ли он будет проверять каждый узел… Просто посмотрит, чтобы были верёвки. Свяжем оперу руки в саморазвязывающийся узел, а конец – ему в ладонь. Он сможет в удобный момент быстро развязаться и обезвредить террориста. Ну как вам?

- Ох, не знаю..., - Валюев вытер платочком пот со лба, - Как-то это всё ещё попахивает сказками…. Ладно, валяйте, организовывайте, а я пока попробую с ним договориться. Тем более, время уже на исходе….

- И всё-таки, зачем пошёл? – вновь спросила бабушка.

- Да просто не могу по-другому.

- Но ведь не по-людски это.., - бабушка не успела договорить.

- А то, что мою дочь бросил на произвол судьбы – по-людски? На самовыживание отправили?! То, что этот козёл мне в лицо плюнул - по-людски?! Таких гадов живьём в землю закапывать надо. А жертвы? На войне не без урона. К тому же – мне терять нечего. Семьи у меня больше нет, а смерти я не боюсь. В автобате отучили бояться.

- А может всё-таки есть? – спросил вдруг Павел, - Каждому есть, что терять, так ведь? Ведь подорвавшись здесь – ты не только нас убьёшь. Ты и себя тоже потеряешь. Потеряешь себя для людей.

- А нахрен мне сдалось это всё?! – бросил Григорий, - Не нужно мне это.

Минут двадцать все молчали.

- Я ведь и для людей себя уже потерял, - вдруг снова заговорил он, - Я уже пропащий человек. И даже не тогда, когда в этого стрелял, - Григорий ткнул ногой в начинающий коченеть труп охранника, - Нет. Я потерял себя, когда решился сюда пойти. Вот.

- А всё ли потеряно? – сказала бабушка, - Ты ведь ещё не сделал самого худшего.

- То есть?

- У тебя есть шанс спасти их всех, - она головой указала на пленных, - оставь меня, я своё уже отжила. А у них наверняка дети, семьи. Ну?

- Может вы и правы.

Через пару минут зазвонил телефон.

- Да…. Нет. Я не согласен на обмен. Послушайте меня. Нет. Я о другом. Я отпускаю заложников. Да, вот так просто. Пусть ваши люди освободят выход, и они свободны. Всё….

… Валюев ошарашенно опустил трубку. Лучшего исхода он и придумать не мог. Да чёрт возьми, он и не верил в то, что произошло. Что он, человек совершенно не сведущий в переговорах, мог сказать такого, что опасный террорист вдруг одумался. Если только?.. Да нет, быть того не может.

Радостный полковник уже собирался было сообщить эту прекрасную новость подчинённым и распорядиться насчёт соответствующих действий, когда к нему подлетели трое – Хасанов, Митяева, и какая-то растрёпанная дама лет тридцати, с всклоченными патлами и сумасшедшими глазами.

Она мгновенно набросилась на него и начала колотить сумкой.

- Ну сделайте же что-нибудь! Пристрелите нахрен этого террориста! Выпустите его! – вопила она, с каждым разом всё сильнее ударяя согнувшегося деда по спине.

Митяева и Хасанов кое-кое-как оттащили взбесившуюся фурию от начальника.

- Она по телевизору увидела, что здесь творится, - сквозь крики и нецензурную брань дамочки перекрикнул Хасанов, - Похоже там её муж. Чёртовы телевизионщики, простите, товарищ полковник, не уследили!

- Успокойтесь, женщина, - примирительно сказал Валюев, выставляя перед собой руку, - Всё в порядке, опасность миновала, ваш муж скоро выйдет оттуда. Митяева, дуй обратно, сворачивай операцию, наш смертник похоже одумался, ну, или кто-то ему знатно мозги прополоскал, короче, их отпускают. Все меры предосторожности… Короче, сама знаешь, дуй уже.

Девушка убежала, а дамочка обескураженно глядела на глупо улыбающегося пожилого полицейского….

Дробовик и пистолет валялись в углу на скомканном плаще. Павел и Григорий развязывали пленникам руки. Кто-то удивлённо потирал запястья, кто-то пытался броситься и поскорее «придушить гадёныша» (и только более благоразумные товарищи по несчастью и страх перед тем, что он всё-таки подорвётся, останавливали их), кто-то растерянно благодарил того, кого ещё недавно боялся и проклинал последними словами.

- Может всё-таки снимешь пояс, а-то мне как-то некомфортно, да и не только мне, кажется, - Павел освободил руки той самой полной девушке, которая так и не успела оформить ему новую карточку.

- Нет, пока ещё не время, - загадочно отвечал Григорий, развязывая бабушку.

- Ох, милок, спасибо, - бабушка кое-как поднялась на ноги.

- Это вам спасибо. Спасибо, что вы не дали мне потерять всё.

Двери банка открылись, и заложники потихоньку начали выходить в прохладу уже потемневшей улицы. Кто-то даже успел возмутиться тем, что в здании мошкары не было, а на улице – есть.

Павел шёл последним. В последний раз он оглянулся на несчастного несостоявшегося террориста. Тот улыбнулся и помахал рукой. И Павел, кивнув в ответ, шагнул в темноту улицы. Темноту не такую уж и полную, ведь десятки проблесковых маячков на «бобиках» освещали банковскую парковку очень даже не плохо. Он взглянул на часы – почти десять.

И только теперь он понял, в каком напряжении пробыл последние полтора часа. Понял, потому что с него разом схлынул ступор, по телу прокатилась волна расслабления, а голову накрыло эмоциями – страхом, гневом, ненавистью, радостью, облегчением. Всё смешалось.

Он шёл среди машин, смотрел на людей. Одни растерянно озирались по сторонам, другие плакали навзрыд, третьи ликовали и праздновали своё освобождение. Полицейские сновали туда-сюда, ведь теперь у них было много работы. Ох, как он теперь им не завидовал!

Вдруг позади прогремел взрыв. Павел обернулся: из окон повылетали стёкла, а в зале банка клубился чёрный дым, облизываемый жадными языками разгорающегося пожара.

- Вызывайте пожарных, срочно! – загорлопанил кто-то.

А Павел невесело смотрел на последнее пристанище человека, которому было нечего терять. Он всё понимал. Лёгкая грусть коснулась души.

А потом в небе сверкнула молния, и под звуки грома стеной ударил ливень.

Стараясь выбросить мысли о произошедшем, он отвёл глаза и собрался было идти дальше, как чьи-то руки обхватили его шею, и что-то повисло на нём. Но это что-то тут же отпустило его и начало истово колотить по груди и плечам.

- Паршивец! Негодяй! Ты! Ты!..

Павел схватил Юлию за руки и прижал к себе. Запустил руку в мокрые чёрные волосы.

И она тут же разрыдалась.

- Я так боялась тебя потерять, - сквозь хныкание, прошептала она, - Я люблю тебя, Паш…

А он молча прижимал её к себе, и любил свою жену такой, какая она есть – со всеми её загонами, пилением, бессмысленной ревностью и регулярными поездками к маме. Любил, обнимал и не хотел отпускать. Ведь каждому из нас есть, что терять.

История одного Дома

Лена вошла в дом. В свой собственный дом. Не дом родителей, не съёмную квартирку, не в обшарпанный номер в дрянной гостинице. Нет. Это был именно её, выстраданный кровью и потом, дом.

Да, он был немного неказист, требовал ремонта, потому что крыша прохудилась и в некоторых местах подтекало, а одна сторона от старости осела, наклонив всё строение на бок. Но, тем не менее, он принадлежал ей одной.

Двадцатитрехлетняя девушка Лена, студентка выпускного курса заочного отделения филфака, вновь критически осмотрела своё первое жилище, но ощущение эйфории всё не проходило. Вновь – потому что она здесь уже бывала. Один раз – когда осматривала его перед покупкой.

Но бывала и раньше. Но только во сне. Лена подошла к шершавой стене, на штукатурке которой ещё белели остатки обоев, пощупала пальцами грязную поверхность. Грубые песчинки неприятно раздражали кожу. А во сне эта стена была обклеена цветастыми обоями. Вышла из коридора на крохотную кухонку, подошла к белой пластмассовой раковине с криво сидящим ржавым смесителем. Покрутила ручку – не работает. А во сне на её месте была каменная раковина, встроенная в широкую лакированную столешницу. Пошла в комнату. В комнате оставался только разбитый унитаз, отгороженный стеной из размокшего гипсокартона, накренившейся и грозящей вот-вот рухнуть на пол, рассыпавшись на кусочки и подняв кучу пыли. А во сне туалет в спальне был аккуратный, отделанный кафелем цвета фуксия.

Да, этот дом разительно отличался от того, что она видела столько раз во сне. Но всё же это был именно тот дом. Она чувствовала это.

Прежние жильцы съехали, не оставив ей ничего. Хотя, что могли ей оставить старый красномордый алкаш с такой же «красивой» жёнушкой и больными полураздетыми детьми, которые спали на отсыревших подгнивших циновках и мылись под дождём, не стесняясь соседских взглядов, а жили здесь только потому, что эта халупа никому не была нужна. А уж откуда у них взялись документы собственников – вообще загадка достойная детективного сериала на пару сезонов. Да что там говорить, когда Лена предложила им сумму в триста тысяч рублей за эту развалину, уже давно записанную в «аварийку», на неё в ответ поглядели глаза, в которых читалась смесь удивления, недоверия и радости. Халупу ей сразу же без разговоров продали, а состряпав сделку, хохотали за её спиной и, приглушая голос, чтобы она не слышала, говорили о том, что девчонка совсем ничего не понимает в жизни, а красная цена той лачуге, что ей впарили – в два раза меньше того, что она заплатила.

Но Лена не расстроилась – ведь она получила в свою собственность первый дом. Да ещё и тот самый, что она видела во снах.

Да, работы предстояло много. Лена покачала головой – те деньги, которые она, по сути, подарила бывшим жильцам, лучше было бы вложить в ремонт. Тем более, что теперь у неё денег не было вообще.

Окончив осмотр жилища, она вернулась к оставшимся на пороге чемоданам. Нет, раскладывать их она не собиралась – понимала, что какое-то время придётся пожить на коробках. Но перетащить вещи в «спальню» всё-таки стоило….

А спать на циновке оказалось ещё хуже, чем она предполагала. И это несмотря на то, что циновка у неё была новая, а поверх неё она постелила себе ещё и плед. Однако теперь всё тело болело от непривычного сна на твёрдом, да ещё и поясница сообщала, что пол, в этом доме без отопления, очень скоро доведёт её до простуды, если она не поторопится с ремонтом.

С этими мыслями Лена отправилась совершать свой утренний туалет. Обустройство своего жилища она начала ещё вчера – на улице прикрутила половинку от пятилитровой баклажки и залила туда воды для умывания. Водой она вообще запаслась на две недели – так как предыдущие жильцы не имели «средств к существованию», дом был отключен и от отопления, и от электричества, и даже от водопровода. Пока что была ранняя осень и такие неудобства не казались критичными, но зима была не за горами, а значит с благоустройством стоило поторопиться.

Позавтракав холодными полуфабрикатами, Лена схватила сумку и побежала по делам. Сегодня ей предстоял трудный день – гора работы, туризм с другом по магазинам стройматериалов и поездка в ЖКХ….

- Н-да, работы тут у тебя, конечно, на две бригады таджиков-гастарбайтеров и дядю Ваню с лопатой в придачу, - Костя удивлённо присвистнул, - Ты, конечно, всегда отличалась специфичными вкусами, но не думал, что ты пойдёшь на покупку сарая.

Лена тысячу раз пожалела, что прежде чем поехать по магазинам, они всё-таки решили вместе осмотреть её «домик» и накидать список необходимого.

- Подобру – поздорову – здесь всё сносить надо к ядрёной бабушке, - сказал он, продолжая критически осматривать «сарай», - Но ладно, подлатаем, конфетка будет, мы в деревне и похлеще лачуги в товарный вид приводили.

Костя – плечистый рослый детина с курчавящейся рыжей бородкой и нечёсаными вихрами на голове, на два года старше самой Лены, был выходцем из какой-то маленькой деревушки неподалёку от города, названия которой девушка всё никак не могла запомнить, да откровенно говоря и не пыталась. А парень гордился своим происхождением, демонстративно вёл себя по-деревенски и всячески показывал своё презрение к «городскому планктону», у которого «и руки растут из задницы, и тыковка работает на ползёрнышка». Это по-своему придавало ему очарования, хотя с другой стороны отталкивало.

- Итак, - Костя с умным видом взял в руки блокнот, - Что мы имеем. Полы здесь надо менять полностью, не знаю на каких соплях это гнильё держится. Тоже касается и потолков. Стены крепкие, думаю наклеим тебе какие-нибудь простенькие обои на первое время, а там дальше как повезёт. Сантехнику пока оставим эту, на новую у тебя денег всё равно нет. Мебель какую-никакую насобираем у знакомых. А сколько, говоришь у тебя денег есть?

- Ну, когда выплатят зарплату будет тысяч тридцать, но там ещё на житьё и всё такое….

- Ясно. Десять. Я могу добавить сорок. Итого пятьдесят. Да, негусто, но на необходимое хватит. Ну что так смотришь на меня, как пёс на свиные потрошки? Если уж взялся помогать, то буду помогать как следует. Потом как-нибудь отдашь. Только это, пообещай мне одну вещь.

- Какую?

Костя загадочно улыбнулся.

- А сначала пообещай.

- Эй, ну так не честно!

- Никакого криминала, честное слово!

Лена не могла совладать с любопытством.

- Ну, хорошо, обещаю.

Костя наклонился к самому её уху и, обдавая горячим воздухом прошептал:

- Если мы поженимся, то сразу же разменяем этот «сарай» на что-нибудь поприличнее.

Лена покраснела и отпрянула, играючи толкнув его в грудь.

- Иди-ка ты, а? Дурак, Костя, дурак….

***

На выложенном гладко отшлифованными досками полу на корточках сидели двое – Костя и Лена. Они были в широкой мятой одежде и с кисточками в руках. Пол медленно приобретал мятный цвет.

- Лен, обернись.

Она обернулась, и… её лица коснулась липкая кисточка.

- Эй!

- Зато теперь ты похожа на партизана.

Девушка хихикнула, погрозила парню кулачком, и вернулась к работе.

Прошёл уже месяц с того дня, когда Лена впервые спала на циновке. За это время дом успел сильно преобразиться. Во всех комнатах лежали новые дощатые полы, выкрашенные в разные цвета, потолки напротив, были выдержаны в строго белом цвете, а стены украшали цветастые обои. Исчез сантиметровый слой пыли, покосившаяся техника вновь гордо держала свои спины и плечи прямо, счётчик наматывал киловатты электричества, а по трубам наперегонки бегали потоки горячей и холодной воды. Даже ржавый когда-то смеситель теперь блестел чистотой. Вместо циновки в «Спальне» валялся спущенный на день надувной матрас, в углу комнаты появился небольшой шкафчик, на полочках которого аккуратными стопочками были сложены вещи.

Но не эти перемены занимали теперь ум Лены. Она отвернулась от Кости и, пунцовая как расцветающий мак, растеряно водила кисточкой по полу, развозя кляксу по уже закрашенной половице, а другой рукой неуверенно потирала грязную щёку и чему-то улыбалась….

***

Костя и Лена, как зачарованные, смотрели на своё детище. На этот сказочный терем. Нет! Дворец! Иначе они не могли назвать этот дом, дышавший новой жизнью, и совсем уже не похожий на тот «сарай», который «лачуга», «развалина», «аварийка» и просто «халупа», совсем недавно омрачавший вид тонкой улочки городского частного сектора, застроенного живописными домиками как с картинки из детской книжки. Теперь мрачное пятно на лице улицы превратилось в яркое, красивое чудо, затмевавшее собой все эти домики с детских рисунков. Он всё ещё был маленьким, но теперь он был живым и как будто… счастливым.

А двое штукатуров-маляров-любителей не могли нарадоваться своему творению. «Счастливый» дом излучал свою «счастливую» атмосферу во все стороны, и кажется, сам не мог нарадоваться таким переменам. И если дома умеют чувствовать радость, то этот дом должен был быть в полном восторге. Иногда «монтажникам-ремонтникам» даже казалось, что дом… сам помогал им в этом нелёгком деле ремонта. А как иначе можно объяснить некоторые «чудеса», произошедшие за это время? Ведь Лена могла поклясться, что, когда она въезжала сюда, угол дома завалился на отколовшемся куске фундамента. Однако теперь дом стоял ровно, а фундамент был цел и твёрд как никогда. Да и на крыше внезапно поубавилось дыр, словно кто-то невидимый по ночам залатывал их. Даже насекомые и грызуны, ещё недавно лезшие буквально из каждой щели, сами покинули дом, будто их вытравили.

В общем – дом изменился. Теперь это был тот самый дом, который Лена видела в своих снах. Дом её мечты.

- Знаешь, я тут подумал, - сказал Костя, обнимая её за талию, - Если мы всё-таки поженимся, то мы не будем разменивать этот сарай. Где мы ещё найдём такой дворец?

Лена хихикнула:

- Дурак ты, Костя, - и поцеловала.

И дуэт штукатуров-моляров-любителей направился в дом….

***

Наступила зима. В уютном тёплом домике жили двое – Лена и Костя. Или лучше назвать их муж и жена?

Муж, придя после очередного рабочего дня, сидел с чашкой кофе на кухне и свободной рукой набрасывал какие-то мысли на листок бумаги. Лена плохо понимала в инженерии, поэтому даже не пыталась вникнуть в словестно-символьно-числовую белиберду, выходившую из-под мужнина карандаша.

Вместо этого она сидела у маленького окошка в кресле и… рисовала пальцами на замёрзших стёклах. Холод уже расписал окна замысловатым орнаментом, но она выписывала свои собственные узоры поверх гжели и кружев природы.

В доме царили спокойствие, любовь и уют. Счастье плотно угнездилось в доме и не желало его покидать….

Прошло десять лет.

Константин Лихарев, генеральный конструктор завода по производству реактивных двигателей, примерный семьянин и дважды отец сел за руль совсем недавно приобретённого внедорожника и, покинув заводскую парковку, направился домой. Из колонок играла какая-то розовая попса, которую накидала на «флешку» жена, поэтому на первом же светофоре он сменил её на свою. Сначала колонки немного хрипели, видимо не вытягивая высоких нот, но скоро переливы симфоний Фридерика Шопена, Людвига ван Бетховена и Рихарда Вагнера играли чисто. Между ними вклинивались композиции Эннио Морриконе, Ли Румы и, конечно же, его любимый «Одинокий Пастух» Джеймса Ласта. Город застрял в пробках, поэтому Константин вполне располагал временем для наслаждения столь серьёзной музыкой. Ха! Кто бы мог подумать?! Десять лет назад никто бы и сказать не мог, что заядлый панк и металлист будет в будущем благоговеть перед классической музыкой.

На заднем сидении лежали подарки детям – футбольный мяч семилетнему проказнику и озорнику Никитке и розовое платье с бантами и ленточками для четырёхлетней круглощёкой шалуньи Лидочки. Уже две недели жена и дети жили в деревенском доме – в общем-то как и каждое лето последние пять лет. Пока Константин, чистокровный деревенщина, заколачивал деньги в городе, урождённая горожанка Лена в деревне возилась с грядками и курами.

Спустя час Константин наконец-то выехал из городской толчеи и мчал на всех парусах, а вернее на всех восьми цилиндрах, к загородной резиденции семьи Лихаревых. Позади осталась тяжёлая трудовая неделя, наполненная склоками и трениями по поводу очередного проекта, уносившаяся вдаль вместе с городской чертой, уже почти не видимой в салонном зеркале, а впереди его ждали целых два выходных дня, наполненные целительным трудом и любимой семьёй, приближавшиеся вместе с пока ещё не видимой, но уже вполне ощутимой в глубине души деревней….

- Ну что, бандиты! – закричал он с порога, одной рукой придерживая дверь, а другой стараясь не уронить кучу пакетов, пытаясь притом ещё и разуться, используя каблуки собственных туфлей, - Опять мамку небось терроризируете?!

Из дальней комнаты послышались восторженные взвизги, и, сопровождаемые громким сбивчивым топотом, в коридор вбежали двое – светловолосый мальчуган с испачканным в шоколаде носом и тёмненькая девчушка с торчащей изо рта не дожёванной морковкой:

- Ура! Ура! Папа приехал! Мама, иди сюда! Папа приехал!

Пока Костя пытался не упасть под весом пакетов и повисшей на шее ребятни и одновременно захлопнуть за собой дверь, из кухни вышла Лена – с лохматой головой, вздыбившиеся волосы на которой явно недавно были пучком, в жёлтой растянутой футболке и синих шортах – и то и другое покрывали белые пятна от муки. В руках она держала большую эмалированную миску, в которой энергично что-то размешивала венчиком.

- Явился! – картинно надулась она, - На дворе уже почти ночь, ты должен был приехать три часа назад!

Костя наконец освободился от кучи пакетов и подошёл к жене.

- Ну, дорогая, не дуйся, ты же знаешь, что я у тебя тот самый кретин-начальник, который в конце недели устраивает полный разнос всему отделу и покрывает всех и каждого многоэтажной руганью, - он зарылся носом в спутанные лохмы, вдыхая запахи тимьяна, корицы и куриного назёма, - Кто, если не я, задаст этим разгильдяям взбучку? У нас на ужин булочки с корицей и чай с чабрецом?

Лена приостановила энергичные помешивания и, привстав на носочки, клюнула его в колючий уголок рта.

- Ладно, - ответила она, возобновив круговерть в миске, - Только глянь, пожалуйста, миксер, он почему-то не включается.

- Лен, я инженер, а не ремонтник, - деланно возмутился Костя, поглаживая по голове пристроившуюся рядом дочурку – Никитка уже куда-то сбежал, однако не было никаких сомнений в его скором возвращении.

- А если я скажу «пожалуйста» ещё раз.

- Ну, ла-а-адно.

Уже через пару часов миксер исправно работал, привезённые вещи расположились по своим местам, а вновь собравшаяся дружная семья угощалась свежими, ещё обжигающе горячими, булочками с корицей, с хрустящей поджаристой корочкой, и весело болтала обо всём и ни о чём. Эти люди были счастливы….

***

Костя даже не мог вспомнить, как он с ней познакомился. Молодая сногсшибательная блондинка подрагивала от его прикосновений. Ключ щёлкнул, и Костя завёл её в дом. Его с Леной дом. Впрочем, это его не волновало….

Он сидел на краю кровати и курил. Сигареты… привычка, которую он бросил ещё девять лет назад. Теперь опять. Светочка – та самая блондинка – спала на другой стороне кровати. Как? Как это случилось? Как он вообще мог? Косте хотелось заплакать, но вместо этого он только сильнее затягивался, выкуривая уже третью подряд сигарету. Ведь он даже не получил удовлетворения от своей измены, одну только боль. Измены?

У Кости дрожь прокатилась по всему телу от этого слова. Но факт – вещь упрямая. Измена есть измена.

А на белом потолке от уголка прошла трещинка….

Шло лето, а Костя продолжал жить на два дома: в выходные он был с женой и детьми, а будни – со Светочкой. Трещина ширилась….

Осенью Лена вернулась домой. И не узнала его. Потолки во всех комнатах потрескались, а краска на полах облупилась. Костя что-то мямлил про то, что дом будто сошёл с ума….

Сказать, что Лена была в шоке – ничего не сказать. Виноватое лицо мужа. Сигаретные окурки на полу. Пустая бутылка вина. И какая-то белобрысая шмара в её кровати…

Некогда красивый дом вновь стоял покосившись, завалившись набок, а единственными его обитателями была семейная чета крыс с выводком крысят и табун тараканов, нашедших убежище под давно пустующей циновкой….

Кракен нападает на закате

Вместо эпиграфа хотелось бы выразить огромную благодарность Anna (https://author.today/u/ann_iv)

За неоценимую помощь в объяснении морской терминологии.

Надежда добраться до юта стремительно таяла. Матрос Фред Эванс почти ухватился за левый фальшборт, когда сверху раздался оглушительный треск – обломок брам-стеньги упал всего в одном шаге, и матрос, не справившись с креном, скатился к правому борту.

На тёмном небе сверкали молнии, ветер шумел в ушах, а паруса, которые никто так и не успел убрать, оглушающе хлопали.

На палубе стояла страшная суета, какой не бывало даже в самый страшный шторм. В панике по кораблю метались матросы и офицеры. Кто-то пытался спасти судно, кто-то себя.

Впрочем, сам Фред этого ещё не понимал, но обе затеи были обречены на провал.

Натянутые, как струна, ванты, трещали и визжали на ветру. Моряки, постоянно уклоняясь от летящих обломков, пытались сложить паруса, но ревущий раненым зверем ветер рвал канаты, и раздувал их ещё больше.

Эванс поднялся на ноги и кинулся к шканцам [1], петляя между снующими членами команды. На шканцах, у штурвала, стоял капитан Уильям Мартинес и, пытаясь перекричать ветер, раздавал команды. Но большинство из них тонуло в шквале и хлопках парусов, а обезумевшая команда предпринимала все действия по наитию.

Эванс нырнул в проход и едва не столкнулся с штюрманом [2] Джеймсоном. Лицо штюрмана исказила гримаса безумия, а в расширенных зрачках играли бесовские огоньки. Он лихорадочно вращал глазами, так, что те вот-вот грозили выскочить из орбит.

- Я же говорил! Я говорил! – кричал он, - Я предупреждал вас! И был прав! Но меня не послушали! Никто не слушает старого Джеймсона! Зачем, ведь он же сумасшедший! А я не сумасшедший! Вот он! Вот! Он существует! Существует! Вы мне не верили, а он….

На шкафут захлестнула очередная волна воды, и сумасшедший штюрман упал и скатился к борту.

- К чёрту! – кричал капитан Мартинес, - К чёрту я слал тебя, Джеймсон! Взять рифы! [3] Рифы взять говорю! Ох, чтоб ваша мать пошла на корм рыбам, моллюски долбоносые!

А Эванс уже сбежал под ют.

- Дарси!

Нет ответа. «Ну где же она?!»

В кают-компании её нет. И в других каютах тоже. Ни на камбузе, ни где бы то ни было ещё. Оставалось одно место. Капитанская каюта.

Эванс кинулся туда.

Дверь заперта!

- Дарси!

***

А ведь ещё пару дней назад никто и подумать не мог, что простое путешествие торгового судна Ост-Индской компании обернётся таким происшествием. Если бы только хоть один человек на трёхмачтовом галеоне «Восточный ветер» знал о том, что случится, всё могло быть иначе. Хотя, пожалуй, один человек знал….

Матрос Фред Эванс шёл к гальюну, когда его окрикнул мичман Джефф Даррел.

- Эй, Эванс! Как там поживает главная юбка нашего судна?! Подъюбочник не великоват.

Даррел – крепкий мужчина лет тридцати пяти, загорелый и вечно щетинистый – стоял у левого борта и курил.

Эванс, ещё недавно бегавший в юнгах, был на голову ниже его, да и вообще напоминал соломину рядом с дубом. А галанка, болтавшаяся на матросе, как на пугале, только усиливала сходство.

- Катись к кракену, пёсья морда! Не боишься, что капитан узнает, какого ты мнения о Дарси?!

Будь на месте Даррела любой другой мичман, Фред уже схлопотал бы наказание за нарушение субординации. Но Даррел боялся капитана Мартинеса даже больше, чем огня.

- Не дорос ещё стукачить, выдра тебя задери! Ты молокосос ещё в юнгах бегать должен. Ты даже не знаешь, чем кракен от спрута отличается?!

Эванс приподнял свою шапочку и почесал белёсый затылок.

- Эмм…. Ничем?

- Ничем, Эванс, ты не отличаешься от блохастой обезьяны, а кракен от спрута ещё как отличается! – ехидно заявил Даррел.

- И чем же они отличаются?

Мичман принял назидательный вид.

- Спрут – это гигантский осьминог размером с наш корабль. Моллюск, значится. А кракен – это совсем другая зверюга. Кракен – он рыба о девяти хвостах размером с остров!

Эванс пожал плечами.

- И что?

- А то, что настоящий морской волк никогда их не спутает! – с важным видом продолжал Даррел, - а тебе только полы драить, больше ты ни на что не годен, маленький прохвост!

Пристыженный, матрос, насупившись, направился к гальюну.

Его уже не в первый раз приставили вестовым [4]. Только вот быть вестовым при офицере, да ещё и когда ты всего лишь юнга – это почётно. Несмотря даже на то, что многие в команде считают тебя крысой.

Но в этот раз он был вестовым не при офицере, да и мог ли он вообще называться теперь вестовым, если им командовала… девчонка!

Вообще-то, когда Эванс узнал о том, что теперь будет служить при дочке капитана, он не поверил. Слишком уж это было странно.

Однако всё оказалось куда лучше, чем он ожидал. Дарси – так звали мисс Мартинес – оказалась всего лишь на год младше его – ей было шестнадцать, да и к тому же интересной, словоохотливой и очень красивой. Вечерами, когда Эванс был не особенно занят, они часами беседовали с ней обо всём, о чём только можно было поговорить с милой девочкой, выросшей в Лондонском обществе. То есть, говорил больше он, рассказывал о морской жизни, ведь оказалось, что капитан совсем ничего не говорил дочери, о дальних странах, о своих мечтах и о приключениях, про которые наслышался от старших моряков. Приключения эти он, как и любой парнишка в его возрасте, приписывал себе, красуясь перед Дарси, но от этого его рассказы не становились менее увлекательными. За те несколько недель, которые длилось плавание, они уже успели стать настоящими друзьями.

Никто, кроме самого капитана не знал, зачем эта девушка попала на корабль, даже сама она была в неведении. Но среди команды было неспокойно. Кто-то притворно благоволил девице, кто-то намеренно не замечал, а кто-то, так же как Даррел, открыто выражал свою позицию. Ну, почти открыто. Но вся команда, за исключением Эванса и капитана Мартинеса, сходилась в одном – женщина на корабле – к беде.

Возвращаясь с гальюна, уже почти спустившись под ют, Эванс услышал обрывок разговора. И весь превратился в слух. Говорили на шканцах. Капитан Мартинес ругал кого-то из офицеров, а ругать он умел так, что стычка с ним могла превратиться в целое комедийное представление.

- Ты, пёс патлатый, рыжая гнида на хвосте крокодила, падла вонючая! – капитан не кричал, но интонации его отчётливо улавливались, - У тебя что, мозги рыбьи?! Или их вообще нет?! Какого рожна ты набрал линя и пеньки на целую флотилию?! Какого морского, твою мать, дьявола ты это сделал?!

- Но ведь вещи-то дельные, - боязливо отвечал шхипер [5].

- Кнехты, утки и талперы, вот дельные вещи, - капитан чуть не закричал, - а это вот всё – пустой балласт! Дельные вещи?! Дельных-то вещей, по твоей милости, у нас теперь и нет! Пшёл вон отсюда, с глаз моих долой! Наказание твоё определю позже [6].

И шхипер послушно убрался со шканцов.

- Рыба бесхвостая, - продолжал ругаться капитан уже тише, - чтоб тебя спрут задрал! Это надо же, дельные вещи?!

Он замолчал, и Эванс, подумав, что представление окончено, уже собрался спуститься под ют, когда капитан вдруг спросил:

- Чего тебе, Джеймсон?

- Капитан… я хотел вам предложить… Нам нужно сменить курс….

- Джеймсон, я взял тебя на борт не как капитана, а как штюрмана. И прокладывать курс, прошу запомнить, в твои обязанности не входит.

- Но капитан! Мы приближаемся к тому самому месту! Движемся прямо в зубы этого чудовища! Не лучше ли взять к берегу и плыть вдоль побережья, там эта тварь нас точно не достанет…

- Ты в своём уме, Джеймсон?! Ты предлагаешь мне каботаж [7]?! Это выбьет нас из сроков! Я не пойду на это из-за какого-то выдуманного пьяными матросами глубинного монстра!

- Но капитан…

- Да будь там хоть спрут, хоть кракен, хоть сам левиафан! – капитан был на грани, ещё капля, и он мог вскипеть, - Никакого каботажа, мы итак отстаём от плана из-за замены такелажа!

- Капитан, послушайте же! Никакой такелаж не спасёт вас из лап этой мерзости, лучше принять к берегу и….

- Довольно, Джеймсон. Ты забываешься. Ты уже давно не капитан Роберт Джеймсон, лицо Ост-Индской компании. Теперь ты лишь штюрман. И я взял тебя на борт лишь из уважения к былым заслугам. Но за нарушение субординации ты будешь наказан. Разговор окончен.

Эванс вжался в деревянную стену.

Сумасшедший штюрман Джеймсон спустился со шканцов и поковылял к носу корабля.

- Никто не верит старому Джеймсону. Все называют его глупым, умалишённым! Все смеются над старым Джеймсоном.

Штюрман обернулся, и увидел Эванса.

- И ты тоже не веришь! Ты тоже смеёшься над старым Джеймсоном! – сказал он, указав на матроса кривым пальцем. Немигающий глаз, заплывший бельмом, делал штюрмана похожим на страшного колдуна. Низкий, слегка сгорбившийся пожилой человек с морщинистым лицом и дёргающейся в моменты возбуждения челюстью – он выглядел жалко, но вместе с тем устрашающе.

Фред не удержался – как только Джеймсон отвернулся, матрос начал креститься, вспоминая все возможные молитвы.

Шканцы скрипнули, и на шкафут спустился капитан Мартинес.

Высокий мужчина с буйными чёрными волосами, он уставился на море. Укороченный камзол не сходился на нём в плечах, и потому капитан всегда ходил нараспашку.

- Что ты здесь делаешь, матрос Эванс?

Капитан знал по именам и фамилиям всю свою команду, несмотря на то, что под командованием у него ходил целый галеон.

- Отлучался к гальюну, сэр, но уже спешу обратно. Мисс отпустила меня, сэр.

- Не усердствуй слишком, иначе я подумаю, что ты подлизываешься, - хохотнул капитан.

И вновь повернулся к морю.

- На море не спокойно. Что-то будет.

Эванс не разделял опасений капитана – ему казалось, что он видит едва ли не мёртвый штиль. Если бы он только знал, насколько сильно ошибался.

***

- Дарси!

- Фред!

Голос девушки едва слышался за дверью. Но она заколотила в дверь изо всех сил.

- Что происходит, Фред?!

- Я тебя сейчас вытащу!

Эванс упёрся руками в стенку другой каюты, занёс ногу, и со всей мочи ударил пяткой по двери, в том месте, где была замочная скважина.

Дерево хрустнуло, но дверь не подалась.

По ту сторону раздался визг.

- Дарси! Что с тобой?!

За дверью слышался громкий плеск воды.

- Тут пробоина, Фред! Вытащи меня, умоляю?!

Матрос ударил по двери ещё раз. Хруст повторился, громче, но дверь по-прежнему стояла на месте.

Тогда он навалился на неё всем весом. Ещё сильнее! Кажется, сдвинулась. Вот….

***

- Хей, Дарси, я вернулся!

Девушка сидела у иллюминатора. Пурпурное атласное платье с пышными юбками аккуратно подчёркивало её тоненькую фигурку, а буйные чёрные локоны – точь-в-точь отцовские – спадали на гладкие оголённые плечи.

Она обернулась, и на точёном личике заиграла озорная улыбка.

- Матрос Эванс, вы видимо позабыли, как подобает обращаться к дочери капитана на его судне, - она старалась сделать голос серьёзным, но улыбающиеся губы выдавали её шутку с потрохами.

- О, соблаговолите извинить меня, милостивая государыня, - картинно поклонился Эванс, прекрасно зная, что даже сейчас говорит не по уставу, - Но я никак не могу привыкнуть к тому, что такая взрослая девушка может быть дочерью такого молодого капитана.

- А вот привыкайте, тем более, что взрослая девушка не в последний раз тешит вашу команду своим присутствием, - сказала Дарси и, не в силах больше сдерживаться, засмеялась.

В эти моменты Эванс особенно часто думал, что никакой она не человек, не просто капитанская дочь, но морская дева, ведь даже её звонкий переливчатый смех напоминал ему плеск воды. Старшие сказывали, что так пот сирены – точь-в-точь маленькие вспененные волны клокочут за бортом, зазывая моряков в свои объятия. «Если сирены и впрямь так хороши, как сказывают, - подумал Фред, - если они и впрямь так хороши, как Дарси, то я не смог бы устоять и прыгнул в морскую пучину».

Он сел на койку и положил свою обветренную ладонь на её тоненькие изящные пальчики.

- Что ещё расскажешь?

Эванс задумался: про какое же ещё из чужих приключений ему поведать….

***

Тонкие холодные руки обхватили его шею, а мокрое лицо ткнулось в разгорячённое молодое плечо.

- Что происходит, Фред?!

- Нет времени объяснять! Судно в беде! Тебе надо спасаться!

Эванс снял с себя руки Дарси.

- А отец?! А ты?!

Он взял её за запястья.

- Всё будет хорошо!

Фред потянул её за собой, повёл наверх. К шлюпкам.

А тем временем наверху творился полный хаос: толстые хвосты-щупальца плясали в воздухе, освещаемые лишь отблесками молний. Обломки стеньг и рей летели на палубу и в море. Экипаж, как ужаленное животное, метался по кораблю, в поисках выхода. Взять рифы не вышло, так же, как не вышло и свернуть паруса. Располосованные лоскуты ткани хлопали в воздухе.

Щупальца уже утащили трёх матросов и мичмана. Ещё один матрос не выдержал огромного крена, созданного чудовищем, и вывалился за борт, оглушив всех предсмертным воплем.

Капитан Мартинес в бешенстве размахивал саблей, словно мог достать ей ненавистного монстра, выкрикивая приказы и понося матерей матросов и лично оскорбляя морское отродье и его матушку, которая выносила этого «выродка». Свободной рукой он удерживал штурвал, хотя вряд ли схваченная и оплетенная гигантскими хвостами посудина могла куда-нибудь сдвинуться.

- Мичман, сучью мать твою задери, Даррел! – рявкнул он на пробегающего мимо унтера, - Почему канониры не стреляют! Они там что, понакладывали! Бегом на дечные [8] и встряхни их! Бегом!

И Даррел тут же помчался выполнять приказ.

Сбежав под ют, он спустился на две палубы ниже, и оказался на первой дечной. На пути он увидел крупную пробоину в левом борте. На краю одного из обломков трепыхался красный тканевый лоскуток.

Канониры в полной боевой готовности стояли у орудий, но не делали ни залпа.

- Какого морского дьявола вы тут стоите столбами! – рявкнул мичман, - Где залпы!

- Так штюрман Деймсон изволили приказать ни в коем случае не стрелять в гадину, дабы не злить морску зверюгу, значится, - ответил за всех старший канонир.

- В пасть к морскому змею вашего Джеймсона! У него здесь нет никаких полномочий! У вас самих мозги позакладывало?!

- А на кой ляд? Ну, то есть, имеет ли смысл – что этому гаду наши снаряды?

- Ах вы, сучьи дети, мать вашу рас-так! Всадите же в эту рыбью гадину! Картечь, ядра, книппели, бранкугели [9]! Всё в неё садите, пусть эта твари своим мясом захлебнётся! Давайте! Пли!

И зазвучали залпы.

А Эванс и Дарси уже были под самыми шканцами, когда раздался гром орудий.

На секунду чудище как будто притихло. А затем взбесилось и стало крушить корабль с новой силой.

Корабль как игрушка заплясал в его щупальцах, перекидываясь то в одну, то в другую сторону – будь такая качка во время шторма – и от такого крена они уже давно зарылись бы и пошли на дно.

С трудом, отталкиваясь то от одной стены, то от другой, они шли к выходу.

«Только бы она успела отплыть на шлюпке, чтобы её не затянула воронка! – думал Эванс, - Только бы выжила!»

Выход из-под юта был уже в нескольких шагах от них. Оставалось совсем чуть-чуть. Но в этот момент в самом конце квартердека [10] раздался треск, и матрос, обернувшись, увидел там огромную пробоину. А потом корабль накренился, и Дарси, запутавшись в юбках, упала вниз.

Испуганно крича, она катилась прямо к пробоине.

- Нет! – крикнул Эванс вслед девушке, стремительно летящей к зияющей дыре, - Стой!

А затем бросился за ней.

***

Эванс и Дарси стояли на корме и, опираясь о фальшборт, смотрели на алеющий закат. Красное, как грудь фрегата, солнце уже наполовину скрылось за линией горизонта, а волны окрасились в золотисто-розовый цвет. Вода играла бликами, и горизонт размывало от этого, словно и не было никакой границы между морем и таким же золотым небом. А позади них сливовая часть небесного купола смыкалась с ультрамариновыми водами Атлантики.

Попутный ветер надувал прямые паруса, латинские кливеры же были сложены.

Чёрные локоны Дарси трепались, и Фред с наслаждением любовался своей подругой, которая, закрыв глаза, подставила лицо ветру.

А затем она открыла их и, конечно, заметила восхищённый взгляд матроса.

- И почему ты всего лишь матрос? - с печалью вздохнула девушка. Её глаза немного погрустнели.

- А если бы был не матрос?

- А вот если бы ты был не матрос, - лицо Дарси приняло мечтательное выражение, - А, скажем… лейтенант, или хотя бы унтер-лейтенант, то, - она набрала в грудь воздуха, словно собиралась сказать что-то важное, - то… я бы в тебя влюбилась.

Эванса кольнуло.

«Если бы я был лейтенантом. Эх, если бы. Да только никогда мне им не быть. Боцман, может быть шхипер…. Выше мне никогда не прыгнуть».

Фред никогда никому не рассказывал о своей судьбе. Не рассказал он и теперь, лишь только коснулся её мыслями. Но воспоминания его были горьки, он не хотел им предаваться.

А ведь когда-то – всего каких-то пять лет назад – он мог начинать не с юнги, а сразу с мичмана. Фред Эванс вырос и всё своё детство провёл в Гринвиче, откуда совсем недалеко было до Дептфордских доков [11]. Маленький баронет с самых ранних лет проявлял интерес к морю. Он убегал в доки, где часами смотрел на гигантские корабли, на голы, которым только предстояло стать кораблями. Днями напролёт он слушал рассказы моряков, собиравшихся там. В основном это, конечно, были пьяные матросы. Они рассказывали, как выбирались из жутких штормов, как храбро дрались с вооружёнными до зубов пиратами, как уходили от разъярённых морских чудовищ. И потом мальчик воображал себя храбрым моряком, отважным капитаном, фантазировал, размахивая игрушечной саблей, как будто он берёт в плен тех самых флибустьеров и отдавал на суд, чтобы те вышли на площадь и разжились пеньковым галстуком. Витал в облаках, представляя, как проводит свой бриг меж Сциллой и Харибдой, как спасает команду от загадочных сирен, как вырывает жизнь из огромной пасти левиафана. Он прибивался к куковавшим на берегу до следующего отплытия матросам, и те обучали его резьбе по дереву, прививали искусство вязать узлы, и, конечно же, преподавали основы моряцкой брани. И его родители, старый барон Персиваль Эванс и баронесса Элизабет Эванс, не одобряли такого круга общения мальчика, но, когда юный Фред завёл дружбу с капитаном Тайлером Брандтом, чьи корни были значительно более знатными, они сдались и разрешили сыну сбегать в доки, а старый барон даже записал его во флот.

Юный баронет начал изучать географию, картографию, языки и ещё много других наук, которые нужны были в морском деле.

Всё изменилось за год до того дня, когда Фред Эванс должен был стать мичманом на судне «Великая Победа» под командой капитана Стептфорда. Всё изменилось тогда, когда старый барон убил своего сюзерена.

Пэрство о прочие привилегии развеялись как прах. А лишённый знатных корней Эванс едва смог добиться того, чтобы попасть на флот хотя бы юнгой.

Но то было в далёком прошлом. Ничто не изменит то, что сотворил тогда его отец.

А теперь он стоял на корме рядом с капитанской дочерью. Очень близкий, и бесконечно далёкий от неё.

***

Дарси ухватилась руками за край пробоины. Её мотало из стороны в сторону, заплёскивало взвивающимися валами, грозя сорвать вниз и утопить.

- Фред! – кричала она сквозь громовые раскаты.

- Держись! – крикнул матрос, пробираясь к дыре, - Я тебя вытащу!

Сердце в груди бешено колотилось, призывало бежать ей на помощь, и только годы выучки заставляли его медленно, по-пластунски, ползти вперёд, чтобы не улететь в морскую пучину вслед за девушкой.

- А! – взвизгнула девушка, когда особенно большой вал окатил её солёной водой, - Быстрее Фред! Я больше не могу!

- Хватайся! – он лежал на палубе, упёршись в обломок кормы свободной рукой, и протягивал ей ладонь, - Дарси! Скорее!

Дарси отпустила одну руку и ухватилась за его пальцы, едва-едва сцепив их. Мокрая кожа скользила.

- Давай! – натужно просипел Эванс, пытаясь вытянуть её на корабль.

И в это мгновение на них обрушился новый вал. Солёная вода ударила по лицу, заливая глаза и уши. А тонкая девичья рука выскользнула из его холодных пальцев.

- А-а-а! – запищала Дарси.

Она повисла на одной руке, прямо над разверстыми водами пучины.

- Дарси! – крикнул Фред, мотая головой в попытках стряхнуть с глаз вспененную воду.

Он увидел, как прямо за её спиной извивается огромный толстый хвост чудовища. Вот он взвился вверх – и Эванс понял: сейчас он обрушится на них.

- Дарси! – закричал он, перебивая ветер, - Хватайся! Скорее!

Она всё же ухватила его за запястье. Не отпуская руки, матрос перевернулся, упёрся ногами и вытянул её.

- Бежим! – тут же заорал он, поднимая девушку на ноги, - Давай! Ну же!

Они рванулись к выходу из-под юта, хватаясь на бегу за стены и отталкиваясь от них. В тот миг, когда Фред ухватился за ступеньку лестницы, ведущей на шкафут, раздался оглушительный грохот, сотрясший корабль.

В том месте, где несколько мгновений назад барахталась, свисая над беснующимся океаном, Дарси, теперь торчали развороченные остатки палубы.

С трудом они выбрались на шкафут. Эванс ужаснулся – при такой качке, какая была теперь, даже опытные, закалённые в дальних плаваниях матросы не могли устоять на ногах и катались по палубе туда-сюда, не в силах подняться на ноги. Нечего было и думать о том, чтобы добраться до шлюпки – не успеют они ступить на шкафут, как Дарси несомненно полетит за борт.

- Дарси!

Он обернулся к ней и смотрел прямо в лицо.

- Что?

- Обещай мне!

- Что обещать?!

- Сначала обещай!

Пот стекал по лбу Фреда и щипал глаза. Матрос прислонился к одному косяку, она – к другому. Её губы посинели от холода, а руки дрожали.

- Обещаю. Но что?

В этот момент совсем недалеко от них упал очередной обломок реи. Дарси вздрогнула.

Фред грустно улыбнулся:

- Ты только что обещала мне выжить….

***

На следующий день, едва Эванс заступил на свою вестовую вахту, начался аврал, какого он ещё не видывал. Один за другим к нему приходили офицеры и унтер-офицеры с посланиями друг для друга, и матросу приходилось бежать из одного конца корабля в другой, чтобы доложить или получить новые сведения, а затем мчаться обратно на вахту при кают-компании. Уже через час он мог похвастаться тем, что успел обежать все помещения корабля.

В середине вахты к нему подлетел шхипер и возбуждённо затараторил. Эванс, уловив из галдежа основную суть, тут же кинулся на ходовой мостик. Ведь послание было для самого капитана.

Уже стемнело – лишь на самом западе оставались отголоски алого закатного марева.

Но команда смотрела не на запад. Капитан Мартинес, а вместе с ним и весь остальной экипаж с трепетным ужасом смотрели на восток.

Эванс тоже посмотрел. И убийственный холод ужаса пронял его до самых костей. От ужаса он даже забыл зачем он здесь.

С востока приближалось гигантское существо, размером с крупный корабль. Чёрное тело разрезало волны, а огромные хвосты-щупальца одно за другим ныряли и погружались.

- А ведь Джеймсон предупреждал…

Это сказал Даррел. Сняв свою шапочку он с каменным лицом смотрел на громадину. Лишь дрожащие пальцы выдавали его ужас.

Чудовище было уже совсем близко – пара секунд – и он здесь.

- Не может быть, - охнул боцман, перекрещиваясь, - настоящий кракен. Он существует. Боже милостивый, прости мою душу грешную….

- Что встали, как истуканы?! – вышел из оцепенения капитан, - Поднять все паруса! Полный вперёд! Старпом! Дуй на дечные, дай возжей канонирам! Нафаршируйте эту русалочью жопу железом под завязку! Ну! Выполнять!

Корабль тут же охватила суета. Матросы бросились к канатам, расправляя паруса под бойкую брань боцмана. Старпом – здоровенный детина в красных штанах – соскочил со шканцов и нырнул под ют.

- Мы должны оторваться от этой твари, зло шипел капитан Мартиес, - Должны оторваться.

Море волновалось. Ветер усиливался, порывы становились всё чаще и мощнее. Паруса хлопали.

Матрос оглянулся – за кормой чёрные волны вздымались всё выше и выше, а половину неба охватывала быстро приближающаяся туча. Их догонял шторм.

Эванс подошёл к капитану, но внезапно забыл, что должен был ему передать. Поручение шхипера бесследно выветрилось из его головы, а за грудиной вязким пятном расползался ужас.

- Эванс, - сказал капитан, - Иди за мисс Мартинес. Садитесь с ней в шлюпку, и уплывайте. Она в моей….

Вестовой не дослушал. Он уже сбежал со шканцов.

Это было самое большое, что мог сделать виконт Уильям Мартинес для этого юноши. Для юноши, отец которого, убив пьяного графа Хэмпширского, спас тем самым его жизнь.

Шторм почти нагнал их. Корабль уже вскидывало на волнах, подбрасывая вверх чёрными гребнями с вспененными гривами, небо полностью накрыло непроглядной тьмой.

А затем кракен врезался в корабль. Судно накренилось и команда, как вспугнутые птицы, переполошилась. Огромное щупальце взметнулось ввысь, и ударилось об стеньгу грот-мачты.

Матрос Фред Эванс почти ухватился за левый фальшборт, когда сверху раздался оглушительный треск – обломок брам-стеньги упал всего в одном шаге, и матрос, не справившись с креном, скатился к правому борту.

***

Дарси и Эванс, обняв друг друга, бежали к шлюпкам. Мокрая палуба скользила под ногами, и постоянно меняющийся крен грозил скинуть их за борт. Матросы едва не сбивали их, а обломки от рей, хотя казалось, что ломаться было уже нечему, как назло падали вблизи них, угрожая зашибить насмерть. После каждого залпа орудий судно содрогалось, и после каждого же залпа чудище приходило в бешенство, начиная беспорядочно молотить щупальцами по кораблю.

Капитан Мартинес уже стоял возле шлюпок, не прекращая между тем раздавать указания. Часть офицерского и рядового состава уже разместилась на спасательных шлюпках, другие сновали по палубе, пытаясь спасти само судно.

- Дарси! – крикнул капитан, - Эванс! Быстро в шлюпку!

Эванс помог девушке забраться в шлюпку. Но сам не спешил присоединиться к ней.

А шлюпка между тем заполнилась. Всё больше матросов и офицеров забирались в посудины, чтобы спастись бегством.

- Капитан, почему вы стоите? – крикнул корабельный лекарь Барнум, занимавший своим обрюзглым задом целых два места.

- Потому что не вся команда здесь. Капитан последним покидает тонущий корабль.

Поднялась большая волна, и несколько матросов со шкафута полетели навстречу своей смерти.

- Капитан, некогда ждать! Судно уже тонет! Надо уходить!

Мартинес несколько секунд молчал.

- Хорошо, - сказал он, - хорошо! Вы – уходите. А я останусь до тех пор, пока последний член моей команды не спасётся. Эванс, вы почему ещё не в шлюпке?!

- Я останусь с вами капитан!

- Бегом в шлюпку, это приказ!

- Тогда можете наказать меня, но я не выполню его!

Судно накренилось.

- А, чтоб тебя! Помоги спустить их на воду!

- Стойте!

Это крикнула Дарси. Она выпрыгнула из шлюпки.

- Ты что творишь!

- Я без тебя и Фреда не поплыву!

- Садись в шлюпку! Немедленно! Эванс, запихни её в шлюпку и садись сам!

- Нет!

Выполнить приказ Эванс не успел – в этот момент раздался хлопок. Крепления шлюпки лопнули, и та начала соскальзывать.

- А, мать ваша селёдка! Эванс! Помоги их спустить!

Теперь шлюпка висела над бушующим морем на одних снастях.

А через секунду уже удалялась, от корабля.

- Надеюсь, этот парень стоит того, чтобы ты умерла из-за него, - наконец проговорил капитан, - Эванс! Собирай волков! Пора уходить из этого места.

И он побежал. Навыки вестового теперь ему пригодились. Уже через несколько минут все, кто уцелел стояли у шлюпок. Лишь штюрмана Джеймсона Фред привести не смог – обезумевший старик не желал спасаться. Вместо этого он кинулся навстречу своей судьбе. В морскую пучину.

- Все по шлюпкам! – скомандовал капитан.

А у Эванса бешено колотилось сердце. Удар. Другой. Третий. Как будто время вокруг него замедлилось. Все двигались медленно. Шлюпки заполнялись. Они втроём оставались недвижимы.

Спустили одну шлюпку. Другую. Оставалась третья.

- Дарси, давай!

Эванс хотел подсадить её. Но не успел.

Щупальце упало на корабль. И шлюпка, перевернувшись, полетела в морскую пучину.

- Ну что, дети мои, - капитан Мартинес сел на палубу, - Помолитесь на прощание. Эта ночь – последняя для нас.

Щупальца кракена обхватили всё судно. Каркас треснул.

- Я … тебя, - сказала Дарси, но ветер и треск заглушили её слова.

- Что?! – переспросил Эванс.

- Я тебя …

Судно разломилось.

Эванс крепко прижал её к себе.

- Я тоже тебя люблю.

Холодная вода сомкнулась над ними. А на западе догорали последние лучи заходящего солнца.

[1] Шканцы – Помост или палуба на уровень выше шкафута. Шкафут – участок верхней палубы от фок- дол грот- мачты. Шканцы и ют вместе образуют кормовую надстройку. Иначе шканцы называются ходовым или капитанским мостиком.

[2] Штюрман – (ныне штурман) унтер-офицерское звание на флоте. На кораблях XVIIIвека заведовал «штюрманским имуществом» - лагами, компасами, вымпелами, сигнальными флагами и т.д.

[3] Взять рифы! – команда, означающая «уменьшить площадь паруса».

[4] Вестовой – матрос, назначенный для несения вестовой вахты. Вестовая вахта проходила у кают-компании. Основная задача вестового – передавать послания от одних офицеров другим. Так же могут исполнять роль официанта и, в особых случаях, прислуги в кают-компании. К особо важным офицерам мог приставляться личный вестовой, однако это не освобождало матроса от обязанности нести вахту.

[5] Шхипер – (ныне шкипер) унтер-офицерское звание младше штюрмана. Заведовал «шхиперским имуществом». Сюда относились съёмные элементы рангоута (мачты, реи, стеньги), весь такелаж (канаты, ванты, тросы), якоря, фонари и т.д.

[6] Здесь обыгрывается морской сленг. «Дельные вещи» на нём – металлические элементы конструкции корабля. Как раз к «дельным вещам» и относится всё перечисленное капитаном.

[7] Каботаж – плавание вдоль берега, от мыса к мысу.

[8] Дечные – имеются в виду дечные палубы – палубы несущие боевую мощь корабля.

[9] Книппель – два связанных цепью ядра. Снаряд применялся для повреждения мачт противника. Бранкугель – речевое искажение от «брандскугель» - зажигательный снаряд, пустотелое ядро, заполненное зажигательной смесью.

[10] Квартердек – кормовая надстройка, а также помещение, располагающееся под ней.

[11] Гринвич и Дептфорд – районы Лондона.

Любовь как болезнь (юмористический рассказ-псевдостатья)

Итак, любовь.

Любовь – строго антропонозное системное инфекционное заболевание, характеризующееся поражением жизненно-важных органов и систем, наиболее выражены клинические проявления со стороны сердечно-сосудистой, эндокринной и центральной нервной систем.

Этиология:

Мультифакториальное заболевание, однако существует инфекционный возбудитель:

Род: Lovi virus.

Семейство: Cordis viridae.

Царство: Мыслимые псевдовирусы.

Крайне устойчив во внешней среде, термостабилен, не восприимчив к любым дезинфектантам. По строению представляет из себя псевдовирусную эмоциональную частицу, основой которой является мыслимый субстрат «симпатия». Обладает высокой вирулентностью и патогенностью.

Различают два биовара вируса – Тип 1 и Тип 2.

Эпидемиология:

Ареал распространения совпадает с человеческим. Сезонности не имеет, однако отмечается весенне-летний пик заболеваемости. Заболевают мужчины и женщины в равной степени.

Источником инфекции может являться больной или здоровый человек.

Механизмы передачи: контактный, аэрозольный, трансмиссивный, оральный.

Пути передачи: Зрительный, половой (характерны для обоих полов), слуховой (более характерен для женщин), пищевой (более характерен для мужчин).

Существует специфический переносчик: Cupidon Amuri. Не стоит путать с Cupidon Eroti переносящего Libido virus из того же семейства.

Классификация:

Различают два варианта течения болезни – менее распространённый вариант «взаимная», когда два индивида мужского и женского пола становятся источниками перекрёстной инфекции друг для друга (вызывается псевдовирусом типа 1), и более часто встречаемый «безответная», когда инфицируется только один человек (вызывается псевдовирусом типа 2).

Отличительные особенности:

Известен особой агрессивностью в отношении лиц мужского пола, иммунитет не вырабатывается, длительность заболевания от нескольких недель до пожизненного течения. Вызывает полную перестройку гормонального фона, поражая преимущественно гипоталамо-гипофизарную и лимбическую систему, у лиц мужского пола вызывает неконтролируемое сексуальное влечение, у лиц женского пола - дисфункцию (вплоть до атрофии в особо серьёзных случаях) лобной доли, что проявляется в виде асоциального поведения, в народе получившие название "бешенство матки", "пиление" и "вынос мозга" (в маргинальных слоях общества так же известны наименования «ебля мозга» и «пиздострадание»).

Клиника:

Длительность инкубационного периода индивидуальна, от нескольких секунд, до 30-40 лет.

Продромальный период: начинается в момент встречи источника инфекции - в последствии - объекта воздыханий. Первые симптомы - неконтролируемая улыбка, чувство полёта, желание произвести впечатление. Мир видится больному в добром свете (патогномоничный симптом «розовых очков»), причём источник инфекции становится центром этого мира (симптом «схождения света клином»). В случае агрессивного течения: неуклюжесть, неловкость, тотальное снижение самооценки, попытки побега. Со стороны мужского пола - неконтролируемая эрекция (симптом "телефона в брюках"), желание напиться (симптом «бутылочного горлышка»). Со стороны женского пола: стеснительность, неконтролируемая патологическая разговорчивость (симптом «трескотни с подружками»), верчение перед зеркалом (симптом Пушкина или, "Свет мой зеркальце, скажи").

Период разгара: начинается в момент осознания болезни - т.е. установления диагноза. При лёгком течение заболевания носит название "конфетно-букетного". Больные сами рады своему заболеванию (симптом «неконтролируемого счастья»), стремятся проводить всё время вместе (симптом «магнитов»), при наиболее благоприятном течении - находят друг в друге партнёра для секса. При варианте "взаимная" - склонность к хронизации процесса, стадия разгара завершается фазой "свадьба", следом за которой следует рождение детей (симптом «спиногрыза»), и далее - длительное, в ряде случаев - пожизненное течение. Кроме психических изменений отмечаются соматические проявления: повышение либидо; изменения гормонального фона (возможно возрастание концентрации в периферической крови таких гормонов как окситоцин, эстриол (у женщин), тестостерон (у мужчин), адреналин и кортизол, в ЦНС увеличивается чувствительность дофаминовых и серотониновых рецепторов, а также активизируются адренэргические и серотонинэргические синапсы; тахикардия; тахипноэ (учащение дыхания); слюнотечение; частые изменения окраски кожных покровов с анемичной (бледной) до артериальной гиперемии (ярко-алая окраска), не связанные с изменениями температурного режима (симптом «бросания в жар и в холод»).

При неблагоприятном течении периода разгара развиваются токсические отношения (абъюзивный синдром), что часто проявляется ссорами, скандалами, попытками суицида, алкогольными дебошами, со стороны мужчин - поднятием руки (симптом «бабы в брюках», что требует дальнейшего обследования и поднятия вопроса о лишении звания мужчины и признании индивида «ублюдком конченным», в ряде случаев присваивается статус «козёл»), со стороны женщин - склонность к истерии, хлопанье дверью (симптом «переезда к маме»), со стороны обоих полов - измены (симптом «гордых рогоносцев»). Как правило неблагоприятное течение свойственно варианту "безответная". Кроме психических изменений наблюдаются следующие соматические проявления: дипсомания (непреодолимая страсть к алкоголю), тяга к табакокурению, слезотечение, потеря аппетита (возможно развитие анорексии).

Период затухания: при благоприятном течении - не наступает. При неблагоприятном течении - проявляется в усилении скандалов, череде последовательных разрывов и сближений, что, в конечном итоге, приводит к окончательному разрыву. Особенности течения периода у женщин: начало периода характеризуется полным упадком сил, увеличением количества потребляемого алкоголя вплоть до развития синдрома «брошенной пьяницы», однако, с течением времени, наступает стойкая ремиссия, с постепенным уходом симптомов. Возможно появление обострений при встречах с объектом воздыханий, однако после обострения, как правило, наступает полное выздоровление. Длительность фазы - до следующей встречи с возбудителем от нового источника инфекции. Особенности течения у мужчин: начало периода характеризуется приливом неконтролируемого счастья, резким увеличением количества походов на вечеринки, снижением резистентности к вирусу Libido virus, что ведёт к возрастанию числа случайных половых связей, что, в свою очередь, чревато распространением заболеваний, передающихся преимущественно половым путём (ЗППП). Длительность фазы «посттравматического восторга» - от нескольких часов до нескольких лет. После наступает вторая фаза - фаза «самоуничижения и самобичевания». В этот период преобладают депрессивные настроения, наиболее часто развиваются осложнения по типу "утраты веры в женщин", часто возникают обострения, характеризующиеся вспышками чувств к объекту воздыхания. Патогномоничный симптом - симптом «поиска счастья на дне бутылки». Длительность фазы - от нескольких суток, до нескольких лет, однако, при развитии выше указанного осложнения может произойти пожизненная хронизация процесса.

Осложнения: наиболее частыми осложнениями являются эмоциональный насморк (синдром «течения розовых соплей»), нарушения питания, кахексия (полное истощение организма), утрата веры в себя, снижение самооценки.

Так же к распространённым осложнениям относят истерию, психотические состояния, суицидальные попытки, распространение заболеваний, передающихся преимущественно половым путём (ЗППП).

Одним из наиболее серьёзных осложнений является утрата веры в противоположный пол, проявляющаяся в виде выработки "ложного иммунитета" к вирусу, когда биовар "взаимная" теряет свои вирулентные свойства, однако инфицирование биоваром "безответная" возрастает в геометрической прогрессии.

Прогноз: в большинстве случаев неблагоприятный, что связано с большим распространением биовара "безответная". При заражении вариантом "взаимная" возможен благоприятный исход. Отношение благоприятных и неблагоприятных исходов составляет 1:15.

Пример формулировки диагноза:

Основной диагноз: Любовь безответная. Течение неблагоприятное. Период затухания, фаза вторая.

*Код диагноза по МКНБ (Международная Классификация Несуществующих Болезней): L 1.2.2.3.2.

Осложнения основного заболевания: утрата веры в противоположный пол, хроническая форма.

Сопутствующие заболевания: Низкая самооценка, одиночество, синдром высокой эмоциональной амплитуды требует уточнения.

Фоновые заболевания: патологическая непривлекательность для противоположного пола, синдром вечного девственника, синдром самобичевания и самокопания в тяжёлой форме.

Диагностика: не составляет труда, так как пациент часто сам осознаёт заболевание. Дополнительные методы диагностики: зрачковый импритинг-тест при встрече с объектом воздыхания (расширение зрачков свыше 5% диаметра имеет диагностическое значение), проба с случайным сексом (при заражении результат пробы - отрицательный), анализ крови на гормоны (тестостерон, эстриол, адреналин, кортизол, окситоцин).

Дифференциальная диагностика: проводится с случаями заражения Libido virus и Pseudolovi virus из того же семейства, а также с обсеменением бактериями рода Frendzona Umiralis. Возможно совместное заражение, что может затруднять диагностику.

Лечение:

Этиотропное - отсутствует.

Патогенетическое: 1. Консервативные методы: Длительная изоляция источника инфекции и заражённого. 2. Хирургические методы: у женщин - отсутствуют. У мужчин – удаление яичек (тестикул) - орхиэктомия (кастрация).

Симптоматическое: 1. Медикаментозное: алкоголи (этиловый спирт) - показаны в умеренных количествах в начале периода затухания для женщин и мужчин. Противопоказаны к употреблению во второй фазе периода затухания. Антидепрессанты: показаны женщинам в первой и мужчинам во-второй фазе периода затухания (нельзя сочетать с алкоголями). 2. Немедикаментозные методы: Как средство улучшения прогноза показаны свадьбы и деторождения.

Профилактика: Специфическая профилактика отсутствует. Неспецифическая профилактика. Первичная: полная изоляция от внешнего мира. У мужчин - кастрация. Вторичная профилактика: не разработана. Третичная (реабилитация): физическая активность (занятия спортом), "ныряние" в работу, поиск новых увлечений, повышение самооценки, дружеская поддержка, вытеснение инфекции новым штаммом того же вируса (новая любовь).

Заключение: Доказано лечебное действие юмора – так что смейтесь, веселитесь, шутите, и болейте только взаимной любовью! Всем добра и любви!

Первая Луна

- ЕГО-О-ОРРР!!!

Поварёшка с борщом остановилась на половине пути до рта. Мальчик замер и боялся пошевелиться – авось обойдётся, и мачеха не зайдёт.

- ЕГОР! Ты опять там жрёшь?! – гаркнула мачеха, и по коридору послышались быстрые шаги.

Дабы не быть пойманным с поличным Егор как мог быстро закрыл кастрюлю крышкой и запихнул в холодильник, а сам уселся на пол и открыл дверцу тумбочки под раковиной, делая вид, что что-то там чинит.

- Вылезай оттуда! Живо! – мачеха вошла на кухню и встала в самую грозную позу, в какую только можно было встать с её фигурой – она была вдвое шире нормального человека, но при этом едва ли на голову была выше восьмилетнего Егора, - Признавайся, что спёр!

- Ничего, - мальчик высунулся из тумбочки с уже измазанным грязью лицом и гаечным ключом в руках. Он невинно улыбнулся и развёл руками.

- Вот ты и попался! – мачеха выбросила вперёд руку и схватила его за шиворот латанной-перелатанной рубашки на пять размеров большей, чем требовалось, - Морда грязная, а ключ чистый! В последний раз повторяю: ЧТО ТЫ СПЁР?!

- Да ничего я не воровал! – мальчик дёрнулся, раздался треск рвущихся ниток, и в руках злобной мачехи остался только разъеденный молью воротник, - У вас разве своруешь чего!

Лицо мачехи перекосило. Красные щёки, свисавшие как у бульдога, задрожали от ярости.

- Ах, так, значит! Грубить вздумал! – женщина взяла со стола шумовку и двинулась на пацана в разодранной рубашке, - Пошёл вон! Вон из моего дома! Прочь, я сказала! И не возвращайся, иначе сдам в детдом!

Мальчик, чтобы не попасть под летающую туда-сюда шумовку, выбежал сначала в коридор, а оттуда – прямиком на улицу.

- Уж лучше в детдоме, чем с вами! – крикнул он, убегая в сторону леса.

Что крикнула в ответ мачеха он уже не разобрал. Его терзала обида – он не понимал, за что к нему так относятся. Он делал всё, что только было в его силах – можно было даже сказать, что этот дом держится только благодаря ему. Да и построил-то этот дом тоже никто иной, как он вместе с бывшим хахалем мачехи год назад. Вот только хахаль этот днями напролёт пил горькую – не лучше его покойного отца, о котором Егор знал лишь по рассказам соседей да словам мачехи о том, что он такой же непутёвый, как и его отец. И приходилось мальчику выполнять всю посильную работу самостоятельно – пьяница-хахаль помогал разве что поднять что-то очень тяжёлое да придержать, когда неудобно. Ну, ещё проводку и водопровод хахаль сам подвёл.

Да и вообще, единственным, чего мальчик не делал из работы по дому, была готовка, и то, лишь потому что мачеха боялась, как бы он не наелся, пока с едой работает.

И вот за это всё с ним обращаются так! Постоянно избивают, регулярно выгоняют из дома, толком не кормят, заставляют ходить в рванье, снова избивают, опять выгоняют на улицу…. И чем он заслужил это?!

Именно эти мысли непрерывно крутились в голове Егора, пока он бежал. Его глаза покрылись слезами, он не смотрел, куда несётся. Ему это было неважно – важна была очередная обида. Ведь он же поплатился лишь за то, что хотел нормально покушать. А это – это разве преступление?

Когда мальчик наконец остановился и вытер слёзы, его охватил ужас. Ужас усилился, когда он осмотрелся по сторонам ещё раз. Так и есть – он оказался в незнакомой ему части леса. Он часто уходил из деревни в лес, но, похоже, никогда не забредал так далеко. Вокруг были хвойные деревья – в основном ели, но кое-где были и сосны, в то время как возле деревни был березняк. А ещё здесь было жутко темно – плотный потолок из веток не пропускал вечерний свет. Пахло сыростью и смолой. Под ногами топорщилась прошлогодняя хвоя.

Мальчик хотел было вернуться, но понял, что не знает откуда прибежал. Он вертелся на одном месте, но всё вокруг было одинаково – только ели и сосны, ели и сосны. Не было совершенно никаких ориентиров. Мало того – даже мха нигде не было. Он заблудился. Один в тёмном лесу. Мальчик, которому и девять-то ещё не стукнуло. Он был обречён. До заката оставалось не больше двух часов.

Мальчик потерял голову: он, будто ужаленный, кинулся бежать, не разбирая дороги. Он вообще не понимал, куда бежит – просто бежал. И чем дальше он бежал, тем больше терялся. Лес обступил его со всех сторон и не давал никаких подсказок.

***

Мальчик сел на бревно и разрыдался. Солёные слёзы побежали рекой из карих глаз, обжигая порозовевшие от бега щёки. Всхлипы наполняли затихший лес.

Уже два часа он носился по лесу как угорелый, но только ещё больше заплутал. Теперь он вообще не представлял, где находится. Ему сулила голодная смерть в глухой чаще, или же он мог вовсе стать чьим-нибудь ужином.

Мальчик оторвал глаза от ладоней – белки покраснели, а кисти стали очень мокрыми – и поднял их к небу. Сквозь купол из еловых ветвей едва проглядывал лунный диск.

Егор вспомнил, что сегодня должно было быть полнолуние. И от этой мысли на душе у него похолодело – в это время всегда происходят самые ужасные вещи – это он знал из фильмов ужасов, которые иногда тайком мог смотреть в комнате сводной сестры.

При мысли о сестре у него в душе кольнуло – в отличие от мачехи, которую он ненавидел всем своим существом, к Тане у него было совсем другое отношение – эта шестилетняя девочка была, пожалуй, единственным человеком, который относился к нему с теплом. Возможно это было потому, что они с ней – товарищи по несчастью: злобная мачеха Ульяна Кирилловна терроризировала не только пасынка, но и свою родную дочь.

В этот момент за его спиной кто-то зарычал. Егор похолодел: вот он – конец! Сейчас его сожрут – и дело с концом. Никаких мучений! Но умирать – страшно….

Мальчик обернулся: всё, что он успел увидеть – это молниеносно мелькнувшие перед его носом большие чёрные лапы с огромными серебристыми когтями. В следующий момент его намертво придавила к земле стокилограммовая туша покрытая чёрной как уголь шерстью, а в плечи вонзились трёхсантиметровые ножи. Егор почувствовал на своём лице зловонное горячее дыхание. Он открыл глаза. Прямо над ним склонился огромный волк. Остроносая морда оскалилась в желтозубой улыбке. Жёлтые глаза озлобленно уставились на Егора.

«Ну, давай, ешь меня!» - мысленно сказал мальчик и посмотрел на хищника глаза-в-глаза.

И в эту секунду раскрывший было пасть волк замер. Зверь скрыл зубы и внимательно смотрел на мальчика. А мальчик смотрел на него. Хищник не решался завершить начатое, медлил.

Волк снял лапы с плеч мальчика. Он отошёл в сторону, всем видом показывая – отпускаю, живи. Только напряжённые мышцы показывали, что зверь не просто так это делает.

Егор встал, отряхнулся.

- Спасибо, - сказал он и развернулся, собираясь убраться подальше отсюда, пока хищник не передумал.

И в этот момент его правое предплечье пронзила резкая боль. Зубы глубоко вонзились в его плоть.

- А-а-а-а! – закричал мальчик от боли.

Чёрный волк рвал его руку на части, словно его целью был вовсе не мальчик, а именно его рука. Кровь забрызгала всё: порванную рубаху, латаные брюки, прошлогоднюю хвою, шерсть дикого зверя.

Волк отпустил мальчика и тут же скрылся из виду.

Мальчик плакал от боли – разорванная в клочья рука плетью свисала и не могла пошевелиться. Он поднял глаза – перед ними была Луна….

***

Гога внимательно осмотрел себя: для оборотня он, конечно, был мелковат – не больше метра в холке и полутора в длину. Скорее он выглядел как средний волк, но не оборотень. Зато его шерсти обзавидовался бы самый матёрый оборотень – густая, чёрная, поблёскивающая в лунном свете. Не оборотень – выставочный образец.

Гога поиграл мышцами под шкурой – те слушались его хорошо, но были ещё слабы – не заматерел он ещё, не набрал массу. Но всё равно тело нравилось ему – мелкие недочёты можно было исправить тренировками, а в остальном – шикарный зверь. А подрастёт – так и вовсе – всем оборотням оборотень будет.

Он попытался встать на задние лапы, но зашатался и упал на бок. Нет, слаб он ещё для этого, первая трансформация забирает слишком много сил. Нужно восстановиться, сожрать кого-нибудь – тогда всё будет. Гога почувствовал, как в его подсознании колотится что-то чужеродное, не звериное. Оборотень прекрасно знал, что он не один в этом теле – все оборотни это знают. Но его совершенно не интересовало с кем он делит это тело – всё равно они никогда не встретятся.

Гога поднялся на лапы и принюхался – с одной стороны явственно пахло людьми. Люди – это хорошо! Это еда! А еда – это-то, что сейчас было ему необходимо, ведь, чёрт возьми, он обессилен и страшно голоден!

Он напряг мышцы, примеряясь – стоит ли рвать когти во всю силу – и, решив, что не стоит, легко затрусил на запах. Ноги ломило, но жажда пищи была сильнее – Гога терпел и наступал на распухшие подушечки пальцев. Хвоя больно кололась.

Оборотень остановился, обернулся – посмотреть на место своего первого превращения. Всё было забрызгано кровью – Гога принюхался, и что-то подсказало ему, что это его кровь. Подтвердила это и правая передняя лапа, на которой красовалось три больших шрама – они уже затянулись корочкой, но не зажили окончательно. На земле валялись какие-то рваные тряпки.

Гога потрусил дальше – запахи деревни манили его, сулили скорую добычу. Ему приходилось бежать, переминаясь на лапах – едва касаясь земли он отрывал ступни, потому что их раздирало от боли. Чем дольше он бежал, тем лучше мышцы слушались его – он разогрелся, и даже боль потихоньку начала уходить. Гога входил во вкус – так бы и бежал всю ночь, если бы не мерзкое чувство голода в желудке. Оно подгоняло волка, бесило новоиспечённого зверя.

Часа через полтора лес стал меняться – вместо колющихся хвоинок под лапами появилась приятная мягкая трава, ели сменились полосатыми тоненькими берёзками, стало гораздо светлее – лунный свет свободно проходил через их кроны. И бежать стало ещё приятнее, словно именно для этого бега он – Гога – и был рождён. Правда, точнее будет – превращён.

Ещё через двадцать минут лес кончился – оборотень выбежал на открытую местность – до людских домов было лапой подать. Но в окнах некоторых горел свет.

«Соваться туда сейчас – слишком опасно, - подумал Гога, - Можно напороться на кого-нибудь. Ну, ничего, может быть, в сараях есть чем поживиться…», - он вильнул хвостом и побежал к ближайшей дворовой постройке, с которой явственно несло скотом. Конечно, бык или корова сейчас были ему не по зубам – не каждый взрослый и здоровый зверь способен потягаться с ними – но вот прирезать домашнюю птицу или поросят для него не было проблемой – весь необходимый арсенал – зубы и когти – был у него всегда с собой.

Но тут перед ним выросло препятствие – высокий деревянный забор. Кроме запертой калитки лазеек нигде не оказалось, перелезть через него Гога тоже не мог – слишком высоко для него. Оборотень ещё несколько раз обошёл забор по кругу – ни одного лаза так и не обнаружилось. Надежда на добычу разбивалась в прах – его удерживал какой-то забор, который он был просто не в силах преодолеть. От обиды захотелось завыть на Луну – это только в мультиках у людишек оборотни воют на неё просто потому что, в реальности же всё совсем не так – на Луну воют от бессилия, от обиды, от боли. От всего негатива в целом. Но только не просто так.

А у Гоги сейчас были и боль, и обида, и бессилие. Но он сдержался – ещё не хватало сдать самого себя ненужными звуками.

И тут к оборотню пришла потрясающая идея. Он отбежал метров на десять назад и напружинился. Конечно, всё зависело от того, не подведут ли его мышцы, и насколько быстро он сможет бежать. Но стоило попробовать.

Преодолевая боль, волк со всех ног рванул к забору. В мгновение ока достигнув отметки двух метров от забора он взмыл в воздух. Это было непередаваемое чувство полёта. Морду обволакивали воздушные массы, раздувая шерсть.

А в следующую секунду он зацепился ногой за забор и шмякнулся мордой вниз. Грациозный оборотень – грациозное падение. А тут было грандиозное.

«Хтьфу! Что за рекламные тексты! И что смотрит этот остолоп, с которым я делю мозг! – подумал Гога, принимая нормальное положение – морда вверх, лапы вниз, хвост вперёд, а не наоборот. Он проморгался – в глазах была грязь и пыль.

Немного оклемавшись от своего «грандиозного падения» и убедившись в том, что не наделал слишком много шуму, оборотень потрусил к манящему сараю. Конечно, от него пахло отвратительно – но этот запах говорил о том, что там есть скот. А ради добычи вонь можно и стерпеть.

Дверь была заперта на крючок. «Ну вот ещё! – обозлился Гога, увидев эту дикую несправедливость судьбы к нему, - После всего этого я не отступлю!»

Он опёрся передними лапами о дверь и поднялся на задние. Крючок долго не поддавался – мелкая железка гуляла между зубов как хотела, но только не так, как надо – однако, в конце концов, Гога сумел открыть дверь. В его нос ударила едкая смесь запахов навоза, пота и скотины….

***

Егор открыл глаза. В них бил яркий слепящий свет. Помотав головой и немного привыкнув к освещению, мальчик осмотрелся. И ужаснулся – на его левой руке лежала окровавленная полуобглоданная свиная голова. А сам он находился в собственном сарае и, главное, нагишом!

Страшно представить ужас восьмилетнего ребёнка в такой ситуации. Егор хотел закричать, но вспомнил, что тогда прибежит мачеха, и ему однозначно настанет конец. Тем более, что боковым зрением он уже успел оглядеть весь сарай – перебиты и съедены были все свиньи, тоже самое было и с курами. Он совершенно не представлял, как это вышло, но разве это что-то меняло?

Всё, что он помнил – это чёрный волк, рваная рука и Луна…. Стоп! Луна!

В голове мальчика мелькнула страшная догадка: «Я – оборотень!»

Мальчик ужаснулся ещё больше, но взял себя в руки и подошёл к стене. Сняв с неё запасной комплект одежды, который он всегда держал в сарае, Егор надел его и вышел из сарая, дверь которого оказалась открыта.

«И как же эта домомучительница не заглянула сюда?» - подумал он, выходя.

На улице был уже поздний вечер. «Это ж сколько я там пролежал!» - мальчик решил вернуться в дом и соврать что-нибудь мачехе – если она обнаружит это сама, ему точно придёт конец.

Солнце было уже в закате – ещё полчаса – час – и наступит ночь. «Полнолуние было вчера, - рассуждал мальчик, - Значит сегодня всё будет нормально. Всё просто – раз в месяц запираться где-нибудь, и всё. И ничего страшного. Подумаешь – оборотень!»

Однако на самом деле он не был так уверен в своих мыслях – он всего лишь убеждал себя. На деле же он был страшно потрясён – страшная сказка оказалась реальностью!

- Так-так-так! И кто это здесь у нас?! – раздался злобный голос мачехи, когда он собирался перемахнуть через крыльцо и подняться в дом, - Я, кажется сказала тебе, не возвращаться!

Егор замер. Вся его уверенность в том, что нужно соврать что-нибудь и остаться здесь сразу испарилась. Гораздо лучше он смотрел на то, чтобы сбежать отсюда и действительно никогда не возвращаться.

Мачеха не стала дожидаться, когда мальчик ответит, и сказала:

- Скотина не кормлена весь день, управишься по хозяйству и вали отсюда, пока я не прибила тебя!

Пришло время решать: говорить или нет?

- Некого кормить, - Егор всё же решил соврать, - Кто-то ночью всю животину перебил, я только что видел.

- Ах, кто-то перебил! – рассвирепела мачеха, - А не хочешь ли ты, случайно, отлынить от работы?! Как дам сейчас по тыкве!

- Пойдёмте, я покажу, - мальчик стронулся с места и пошёл к сараю.

- Ну, пойдём-пойдём, - саркастически протянула женщина и последовала за ним.

Егор толкнул дверь сарая и сделал шаг в сторону, чтобы мачеха могла самолично убедиться в сказанном им.

- Мать честная! – завопила та, - Это же целое состояние угроблено! Это всё из-за тебя, тварь ты неблагодарная! – накинулась она на мальчика, - Это всё ты виноват! Подожди-ка, - мачеха затихла, - Вчера у тебя были карие глаза…, - она прикрыла рот ладонью.

А через секунду Егору пришлось очень быстро уворачиваться от попавшей мачехе под руку лопаты. Штык грозился расколоть его голову надвое!

- Ах, ты! Проваливай отсюда, нечисть! – орала она во весь голос, - Это ты весь скот прирезал! Да я тебя! Да я тебя самого сейчас прирежу!

Мальчик бегал по всему двору, стараясь не попасть под летающую туда-сюда лопату. Он опрометью кинулся к запертой калитке. Лопата просвистела в трёх-четырёх сантиметрах от его уха.

- Беги-беги! – орала мачеха сзади, - Всё равно я тебя со свету сживу! Нехристь!

Мальчик подбежал к калитке и судорожно стал отпирать её, но шпингалет не слушался – он проворачивался между вспотевшими пальцами и никак не желал открываться. Егор трясся от страха, как осиновый лист, и это мешало ему открыть калитку.

- Ну что, попался! – рядом возник силуэт грузной мачехи, наконец доковылявшей до него.

Он едва успел выдернуть кое-как поддавшийся шпингалет и распахнуть калитку.

За деревьями догорела заря. Наступила ночь.

***

Первое, что Гога почувствовал – это ударивший в нос запах человека.

«О, да! Какая вкуснятина!» – подумал пробудившийся волк.

Гога повернулся и увидел в метре от себя побледневшую полную женщину с искажённым от ужаса лицом.

«Ай! Какая жирная! – оборотень крайне обрадовался виду своей жертвы, - Сейчас полакомлюсь!»

Но стоило ему сделать шаг – Гога уже вполне уверенно ходил на двух задних лапах – как та завизжала на всю деревню и с криками: «Спасите! Чудовище!» - кинулась к деревянному дому в пяти-шести метрах от него.

Оборотень медлил не больше секунды – и то, лишь для того, чтобы убедиться в послушности своих мышц. И сразу же прыгнул следом за убегающей добычей. Правда убегающей – это громко сказано – хромоногая и толстая как пивная бочка она переваливалась с одного бока на другой и едва ли была быстрее, чем обычный человек при спокойной ходьбе. В два прыжка оборотень не просто нагнал её – он опередил женщину и оказался на крыльце. Но ему тут же пришлось спрыгнуть с него, уклоняясь от летящей в него лопаты – по пути жертва успела схватить с земли инструмент и метнула его на манер копья. Штык ударился о дверь, но добротно обработанная древесина отпружинила, и лопата с лязгом рухнула рядом.

Женщина схватилась за дверную ручку – оборотень кинулся к ней. Женщина не успела захлопнуть дверь – Гога пролез снизу и уже выпрямился в полный рост. Он оказался примерно одного с ней роста.

Женщина снова взвизгнула и кинулась к горящему камину. Оборотень вскочил на стоящее рядом с очагом кресло и оскалился. Следующее, что он почувствовал – это адская боль на морде. Добыча успела схватить совок и швырнуть в волка горсть раскалённых углей.

Гога завыл от боли и кинулся прочь от камина. Он разбил мордой окно и высунул израненную голову на свежий воздух. Нескольких секунд охлаждения ему хватило.

А когда оборотень обернулся, то кочерга размозжила откос напротив того места, где только что была его голова. Волк нагнулся и ткнул добычу носом – женщина отлетела и шлёпнулась на пятую точку.

Гога прыгнул к ней и вновь был вынужден уворачиваться от кочерги. Обозлившись, он вцепился женщине в ногу, разрывая слои мяса острыми треугольными зубами и большими клыками.

Женщина заверещала от боли, но оборотень только сильнее вцепился зубами в желанный трофей. С каждой секундой он всё сильнее сжимал челюсти. Сладкая кровь хлестала волку в пасть и уже залила весь пол. Ещё чуть-чуть – и раздастся хрусту сломанных костей.

Тем неожиданней оказался для Гоги удар кочергой промеж глаз. Взвизгнув от боли и заскулив, он отпустил женщину и, закрывая лапой подбитую морду, отпрыгнул в сторону.

Жертва поднялась на ноги и, хромая так, словно ей не просто прокусили, но оторвали ногу целиком, поскакала к лестнице на второй этаж. Гога, оклемавшись от неожиданного отпора, сиганул вверх, и перегородил дорогу добыче, хищно оскалившись и вновь поднявшись на задние лапы. Он подался вперёд, толкнул женщину лапами, и та кубарем покатилась вниз. Лестница возмущённо заскрипела и захрутела, а половицы застонали, едва она рухнула на них своим грузным телом.

Волк оказался сверху в один прыжок. Мощными лапами он пригвоздил жертву к полу и впился длинными когтями в её плечи. Прежде, чем завершить охоту, он в последний раз взглянул на добычу. Та визжала и брыкалась, но её сил не хватало, чтобы одолеть оборотня.

Внутри него что-то сжалось – ему показалось, что он знает этого человека. Но тут же его охватила животная ярость – эта женщина – она должна была умереть….

Волк раскрыл пасть и вцепился в шею своей добычи. Кровь фонтаном брызнула ему в глотку, утоляя голод оборотня. Женщина перестала брыкаться. Лужа медленно растекалась по полу….

***

Гога стоял у двери. Луна светила в открытый дверной проём. Он чувствовал невообразимое спокойствие. Это было удовлетворение, смешанное с кайфом и эйфорией. Это было насыщение.

Он оглянулся: возле лестницы валялся разорванный на куски полуобглоданный труп женщины. Ненавистной ему женщины. Гога не помнил почему, но он точно её ненавидел.

Раздались шаги на лестнице. Тихие, крадущиеся, словно кто-то очень боялся спускаться. На пролёте появилась испуганная девочка лет шести, с русыми волосами и розовой пижамой. В руках она сжимала плюшевого волчонка. Девочка округлыми глазами посмотрела на оборотня.

Так они смотрели друг на друга минут десять: волк – на девочку, она – на зверя. В груди у него что-то сжалось. Он жалобно заскулил, отвёл глаза, махнул хвостом и сиганул в дверной проём….

Волчьи глаза

Ветки громко затрещали под плохо гнущимися пальцами.

- Иди сюда, не бойся, - раздался внезапно голос с другой стороны от свесившихся вниз ивовых ветвей, надёжно скрывавший от него говорившего, - Я тебя не съем! – добавил он бодро.

«Ага, - подумал он на это, - зато я тебя ещё как съем!» - он клацнул длинными острыми зубами в предвкушении вкусного ужина. Он рванулся под ветки, поломав половину из них, и тут же остановился как вкопанный. У призывно горевшего костра никого не было.

- Ну что ты встал, - снова окликнул его голос, на сей раз из-за спины, - Или ты привидение увидел?

Он резко развернулся и схватил зубами…воздух. Он чувствовал, что кто-то сейчас преднамеренно дурачит его. И это ему не понравилось.

- Ты так и будешь пытаться меня поймать, или, может быть, всё-таки представишься?! – голос раздался у него над самым ухом и выражал крайнее недовольство, - И если я пообещал тебя не съедать, это не значит, что меня должен съесть ты! Я, конечно, понимаю, что я полтергейст и мне не больно, но можно же проявить хоть каплю уважения к старому приведению! И да, называй меня Тарас.

- А я Гога, - понуро ответил он, поняв, что снова проведёт ночь без добычи, - оборотень, - добавил он, как будто волк, ходящий на двух лапах среди ночи и говорящий человеческим голосом, может быть кем-то ещё.

- Ну, про оборотня ты сильно загнул, - расхохоталось привидение, которое теперь было прямо над его головой, - Оборотни, они под два метра ростом и на костры по ночам не набрасываются! – полтергейст постоянно менял своё местоположение, и Гога не знал, в какую сторону ему смотреть, - Скорее, ты детёныш оборотня. Ну, или тебе сейчас лет семь, и тебя куснул кто-то из твоих теперешних сородичей, - саркастически подчеркнул Тарас.

- Это почему ещё взрослые оборотни на костры не набрасываются?! – взвизгнул Гога, не понимая такого пренебрежительного отношения к своей персоне, - И вообще, ты можешь хоть на несколько минут сделаться видимым, я устал уже головой вертеть во все стороны?!

- Полтергейста нельзя увидеть, - грустно вздохнул Тарас, находившийся теперь перед самой Гогиной мордой, - Я не могу сделаться видимым точно так же, как ты не можешь быть днём волком, а ночью человеком. А взрослые оборотни к кострам не приближаются, потому что не хотят напороться на охотников.

Гога переминался с лапы на лапу – ему стало неловко, после того, как он понял, насколько глупым был его поступок: он ведь действительно мог напороться на охотников, и пошла бы его шкурка кому-нибудь на сапоги.

- Пойдем, присядем у костра, - попытался подбодрить его полтергейст.

- Ну, уж нет! – взвизгнул оборотень, - Я не хочу подпалить свою шерсть!

- Нет, так нет, - спокойно ответил Тарас, продолжавший оставаться где-то перед маленьким оборотнем, - Я сейчас вернусь.

Послышались шаркающие шаги, удалявшиеся к костру, после чего крупное бревно – метра в три в длину и полметра в ширину – оторвалось от земли и плавно полетело в сторону Гоги. Краем обломанного сучка бревно задело его шкуру и сильно поцарапало.

- Эй! – рыкнул маленький оборотень, пытаясь сделать звук как можно ниже, чтобы казаться взрослее, - Если ты боль не чувствуешь, то это не значит, что и все остальные тоже, - в подтверждение своих слов он громко клацнул зубами, чем чрезвычайно напугал несколько мотыльков, подлетевших слишком близко.

- Извини, - сказал голос слева от него.

- Извини-и-и, - тихо буркнул про себя маленький оборотень, - извини желудок не наполнит.

- Что-что? – переспросил Тарас.

- Да так, ничего, - Гога понял, что это было не очень вежливо, тем более, что призрак был явно старше его, - голоден я, говорю. Уже четвёртую ночь без добычи. А то, что ест этот мальчишка – это разве еда! Так, белая жижа без вкуса и запаха!

- Это ты про кашу что ли?

- Да-да, - подтвердил оборотень, - про неё самую.

- Ну, в этом я тебе помочь не могу. Сто лет уже кстати ничего не ел, - как бы между прочим заметил он, - Я же призрак, ничего не чувствую, и вкуса тоже. А если вкуса нет, так зачем есть. Мне это для жизни не нужно.

- Зато мне нужно, - малыш-оборотень явно обиделся, - и вообще, ты чего меня дразнишь?!

- Да я тебя не дразню. Ты присядь, в ногах правды нет, - дружелюбно отозвался полтергейст.

- А у меня и ног-то самих нету, лапы только, - огрызнулся Гога, однако на бревно сел, поджав лапы под себя и прикрыв их хвостом, - А ты чего же здесь, в лесу, делаешь? Вы же, полтергейсты, только в больших городах водитесь.

- Ну, во-первых, водятся животные, - спокойно ответил Тарас, - а мы живём. А во-вторых, мы живём там, где умерли, а не в городах.

- Ага, ясно, - буркнул оборотень.

- И давно ты так? – спросил полтергейст.

- Как, так, - непонимающе отозвался Гога.

- Ну, давно ты по лесам шляешься?

- А-а-а, - протянул оборотень, - Да с того самого дня, как меня мачеха из дома выставила и меня чуть не сожрал другой оборотень.

- Стоп, - удивлённо воскликнул Тарас, - а разве ты не должен забывать всю свою жизнь человека после того, как превращаешься?

- Не совсем так, - спокойно ответил оборотень, - это случается только тогда, когда человек сопротивляется волку внутри. Тогда его разум поглощается зверем полностью. А если человек принимает свою новую природу, то меняется только его физиология и эмоции.

- То есть ты принял нового себя?

- Да, - Гога злобно хохотнул, причём стал похож на гиену, - Моё новое «я» оказалось мне полезно. Если бы ещё не эта каша…

- И каково оно, быть оборотнем? – снова спросил Тарас.

Со стороны костра послышался громкий хлопок: какая-то особо крупная ветка выстрелила.

- В основном довольно неплохо, - начал Гога после небольшой паузы, - Но когда не находишь добычи приходится несладко.

- А желание всё вернуть на свои круги не приходит?

Гога молчал. Его волчьи челюсти крепко сжались, как будто он сильно нервничал. Глаза были направлены в сторону костра.

- Да нет, не особо. Может и возникло бы, но мне и вернуться некуда. Мама умерла, когда я родился. Отец окочурился ещё через три года. А его новую жену, которая меня воспитывала, если это можно так назвать, я съел два месяца назад.

- Что ты сделал?! – вылетело из полтергейста, - Ты же ещё совсем ребёнок, и уже такое чудовище!

- Не-а, - пренебрежительно ответил на это малыш-оборотень, - это люди, в большинстве своём, чудовища.

- Да как ты можешь такое говорить, - почти закричал призрак, - Это ты их ешь, а не они тебя!

Гога молчал. Он смотрел на пламя костра, выбрасывавшее вверх снопы ярких искр, тут же погасавших.В его жёлтых зрачках отражался огонь, сливавшийся с внутренним холодным огнём его глаз. Ноздри медленно расширялись и сужались.

- Хорошо, - наконец начал он, - давайте взглянем на ситуацию с другой стороны. О родителях я ничего не знаю, кроме того, что меня хотели убить ещё до рождения и лишь врач отговорил мать от этого. К тому же отец был пропащим пьяницей, который всё время у кого-нибудь что-нибудь да воровал. А мачеха меня с детства не любила и несколько раз пыталась сдать в детдом. Я терпел постоянные издевательства и побои, - чем дольше говорил Гога, тем меньше в нём оставалось спокойствия и тем выше был его рык, переходивший в визг, - В семь лет меня заставили несколько месяцев жить на улице и не возвращаться домой, пока директор школы не написал на мачеху заявление в полицию из-за того, что я каждую ночь спал под школьным крыльцом. Меня морили голодом, в то время как моя младшая сестра приносила мне еду тайно, ведь мачеха запрещала. А два месяца назад она выставила меня из дома и отправила на все четыре стороны. Когда же я вернулся домой весь покусанный, и она узнала о том, что я оборотень, она попыталась прикончить меня лопатой. И я после этого чудовище, а они нет! Я сестру освободил от такой злобной матери! Её она тоже била. А сейчас она в хорошей семье, и я её навещаю. Во мне человеческого больше, чем во многих людях.

Оборотень замолк. Его глаза внезапно потухли, и в них появился металлический блеск.

- Да уж, - дрожащим голосом начал полтергейст, - Я даже не знаю, кто из вас прав…

- Никто, - ответил Гога, - Но только у меня выбора не было, а вот у неё был. И она его сделала.

Он уныло посмотрел на восток. За верхушками деревьев полыхал рассвет. Первые лучи вот-вот должны были его коснуться.

- Ну, - подытожил оборотень, - мне пора. Может быть, ты ещё поймёшь то, о чём я тебе говорил.

Внезапно он начал уменьшаться, шерсть становилась короче, когти и зубы исчезли. И вот, перед Тарасом стоял маленький мальчик девяти лет, с пронзительными жёлтыми глазами. Гога глянул на то место, где должен был сидеть полтергейст. В его глазах что-то блеснуло.

Сердце Океана

Лязг. Этот мерзкий, врезающийся в уши кривым ножом звук. Он никогда не умолкал здесь.

Шаги отдавались громким эхом в тёмном коридоре. Свет факела едва выхватывал из всепоглощающего мрака пятачок в три шага – да и то, непрерывно мерцал, отчего кружок на каменном полу дрожал и мерк.

Гилеан шёл по скованному цепями мрака коридору, выложенному ветхим, растрескавшимся от времени камнем, и лязгал связкой ключей на поясе. Ладонь, сжимавшая факел, одеревенела от натуги и вечного холода. Во-второй руке он нёс тряпичную суму, такую грязную, что на кисти оставались мазаные следы.

Если бы кто-то знал, как он ненавидел это место. Форт Морена.

Одинокая крепость на затерянном в глубине океана островке, окружённая грядой из рифов и скал, торчащих из вечно вспененных чёрных волн шипастой короной, терновым венцом этой тюрьмы.

Тюрьмы, которую на суше называли Пучиной. Здесь гнили самые последние отморозки. Те, для кого смертная казнь была слишком лёгкой карой.

Гилеан попал сюда ещё мальчишкой. Его, оборванца и беспризорника, оставшегося без родных и побирающегося у порога храма на главной площади города, среди калек и шарлатанов, подобрал человек по имени Дикмелид. Человек, которого он позже назвал своим отцом. Он привёз его сюда, в Пучину, и здесь же вырастил.

Тюремщик остановился и мотнул головой. Прогнал воспоминания – к чему они теперь, Дикмелид давно мёртв, а он теперь занял его место, и сам несёт здесь вечную вахту, лишь изредка выбираясь на большую сушу.

За стеной заунывно завывала женщина. Вчера её изнасиловал один из стражников. Следовало, конечно, оторвать гаду уд за это и бросить со стены вниз, на торчащие пики скал. Вот только если бы каждого, кто любил поразвлечься с редкими дамами, что попадали сюда раз в пяток лет, он наказывал, как того требует устав, то в крепости давно не осталось бы живых людей. Да и сам Гилеан первым бы пошёл ко дну с камнем на шее, кормить рыб.

Гилеан свернул и подошёл к ссохшейся деревянной двери со смотровым окном, зарешёченным железными прутьями, давно изъеденными ржой. Петли и замок также были ржавыми, и, будь в камере кто-нибудь физически сильный, дверь не стала бы ему препятствием. Но внутри сидела слабая измученная женщина, измождённая голодом, холодом и пытками. Она сидела на кучке соломы, прижавшись спиной к холодной каменной стене, и рыдала во весь голос. От этих воплей Гилеану становилось дурно.

- Чего ноешь, старая курва?! – хрипло пробасил тюремщик, - Не хрен было травить почтенных господ, а теперь сгнивай тут, лярва! Или тебе мало было вчера?! Молчать, сука, пока не добавили!

Женщина замерла, и вопли стихли, сменившись тихими всхлипываниями.

- Вот так! – одобрительно прохрипел Гилеан и посмотрел в дальний угол камеры. Парахи в этой камере не было, и испражнения лежали прямо на полу, источая отвратительную вонь. «Нужно отдать приказ, чтобы вычистили, да ведро дали, - подумал он, отходя от камеры, - А этому петуху таки выпишу премиальный пинок под зад со стены, нехай полетает, раз яйца в гнезде удержать не может! А старая лярва!»

Каменный коридор кончился – перед ним была окованная калёным железом дубовая дверь. Край металла уже подёрнулся чёрной рябью и стал заворачиваться. Щели между досок были промазаны дёгтем, и даже теперь, спустя десятки лет, от двери разило жгучим смрадом.

Гилеан снял с пояса связку, и выбрал ключ. Большой, покрытый такой же чёрной рябью, как дверь, со старым, поблёскивающим в свете факела, чёрным сколом на стержне.

Внутри, за массивной набойкой, раздался гулкий щелчок. Тюремщик надавил на дверь плечом – та подалась, но шла очень туго. Снизу по ушам бил скрежет металла о каменный пол. Он надавил ещё, и проход наконец-то открылся.

Прямо за дверью начиналась узкая винтовая лестница, ведущая вниз, вглубь острова. Гилеан закрыл проём – это далось так же нелегко, и стал спускаться. Кривые каменные ступени были испещрены трещинами и разломами, и при неосторожном шаге крошились, отламывались куски, грозя увлечь путника за собой, в самую глубь пучины. Эта лестница была здесь давно. Гораздо дольше самой тюрьмы. Никто не знает, для чего она служила раньше, но, когда на руинах старой забытой крепости построили узилище, она пригодилась вновь.

Здесь, в отличие от коридора, не воняло сыростью. Сухой и холодный воздух на каждом вдохе драл глотку. В этом каменном колодце лязг связки отдавался ещё сильнее – звук почти оглушал, заполняя собой темноту. Отсветы огня едва выхватывали из цепких лап мрака ступени.

Гилеан сделал шаг, и под его ногой раздался мерзкий хруст. Он остановился, поднял ногу, пригляделся. На камне лежал раздавленный скелетик. Тюремная крыса, невесть когда сдохшая здесь от голода. Высохшая кожа обтягивала переломанные кости.

Тюремщик спихнул трупик тыльной стороной сапога со ступени, и пошёл дальше.

Скоро он почувствовал, как ему навстречу дует ветер. Ушей достиг лёгкий шум. Он спустился уже на много этажей вниз, но лестница не заканчивалась. Чем дольше он спускался, тем сильнее становился ветер, и тем громче он шумел – дующий звук, из едва уловимого, вырастал в гремящий грохот. Свозь его завывания стали пробиваться звуки водного плеска.

Ещё виток – и стало видно, как внизу едва брезжит свет. До него ещё были многие десятки ступеней, но путь близился к концу.

С каждым витком становилось светлее. Ещё несколько – и ему уже не нужен был факел. Гилеан сунул руку за пазуху и нащупал небольшой мешочек. Там, внутри, лежало кресало, кремни, и круглый металлический колпачок, завёрнутый в сухую тряпицу. Его то Гилеан и вынул. Затушив факел, он пошёл дальше.

Проход появился, как всегда, неожиданно. Стена по левую руку от него просто пропала, и в этом месте в толщу земли врывался круглый тоннель. Именно отсюда шёл слегка приглушённый свет.

Тюремщик свернул в него – ему пришлось пригнуться, потолок тоннеля едва доходил до уровня его плеч. Земля под ногами была неровной, и, чтобы не оступиться, приходилось контролировать каждый шаг.

Тоннель уходил вдаль, и там, в сотнях метров от него, сиял свет. Оттуда дул ветер. И шум. Уши накрывало шумом моря.

Гилеан добрался до конца. Встал на краю обрыва – выступ выходил на несколько шагов за пределы тоннеля. До вспененных чёрных волн, врезающихся во вздымающиеся пиками прибрежные скалы, было всего метров тридцать. Солёный запах бил в ноздри.

На море нынче было не спокойно. Здесь вообще никогда не бывало спокойно – огромные валы постоянно накатывались вспененными белогривыми грядами, разбиваясь о чёрный камень, отдаваясь громовым шумом. Но сегодня было особенно неспокойно. У горизонта яркими вспышками сверкали молнии. Море бесновалось. Шторм усиливался.

Это было единственное место на острове, которое Гилеан любил. Каждый раз, когда он спускался в глубину узилища, он останавливался здесь и смотрел на тёмные табуны волн, стремящиеся разбить скалы. Он любил это место. И ненавидел.

Сверкнула особенно яркая молния – её отблеск высветил весь тоннель, до самого колодца. Гилеан отвернулся. И вернулся на двадцать шагов назад. Не девятнадцать, не двадцать один. За годы, проведённые на службе, он чётко вымерил этот путь. Ровно двадцать шагов. Здесь пол тоннеля закрывал толстый дубовый люк со смотровым оконцем, а рядом стоял на металлических козлах ворот, обмотанный цепями, уходившими вниз через отверстие в люке.

Сбросив на пол сумку и положив рядом с ней затушенный факел, Гилеан ухватился за ворот, и стал крутить. Тоннель тут же наполнился сдавливающим голову скрежетом. Ворот шёл туго – цепь медленно выползала из-под люка, наматываясь на него, и с неё осыпались хлопья ржи. Наконец, раздался знакомый щелчок, и Гилеан прекратил крутить. Закрепив ручку ворота, он взялся за край люка, и потянул на себя. Тяжёлая крышка с трудом сдвинулась, провернувшись вокруг натянутой цепи.

Тюремщик откинул верх сумки и вынул моток верёвки. Обвязав один конец вокруг ножки козел, он скинул второй вниз. Вновь схватив суму и крепко взявшись за верёвку, Гилеан нырнул в люк.

Здесь было сыро. В ноздри била вонь мочи и испражнений, мешавшаяся с сильным мышиным запахом. Это была почти сферическая, выдолбленная в цельной скале камера, размером с небольшой дом. У самого потолка источало свет маленькое слуховое оконце – выбитое как раз под тем местом, где Гилеан любовался видом на море. Где-то испуганно пищали мыши.

А под потолком, скованный по рукам и ногам, висел человек.

Запястья и лодыжки охватывали браслеты из сверкающего чёрного камня, похожего на алмаз. Аверит – камень, поглощающий магию.

- Ну, здравствуй, скотина, - зло бросил тюремщик в сторону пленника. Он вынул из сумки большую флягу воды и целую буханку ржаного хлеба. Тут же почти у него под ногами, валялась другая фляга – с прошлого визита. Оставив еду на полу, Гилеан забросил её в сумку.

- Разве так положено разговаривать с отцом? – зло прокряхтел пленник, колыхнувшись в цепях, - не очень-то много уважения!

Гилеан не сдержался и харкнул под ноги.

- Ты мне не отец, и ты знаешь это, сволота. Дикмелид умер, а ты лишь жалкая тварь, занявшая его тело.

Пленник в ответ только захихикал. Это был старик, одетый в когда-то белые тряпки, измождённое тело покрывала болезненно жёлтая кожа, голову опутывали свалявшиеся в колтуны седые волосы, сквозь которые едва проглядывали глаза. Глаза, в которых змеёй извивалось безумие.

- А вот и нет, - прокряхтел он после долгой паузы, - Он всё ещё жив. Я иногда всё ещё чувствую, как он чертыхается. Знаешь, а ты ему дорог, - голос узника утонул в прорвавшемся сквозь оконце порыве ветра. Его лицо лишь исказила злорадная ухмылка.

Гилеан сжал кулак. Ох, как он хотел его сейчас ударить! Разбить морду об камень, свернуть шею и выбросить в объятия чёрной холодной пучины.

- Заткни пасть, - процедил он, борясь с порывом.

- Если ты так веришь, что он умер, то почему не убьёшь меня? – продолжал издеваться старик, - Разве тебе интересно каждый день ходить сюда и таскать мне хлеб и воду? Не проще ли оставить того, кого ты ненавидишь, подыхать с голоду? – в конце в его голосе всё же проскочил безумный смешок.

Иногда Гилеану и самому так казалось. Но нельзя. Пока этот безумец заключён в теле его отца, они могли его удержать. Но стоит Дикмелиду умереть окончательно – и никакой аверит не сможет удержать освободившийся безумный дух.

- Когда-нибудь я так и сделаю, Вран, - тюремщик стянул с головы шапку и провёл шершавой ладонью по рано полысевшей голове, - но пока что я хочу, чтобы ты помучился.

Лицо пленника вновь исказила улыбка, и в этот раз Гилеан увидел, как в седой бороде мелькнул открытый красный рот. Беззубый.

- Ты ведь непросто так ко мне пришёл в этот раз, - сказал он вдруг неожиданно спокойно, - не только для того, чтобы принести этот чёрствый хлеб.

Гилеан опустил глаза вниз. Он был прав.

***

В маленькой тёмной комнатке, провонялой брагой и солёной рыбой, было тесно. Во всяком случае, четверым здоровым мужчинам места едва хватало.

- Не может быть! – крякнул пухлый бородач, сидящий во главе иссохшегося стола, - Как такое возможно?!

Он нервно схватился потрескавшимися пальцами за курчавящуюся рыжую бороду и чуть не выдрал клок. Господин Венс Андан, начальник тюрьмы и командир тюремного гарнизона, жил на самой верхушке маяка, сразу ниже комнаты смотрителя, и через окно за его спиной было видно, как в чёрный мрак врываются рыжие отсветы сигнального огня.

- Я не знаю, - ответил Канги Гар, от которого за версту несло ветхостью и скорой смертью, - Но это так. Мрак наступает.

- Проклятье! – прорычал господин Андан, стукнув по столу деревянной кружкой, на дне которой ещё плескалось какое-то дрянное пойло, - А ты что скажешь? – кивнул он на укутанного в пропахший табаком чёрный тулупчик мужика.

Смотритель маяка почесал короткую чёрную щетину на подбородке, и нехотя ответил.

- Всё в тучах. Огней не видать. Связь потеряна. Мы одни. Надвигается буря.

Начальник тюрьмы вновь с мольбой взглянул на Канги Гара.

- Вообще никак?

- Связь с Фортом Града потеряна, - покачал он головой, - и с Фортом Остра тоже. Мы как будто под колпаком. Это волшба.

- Ну так сделайте же что-нибудь?!

- Как?! Я обычный ведун, я здесь только чтобы людей лечить, а это – настоящая магия. Не баловство. Здесь нужен взаправдашний чародей.

- Ну где я его возьму?! – сказал Андан, - До большой суши четыре дня на парусах, да и кто же в такую штормину выйдет в море?! Связи с ними тоже нет! Мы все тут сдохнем….

- Ну, вообще-то есть один вариант, - сказал Гилеан, молчавший всё собрание.

Все посмотрели на него с непониманием. Начальником дневной стражи он стал совсем недавно, после смерти предыдущего, и на такой сбор попал впервые.

- О чём ты говоришь? – с непониманием уставился начальник тюрьмы.

- Не о чём, а о ком.

Лицо господина Андана побледнело.

- Нет, исключено.

- Он наш единственный шанс.

- Мы понимаем, что ты относишься к нему как к отцу, - снисходительно ответил Канги Гар, - Но он преступник, убивший две тысячи человек. Он безумен. В тот раз его остановить смогли только двенадцать чародеев ковена. Мы не можем, мы не должны так рисковать….

Гилеан встал.

- Моё отношение к нему тут ни при чём, будь моя воля, он бы уже давно сдох и кормил рыб на дне моря. Но только он знает о волшбе больше вас. Если не попытаемся – умрём все.

Начальник тюрьмы хотел что-то возразить, но поперхнулся словами. Отдышался.

- Хорошо, иди, - сказал он, вставая из-за стола, - Но не заставляй нас пожалеть.

Гилеан кивнул и вышел. А в окне за спиной Андана бушевал шторм.

***

- Давай я сам расскажу, как всё было, - подмигнул пленник, злорадно осклабившись, - Сначала на берег стала выбрасываться рыба, потом из моря вышли уродливые падальщики, что начали пожирать тухлятину, а потом начался этот шторм?

- Да, - ответил Гилеан, сдерживая желание харкнуть в лицо старику. Он, конечно, мог попытаться, но пленник висел слишком высоко, и тюремщик едва ли смог бы доплюнуть ему до пупа, - А потом мы потеряли связь с сушей. И только поэтому я пришёл к тебе, - с нажимом добавил он.

Старик вновь ухмыльнулся.

- Даже если бы связь была – вам бы ничем не помогли. Сейчас везде происходит тоже самое.

- Что?!

- Это конец света.

Слова прозвучали ужасно. Но ужаснее было то, что он при этом улыбался.

- Ты лжёшь, - Гилеан сжал кулаки, - Ты лжёшь.

Он развернулся и схватился за верёвку.

- Пусть так. Но ты вспомнишь обо мне, когда из воды восстанут утопленники.

***

Когда Гилеан открыл глаза, Дикмелид умирал. Обезглавленный чёрный труп чудовища валялся рядом с ним, выпачкав всё вокруг кровью – вязкой, липкой, тягучей, цвета тёмного красного вина. Она медленно стекала по мечу стражника, а его тело билось в агонии. Вены на руках вздулись чёрными дорожками, лицо покрыла тёмно-синяя сетка, а мышцы колотило бесконечными судорогами. Из горла вырывался зловещий хрип.

- Нет! – крикнул Гилеан, бросившись к нему, - Отец!

Он припал перед ним на колени и схватил за руки, пытаясь удержать судороги.

За спиной раздался топот – кто-то выбежал из коридора в колодец.

- Лекаря сюда, срочно! Живо! – крикнул он. Обернулся – стражник стоял перед ним как вкопанный, держась за грудь и хватая ртом воздух, - Бегом!

Судороги становились сильнее. Гилеан выхватил из-за пояса нож и стянул с него деревянные ножны. Отбросил оружие в сторону, и всунул в рот отцу ножны. Как раз перед тем, как зубы сомкнулись.

- Отец! Живи! Слышишь! Живи!

Вдруг судороги прекратились. Лицо разгладилось, сеть исчезла, вены спались. Страшная рана на боку мгновенно затянулась сама собой.

Гилеан вздохнул с облегчением.

А потом Дикмелид открыл глаза. Полные чёрного безумия.

Его окутал чёрный вихрь, и он растворился в воздухе. А затем сверху раздался нечеловеческий крик.

***

Гилеан мотнул головой, прогоняя воспоминания, и открыл дверь.

Стоило ему выйти из тюрьмы, как его тут же ослепил свет – в небе разгорелся целый десяток огромных молний, раздробив его на крошечные чёрные кусочки. Следом его оглушило шквалом шторма. А потом сбило с ног.

Отплёвываясь от попавшей в рот грязи, он поднялся. По скользким плитам внутренней площади, среди мечущегося во все стороны ливня, носились туда-сюда солдаты. Гарнизонные метались с брёвнами, засовами, стаскивали к воротам всё тяжёлое, а офицеры пытались переорать бурю, но только надрывали голоса.

Форт охватила паника. Животный страх.

Гилеан кинулся к маяку. Оскальзываясь на мокрых камнях, он пробегал меж снующих бойцов и сбивал зазевавшихся с ног. Сам упал пару раз, споткнувшись о кого-то, и успел почувствовать, как по его спине пробегают чьи-то ноги, отчего рёбра захрустели.

Мокрый и взмыленный, с пеной у рта и стекающей с одежды грязью, он влетел в маяк и кинулся вверх по лестнице. В считанные минуты взбежал на самый верх и ворвался к начальнику – в комнате было пусто.

Вновь кинулся на лестницу, упал на ступенях, снова поднялся и побежал вверх. Упёршись в люк выбил его руками и выбрался на фонарь. Сигнальный костёр потух – его погасило ветром и дождём, и от костровища едва поднимался шипящий дым.

Начальник, смотритель и Канги Гар стояли на краю площадки и смотрели на берег.

- Что там?! – заорал Гилеан, забывая обо всех приличиях.

Канги Гар вытянул руку, трясущийся старческий палец показал за тюремную стену, но ничего произнести не смог. Андан тяжело дышал.

Смотритель вынул изо рта трубку – из-за дождя табак вымок и не курился.

- Там трупы, - спокойно сказал он.

В небе вновь сверкнули молнии – и их всполохи высветили берег. Там, у крепостной стены, сгрудились утопленники. Многие сотни утопленников.

***

- Это безумие! – кричал Канги Гар. Но было поздно. Гилеан уже выбежал из маяка и как полоумный мчался к входу в казематы.

Ворвавшись внутрь, он даже не закрыл дверь за собой – не до того было. Летел по затхлым коридорам, бренча связкой на поясе. Едва не падая, бежал по кривой лестнице, спускаясь вглубь колодца. Спотыкаясь и набивая на затылке шишки, пролетал по туннелю. Позабыв о вороте, сразу откинул крышку, сбросил верёвку, и спустился вниз.

Старик, цепи которого лежали на полу, ненатянутые воротом, сидел у стены и доедал хлеб.

- Уже началось? – спросил он, глядя на взмыленного, жадно хватающего ртом воздух, тюремщика.

Тому не хватало дыхания ответить, и он кивнул дрожащей головой.

Пленник только хмыкнул и продолжал есть.

- Откуда ты знал?! – наконец выдохнул Гилеан.

Старик встал и, звякая цепями на ногах, подошёл к нему.

- А я ведь предупреждал, - сказал он, - Говорил, что я лишь первый из многих.

И в его глазах, впервые за много лет, Гилеан не видел безумия. Они стали холодными и рассудительными. Металлическими.

- Н-но как? – только и смог он выдавить, - Почему?

Пленник снова отошёл. Взглянул на оконце под потолком – там вновь сверкали молнии.

- А чего вы ждали? Чего вы ждали, когда осквернили это место? – сказал он, не отрывая взгляда от беснующейся бури, - Чего ждали, когда воздвигли узилище и мучильню на руинах древнего храма, святилища моря? Чего ждали, когда избивали и убивали здесь людей? Чего ждали, когда скинули в колодец, к Сердцу Океана, умирающего, но ещё живого человека? О чём вы думали? О чём вы вообще думали, когда заточили в бренном теле морской дух? Поделом вам, глупцы. Теперь всё кончено.

Гилеан сделал шаг назад, и оступился. Едва не упал.

- О чём ты говоришь? – выдохнул он дрожжащим голосом.

Пленник расхохотался.

- Да, как же это на вас, людей, похоже! Вы же даже не спустились к самому дну колодца, не посмотрели, что здесь находится! Там, внизу, бьётся сердце океана. И благодаря вам, всё, что оно помнит, это кровь, мучения, страдания и злость. Раньше я смог бы его успокоить. Но вы заперли меня здесь. А теперь смотрите, как океан, а вместе с ним и весь ваш драгоценный мир, умирает.

- Так ты….

- Да, - ответил старик на незаданный вопрос, - я дух-хранитель сердца океана. Был им, до тех пор, пока вы не заперли меня здесь.

***

Они бежали по коридору, и эхо их шагов гулко отзывалось от стен. Из-за дверей камер доносились испуганные вопли заключённых. Гилеан снял с пленника цепи, но кандалы из аверита снять не мог. Накинув верёвку на руки старика, он тянул его за собой.

Вдали, в самом конце коридора, всё ещё зияла оставшаяся распахнутой дверь на улицу. На площади бушевал ураганный ветер, завихряя и разбрызгивая потоки льющего стеной дождя. Молнии, казалось, не гасли вовсе. И крики. Много криков, прорывающихся через шум бури.

Когда до заветной двери оставалось не более двадцати шагов, тюремщик замер, как вкопанный.

По площади ходили утопленники. Осунувшиеся, волочащиеся тела, распухшие, вздувшиеся изнутри. Наполовину разложившиеся трупы. Почти обглоданные скелеты.

И все они были обтянуты чёрной, сверкающей, словно масляной, кожей.

И в дверях вырос один из них. Жуткая тварь секунду смотрела на них. А затем, с удивительной прытью, бросилась.

Гилеан не носил с собой меча. Обычно это было ни к чему.

А теперь он горько пожалел об этом.

- Они боятся огня! – гаркнул пленник.

В руках у Гилеана был только пылающий факел.

Когда чудищу оставался до них всего один прыжок, он выставил вперёд факел и ткнул в незащищённую грудь обжигающим огнём.

Тварь взвыла и, кувыркнувшись, упала позади них. Тут же поднялась. На груди вспухла пузырями, лопнула и тут же сморщилась чёрная склизкая кожа, сочась мутной жижей.

Она вновь бросилась на них.

Гилеан оттолкнул старика, увернулся от пролетающего тела, и ткнул горящей головнёй в спину. Тварь вновь огласила коридор нечеловеческим рёвом.

- Бежим! – заорал Гилеан, уволакивая за собой пленника, запинающегося о собственные кандалы.

Они пробежали мимо не успевшего подняться чудовища, и тюремщик что есть силы пнул его по морде твёрдым носком сапога, ломая кости черепа.

Они вылетели на улицу. Кругом была целая толпа чудовищ. И солдаты. Тела мёртвых солдат, разодранные прорвавшимся через разнесённые на щепки ворота утопленниками, и несколько оставшихся в живых человек, изо всех сил защищавших свои жизни. Мерзкие твари теснили их к крепостной стене.

Несколько тварей заметили их. И бросились к новой добыче.

Чуть поодаль лежал разорванный в клочья труп солдата. В оторванной от запястья кисти он сжимал меч.

Утягивая за собой старика, Гилеан кинулся к нему. Твари были совсем близко.

Последний прыжок – он схватил меч, вместе с оторванной ладонью.

И оскользнулся на булыжнике. Упал прямо на мёртвого товарища.

Почти не глядя, доверившись лишь первобытному страху, он махнул мечом. И тот встретил на своём пути что-то плотное.

Разрубленная от ключицы до грудины тварь рухнула на него, проскользнув по мечу.

Ещё две твари двигались к старику, и были совсем близко.

Гилеан вскочил на ноги, схватил пленника за шиворот, и оттянул, припадая вперёд и взмахивая мечом. Удар – и голова одной твари отделилась от туловища, на лету разбрызгивая отвратительную вонючую жижу.

Хрясь!

Гилеан не успел увернуться, и второе чудище врезалось в него. Сбило с ног. Он почувствовал, как оно охватывает его огромными уродливыми лапами. И что было силы вдавил клинок в чёрный вздутый живот, вспарывая брюхо и выпуская наружу гнилые кишки.

Он поднялся на ноги. И тут же его плечо пронзила острая боль. Он почувствовал, как его плоть мучительным прострелом отрывается от кости, распадаясь на волокна.

Боль застила глаза, и он наотмашь махнул мечом, отрубая вцепившейся в него твари руки.

На левом плече краснела огромная рваная рана. На дне её едва проглядывала кость, а из рассечённых мышц, сильно кровило.

Раздались вопли – последних бойцов гарнизона прижали к стене и разрывали на куски.

Они нуждались в помощи. Но Гилеан, хватаясь рукой за разодранное плечо, бросился к маяку, натягивая верёвку, связывавшую его со стариком. Нужно было спасаться самим.

Зарубив по пути ещё одного утопленника, он добрался до дверей маяка. Те были заперты.

- Откройте! Впустите! – заорал Гилеан, и стал колотить по мокрому дереву. Ему не отвечали.

Вопли у стены стихли. Последних бойцов гарнизона добили. И теперь утопленники медленно двигались к маяку, окружая последних людей в округе.

- Откройте! – продолжал вопить Гилеан, разбивая руку о дверь.

- Извини, но нет, - раздался из-за двери голос, - мы не впустим этих выродков внутрь.

- Господин Андан! – взмолился тюремщик, глядя, как их оцепляет заслон из ходячих трупов, - Это я, Гилеан! Впустите нас! Впустите!

- Нет! – снова раздалось из-за двери.

Кольцо сомкнулось. Бежать было некуда. Злобные твари двигались на них, готовясь к последнему прыжку. Вот и всё. Сейчас их разорвут на куски и всё кончится.

Внезапно дверь открылась. Сухая морщинистая рука схватила Гилеана за плечо, и втянула внутрь. Пленник нырнул следом.

Дверь за его спиной захлопнулась как раз перед тем, как по ней ударила кривая чёрная рука.

- Канги Гар, - только и успел выдохнуть обессилевший тюремщик – и потерял сознание.

***

Едва оковы упали на пол, старик преобразился. Вокруг него вскружился вихрь из чёрных брызг, оплетая и создавая новый силуэт. За его спиной вырос плащ из чёрных перьев. Два магических крыла. И пульсирующая сила в красных глазах.

Перед Гилеаном стоял Вран. Тёмный дух моря.

- Спасибо, что освободил меня, - ухмыльнулся он, потирая запястья.

- Так что нам нужно делать?

Вран хмыкнул.

- А разве я говорил, что помогу? Наслаждайтесь концом света. Если повезёт, пара сотен человек на материке даже выживет. Прощай.

И бывший пленник, скрутившись в тонкий смерч, взлетел под потолок и вылетел в окно.

- Вот и всё, - грустно проронил Канги Гар, стоя с аверитовыми оковами в руках, - Это конец.

По лицу начальника тюрьмы, было видно, что ему очень хочется зарифмовать последнюю фразу крайне непристойным словом, но от возмущения у него настолько спёрло дыхание, что он не мог вымолвить ни слова, и только пыхтел, надувая побагровевшие под бородой щёки.

- Да, дело пахнет говном, - спокойно сказал смотритель, набивая трубку табаком.

Гилеан держался за перетянутое лекарем плечо и молчал. Болело адски – каждую секунду ощущал, как рвётся его плоть, и хотелось плакать, но вместо этого он только мысленно матерился, поминая Врана самыми последними словами, да такими, что сам начальник тюрьмы подивился бы его изобретательности.

Смотритель вышел из комнаты и пошёл наверх. Канги Гар и господин Андан последовали за ним. Гилеан очень не хотел подниматься. Каждое движение причиняло ему боль. Но сидеть здесь в полном одиночестве и слушать, как за стеной надрывается шквальный ветер, громыхают молнии, и орут сотни восставших утопленников он хотел ещё меньше.

Он встал и вышел вслед за ними.

Смотритель курил трубку, а начальник и лекарь молча смотрели на беснующиеся молнии.

- Кто-то ещё остался? – спросил Гилеан.

- Нет, - ожидаемо ответил начальник, - мы заперлись сразу, как молния к херам собачьим разнесла ворота, открыв рыбьим харям путь внутрь. Х-тьфу! – он сплюнул куда-то вниз, видимо, надеясь хоть так нагадить утопленникам, - угревы отродья попережрали всех, кто остался внизу. Ты единственный скользкий тип, который выжил.

Гилеан кивнул. Он поступил бы так же. Своя рубашка, как говорится, всегда ближе к телу.

- А теперь пришёл наш черёд сдохнуть, - продолжил начальник, - сраные топляки скоро и до нас доберутся.

- Говно, - сказал смотритель, пыхнув трубкой.

- Говно, - согласно кивнул лекарь.

Гилеану было противно от таких упаднических речей.

- Да ёрш имел вашу мамашу! – сказал он, - Какого морского дьявола мы должны сидеть тут сложа руки и ждать, пока рыбьи морды сожрут нас?!

- И что ты предлагаешь? – хмыкнул начальник. Скорее снисходительно, чем заинтересованно.

- Пойти по стене, - ответил Гилеан, - добраться до корабля, и выйти в море. Я не верю, что эта хтонь творится повсюду.

- Как ты собираешься выйти в море, сосунок, - крякнул начальник, - в такую штормину наш кораблик перевернёт, даже глазом моргнуть не успеешь. Или вообще поломает и пустит ко дну. Какая разница, где кормить рыб? – он всё-таки выдрал клок из бороды, - Да и в море может встретиться чудище покрупнее, пострашнее, да позубастее.

- И что? – сказал Гилеан, - Лучше пусть меня сожрёт морской змей, но в бою, чем сцапают топляки здесь, обделавшегося в собственном говне.

- А он между прочим дело говорит, - спокойно подметил смотритель, - в море есть хоть какой-то шанс. А здесь… двери маяка не смогут держать их долго.

И тут же, в подтверждение его слов внизу громыхнуло. Утопленники были внутри.

- Сука! – рявкнул Гилеан, - Я жить хочу!

И побежал вниз. Спустился на два витка вниз, и нырнул в проход – за ним был выход на крепостную стену. Дёрнув засов, он распахнул дверь - в лицо ударил порыв ветра, заставляя сделать шаг назад. Он услышал, позади шаги. И его тут же подтолкнули в спину.

- Бегом, засранец! – орал Андан, - Трупы уже догоняют!

Он бежал по мокрым булыжникам, и едва не падал – сапоги скользили по гладким камням. За ним пыхтел начальник, следом мчался смотритель. Канги Гар отставал. Старик задыхался на бегу, и не мог угнаться за молодыми мужчинами. На стену уже выбрались топляки, и вот-вот могли настигнуть жертву.

Перед ними показался вход в грот – здесь стена обрывалась, и на противоположный её конец вёл шаткий подвесной мост, который мотало ветром из стороны в сторону, норовя перекрутить. Гилеан промчался по мосту первым. Едва не нырнув с него вниз, он упал на противоположном краю стены. По нему тут же пробежали две пары ног, распалив боль в плече.

Он поднялся, и посмотрел на стену. Канги Гар был в пяти шагах от моста. И прямо за ним мчались три чёрных топляка, размахивая кривыми лапами. Последний рывок – и старик споткнулся, не дотянув до моста пару шагов.

Медлить было нельзя.

Гилеан выхватил меч из ножен на поясе начальника тюрьмы и рубанул по канатам. Второй раз – и мост упал. На противоположной стороне утопленники разрывали ведуна на куски.

- Ты что творишь?! – гаркнул Андан, перекрикивая шум шторма.

- Пусть лучше сдохнет он, чем я! – прорычал в ответ Гилеан, - Всё равно он был не жилец.

Крики старика смолкли, и было видно лишь как топляки продолжают рвать окровавленную плоть.

- Мать ваша курва! – ругнулся смотритель.

- Что? – выпалил в ответ начальник.

Смотритель только показал пальцем.

Гилеан проследил за ним – и в горле застыл ком. Корабль в бухте был уничтожен. Огромные отломки разбросало по берегу.

Надежда стремительно улетучивалась.

- Скорее! – толкнул Гилеан начальника тюрьмы, - К Северной Башне. Забаррикадируемся там!

Они побежали дальше по стене. В Северной башне хранилось оружие. И это была единственная постройка на острове, куда не было входа ни с земли, ни с моря. Только по крепостной стене.

«Только бы эти твари не прорвались на стену с другой стороны! Только бы мы успели!» - думал Гилеан на бегу.

Небо разорвало молниями – и их свет высветил силуэт башни в трёхстах шагах от них. А по стене, с противоположной от башни стороны, неслись утопленники. Десятки живых трупов.

- Бегом! – заорал начальник, - Мы должны быть там раньше этих хреножуев!

Сто шагов. Твари перемахнули через поворот, и вышли на западную часть стены.

Пятьдесят шагов. Утопленники промчались уже половину пути.

Двадцать шагов. Топляки были близко. Смертельно близко.

Пять шагов….

Башни они достигли одновременно. Гилеан влетел внутрь, срубая мечом головы трём трупам. Жижа брызнула ему на лицо. Отвратительно горькая, если бы у него было что-то в животе, его бы тут же вывернуло.

За шиворот он затащил замешкавшегося Андана, успевшего получить пару царапин и рваную рану, располосовавшую ему лицо. А затем ударил по цепи. Вниз рухнула решётка, раздробив черепа и позвоночники прорывавшимся к ним тварям.

Смотритель маяка остался снаружи. И уже через мгновение твари разорвали его на куски. В отблеске сверкнувшей молнии Гилеан видел, как отрываются от костей куски ещё живого, сокращающегося в предсмертных судорогах мяса, как брызгала взрывными фонтанами алая человеческая кровь, как отрывались кисти и стопы, как взлетали в воздух куски сломанных рёбер. Две твари вцепились друг в друга, в борьбе за ещё бьющееся человеческое сердце.

Через решётку пролетели несколько кусков мерзких склизких кишок.

Начальника вырвало.

- Пошли, - хрипло пробасил Гилеан, - он не займёт их надолго.

Забаррикадироваться можно было только на верхнем этаже, уронив на люк шкафы с оружием. Гилеан надеялся, что этого будет достаточно, чтобы сдержать тварей.

Они были на втором этаже, когда снизу раздался грохот – топляки выломали решётку.

Гилеан кинулся вверх по лестнице. Но начальник схватил его за шиворот и столкнул назад.

- Нет уж, маленький гадёныш, ты пойдёшь сзади! – заорал он, взбегая по ступенькам.

Гилеан помчался следом. Твари уже дышали ему в затылок.

На четвёртом, предпоследнем этаже, каменная лестница кончалась. К люку вела приставная деревянная лестница.

Андан уже схватился за перекладины, когда Гилеан оттолкнул его. Помогая себе одной рукой, он взобрался вверх. Люк был открыт, и он выполз на пол. Снизу, тяжело дыша, рвался наверх начальник. Твари ворвались внутрь.

И вырвали лестницу у него из-под ног. Он завис в восьми локтях над полом, вцепившись в край люка кончиками пальцев. Ногти врезались в дерево.

- Вытащи меня, щенок! – заорал Андан. Гилеан не двигался.

- Помоги! – заорал начальник.

Твари сгрудились внизу, но пока ещё не достали его.

- Извини, - сказал Гилеан, сверкнув глазами, - И прощай!

Взмахнув мечом, он рубанул по пальцам. Кровь от удара брызнула ему в лицо.

Фаланги так и остались на верхнем этаже. А начальник тюрьмы, с диким криком боли, шлёпнулся вниз. И твари тут же четвертовали его, разрывая свежее мясо.

Гилеан захлопнул люк, и бросился к шкафу, полному мечей и кинжалов. Нужно уронить его на люк. Толкнул его плечом. Но шкаф не подался. Пихнул ещё.

Безрезультатно.

У него не хватало сил.

Это был конец.

В отчаянии он бросился на выходивший к морю балкон.

Выхода не было. Мышеловка захлопнулась.

А в следующее мгновение крышка люка распахнулась, и наверх повалили топляки.

Скованный страхом Гилеан пятился, выставив меч.

Он упёрся в перила балкона. Мир замер перед глазами. Сверкнула молния.

И когда тварь бросилась на него, он упал вниз, навстречу усеянному скалами каменистому морскому берегу.

***

Это случилось двадцать лет назад.

Гилеан сидел за столом в маленькой комнатке начальника тюрьмы и смотрел, как нестарый ещё мужчина потягивает из кружки какое-то дрянное пойло.

- И всё же, я не понимаю, почему ты хочешь остаться здесь, - сказал господин Андан, - Ты молод и полон сил, зачем тебе эта тюрьма? Почему тебе не рвануть на большую сушу?

Гилеан вздохнул.

- Господин, вы же знаете, на большой суше у меня нет будущего. Никто не возьмёт меня на службу. У таких как я, без роду без племени, на суше только два пути – в попрошайки и в разбойники. Но попрошайкой я уже был. А в разбойники... недолга весёлая жизнь. В лучшем случае я загремлю в темницу через пару лет. В худшем, я вернусь сюда, - многозначительно кивнул он, - А может и вообще не доживу до поимки – напорюсь на коварный нож в тёмной подворотне и сгнию в вонючей сточной канаве. А здесь у меня есть хлеб, кров и служба.

Начальник тюрьмы отпил из кружки и крякнул:

- И всё равно. Неужели тебе не хочется большой жизни? Женщину, в конце концов. Что тебе здесь, среди мужиков?

- Ну, - ухмыльнулся парень, - На большой суше иногда бывать я всё-таки буду. А у портовых шлюх всегда найдётся местечко, особенно если в кармане звенит пара-тройка медяков.

Он не стал рассказывать начальнику тюрьмы, что помимо береговых блудниц, ему уже доводилось развлекаться с теми редкими пленницами, которых привозили сюда. К чему гневить судьбу?

- Ну да, ну да, - хохотнул господин Андан. Немного пойла пролилось ему на бороду, и он поспешно вытер её рукой, - Что же, дело твоё. Можешь заступать на службу сегодня же. Главе дневной стражи я сообщу.

- Отец в курсе, - сказал Гилеан, вставая, и поклонился.

Уже спустя час он шёл по мрачному сырому коридору, позвякивая связкой ключей и насвистывая незатейливую песенку.

Вдруг со стороны колодца послышался шум. Обычно той лестницей никто не пользовался. Если только… Побег?!

Гилеан кинулся на звуки возни. По пути вытащил меч, и готовился к схватке.

Но вбежав в колодец он застыл. На площадке стояло огромное, покрытое чёрной склизкой кожей чудовище. Оно напоминало гигантского угря с человеческим телом и перепончатыми крыльями за спиной. А напротив, весь окровавленный, с раной на боку, размахивал мечом отец.

Секунда – и меч вонзился в тело чудища. Клинок вошёл аккурат в горло, пронзив шею насквозь. Из-под кожи с противоположной стороны торчали осколки раскрошившегося позвонка. В беззвучном рёве чудище открыло рот, и оттуда брызнула чёрная кровь.

Дикмелид с силой повернул меч и отделил голову от туловища. Чудище рухнуло на землю.

А в следующую минуту из трупа вверх взвились чёрные вихри и оплели тело тюремщика.

Раздался жуткий, пробивающий стены вой. И Гилеан потерял сознание.

***

Открыл глаза. Где-то внизу шумело море, разбивая гигантские валы о скалистые берега. Молнии сверкали, разрезая небо на части. Шторм не утихал.

Вот только…. Вот только почему он не разбился о скалы?

Гилеан сел. Всё ушибленное тело болело так, словно по нему проехалась сотня гужевых повозок.

Он оказался на каменном выступе. Том самом, с которого утром смотрел на бушующую стихию.

Теперь, когда всепоглощающий страх перед топляками, заставляющий сердце заходиться в галопе, ушёл, он понял, что ему зверски холодно – лютый ветер пробирал до костей. Гилеан поднялся, и вошёл внутрь пещеры. Хотел остаться у люка в камеру Врана, но передумал. В его голове зудила мысль. С тех самых пор, как пленник сказал ему об этом, любопытство не утихало.

Колодец. Что там, на дне этого бесконечного колодца? То, что он говорил – в это невозможно поверить. Так не бывает. Этого просто не может быть. Детские сказки.

И всё же, ноги несли его туда. Он вышел из пещеры, и стал спускаться по винтовой лестнице. В колодце шума шторма было почти не слыхать. Только отдалённое гудение.

Сотни, тысячи ступеней уходили вниз. А колодец всё не кончался. Он уже давно миновал уровень моря – но вырубленная в камне лестница всё вилась змеёй по спирали, и он шёл, шёл.

Наступила полная темнота – факела у него с собой не было, и ему пришлось нащупывать ступени ногой. Шаг за шагом, ступень за ступенью, он всё глубже погружался в недра Пучины.

Он шёл уже больше часа. Ноги гудели, спина отказывала, на плече – он чувствовал – опять открылось кровотечение.

Внезапно лестница кончилась.

В кромешном мраке перед ним горел синий пульсирующий шар света. И от него слышался шум океана.

Свет импульсами исходил от него, теряясь во мраке – но Гилеан чувствовал, что тот не исчезал. Он шёл дальше, распространяясь во все уголки земли. Он пронизывал тонкими нитями весь океан.

- Я знал, что ты придёшь.

Голос прозвучал неожиданно.

В свет выступил силуэт. Вран.

- Так это….

- Да. Это сердце океана. Энергия, дарующая жизнь всему этому миру.

Он замолчал. И на его руке зажегся синий шар – такой же, как сердце, только маленький. Он направил его вниз.

На полу лежала мумия. Иссохшее тело женщины. В её боку зияла чёрная дыра.

- Оно обезумело от боли, - продолжал Вран, - признаться, в первое время я обезумел вместе с ним.

- Так это всё правда, - шептал Гилеан.

- Да.

- И как это остановить?

Вран ухмыльнулся.

- Всё очень просто. Кровь за кровь. Боль за боль. Смерть за смерть.

Гилеан попятился.

- Что?

- Сердце. Ты должен отдать своё сердце.

- Нет, - резко ответил Гилеан, продолжая пятиться к лестнице, - нет-нет-нет. Я не хочу умирать.

- А разве тебя кто-то спрашивал?

Гилеан не понял, откуда донёсся голос. Вран просто исчез. А через секунду возник прямо перед ним.

Красные глаза, казалось, вперились ему в самую душу.

А потом его грудь разорвало болью.

Непонимающе, он взглянул вниз.

Рёбра и грудина, разломанные, торчали в разные стороны. А огромная когтистая рука сжимала ещё бьющееся сердце. Красное, пульсирующее тонкими сосудиками, трепещущее в предсмертных судорогах. Мир в глазах вращался – толи от боли, толи от страха. Он не мог дышать. Из груди рвался только булькающий хрип.

А потом рука вырвала сердце. Из аорты хлынул фонтан крови. И мир померк для Гилеана навсегда.

***

Дикмелид стоял напротив неё. Дрянная девчонка, в аверитовых оковах, уставилась на него, и он чувствовал, как по его лицу стекает смачный харчок.

- Ах ты, курва! – взорвался он, схватил её за собранные в хвост волосы и потащил по коридору.

Эта ведьма! Ведьма, которая приносила в жертву богам собственных детей, а потом ела их зажаренные останки – да как она посмела?! Как она посмела плюнуть ему в лицо?!

Он тащил её по камням, и та отчаянно сопротивлялась, цепляясь за булыжники ногтями.

- Ну, лярва, сейчас я научу тебя хорошим манерам! – крикнул он, вталкивая её в колодец и захлопывая дверь. Здесь их никто не должен был найти.

Рука в железной перчатке ударила её по скуле, и та с громким хрустом сломалась. Ведьма скрючилась, и из её рта и носа полилась кровь.

- Ты кем себя возомнила, шлюха площадная?! – громыхал Дикмелид.

Носок тяжёлого сапога вдавился ей в живот, выдавив из женщины хрипящий крик.

- Что, больно, ведьма? Хочется ещё детишек жрать?! Сраная ты потаскуха! – продолжал начальник стражи, - Выродье! Отребье!

Ведьма приподнялась на руках, и рука, схватив её за волосы, тут же приложила женщину лицом об каменную ступень. К сломанной скуле добавился нос.

Ведьма взвыла от боли.

- Что, говном обделалась?! – полукричал-полухрипел Дикмелид, - Харкнуть больше не можешь?!

Он упивался её болью. Она приносила ему наслаждение.

И всё же его плоть желала другого. Уже полгода он не был на большой суше. И его плоть желала завершить начатое. То, за что она харкнула в него.

Пока она корчилась от боли, он разорвал её робу.

- Знай своё место, курва-подстилка! – выкрикнул он, и вставил хрен.

Ведьма взвыла, пыталась царапаться, кусаться, но ничего не видела – кровь заливала её глаза. А он делал своё грязное дело. Она пыталась сбросить его, а он бил её по груди, по бокам. И не останавливался.

Запах крови подарил ему новое возбуждение и наслаждение, такое, какого он никогда не испытывал ни с одной блудницей. Он наказывал её, воздавал ей по заслугам, и чувствовал себя великим судией.

Экстаз накрыл его, и он замер, сливая семя в её лоно.

А рука, между тем, нашарила на его поясе ножны.

Наслаждение резко сменилось болью. Он вскочил, и из его бока торчал его собственный нож.

- Ах ты, лярва-курва! – взревел он от боли. Вытащил нож, и зажал рану рукой, сдерживая хлынувшую кровь.

Пнул ведьму. И вонзил в её живот кинжал. В глазах женщины отразился предсмертный ужас.

Начальник стражи провернул нож, наматывая на лезвие мягкие нежные кишки. И спихнул женщину с края ступеней, отправив лететь в самую глубину колодца.

Надо было бежать к лекарю. Рана серьёзная – эта гнида успела нагадить ему, прежде чем сдохнуть в муках.

Вдруг за его спиной раздался шум. Словно вверх подул ураганный ветер.

Он обернулся. А перед ним, на самом краю лестницы, стояло огромное чудовище….

***

Вран держал в руках сердце – и оно продолжало биться, выплёскивая из себя последние капли алой человеческой крови.

За его спиной лежал труп. Грудь разорвана, раскрыта, как книга, и в ней ещё плескались, на спавшихся лёгких, остатки вытекающей крови. Остекленевшие глаза вперились вверх, туда, где за каменным потолком тюрьмы, скрывалось беснующееся грозой небо.

Вран подошёл к шару. Двадцать лет сердце океана ждало его. И он пришёл.

Протянул руку, и вложил в шар ещё живое сердце. Шар покраснел. Сжался. И взорвался белым, сиятельным светом, поглотив всё вокруг.

Зло есть зло. Боль есть боль. Смерть есть смерть. Но иногда только абсолютное зло способно сохранить жизнь.