Рассказы

Лера

Лера

Дверь за спиной лязгнула, закрываясь. Звук свободы, который два месяца назад означал совсем иное. Все зависит от того с какой стороны стоишь.

Лера поежилась - из октября ее выпустили в зиму, в последний декабрьский день. Подошвы осенних сапог легко пропустили холод к ногам. Надо идти, пока не окоченела в тонкой куртке и джинсах.

- Подожди, - остановил голос, искаженный динамиком.

Охранник вышел и протянул бушлат в пятнах краски и масла.

- Накинь, хоть до метро добежишь.

- Дай сигарету, - попросила Лера.

Он достал мятую пачку «Явы».

- Бери все.

И дверь снова захлопнулась, оставив снаружи Лерино «спасибо». Неуслышанная благодарность облачком растаяла в морозном воздухе.

Бушлат еще держал тепло КПП, обманчивый недолгий уют. Часто поскальзываясь, Лера пошла к метро вдоль длинного бледно-салатового забора. В вестибюле станции сняла подарок охранника, в таком за турникеты не пустят, но выкидывать не стала. Свернув подкладкой вверх, прижала коленом к стене и покопалась в сумке. Документы, ключи, немного косметики и мертвый мобильник. Аккумулятор протек, словно плесенью окрасив корпус, а заодно и единственную мятую сторублевку.

Кассирша, с сомнением осмотрев купюру, выдала карту на одну поездку и сдачу. Через сорок минут грохота колес в тоннелях и шарканья ног в переходах Лера вышла на площадь. Еще столько же маршрутка пробиралась сквозь пробки.

Лера не узнала свой район. Две хрущобы рядом с ее домом снесли, и пустая земля казалась голой, незащищенной. Забежав в подъезд, бросила бушлат под лестницу – бомжам пригодится. Поднялась на лифте к квартире. На долгий звонок никто не ответил. Достав ключ, обнаружила, что он не подходит к замку. Оставила мозги за КПП и перепутала этаж? Нет. Лера начала злиться. Ударив сумкой по слепому равнодушному глазку, подергала дверную ручку. Будь в руках нож, изрезала бы черную обивку в мелкую лапшу… сжав ладонями виски, заставила себя успокоиться.

- Чего хулиганишь? Нет там никого, уехали.

- Куда? - обернулась Лера на голос.

- Мне не доложили, - усмехнулась старуха-соседка, выглядывая в щелочку, перечеркнутую цепочкой. – А… это ты? Вернулась, значит?

- Вернулась, а где отец?

- К сожительнице переехал, с месяц уж тут не живет. А ты иди себе, не шуми.

- От вас позвонить можно?

- Нельзя. Телефон не работает.

- С наступающим! – зло проговорила Лера, возвращаясь к лифту.

- И тебя, и тебя.

Старуха прикрыла дверь.

Не дождавшись лифта, Лера спустилась по лестнице. Мечты о теплой ванне остались на пороге запертой квартиры. То, что отец не интересовался делами дочери, не удивляло. Отношения окончательно испортились пару лет назад, и ее прежняя неприязнь к отцу давно перешла в безразличие. Твердое и серое, как застывший бетон. Но он мог бы оставить ключ… той же соседке.

Внизу Лера достала из-под лестницы грязный бушлат – быстро же нашлась бомжиха, которой он понадобился. Улыбнувшись дурацкой мысли, вышла в хрустящие снегом сумерки, в мир неприветливых, пустых окон. Сейчас за стеклами квартир горели люстры и переливались огнями елки, но внутри по-прежнему никого не было. Лишь призраки, живущие в своем замкнутом пространстве. Они не пустят к себе чужих, не услышат звонков и не откроют дверей. И сама она тоже призрак, только бездомный.

А те, которые за стенами, накрывают праздничные столы… голодное воображение нарисовало Лере запеченную куриную ножку и огромную тарелку с оливье.

На другой стороне улицы, под мигающей гирляндой, бежала надпись:

«…СВЕЖАЯ ВЫПЕЧКА, ШАУРМА…»

Мелочи хватило на пирожок с капустой. И куда теперь? Те немногие знакомые, к кому можно зайти без приглашения, исчезли вместе с хрущобами, переехали в новостройки. Лера потопталась на месте, казалось, что ноги примерзают к асфальту.

- Эй, - окликнул кто-то.

Из-за палатки выглянул старик в вязаной шапке.

- Выпить хочешь? – показал открытую бутылку водки.

- Из горла не умею, а то бы выпила.

- Ну, ты даешь, мать, - он подошел ближе. – А ну-ка…

Повернув Леру лицом к свету, рассмотрел внимательнее, опустил взгляд на ее сапоги.

- Прости, я думал, что ты синеножка.

- Вы ошиблись.

Лера знала, что «синеножками» называют опустившихся баб, торчащих у магазинов в надежде на халявную выпивку.

- Бушлатик твой намекает. Зачем эту рвань напялила? А из горла, это легко, - запрокинув голову, он сделал пару глотков, капли потекли по седой бороде. – Чего здесь стоишь? Беги домой.

- Некуда.

- Не врешь? – посмотрел старик прямо в глаза. – Вроде нет… а стакан у меня в подвале. Пойдем, если не боишься.

- Боюсь, - Лера уже не могла терпеть холод, - но пойду.

- Смелая, ну и молодец, - обрадовался дед. – А в подвале нет никого. Я его на замке держу, чтоб чужаки не шастали.

Он говорил что-то еще, успокаивал, словно опасался, что она передумает.

Вдохнув теплый влажный воздух, Лера сняла бушлат.

- Трубы текут, вот и душно, - старик заметил, как она принюхивалась, - а в остальном порядок. Садись.

Она опустилась на довольно чистый диван, вытянув замерзшие ноги. Гостеприимный хозяин, подвинув поближе низенький столик, достал бутылку и налил полстакана. Положил перед Лерой конфету, осторожно развернув фантик.

- Давай глотни, - постучал черным ногтем по стеклу. – Согрейся.

Лера выпила, не морщась. Наверное, так же легко она могла влить в себя уксус - настолько кислым казалось все, что с ней происходило.

- Умница. У тебя все задатки алкоголички. Закуси, - подтолкнул он конфету.

- Мне мама говорила - не бери сладости у чужих дядей.

Они улыбнулись вместе.

- Не пойму, - Лера огляделась и достала сигарету, - живете вы здесь, что ли? Вы бомж?

- Не бомж, и прописка есть, а живу… да, здесь. Начальник ЖЭКа знакомый, вот и… заодно подвал стерегу. Меня Аркадий Николаич зовут.

- Лера.

- Ну, давай, Лера, за знакомство, - он снова налил ей, а сам отхлебнул из бутылки.

Теперь Лера надкусила конфетку.

- А ты чего по улице болталась? Или, правда, ночевать негде?

- Сегодня негде. Папочка уехал, и ключи не оставил.

- Лихо! – Аркадий Николаич тоже закурил. - За что он тебя так?

- Неправильно живу.

- Как это?

- Рассказать в подробностях?

- Не надо, - отмахнулся старик, словно чувствуя, что вопросы ее раздражают. – Надавать бы тебе по без трусов, да не мое это дело.

- Куда надавать?!

- Шутка. Погоди, я сейчас.

Аркадий Николаич вынул из картонной коробки маленький допотопный телевизор. Включил, выдвинул антенну.

- Плохо принимает, - сказал, будто извинялся.

- Плевать, - расслабилась Лера. – Подвал со всеми удобствами.

Водка немного разбавила смесь тоски и собственной ненужности, которая накопилась за полдня.

- У меня и горячая вода есть, - похвастался Аркадий Николаич, кивнув куда-то в темноту подвала. – Хочешь помыться? Только там слякоть, но я поддон поставил.

- Нет уж, до завтра потерплю.

- Не бойся, я не маньяк - подглядывать не буду. И мне уйти надо, – заторопился старик. – У тебя деньги есть?

- Начинается. Были бы, я бы тут не сидела.

- Ладно, - улыбнувшись, он пообещал, - я ненадолго.

Лязг замка показался не таким однозначным, как днем на КПП.

Странный человек, этот Аркадий Николаич. Но Лере не нужно никаких объяснений, как и старику не надо знать о ней лишнего. Никто не подписывался на откровенность.

Она уставилась в телек, там шел какой-то фильм. Из-за помех трудно было понять смысл, но сейчас Лере хватало звукового фона и мерцания экрана. Большего и не надо.

Ждать надоело, но убивать время изучением подвальных тайн Лера не собиралась. Она не идиотка из второсортного ужастика, которая лезет в темноту, чтобы узнать - кто это там шуршит?

Терпение уже кончалось, когда Аркадий Николаич вернулся.

- Успел! – с довольным видом он выложил на стол упаковку мясной нарезки и две мандаринки. Затем из пакета появилась бутылка водки и пачка «LM».

- Шикарно, - Лера постаралась обойтись без сарказма.

- Сейчас, сейчас, - он пощелкал кнопками телевизора. – Вот!

Под бой курантов они снова выпили, и старик попросил:

- Закрой глаза.

Она, вздохнув, послушалась. Аркадий Николаич вложил ей в ладонь что-то теплое, согретое его рукой.

- Теперь можешь открыть. С Новым Годом! - сказал он торжественно, а потом чуть смущенно. – В цвет твоих глаз.

На ладони Леры лежала маленькая стеклянная лошадка темно-янтарного оттенка. Мир погасших окон стал миром светлых подвалов. Она сжала подарок в пальцах.

- Не волнуйся, не убежит, - понимающе подмигнул старик.

Круг

Круг

Ольга досадливо захлопнула дверь, оставшись на лестничной площадке. Вложила в удар все силы, какие были, всю злость и обиду – хлопок получился громким.

Как и всегда началось с мелочи, с придирок, а закончилось взаимными упреками, оскорблениями и громкой руганью. Отец что-то крикнул вслед из квартиры, но она не расслышала.

«Кричи, кричи, пока потолок не обвалится, - подумала с отчаянием и безнадежностью. – Может быть, космос тебя услышит».

Не дожидаясь лифта, быстро спустилась вниз и вышла на улицу.

Вечернее тепло обняло за плечи, приласкало, согревая. Достав мобильник, Ольга на мгновение остановилась, но потом бросила телефон обратно в сумку. Сейчас не хотелось видеть ни подруг, ни своего парня. Лишь один человек - родная тетка, посочувствует, даже будет рада ее новой ссоре с отцом.

Двадцать минут в полупустой маршрутке и пять пешком до подъезда. Возле теткиного дома сверкали полицейские мигалки на крышах двух машин, и стояли человек десять зевак, разглядывая, что-то на асфальте.

За спиной Ольга услышала сирену подъезжающей «Скорой». Не задерживаясь, вошла в подъезд, поднялась к теткиной однушке. Людмила Валерьевна открыла не сразу, видимо пялилась из окна на происходящее внизу.

- Опять? – улыбнулась она, увидев племянницу.

- Ага.

- Ну, заходи, не стой. А у нас тут ЧП, видела? То ли с крыши, то ли из окна, кто-то сиганул.

- Дебилы! Не до них мне, теть.

- Летний суицид – признак затянувшейся весны, - авторитетно заявила Людмила Валерьевна, когда-то работавшая медсестрой в поликлинике. – Чай будешь?

- Нет, мне бы в ванну, отмыться от грязи, которой отец «облил».

- Доведет он тебя, сколько раз предупреждала.

- Потом, ладно? – отмахнулась Ольга, не желая выслушивать причитания тетки.

Залезла в теплую воду и, перебрав в уме все папашины претензии, не увидела за собой никакой вины. Почему ей нельзя перевестись на заочный, чем плоха кампания, в которой она тусуется? Все, как у всех. Но, главное, она не понимала одной вещи – когда в прошлом месяце ей пришла повестка из прокуратуры, отец, встретив Ольгу в прихожей, протянул бумагу с печатью и бросил в лицо единственное слово:

- Допрыгалась?

В вопросе было столько злорадства, а во взгляде презрения, что она онемела от неожиданного открытия – он готов поверить, что дочь виновна в любых грехах, поверить сразу и безоговорочно. Почему, и за что? Разве были причины? Она не знала ни одной.

Потом Ольга испугалась – виновна или нет, а пришить могут, что захотят. Читала в сети и знала от знакомых такие истории. Попыталась объяснить отцу, но он не захотел слушать, и даже не дал денег на консультацию в Коллегии адвокатов. Нужную сумму дала тетка. Казалось, тщедушный чернявый консультант испугался не меньше Ольги, увидев, что повестка из Генеральной. Посоветовал он немногое – как только из свидетельницы превратишься в обвиняемую, прекращай отвечать на вопросы и требуй защиту.

Для прокуратуры оделась скромно – темная юбка чуть выше колен, и в тон ей блузка под горло. В ушах дешевая бижутерия, и совсем немного косметики.

Следователь встретил у проходной и повел к лифту под лестницей.

«Все! – ударила мысль. – В подвал».

Подумалось, что уже больше никогда не увидеть неба и солнца, сгинув в темноте подземной камеры.

Но лифт пошел вверх, на третий этаж.

Пожилой следак был вежлив, казался умным. Это не успокоило – ждала какой-нибудь гадости, нелепого обвинения. А он как-то странно щурился из-за очков, задавал вопросы об учебе в универе. Достав из ящика стола, показал планшет с треснувшим дисплеем. Ольга не узнала, правда, не узнала.

Спросил когда последний раз ездила по Ярославской железке. От страха даже забыла сказать, что у отца там дача, на которой не была уже лет пять, с тех пор как окончила школу.

В тот раз все обошлось, но камнем над головой повисло обещание, что скоро вызовут снова. Смущала неизвестность, непонимание смысла допроса, и тоскливое предчувствие, что уличат во лжи про Ярославку, и тогда…

А она, если и была виновна, то наверняка не в том, в чем ее мог подозревать следователь.

С тех пор прошел месяц, чувство ожидания неприятностей немного утихло, а злорадство отца не забылось.

Ванна наполнилась, и Ольга, расслабившись, задремала. Вода всегда казалась панацеей, защищавшей от бед…

Вздрогнула от звука открывшейся двери ванной, на которой давно не было защелки, и от теткиного голоса.

- А еще раковина подтекает.

На пороге Ольга увидела Людмилу Валерьевну и какого-то мужика рядом с ней.

- Здрасьте, - только и нашлась, что сказать, даже не успев прикрыться ладонями.

Мужчина смутился, опустив взгляд, а тетка засмеялась и сразу закрыла дверь.

Ольга выругалась от стыда и злости на теткины фокусы, прислушиваясь к разговору за тонкими стенами. Но там было тихо. Вот, что мог подумать незнакомый человек? Старая дура решила сосватать молодую?

Вскоре тетка вернулась.

- Прости, Оль, машинально получилось, я не хотела. Воду-то ты выключила, я и забыла, что ты здесь. Он уже ушел. Сосед это, он мне часто помогает. То гвоздь прибьет, то еще что попрошу.

Она снова заулыбалась.

- Да подумаешь, увидел и увидел, плюнь и забудь.

Ольга не могла долго сердиться на тетку, любила ее, и через пятнадцать минут они уже сидели в кухне за чаем.

- А как он тебе, мой сосед-то?

- Я его не разглядывала, не успела.

- А он тебя успел, я-то поняла, что ты его зацепила, - подмигнула тетка. – Ты это… подумай… правда он женатый…

- Ну, вот еще! Буду я путаться с женатым, отбивать…

- А отбивать не обязательно, - глубокомысленно изрекла Людмила Валерьевна. – Понимаешь, нет? Постель-то я вам всегда постелю, если что.

- Ой, теть! – отмахнулась Ольга. – У меня есть парень, ты же знаешь.

- Ладно, ладно.

И тетка сразу заговорила о другом.

- А помнишь, как ты книжный шкаф подожгла, когда в седьмом классе училась? Братик мой дорогой тогда хотел тебя в психушку упечь.

Людмила Валерьевна часто вспоминала детские проказы племянницы.

- Ну, у тебя тут тоже неслабый дурдом – парировала Ольга, - то народ с крыш прыгает, то в ванную врывается.

Тетка выглянула в окно.

- Увезли уже. Насмерть, наверное.

Ольга поморщилась, о смерти думать не хотелось. Ни о чужой, ни о чьей. Коснулась мокрых кончиков волос.

- Переночую у тебя?

- И не спрашивай. Хочешь таблеточку? Совсем успокоишься.

- Давай.

- Сейчас.

Ольга прекрасно понимала, что ее ссоры с отцом, как бальзам для тетки. Чем больше неприязни между ним и дочерью, тем лучше для Людмилы Валерьевны. И сейчас, пытаясь свести Ольгу с соседом, она заботилась только об одном – досадить своему «дорогому» братцу, злостному моралисту.

О причинах вражды между родными людьми она могла только догадываться, а эти двое никогда не посвящали ее в семейные тайны.

Взяла снотворное из ладони тетки и запила остатками чая.

Людмила Валерьевна включила маленький телек, стоявший на кухонном столике.

- Можешь ложиться, а я еще посижу.

Засыпая, Ольга подумала, что завтра все начнется опять – круг, пугающий своей безнадежностью, невозможностью вырваться из него, хотя бы на время. Надо решать, как избавиться от проблем, преследующих с упорством стаи бездомных псов. Прикрикнешь на них – ощерятся, зарычат и отбегут, а потом снова плетутся рядом, и не знаешь, что им нужно. То ли выпрашивают подачку, то ли хотят тебя сожрать…

Круг…

Фармакология

Фармакология

«Ночь, улица, фонарь, аптека…»

Сознание замкнулось на этих словах и образах, они вертелись в голове, не пуская мысли дальше. Я закурила, машинально смяв в ладони тонкую пачку, хотя там еще оставалась пара-тройка сигарет.

«Ночь, улица, фонарь, аптека…»

Так и было прошлой ночью… нет, не совсем так. Еще был дождь и мы, то есть, я и Славик с пневматическим пистолетом. Мокрый асфальт мигал красными и зелеными отражениями светофора. Всего этого Александр Блок не предусмотрел. И было ограбление, неудачное. Аптека нам не покорилась. Славик успел скрыться в темноте переулка, я слышала, как он бежал, как гремели мусорные баки, на которые он натыкался. А меня поймали. И злой охранник хотел повесить меня на фонаре, как того требовала разъяренная тетка-фармацевт. Дальше все смешивалось в одно разноцветное пятно…

А сейчас я сидела дома, мобильный Славика не отвечал, и я больше не могла терпеть неизвестность.

- Я хочу сознаться в преступлении.

Сержант в дежурке посмотрел на меня так, словно я сморозила ужасную глупость, но отправил в какой-то кабинет. Неряшливо одетый человек предложил мне сесть, он тоже не скрывал удивления. Записал анкетные данные, и сразу перешел к делу.

- Рассказывайте.

- Ночь, улица, фонарь, аптека… - тут я запнулась и замолчала.

Он подождал немного.

- Дальше.

- Дальше не помню.

- Хорошо, тогда расскажите, что было до этого.

- Александр Александрович Блок родился двадцать восьмого ноября тысяча восемьсот восьмидесятого года в Санкт-Петербурге. Поэт, классик русской литературы двадцатого столетия, один из величайших поэтов России…

Я увидела, что ему стало скучно. Он снял телефонную трубку и что-то в нее пробормотал, потом посмотрел на меня.

- Вами займутся другие специалисты, - сказал устало.

Вежливый дяденька-врач с интересом выслушал биографию А. Блока, то есть, все, что я помнила из школьной программы. Потом он попросил рассказать о Пушкине, якобы некоторые периоды в жизни поэта до сих пор ему не ясны.

Какой любознательный, решила я, но вдруг поняла, что не знаю такого поэта и даже имени его не слышала.

- А Дантеса знаешь? - спросил врач и посмотрел как-то странно.

- Эдмона, который Монте-Кристо?

- Э… ну почти… Ты, давай вспоминай Пушкина - это очень важно, а пока возьмем кровь, проверим на наличие… так сказать…

Душегубы (историческая стилизация)

Душегубы

(историческая стилизация)

- Он? – Дарья посмотрела на Маркушу.

- Он, больше некому, - подручный вгляделся в ползущие по зимнику сани. – И лошаденка вишь добрая, и тулуп на нем приметный.

- Что ж один-то не боится, судьбу пытает? Ладно, – кивнула она мужикам. – Берите.

Из леса размашисто поскакали всадники под недобрый посвист. Сама Дарья осталась за деревьями. Сидя в санях, из-за Маркушиной спины наблюдала. Тот, что по зимнику ехал, оглянувшись, вдарил лошадь кнутом, да куда там… не уйти от лихих Дарьиных подельничков. Догнали, скинули купчишку в снег. Раздели до исподнего и, перерыв скарб, встали истуканами посреди дороги.

- Что у них там? А ну покличь, - забеспокоилась Дарья.

Маркуша свистнул призывно. Один из подельников влез на коня, подъехал.

- Нету при нем мошны, хозяйка. Говорит - сотоварищам на ярмарке оставил, - наклонился к Дарье. - Кончать его, что ли?

- Погоди, - она помедлила. – Не хочет малое отдать, так все заберем. Не зазря мы тут мерзли. Волоките его в сторожку.

Лошадку купеческую завели в овраг, да там и прибили - только всхрапнуть успела.

***

- Очнись, лапушка, - Дарья опрыснула лицо купчишки водой, заботливо отерла кровь со лба.

Тот открыл глаза.

- Вот и ладненько, - улыбнулась нежно, - молви, что прошу, да иди себе.

Намаялась она с упрямцем, а в сторожке жарко. Дарья упрела, оголилась до рубашки.

- Хозяйка, - вошел Маркуша, тулуп нараспашку. – По лесу стрельцы рыщут.

- Вели собираться, и с Богом отсюда.

- А надобно? – удивился подручный. – Этого в подпол, а юшку красную замоем.

- Дурень, - она, ухватив со стола кривой нож, всадила его под сердце лежавшего на скамье купца. Вытерла лезвие о рубашку, сбросила ее. Покосилась на Маркушу, он глаза отвел.

- Не жмурься, не до стыда, - вынула из вороха одежды сарафан. – Масло разлей, да подожги.

Маркуша кинулся исполнять. Схватив глиняный жбанчик, расплескал из него по полу, по телу убитого. Вытащил из печи горячую головешку.

Дарья хмыкнула:

- Не усердствуй, а то и меня спалишь. Дай выйду.

Послушался, сунул обратно, чтоб уберечь пальцы от жара. Ждал хозяйку, а она в одном сарафане выбежала в зимнюю темень. Прыгнула в сани.

- Овчину дайте, дьяволы! Холодно.

Ближний из мужиков накинул на Дарью тулуп. Подоспел Маркуша, взялся за вожжи.

- Гони домой, а то заиндевею, - укуталась зябко. – Да факелы не жгите. Увидят.

Помчали по белому насту меж сосен, за санями четверо конных. В лесу заполыхало. Дарья обернулась.

- Сползутся стрельчишки на огонек, - прошептала, – а мы уж дома будем.

Въехали за ворота посада. Дарья бросила с саней бутыль сивухи, караульный только рукой махнул. Свернули в слободу, остановились.

- Теперь разлетайтесь, кто куда, до Маркушиного зова, - ткнула его в спину. – Пошел.

У дома велела ждать, а сама внутрь.

Через время вышла походкой чинной, в шубке лисьей, не новой.

- Гони на двор к боярину Рогову.

Рогов, давний знакомец, смотрел на нее масляно, в гости зазывал. Дарья все отнекивалась, не спешила до себя допускать, но и не гнала боярина ни словом, ни взглядом. Придерживала, как на тонкой тесемочке.

Задумалась - не сладилось нынче дело, не успел купчишка сознаться, где мошну запрятал. А кричал-то как, когда нагайкой била да угольками жгла. От того у Дарьи сердце сладко пьянело. Так, за мыслями, и доехали. Маркуша побежал в ворота стучать.

Когда вернулся, сказала:

- А ништо, будет нам еще праздник. Днями иного, авось и побогаче, подкараулим. А пока потешу себя. Да и ты с какой кабацкой девкой сговорись, слюбись. Надолго я.

Пошла на крыльцо. В сенях боярин встретил, обрадовался. Усадив за стол, плеснул вина. Выпили. Рогов похмурился на елку в углу.

- Загодя поставил, - вздохнул. – Завели порядки иноземные…

- Твоя правда, Савелий Иваныч, - поддакнула Дарья.

- Ты мне мила, Дарьюшка, а порядки побоку. Одно любо – велено баб за стол пущать.

Опять поддакнула, кивнула.

Отломил боярин крылышко гусиное, запеченное, положил перед ней.

- Молодая, да вдовая. Себя блюдешь. Нешто не скучно? По себе знаю - третий год одинешенек…

Запунцовела для стыда, попечалилась до слезинки. Но то с вина и мороза, а боярину не догадаться.

- Домишко твой убог. Двор скуден, - Рогов еще налил, и степенно. – А я щедрый, да не старый.

- Больно ты скор, Савелий Иваныч, - сказала тихо, потупив глаза карие. – Да горазд уговаривать…

- А и то, - боярин приосанился.

Повела Дарья плечами, расстегнув на платье своем застежки. Одну, вторую.

- Веди-ка меня в спаленку, Савельюшка, лапушка…

***

Поутру поехала восвояси, про себя усмехаясь. Ошалел Рогов после медовой ночки, о сватах заговорил. Обнадеживать не стала, промолчав загадочно. Страсть, как не хотелось опять под мужем ходить. Не напилась досыта волюшки.

Возле дома остановились. Дарья слезла, заскрипел снег морозный. В дальнем конце слободы стрельцы по дворам ходят.

- Видал? Не нас ли ищут?

Маркуша посмотрел, плечами пожал, но у Дарьи глаза зоркие. Стрелецкий десятник в ворота не кулаком, а подковой бьет.

- Глянь копыта, живее, - показала подручному на жеребца.

Глянул торопливо. Напасть великая - расковалось правое заднее.

- Чую - наша у стрельцов подкова.

Дарье неспокойно стало.

- В кузню?

Маркуша полез в сани.

- Остолоп! Нешто не отличат новую?! И караульный нас признает. Ты вот, что…

Рядышком, как назло, двое посадских прошли, и Дарья зашептала. Маркуша покивал, щелкнул вожжами.

- Да скажи, чтоб не мешкал! – вслед ему.

И в дом. Дворне приказы раздала. Забегали.

Сама села ждать. Выпила настойки крепкой, а дрожь в пальцах никак не унять. Помолившись, справилась.

Минул час, второй на исход пошел. Собаки загавкали, заливаясь. Дарья к окну. Стрельцы по двору разбрелись, как хозяева. Вышла на крыльцо десятника в горницу зазвать.

- Не обессудь, господин десятник, - поклонилась с достоинством. – Пусть твои людишки ищут, что надобно, а ты к столу присядь. Согрейся.

Тот хмур, но поддался. Стол у Дарьи не боярский, но и не беден.

- Что ни день в облавы ходим. Тати по дорогам шалят, - сказал десятник важно и, приложившись к вину, закусил огурчиком. – Вчерась сызнова налетели, сторожку пожгли, да не пустую, а с убиенным.

Показал подкову.

- Не твоя ли лошадка обронила?

- Неужто я на татя похожа? – перекрестилась Дарья.

- То мы скоро узнаем, - усмехнулся незваный гость.

А она опять его потчевать, и дождалась-таки нового лая во дворе. Дверь распахнулась, ключница на пороге.

- Оне к вам…

От тычка подалась вперед, а за ней вошли трое с полотенцами наперевяз. Первым Алтуфьев, окольничий Сыскного Приказа. Любого ждала, да не такого. Ох и удружил Савельюшка, сам того не ведая. Двух других Дарья не признала.

Десятник, увидав окольничего, обомлел, упал в ноги.

Алтуфьев цыкнул:

- Сгинь.

Дарья смекнула, и пальцем в десятника.

- Пусть мне вместо отца будет. Коль такие гостюшки пожаловали, - зарделась. – На твою милость, боярин.

- А и пусть, - согласился, и завел речь. - У нас купец, Рогов Савелий, Иванов сын, у вас товар…

Сладили все по чину, как полагается, нужные слова молвили. Десятник от страха, да почтения заикался, Дарья молчала смущенно.

- Ну, пойди пока в светелку, что ли… - буркнул ей окольничий, спохватившись. – Блюди обычай.

Ушла. Прижавшись к двери, услыхала, как вышибли десятника. Небось, побежал со двора, как ошпаренный, со всей стрелецкой сворою.

Сваты промеж собой забубнили. Не разобрала что.

Позвали назад. Засобирались, да и к выходу. Алтуфьев, в дверях стоя, сказал ворчливо:

- Ты, это… ткни в доме, какое-никакое еловое деревце.

- Исполню.

- Угу, - задумчиво. – Свезло тебе на мужа. Ну, бывай здорова, молодица.

- Прощевайте, гости дорогие.

Низко поклонившись, Дарья так и глядела в пол, пока окольничий не вышел.

«Уж лучше за Роговым быть, чем у тебя на дыбе, - подумала, – а там, как Бог да лихо мое рассудят».

Два соверена на троих

Два соверена на троих

Ступени скрипнули под тяжелыми шагами, потом тихо открылась дверь в комнату. Массивный силуэт заслонил тусклый свет фонаря, проникавший сквозь решетчатую раму окна. Вошедший зажег свечу и медленно опустился на стул.

- Джобс? – спросила Мэгги нарочито сонным голосом. Но она и не думала спать. Кутаясь в ветхое одеяло, ловила каждый звук, каждый шорох ночного дома. Слышала, как тихо чертыхаясь, Джобс запирал входную дверь, прежде чем подняться на второй этаж.

- Старик мертв, - ответил он, словно в раздумье, и неторопливо стряхнул со стола хлебные крошки. Снял мокрую от дождя шляпу, положил ее возле подсвечника.

- А деньги?

Мэгги приподнялась на постели.

- В этой дыре есть выпивка? – пробурчал Джобс недовольно, будто не услышав вопроса.

Молодая женщина встала и, накинув на плечи клетчатый платок, погремела посудой в шкафу. Выставила на стол ополовиненную бутылку рома, две кружки, и присела напротив. Свеча озарила темные волосы и напряженный взгляд серых глаз.

- Где золото? – повторила Мэгги, налив рома себе и Джобсу.

- Есть мертвый старикашка, а золота нет.

Он залпом выпил и сразу долил в кружку остатки из бутылки.

- Не нашел?

- Нечего было искать!

Джобс злобно стукнул кулаком по колену.

- Старого скрягу убили и ограбили раньше меня. А вы двое, вы нашли мой нож?

Мэгги пригубила крепкое пойло.

- Успокойся, ножа здесь нет, - ласково коснулась она небритой щеки Джобса. - Мы с Гарви перерыли весь дом.

- Скорее всего, вы с ним перерыли всю кровать, занимаясь любовью.

Он взялся за кружку и осмотрел стол, словно искал что-то.

- Как ты мог подумать такое?! – вернулась Мэгги к шкафу и достала тарелку с хлебом и сыром. – Я принадлежу только тебе, мой милый.

Она наклонилась его поцеловать, и Джобс нехотя позволил ей это сделать.

- Кстати, где этот трущобный франт?

- Спит.

Мэгги снова села за стол.

- Отправь его за выпивкой.

- Но, может быть, ты расскажешь, что случилось?

Джобс взглянул на нее, не мигая припухшими веками.

Мэгги быстро вышла из комнаты.

Гарви тоже не спал, она застала его сидящим на постели, губы юноши беззвучно шевелились, пальцы нервно теребили полу сюртука. Всегда аккуратно причесанные волосы растрепались. Он везде и в любое время старался выглядеть модником, но только не теперь и не здесь.

- Что с тобой, малыш?

Мэгги нежно погладила его по голове, чмокнув в бледный лоб.

- Я слышал ваш разговор, но не разобрал о чем, - вздохнул Гарви. – Он зол?

- Еще бы! Но все обойдется, только не выдай нас, - она сунула в ладонь парня несколько монет. – Сбегай к тетушке Джейн, купи рома. Чем быстрей Джобс напьется, тем быстрей успокоится, я его хорошо знаю.

- Да, да.

Он торопливо надел шляпу и бросился к двери, но вдруг остановился.

- Как думаешь, он догадывается? Ну… что мы…

Мэгги крепко обняла дрожащего парня.

- Не догадывается, а знает, - постаралась успокоить долгим поцелуем. – Но не бойся, Джобса это мало волнует.

- А нож? Если он поймет, что его украл я…

- Забудь и не вздумай при нем вспоминать об этом.

Еще один поцелуй.

– Скоро ты будешь богат, уедешь далеко отсюда, и все девушки будут твоими.

- Мне нужна только ты.

- Не зарекайся… - лукаво улыбнулась Мэгги и подтолкнула его к двери. – Беги, живо!

После ухода парня, немного постояла в задумчивости. Это она уговорила Гарви выкрасть нож Джобса и передать ей. Не вдаваясь в подробности, объяснила, что Джобс жаден, и, если богатого старика ограбит он, то ей и Гарви достанется лишь ничтожная часть добычи. А человеку, с которым она договорилась, можно доверять – он честно разделит все на троих. Когда Гарви спросил, кто же этот добрый человек, ответила, что ему лучше не знать.

- Ну?

Джобс встретил ее недобрым взглядом.

- Сейчас принесет.

- Этот вшивый щеголь только и способен, что бегать за выпивкой. Зачем он нам нужен?

Пока Мэгги не было, он успел опорожнить и свою, и ее кружку.

- Милый, это же Гарви нашел того богатого старика, он выведал все о его привычках.

- Что такого особенного он узнал? – презрительно ухмыльнулся Джобс. – Лишь то, что старый скряга совсем не выходит из дома? Что он настолько прижимист, что экономит даже на служанке, которая приходит три раза в неделю только за тем, чтобы принести еды и убрать за ним дерьмо?

Мэгги согласна кивала, не пытаясь возражать. Джобс разговорился, и это хороший знак. Молчание обычно грозило бурей и дракой.

- Эх, проку от этого никакого, - проворчал он и сильно потер начинавшие краснеть щеки.

Вскоре вернулся Гарви. Поставил на стол две бутылки и вопросительно взглянул на Мэгги. Она украдкой дала ему знак убраться из комнаты.

- Стой! – громко сказал Джобс, когда Гарви взялся за дверную ручку. Тот чуть не подпрыгнул от неожиданного окрика, а Мэгги замерла, ожидая самого худшего.

- Садись, - откинулся Джобс на спинку стула, достав из кармана окурок сигары. – Мэгги, дай ему кружку.

Он налил рома всем троим.

- Вот так… - словно продолжая давно начатый рассказ, произнес уже тише и прикурил от свечи. – Старик весь в крови, мертвый. Все вокруг перевернуто, выпотрошено и никаких тебе денег. А?

Джобс посмотрел сначала на Гарви, потом на Мэгги, но тишину никто не нарушил.

- Да…

Стряхнул пепел в тарелку с сыром.

- И мой нож пропал. А без него, я как чувствовал, дело не выгорит. Двенадцать лет я с ним не расставался. Вот и не верь в приметы…

- Может, его украли?

Ром быстро подействовал на Гарви, и он явно почувствовал себя уверенней.

- Дурак! – попыталась остановить его Мэгги. – Кто бы осмелился? Этот нож известен любому городскому воришке.

- И полиции тоже? – опять некстати ввернул захмелевший юноша.

- Он такой красивый, - снова вмешалась Мэгги. – С гравировкой.

- Гравировка… все равно, что моя собственная подпись. Вот дьявольское дело!

- Наверное, ты его потерял, - с легкой ноткой убеждения сказала она Джобсу и с тревогой посмотрела на Гарви.

- Ага, - поддакнул тот и, отломив кусочек посыпанного пеплом сыра, сжевал его улыбаясь. – Потерял.

- Иди спать, малыш, ты слишком много выпил.

- Пусть катится, - неожиданно согласился Джобс. - Скоро восемнадцать лет болвану, а пить и воровать толком так и не научился.

Гарви захотел ответить, и Мэгги поняла, что через мгновение он признается в краже ножа, лишь для того, чтобы доказать Джобсу, что тот не прав.

- Тебе сказано, убирайся! – почти закричала она и облегченно вздохнула, когда Гарви подчинился и вышел.

- Ты тоже ложись, Джобс, - Мэгги стояла, прижавшись спиной к двери. – Я тебя согрею и успокою.

- Завтра я с ним по-другому поговорю… что он там бормотал про полицию?

- Да, да, завтра, а болтал он спьяну.

Мэгги задула свечу.

Едва рассвело, она тихо встала с постели, стараясь не разбудить храпевшего Джобса. Оделась и вышла из комнаты.

- Эй!

Услышала она негромкий оклик, когда оказалась на улице.

- Ты куда? - высунулся из окна Гарви.

- В мясную лавку. Вчера удалось раздобыть немного денег.

- Только не говори мне, как ты их раздобыла, а то я стану совсем несчастным, - печально покачал он головой.

- Дурачок, - понизила голос Мэгги. – Завтра ты будешь богат. Если Джобс проснется, скажи, что я вернусь через час.

Она помахала ему рукой и пошла по улице. Отойдя подальше от дома и убедившись, что Гарви ее не видит, Мэгги развернулась и заторопилась совсем в другую сторону от мясной лавки.

В условленном месте ее дожидался человек с дорожным саквояжем в руке.

- Бен!

Мэгги радостно бросилась к нему в объятия.

- Боялась, что обману и не приду? – укоризненно посмотрел он на нее. – Почему ты мне не веришь?

- Верю, Бен, просто…

- Понимаю, вчера тебе пришлось тяжело. Но все позади и теперь мы богаты и свободны.

Бен повел ее за собой к почте, откуда через двадцать минут отправлялся дилижанс до Плимута.

Из-за прохладной погоды все места внутри были заняты, и им пришлось ехать на верхней открытой площадке. Зато наверху кроме Мэгги и Бена никого не было, и они могли поговорить, не опасаясь чужих ушей.

- Через несколько часов мы будем в Плимуте, а вечером сядем на корабль, идущий в Америку, - улыбался Бен, глядя на Мэгги. – Но расскажи, что было вчера, когда Джобс вернулся ни с чем?

- Ничего страшного не случилось. Он был почти спокоен, - улыбалась она в ответ. – Только Гарви чуть все не испортил. Ни с того, ни с сего вдруг заговорил о ноже и полиции.

- Неужели догадался?

- Вряд ли… он слишком глуп для этого, - пожала плечами Мэгги. – К тому же я убедила его, что Джобс не пойдет на убийство и ограбление без своего заветного ножа.

- Видимо, он плохо знает Джобса.

- А ты? Тебе было страшно? –поежилась Мэгги. – Когда… убивал старика?

- Нет, страшно было, что Джобс увидит меня, когда поймет, что золота уже нет.

- Но… ты же ждал на улице.

- И все равно боялся, - поморщился Бен от неприятных воспоминаний. – А после все было просто. Джобс ушел, а я вернулся в дом и бросил его нож рядом с трупом.

- Понятно.

Мэгги вдруг расхотелось говорить.

Дилижанс давно выехал за пределы города. Она тоскливо взглянула на серое небо, на одинокие деревья вдоль дороги. Далеко впереди увидела фермерскую повозку… Лишь бы сбежать отсюда за океан, а там она уже точно решит, что ей нужней, то ли сам Бен, то ли то, что у него в саквояже… пока она склонялась ко второму…

- Но я и сейчас боюсь, - нарушил молчание Бен.

- Чего?

- Джобса. Не успокоюсь, пока не сядем на корабль.

- Я тоже. Но он твой друг, и никогда не заподозрит, что ты в этом замешан. Впрочем, когда полиция найдет нож Джобса на месте убийства, ему придется заботиться о себе, и некогда будет думать о нас.

- Надеюсь.

Ближе к полудню дилижанс остановился у постоялого двора.

- Время для отдыха, леди и джентльмены! – объявил кучер.

Мэгги и Бен решили немного перекусить.

Когда звук рожка оповестил о скором отправлении дилижанса, пришлось покинуть уютное тепло гостиницы.

С Джобсом они столкнулись сразу за дверью. Он улыбался, а поодаль стояли двое крепких мужчин и понурый Гарви с разбитым лицом.

- Привет, Мэгги! Привет, Бен!

Джобс смотрел почти дружелюбно.

- И когда вы успели снюхаться, а? Я ума не мог приложить, где вас искать, но малыш с утра был очень разговорчив.

- Джобс…

- Заткнись! – оборвал он Мэгги. – Кроме того, не стоило садиться на верхние места дилижанса. Вас многие видели, да и холодновато сегодня для дальних путешествий.

Джобс забрал саквояж у Бена.

- Поедешь со мной. А этих, - показал он одному из мужчин на Мэгги и Гарви, - отвези домой, Том. И постереги, пока я не вернусь.

Джобс возвратился поздно вечером, без саквояжа и злой. Молча сбросил сюртук, молча сел к столу и закурил.

- А где золото? – робко спросил, немного пришедший в себя Гарви.

- Вот тебе золото, щенок!

Джобс запустил в него монетой и чуть не попал в лоб.

– Беги за выпивкой.

- Да, сэр! – радостно ответил тот и кинулся выполнять приказание.

- А с тобой, дрянь, я разберусь потом, - угрюмо посмотрел он на притихшую Мэгги, и внезапно расхохотался.

Это ее и удивило, и еще больше испугало.

- А золота нет, - сказал Джобс, отсмеявшись. – Скотина Бен и тебя хотел обмануть. В саквояже ничего не было, кроме тряпья, а у него в карманах я нашел только два соверена и несколько шиллингов.

- Но зачем он повез меня в Плимут?

Удивление взяло верх над страхом.

- Откуда я знаю? Может быть, собирался бросить тебя по дороге, а меня пустить по ложному следу.

- А сам Бен не сказал?

- Не сказал и уже не скажет… слишком тяжелый у меня кулак. Немного не рассчитал, и подонок сдох раньше, чем успел признаться, куда спрятал деньги. Не хотел сразу говорить, выпрашивал себе долю.

Он замолчал, а Мэгги не решилась задавать вопросы.

Когда на лестнице послышались шаги Гарви, Джобс достал нож, тот самый, с гравировкой, и воткнул его в стол.

- Да, да, нож я взял там, куда его положил твой дружок, - усмехнулся он, увидев взгляд Мэгги. – Служанка найдет труп и заявит в полицию только завтра. Так что я чист и даже в прибыли. Ну, кто бы заплатил мне два соверена за убийство такой твари, как Бен?

Джобса вновь разобрал смех.

Педант

Педант

Мистер Фисби слыл педантом среди коллег. В торговой конторе, где он служил старшим клерком, его уважали за тщательное ведение дел и уверенное спокойствие. В меру почтителен к начальству и достаточно, но не слишком, строг с подчиненными. Неизменный сюртук и цилиндр, которые он носил на службе, выглядели опрятно на протяжении многих лет.

В предместье Лондона у него имелся собственный дом и сад, самый ухоженный в округе.

- Слишком чопорен и нелюдим, - говорили соседи о мистере Фисби и сторонились его так же, как он избегал их.

И те и другие были правы – спокойствие и размеренность он лелеял в себе с детских лет, унаследовав эти черты от покойного родителя. И никто из окружающих даже не подозревал, что с недавних пор его мучили противоречия. Все началось с женитьбы: выполняя предсмертную волю отца, мистер Фисби взял в супруги девицу Элизабет Чарити Прайс, дочь его доброго друга. Она не отличалась красотой и даже приятностью облика, но мистер Фисби полагал, что этот недостаток компенсируется покладистым нравом и преданностью. Он ошибся.

Вскоре после свадьбы стройная предсказуемость бытия мистера Фисби рухнула. Взбалмошная, неряшливая жена превратила его жизнь в бедлам. Супруга оказалась гармоничной только в одном – ее внешность удивительно соответствовала характеру.

Незнакомое ему раньше чувство раздражения усугубляла собачка породы тойтерьер, любимица новой хозяйки дома, носившая кличку Чарити. Совпадение со вторым именем жены, не выглядело случайным – обе они обладали завидной вредностью и неуемностью.

Мистер Фисби стал замечать, что теперь его нервировало многое, ранее нисколько не волновавшее. Например, задорные крики детей в соседском саду, девочки и мальчика двенадцати-четырнадцати лет. Это ужасно мешало его размышлениям на скамейке под раскидистым дубом в теплые воскресные вечера. Мешало настолько, что однажды он решился на невозможное: войти во двор дома соседей и постучать в дверь. Его встретил улыбчивый седовласый толстяк. Не тратя времени на обмен вежливостями, мистер Фисби отчеканил:

- Достопочтимый сэр, соблаговолите умерить резвость ваших отпрысков!

- Увы, я являюсь всего лишь опекуном этих юных созданий… - начал сосед.

Но мистер Фисби не дал ему договорить:

- Тем не менее! – стукнув тростью о землю, сказал он, - Я настаиваю!

После чего развернулся и пошел к калитке, где остановился и, направив кончик трости в сторону толстяка, повторил:

- Тем не менее!

Сосед учтиво склонил голову.

В тот же вечер опекун побеседовал со своими подопечными и закончил речь такими словами:

- Мисс Маргарет, - его взгляд был направлен на девочку, после чего он посмотрел на мальчика. – И вы, мистер Джек. Должно уважать образ жизни других людей, надеюсь, что повторять это мне не придется. Идите.

И добродушно улыбнулся.

Дети, подавляя смех, переглянулись и, почти в один голос ответили, что усвоили урок.

То, что жизнь продолжает разваливаться, словно повозка, катящая вниз по каменистому склону, мистер Фисби ощущал ежедневно. Прежние неприятности дополнялись другими.

Одной из них стал уход экономки, в одночасье уволенной его супругой. Уход той самой почтенной, чистоплотной женщины, на поиски которой он потратил уйму времени, выбирая из многих претенденток.

Последствия обнаружились сразу: домашняя еда, теперь собственноручно приготовляемая женой, оказалась отвратительной. И мистер Фисби стал испытывать сомнения в правильности своего нынешнего положения.

Однажды, как впрочем, и всегда, он не преминул возмутиться поданным ему блюдом:

- Ты никогда не доводишь тосты до готовности.

Он так и сказал, не позволив себе употребить просторечных слов.

- Зато ты меня доводишь! - взвизгнула Элизабет Чарити. - Потому что сам похож на недожаренный тост, остывший и засохший!

После этого мистер Фисби принял окончательное решение. В один из вечеров, сидя у нетопленного камина, он попросил супругу:

- Элизабет Чарити, будь добра, подай мне кочергу.

- Уж не вздумал ли ты затопить камин посреди лета? – недобро отозвалась она.

- Прошу тебя, дорогая, не перечь мне хотя бы в такой день, - ровно и тихо ответил мистер Фисби.

- Какой такой? Обычный противный денек, чтоб ему и тебе провалиться! – Элизабет еще больше повысила тон, но просьбу выполнила.

А когда она отвернулась, мистер Фисби ударил ее кочергой точно в темя.

…Дальше он все сделал по намеченному плану. Неторопливо и аккуратно расчлененное тело супруги закопал в саду. Ее любимую собачку, скулящую и воющую, придушил и ранним утром бросил труп в Темзу, по дороге на службу. А на следующий день заявил в полицию о пропаже жены.

Инспектор Скотланд-Ярда, посетивший его дом в сопровождении двух констеблей, не обнаружил ничего подозрительного. А на прощание сочувственно пообещал:

- Мы приложим все усилия, сэр. Но зацепиться пока не за что…

Возвращаясь в участок, в разговоре с подчиненными, усмехнулся:

- Сбежала, наверное, а он держится весьма достойно, несмотря на такой позор.

Коллеги мистера Фисби тактично молчали в его присутствии, но не стеснялись обсуждать событие между собой. И глава конторы, чтобы пресечь сплетни, заявил всем:

- Уверен, что постигшая нашего сослуживца… неприятность… никак не отразится на исполнении им служебного долга. Берите пример с мистера Фисби.

А сам мистер Фисби постепенно обретал былое спокойствие. Искренне считая, что все сделанное им только необходимость и непременное условие возвращения к незыблемому порядку. Беспокоили лишь два нюанса, нарушающие стройность, и один из них вскоре был исправлен.

Он заказал маленький, достойный размерами тойтерьера, памятник и установил его в саду над останками супруги.

В эпитафии значилось:

Здесь покоится прах Чарити,

злобной и вредной собаки.

Мир тебе, никчемное существо.

Как удачно, что имена совпадают, удовлетворенно подумал мистер Фисби, теперь все более чем гармонично. Верх точно отображает сущность того, что внизу.

Оставалось вернуть в дом старую экономку, это он сделает завтра.

Перед рассветом следующего дня, соседская девочка Маргарет прокралась в спальню Джека и разбудила его:

- Джек, я хочу тебе кое-что рассказать.

Мальчик открыл глаза и увидел лицо Маргарет, потом рассмотрел ее сбившуюся набок шляпку и запачканное землей платье:

- Что случилось?

Она зашептала:

- Помнишь того истукана, который приходил к опекуну? Из-за него нам запретили громко разговаривать в саду, - Маргарет обиженно поджала губы.

- Помню.

- Я за ним следила и подглядывала все время после этого.

- Зачем?

- Не знаю, просто так.

- И?

- Он закопал в своем саду собачку.

- Откуда ты знаешь?

- Видела и прочитала надпись, - ответила Маргарет и печально произнесла. – Думаю, он сам ее убил. Он злой.

Джек принял глубокомысленный вид:

- Я никогда не говорил тебе, что собираюсь стать доктором, может быть даже судебным?

- Нет.

Мальчик помолчал, а потом, по-заговорщицки важно, объяснил то, что придумалось только сейчас:

- Это моя тайная мечта, понимаешь? Пора мне набираться опыта для будущей профессии, предлагаю провести эксгумацию и все выяснить.

- Провести, что? – удивилась девочка.

Последовал снисходительный ответ:

- Проще говоря, откопаем?

В глазах Маргарет появилось боязливое любопытство и азарт:

- Конечно, Джек! И повесим трупик бедняжки ему на дверь, чтобы знал!

Плавильня (киберпанк)

Плавильня

(киберпанк)

Огромные резаки головной машины вспарывали дорогу, словно плотную ткань, или картон. Следом шёл, жгущий землю и воздух, монстр. Сопла на бампере создавали мощный огненный фронт, который плавил только что поднятый на дыбы асфальт, делая его мягким и послушным. Замыкали колонну два катка, подминавшие податливую массу, оставляя за собой ровную, девственную поверхность.

Прохожие разбегались в страхе, но техника двигалась быстро, а идущий в середине кортежа «дракон» был коварен. Время от времени он выбрасывал длинные струи пламени из боковых отверстий корпуса, будто переполнявшая его энергия требовала дополнительного выхода. Зазевавшихся и нерасторопных огонь сжигал, как сухие тростинки, не щадя никого…

…Я проснулся и подошёл к окну. Приоткрыв створку, выглянул наружу, и словно уткнулся лицом в тугую горячую подушку. Разогретый воздух волнами змеился от свежего асфальта, искажая правильный бетонный пейзаж, делая его призрачно ненастоящим. На обочине пара почерневших тел, а на стене здания напротив обугленный «барельеф» ещё одного бедняги, которому некуда было спрятаться в коридоре улицы. Останки тех, чей путь сегодня пересёкся с великим замыслом городских властей. Пока уборщики не успели почистить улицу, я коснулся виска, и имплантат в моём правом зрачке сделал несколько снимков. Обработаю, подкрашу кровавым воздушные хвосты змей, танцующих над дорогой. И в редакцию. Шеф понимающе вздохнёт и, опустив взгляд, опять зарубит репортаж, оправдав отказ неактуальностью. Но я всё равно сделаю это, в нелепой надежде быть услышанным.

Городская дорожная сеть бесконечно и циклично обновлялась, техника совершенствовалась, а о жертвах плавильни даже не упоминали в новостях. Грандиозность проекта затмевала мелочи потерь. И не важно, что по нетронутому колёсами полотну не на чем и некуда уехать. Идеальное общество начинается с идеальных дорог… и на них же кончается…

Мне пора. Надо добраться до редакции, не оставшись угольком на обочине.

Буслай Дерьмохват (стеб на славянское фэнтези)

Буслай Дерьмохват

(стеб на славянское фэнтези)

Со сторожевой вышки видны были в степи всадники, или кентавры… не разобрать. То растекались тонкими ручьями меж оврагов, то сбивались в кучу.

- Пойтить доложить воеводе-отцу родному, аль не надо? – помозговал сам с собой Буслай.

Молодец он был видный, да умом не шибко вышел. Поскреб затылок, плюнул вниз – в козу крестьянскую попал, улыбнулся.

- Пойду, однако, - решил.

Шумно, с удалью, с посвистом, съехал на заднице по крутой лестнице, только меч короткий по ступеням позвякал. Огляделся, а рядком девка Милонега – козы хозяйка, пялится на него, глаз отвести не может, аж забыла семечки лузгать.

Посуровел Буслай.

- Что ж животина то у тебя в непотребстве ходит? – упрекнул, показал на слюну тягучую, на рогах козы повисшую. – Поди обмой у колодезя, не срамись.

Всполошилась Милонега, погнала козу к водице студеной.

Буслай же в воеводины хоромы прошествовал.

- Здоров ли, батюшка? – вопросил, поклонившись.

Старик воевода Властимир телом убог, да головой мудр и духом силен. Ибо, ежели пускал злого духа в портки, то и не всякий богатырь мог выдержать и бежал прочь, чтоб на крыльце отдышаться, а те кто послабже и вовсе в обморок падали. Глотнул воевода квасу, кивнул довольно.

- Вишь, народным снадобьем лечусь, испей и ты хлебного.

Незадолго до того он все на Кока-Колу налегал, да опосля животом мучился нещадно, пока знахари домашние не озаботились и не наставили его на жизнь праведную.

Испил Буслай - чресла силой налились.

- Молви, зачем пришел? – позволил воевода.

- В степи кентавры, а может орки, да гоблины рыщут, чую недоброе замышляют.

- Каки-таки орки? – взрыкнул Властимир, как во времена прежние удалые, да зашелся кашлем старческим, едва отдышался. – То не орки, а хазары, да половцы, дурень. Вот послал Перун сынка-недоумка…

- Чаво? Куды послал?

- Благодарствую, говорю, Богам нашим, да матери твоей, дурище несусветной. Весь в нее, оглоед.

Посокрушался Буслай своей обмолвке, и попробовал вернуть отцово благоволение.

- А не взять ли нам цитадель ихнюю нахрапом, слету? Чтоб не топтали травушку русскую, да девок с ребятишками в полон не уводили.

Буслай залихватски подтянул портки, оправил рубаху в заплатах.

- Каку цитадель, дубина? Энто Кремлем зовется, а в ем Детинец, усек? Да и нету у них никакой цитадели, в палатках из «Спортмастера» обретаются, как туристы, етить их мать, и твою тоже!

Сызнова Буслай опечалился, отцу не угодивши.

Но Властимир уже об ином думу думал и, помолчав, изрек:

- Силенок у нас маловато по степи всяку нечисть гонять, потому тебе и будет мой наказ. Подай-ка ларец.

Открыл резную крышку, да извлек из ларца перстенек золотой с каменьями самоцветными. Растолковал, что да как.

- Свезешь его к Роковой горе… тьфу… на холм Судьбоносный. Разведешь костерок, да расплавишь. Не смотри, что он мал – золота с него вытечет с центнер… ах, чтоб меня… нахватался от вас иноземщины! Пудов семь, понял? Начеканим златых монет, да наймем на них ельфов, аль еще каких проходимцев. Вот тогда и в степь пойдем, хазар душить.

- Сделаю, свет-воевода-батюшка, - пообещал Буслай. – А с каменьями из перстня, как быть?

- Он еще спрашивает! – удивился Властимир. – Пропьешь по дороге, и без моего позволения. Ну, ступай.

Поклонился Буслай, лишь одно попросил:

- Дозволь, батюшка, я Фродо нарекусь, али пуще того – Арагорном? Не с руки мне в пути Дерьмохватом зваться.

- Ты славянин, али вошь заморская!?

И отступился Буслай от задумки, но опять уходить медлил.

- Чаво еще? – насупился воевода.

Помялся сын немного, и пробубнил, стыдясь слов своих:

- Прослышал я от заезжих купцов, что злыдни неведомые наслали на честной мир колдовское проклятие… Э… Ы… Ебола называется. Пришло оно из арапских земель, и нету от него защитушки-спасения… Как бы не подхватить заразу в дороженьке.

- Ебола говоришь?.. – призадумался Властимир. – Тогда презервативы с собой возьми. В ларце они. И уйди уже, не то пинками прогоню!

И пошел Буслай собираться в дальний путь, оседлал коня гнедого, да к воротам его направил.

А там Милонега стоит, покраснела смущенно, дорогу заслонила.

- Чего тебе? – хмуро спросил Буслай, любил он девок суровостью пугать.

- Позволь, Буслаюшка, я тебя ждать буду?

- Жди, - разрешил.

- Только молви на прощание… пошто тебя Дерьмохватом прозвали?

Вздохнул он тяжко, и ответил нехотя:

- Да за что не ухвачусь, все дерьмо!

Темный маг (стеб на классическое фэнтези)

Темный маг

(стеб на классическое фэнтези)

Абандиль добился могущества в раннем, почти детском возрасте. Прочитав запретную книгу, найденную в старом сундуке, он за несколько месяцев открыл для себя сущность мироздания и секреты черной магии. Практикуясь в изъятии душ у смертных, Абандиль случайно отнял душу у отца, матери и двух старших братьев. Только Алтия, младшая сестренка, избежала печальной участи, потому что гостила у бабушки. Когда ему надоело, что по дому шатаются бесполезные зомби-родственники, Абандиль, силой мысли, растворил их в воздухе и бежал из родной деревни.

Полный тщеславных планов, юноша прибыл в столицу. Вскоре, с помощью гипноза и магических фокусов, он обратил на себя внимание простых горожан, а впоследствии и знатных господ, приближенных к правителю.

Настал час, когда его удостоили аудиенции у высочайшего, который оказался низеньким, белобородым старичком. Одного взгляда Абандиля, исподлобья брошенного на правителя, хватило, чтобы тот отрекся от престола в пользу нового знакомого.

Новоиспеченный владыка незамедлительно ввел жестокие законы: еженедельные человеческие жертвы в свою честь, кровавые казни за малейшие преступления. И прочие приятные мелочи.

Не обделил он себя и любовными утехами, но вскоре понял, что погорячился. Толпы наложниц, жаждущих страсти, тенями бродили по дворцу, но не получали ее. Проклятая книга, решавшая все проблемы и отвечавшая на все вопросы, не давала ответа только на один – как увеличить потенцию.

А наложницы, мрачные, похудевшие от неутоленных желаний, иногда зверели и кидались на придворных, и друг на друга, невзирая на половую принадлежность. Сначала он пытался растворять самых буйных, но дважды чуть не стал жертвой насилия, не успев прочесть заклинание. Тогда Абандиль в совершенстве овладел магией невидимости, что позволило ему успешно избегать сексуальных домогательств.

Постоянное пребывание в незримом образе навевало скуку, и он нашел себе временное развлечение. Абандиль стал гадить в общественных местах, чаще всего на рыночной площади. Его забавляли удивленные лица горожан, когда на их глазах из ничего возникала куча дерьма. Иногда удивление оборачивалось всенародной паникой, давкой и жертвами, и это немного скрашивало тяжелую жизнь мага.

Но невозможно было оставаться невидимым все время. Государственные дела требовали решений. По велению Абандиля двери тронного зала заменили прочными решетками, и то же самое сделали с окнами. Только там он мог без опасений принимать физический облик. Ему приходилось кричать, чтобы перекрыть вопли и стоны собиравшихся у окон и дверей наложниц.

- Регулярно ли приносятся жертвы в мою честь? – орал Абандиль на ухо канцлеру, отвечавшему за жертвоприношения и казни.

Он не всегда мог расслышать ответ, но это мало его волновало. Главное, что оставалась видимость управления государством.

- Сколько стран завоевано за последние три дня? - вопил он в лицо главнокомандующему. – Сколько монархов преклонило колени перед моим могуществом?

И ответ вновь терялся в женских завываниях по ту сторону решеток.

Именно в то время Абандиль стал подумывать о запрете секса, как вредного и опасного для жизни явления. И этим законом положить начало Первой Эпохе Воздержания, но не успел воплотить задуманное…

Всему и всем приходит конец, а темным магам тем более.

Однажды его посетила некая колдунья. Он согласился на встречу только потому, что ходили слухи о ее невиданных способностях в области увеличения мужской силы.

Когда ее впустили, в сердце Абандиля закрались смутные подозрения. Полузабытые, но все же знакомые черты, увиделись ему в лице ворожеи…

Лишь только он хотел задать вопрос, как она, заглушая фоновые децибелы жаждущих любви дев, гаркнула:

- Да! Это я, Абандиль, твоя сестра Алтия! Читай по губам, презренный!

Вой наложниц достиг такой высокой ноты, что у мага заныли уши.

И тут… о, чудо!.. легкий взмах колдуньи, и шум утих. Наступила гробовая тишина – преддверие финальной сцены.

- Жаль, что я не растворил тебя тогда, вместе со всей семейкой, гадюка, - тихо и злобно сказал Абандиль.

- Ха-ха-ха! – отозвалась сестра. – А кто бы тогда отомстил тебе за твои злодеяния? Ох, и дурак же ты, Абандиль. Вместо того, что бы сто раз перечитывать свою проклятую книгу, тебе нужно было прочитать, хотя бы по диагонали, пару-тройку серийных фентезюх. А ты не удосужился открыть в столице даже один книжный магазин, и теперь пожинаешь плоды своего невежества.

С этими словами, Алтия вынула из сумы толстую книжку… перед глазами Абандиля мелькнуло название, но он не разобрал ни его, ни фамилии автора…

Сестра со всей силы треснула брата книгой по макушке, и бездыханное тело некогда могучего мага упало к ее ногам.

- Извини, братик, но это закон жанра, - торжествующе сказала Алтия. – Зло должно быть повержено.

Языческое лето (стеб, написанный на конкурс романтики о первой любви)

Языческое лето

(Стеб, написанный на конкурс романтики о первой любви)

Погасшие дорожные фонари - символы одиночества. Никому ненужные, забытые светлыми собратьями. И пусть их одиночество недолговечно - приедет аварийка и заменит сгоревший элемент…

После долгих раздумий, неуверенности и преждевременных уходов «души в пятки» Витя Макарин решился пригласить Иру Окоёмову на свидание.

Кстати, сказка про «пятки» - ложь. По ощущениям Вити душа никогда не опускалась ниже желудка, и уже оттуда стремилась вырваться наружу, через… ну… то есть, естественным путём.

Зря он боялся - Ира удивительно легко согласилась, но сразу предупредила:

- Только гуляем, никаких баров и кино.

И даже не заметила, как обрадовала Витю таким условием.

Он с отвращением вспоминал свой недавний поход в кафе с Пичугиной - девчонкой из параллельного класса, которую называли доской, не переспавшей только со школьной указкой. И Витя не хотел с ней встречаться, но вежливость и хорошее воспитание заставили уступить настойчивым просьбам упрямой девушки.

После первого коктейля Пичугина начала безостановочно болтать языком, а после второго, засунула его в рот Вите во время поцелуя. Галантного кавалера захлестнуло волной счастья и вынесло на гребень возбуждения, а потом пришла запоздалая мысль-вопрос:

«Где ещё успел побывать язык этой… этой...»

Макарина едва не стошнило прямо в Пичугину потоками отвергнутой страсти.

Когда она потащила Витю за гаражи, в пахнущие гнилым сортиром кусты, он уже раскаялся в своём джентльменстве, твёрдо зная, что делать – бежать, как только выпадет шанс. Судьба над ним сжалилась – Пичугина на минутку присела в тех же кустах, чтобы излить переполнявшие её коктейли… И Макарин мгновенно удрал из зловонного логова, где бесстыжая школьная ведьма совращала наивных ровесников.

А Ира… она не такая, это Витя заметил давно, и вот теперь убедился.

Они пошли в парк, благоухающий ранней сиренью, и гуляли по аллейкам, обрамлённым зарослями ещё не зацветавшего шиповника. И молчали, хотя Витя очень старался начать разговор. Но едва открывал рот, чтобы почитать Ире свои стихи, как возникало ощущение пучины, где, вместо глотка спасительного воздуха, в него морской муреной вползал язык Пичугиной, не давая шевельнуться его собственному. А ещё останавливало стеснение и страх, что услышав первые строки, Ира убьёт его одним словом.

Это слово ботанического происхождения уже затаилось где-то в листве парка, и лишь ждало момента, чтобы перелететь на губы Иры, а потом упасть с них, как приговор судьи для обречённого. Молчание могло закончиться тем же обвинением, Витя это понимал и удивлялся, что до сих пор его не услышал. Окоёмова шла рядом, помахивая тонкой веточкой сирени и, кажется, не замечала Витиной неловкости и страданий.

Макарин уже задумался о родстве душ и небесном предназначении, когда их остановили упитые футбольные фанаты. Трое. И потребовали, чтобы Витя закричал – «Спартак – чемпион!», но язык снова его подвёл, отказавшись повторить чужие слова. Опять помешало незримое присутствие настырной Пичугиной.

Пока Витю били, как жертву, приносимую на алтарь футбола, Ира не пыталась позвать на помощь, или убежать. Стояла, смотрела, выронив веточку.

Когда палачи, насытившись унижением непокорного еретика, скрылись за поворотом парковой дорожки, она заплакала. И растоптанный Витя восстал из грязи бытия, духовно возвысившись над земными муками и невзгодами.

Достав из клатча платок, Ира вытирала кровь с Витиного лица и повторяла сквозь слёзы:

- Ты молодец, ты смелый…

Проводила домой, до подъезда, не подозревая о настоящей причине его храбрости.

- Классное вышло свидание, - прошептал Витя распухшими губами.

Она ушла, не сказав ни слова.

В ту ночь Макарин начал писать поэму, посвященную Окоёмовой.

К выпускным раны зажили. Витя, вместе с одноклассниками, чувствовал себя везунчиком – обязательный ЕГЭ, о котором ходили разные неприятные слухи, вводился только со следующего года.

Снова пригласить Окоёмову на свидание он не посмел. После молчаливого расставания у подъезда она перестала его замечать, как одну из мириадов пылинок витающих в лучах солнца, пронизавших класс. Попытки же узнать причину равнодушия безжалостно пресекались химеричными набегами Пичугиной, результатом которых становилась вполне реальная немота. Вите оставалось лишь издали смотреть на смуглые плечи Иры, на её длинные тёмные волосы, забранные в хвост кружевной резинкой. И снова представлять, как тонкие пальцы прикасаются к его разбитому лицу. Платок Витя не вернул, и даже не постирал – оставил, как есть, положив в бокс с компьютерной игрой. Память о невозвратной нежности Иры.

Была и ещё одна причина, уничтожившая все надежды – на выходе с последнего экзамена её встречал парень. Лет двадцати пяти, самоуверенно-наглый… а она… она млела, глядя ему в глаза. Парень обнял Иру за талию и увёл в пекло Ада. Послушную, согласную на всё, убежденно подумал Витя.

Вот тогда он ощутил неодолимое желание напиться, и в тот же вечер зашёл в кафе. Деньги были – подарок отца на окончание школы.

Как странствующий рыцарь, утративший даму сердца, Витя уселся за столик в углу, снял бейсболку, заменявшую шляпу с траурным плюмажем, и мрачно оглядел небольшой зал.

Почти никого, лишь ближе к стойке – четверо.

Два мужика лет по тридцать и две девчонки. Весёлые. Одна, как показалось Вите, его ровесница, другая чуть постарше. И эти туда же – обида на всех девушек мира наползла, как мутная пелена, как напоминание об увиденном днём у дверей школы. И вместе с тоскливыми мыслями к Макарину вернулась призрачная Пичугина. Зареяла, как флаг над головой, в ожидании, что он откроет рот.

Витя посмотрел меню и, с трудом, сквозь зубы, сделал заказ единственной официантке:

- Водку, пепси и мясо в горшочке.

Невысокая, рыжеватая девушка помедлила, глядя недоверчиво, но не возразила.

Витя выпил грамм сто, и мир стал чуть лучше. Поковырял вилкой в горшочке, поданном удивительно быстро. Мясо в середине оказалось холодным и жёстким, овощи почти ледяными, безвкусными. И он залил это разочарование остатками водки и глотком пепси, стараясь удержать убегающие краски недавних ощущений.

Пичугинская настырность ослабла и уплыла, словно смытая алкоголем, куда-то в глубины организма.

- Девушка, - снова позвал официантку.

Пока рыжеватая шла к столику, Витя оценил её фигуру на четыре по пятибалльной. Да, мир хорошел с каждой минутой.

- Принесите столько же, - кивнул на опустевший графинчик, ничего не сказав о недогретом мясе.

Официантка посмотрела оценивающе.

- А не пора тебе домой, мальчик? Там мама вытрет тебе сопельки и поменяет подгузник. Радуйся, что и это получил - клиентов мало.

Но Витя, вдохновлённый только что одержанной победой и свободой от Пичугиной, не унимался.

- Нет! Присядь, пожалуйста.

- Нам запрещено, - сурово ответила она и села за столик.

- Можно я прочитаю вам… тебе стихи? Свои.

- Конечно, всю жизнь мечтала.

Мелкая насмешка не могла остановить Макарина.

- Восторг сияющей Луны…

- Тьфу!

Витя запнулся, уперевшись взглядом в вырез её светлой блузки.

- Ты куда сейчас плюнула? В восторг или в Луну?

- А куда попала? – заинтересовалась официантка.

- Во всё сразу, - обиделся он. – Но, это не важно. У меня есть другие.

Не сдаваясь, Витя начал:

- Я буду нежным, я буду грубым!

Я зацелую все твои губы!

Официантка покачала головой:

- Да ты конкретный пацан, быстрый, не смотря, что поэт.

- Ага, - ответил он, мельком подумав, что сейчас предал Иру, которой посвятил эти строки, прочитав их другой, по сути, первой встречной.

"Плевать - решил Витя - меня предали раньше".

- Так уж и все? – поднялась рыжеватая из-за стола.

- Что все?

- Губы.

- Все, - пообещал он, уже не удивляясь своей наглости.

- Не повезло тебе, парень, все сегодня не получится. Вкурил?

Такая откровенность вдохновила Витю ещё больше. Сбросив оковы пичугинской власти, он уже наступал.

- Вкурил! Телефончик оставишь?

- Диктуй свой, я запомню.

Витя продиктовал. Медленно, с расстановкой. Потом повторил.

- Загрузка прошла успешно. А теперь плати и уходи, а то не позвоню.

Витя сделал, как она велела.

Уже за полночь Макарин брёл по улице мимо фонарей и улыбался, и чётко помнил, о чём должен забыть. И верил, что теперь его не обманули.

Там и увидел Иру, стоящую под погасшим глазом бетонного столба у автобусной остановки. Только что преданную им, тёмную, поникшую.

- Ты, что здесь делаешь?

Она не ответила, отстранилась, когда хотел взять за руку, но пошла рядом. Лишь в свете следующего фонаря Витя различил синяки у неё на запястье и выше локтя.

- Кто это сделал? Тот, который тебя сегодня встречал?

- По ходу у него включена опция «поделись с другом». Понимаешь? – спросила Ира, но голос выдавал, что на понимание она не надеется.

Витя попробовал её обнять, пожалеть - бурлившие внутри водочная наглость и свобода ещё не испарились.

- Не трогай! И не думай, что у него получилось.

Она сказала так, что нельзя было не поверить. Разочарование, обида, испытавшей на себе настоящее предательство, и… гордость, что сумела противостоять подлости.

Витя, недавно воображавший себя обманутым и обделённым, безропотно убрал руку. Дальше они шли в молчании, и так же безмолвно расстались.

Лишь на пару секунд Ира встретилась с Витей взглядом, прежде чем нажать кнопки домофона, но ему и этого было достаточно.

Возвращаясь домой, Макарин снова улыбался. Захотелось прочитать свою поэму вслух. Звёздам и сонным окнам домов. Громко.

Глядя вверх, он вдохнул свежесть ночи, намереваясь вернуть Ире посвящённые ей, и только ей, стихи, как вдруг застыл, поражённый видением.

От внезапно появившейся тучи отделилась хищная крылатая тень, и стремительно ринулась вниз, обретая очертания Пичугиной.

Склонив голову, Витя сжал кулаки и закрыл глаза, не решаясь проверить нереальность происходящего.

Уже не помышляя о поэме, прошипел единственное, что смог:

- Пичугина, я тебя ненавижу!

И больше ничего не пытался сказать.

Только издали мысленно пожелал фонарю, под которым встретил Иру, чтобы к нему быстрее приехала аварийка. Ведь Макарин сам в эту ночь побыл аварийкой для той, что сейчас занимала все его мысли. Пусть и недолго, а побыл. Как узнал? Никак, просто почувствовал.

И впереди выпускной бал, и у Вити есть шанс сделать Иру своей девушкой, лишь бы беспощадный фантом Пичугиной не настиг его в самый неподходящий момент.

Мечтам Макарина не суждено было осуществиться. Вливая в себя крепкие и слабые напитки для смелости, и свободы свершений задуманного, он не рассчитал силы. И утром после выпускного очнулся в кустах за гаражами с головной болью и омерзительным похмельным привкусом, не понимая, как здесь очутился.

«Лучше бы я погиб в русско-турецкой войне при взятии Измаила» - тоскливо подумал Витя, представляя себя смертельно раненым, лежащим на поле битвы…

…И вот… в клубах порохового дыма, переступая через трупы янычар, поверженных Макариным в неравном бою, к нему подходит фельдмаршал Суворов. Он снимает со своего мундира Алмазную Звезду, наклоняется к умирающему и… морщась от запаха, исходящего от обгаженных штанов героя, прикалывает её на обагрённую кровью грудь Вити…

- Скажите Окоёмовой… передайте ей… - шепчет Макарин, уже испуская дух, и замолкает на полуслове.

И, где-то на рубеже гаснущего сознания, слышит обещание фельдмаршала.

- Скажу и передам! Клянусь мощами непорочной девы Пичугиной! – торжественно заявляет Суворов, и озадаченно спрашивает у окружающих его офицеров. - А что передать-то, господа?

И те недоумённо пожимают плечами в золотых эполетах, и уходят, оставляя Витю лежать в грязи за гаражами… навсегда… то есть, до тех пор, пока его не найдут и не разбудят родители, или случайный прохожий.