Рассказы

Глава 1

Ведун.

Тяжелый скрип половиц и приближающийся топот ног вернули Велимира из забытья. Он сжал побелевшими пальцами подлокотники трона и впился глазами в тяжелую дверь. Шаги множества человек приблизились, через мгновение дверь со скрипом отворилась, и из темного коридора в палату вошел воевода Блуд и с ним трое десятников. - Княже! Все сделали, как ты велел! - Где он? - Во дворе положили. Вели, что дале с ним делать? Князь нервно жевал губами, не отпуская подлокотников, и смотрел в пол. Потом поднял голову и взглянул на Блуда: - Как все было? - Отыскали мы капище в лесу, да охраняли его полтора десятка человек. Наших пятерых убили, да еще шестерых ранили. Ну, мы, княже, почти всех побили. Четверых в плен взяли. - Раненых? - Живыми, князь, не давались... Тяжестью повисло молчание. В наступившей тишине и Велимиру, погруженному в мрачные раздумья, и его воинам, не смеющим шелохнуться, чтобы не нарушить случайно дум князя, были слышны крики людей во дворе княжьего терема и фырканье лошадей. Велимир встал и решительно вышел из палаты. Блуд и десятники еле поспевали за ним по темным коридорам. Во дворе, прямо на траве, охраняемый дружинниками Блуда и окруженный дворовой челядью, лежал огромный истукан Перуна, сброшенный наземь с повозки. Увидев князя, толпа притихла и расступилась. Велимир, стараясь придать себе вид грозный и решительный, приблизился к поверженному гиганту. Даже распростертый на земле, древний бог не выглядел поверженным. Его вид все еще внушал смотрящим на него трепетный страх, и, глядя на его железные ноги, серебряную голову и вырубленное далекими, неведомыми ныне предками, деревянное тело, окружающие в ужасе думали о древности истукана, о силе и могуществе того, кто пришел к ним из далекой глубины веков. Даже лежащий пред ними, зависящий сейчас от их прихотей, он все же не зависел от них. Вечная тайна, могущество, таящееся в вечности и держащееся на законах, что древнее мира, ощущение своей беспомощности и ничтожества пред ними, и дерзости совершенного - все это обрушилось на Велимира с новой силой и ощущалось всеми вокруг. Он чувствовал на себе боязливые взгляды челяди, дружинников, даже верного Блуда, не боящегося никого и ничего. Но обратного пути уже нет... Янтарные глаза Перуна со зрачками из смарагда переливались золотым огнем под лучами солнца, которым он повелевал, и пылали багровыми искрами. Золотые усы были выпачканы землей, золотые уши скрывала обкусанная лошадями трава... Кто-то тронул Велимира за локоть. Он обернулся. Княгиня Анна, улыбаясь, смотрела на него: - Князь, довольно вам взирать на варварское искусство. Прибыл гонец с известием. - Что за весть? - Отец Филидор едет к нам посланником от брата моего, будет у нас завтра к полудню. Князь повернулся к стоящему рядом Блуду: - Отправь людей встретить посланника. - Добро, княже, немедля отправлю. А что с истуканом делать? Велимир посмотрел на лежащего исполина: - Поставьте его к остальным. Боле пока ничего не делайте...

Утром в светлицу князя вошел Блуд: - Княже! К тебе отец Филидор! - Пусть войдет! На пороге появился улыбающийся высокий смуглый человек с черной бородой, одетый в запыленную черную рясу. Голову его покрывала небольшая черная шапочка, на груди висел деревянный резной крест. - Здрав будь, князь! - лицо грека сияло. - Здравствуй, отец Филидор! - князь поцеловал руку священника и тот перекрестил его склоненную голову. - Император Василий, княже, велел передать тебе сии грамоты, да на словах велел здоровья, богатства и долголетия желать тебе и супруге твоей, княгине Анне! Помнит он и помощь, что не раз ты ему слал, и честь, что ему оказал, взяв сестру его в жены! Император добро помнит, потому и направил меня к тебе. - Благодарю, святой отец, за слова твои добрые, за вести славные! Царю Василию ответ сам после напишу! Как добрался до краев наших, отче? Легка ли дорога до Киева? - Дорога то легка, бог милостив! Уберег он слуг своих и от печенегов, и от прочих разбойников. - Не желаешь ли отдохнуть после дальней дороги? - Это успеется! Готова ли паства моя, княже, услышать слово божье? - Паства твоя готова, отец! - Велимир открыл дверь в коридор и крикнул стоящим в ожидании приказа слугам, - Сыщите мне Малушу! Да поживее! - Слышал я, княже, что много еще волхвов по лесам скрываются, богопротивную веру расточают? - Повыведем, отец Филидор, повыведем! Мои молодцы много уж капищ пожгли! Много и смутьянов проучили! - Звал, княже? - на пороге светлицы стояла ключница. - Малуша, отец Филидор с дороги откушать желает! Вели накрыть нам в трапезной, да вина поставь хорошего! За здоровье отца Филидора пить будем! - Благодарю тебя, князь, за слово доброе, за доброту, за ласку твою! Господь не забудет верных слуг своих! - улыбнулся грек. - Да княгиню к столу зови! - крикнул Велимир уходящей Малуше.

Светорад открыл глаза и взглянул на листья орешника, под которым он спал. Вряд ли он видел те листья и серый свет раннего утра - мысли его были о видении, явившемся к нему во сне и растаявшем мгновение назад, и о прошлом, давно ушедшем. Он ясно помнил, что уже видел тот сон, что вновь раскрывался перед ним только что немыслимой явью. Да, он уже виделся ему один раз, давно, в юности, и он помнил его, и помнил, как тогда рассказывал о нем своему учителю, старому Веду, рассказывал с еще детской горячностью, захлебываясь от восторга, а тот улыбался и одобрительно кивал. Не так давно Светорад вспоминал тот дивный сон и рассказывал о нем своему ученику, Избору: - Гляжу я - заря в полнеба на востоке, да вдруг заклубилась она, выгнулась, закрутилась в узоры чудные, потом вспыхнули пятна и сполохи пламени цветного, заиграли языки те огневые, ослепительные синим, красным и золотым, и вдруг обратился весь этот хоровод огней в огромную птицу огненную! Раскинула она крылья над землей, с востока на запад расправила, осветила земли под собою радугою огней, да чудных, нездешних, и каждое перо у ней сияло синим, белым, серебряным да красным, полыхало огнем да золотом. Хвост к небу подняла и расправила его, как Сирин, тучи заслонила, и засиял весь мир вдруг такими цветами, что я никогда и не видывал, а сердце вдруг словно пламенем горячим всколыхнуло! Как ребенок к матери бежит, смеется да ручонки тянет, так душа моя к птице той из груди рванулась, словно пленнику свет свободы показался! Стоял я пред ней, онемевший, слова вымолвить не могу, в свете том неведомом купаясь, да счастье такое меня окутывало, что и не рассказать! А птица крылами бьет, свет, что волна морская, вкруг плещется, мир весь заливает, а я с места не могу сойти, такая благодать от нее исходит! Сложила она крылья-то, Солнце за ней показалось, на небо взошло, и свет дневной заиграл. Забилось сердце мое и сон растаял, да только не забыть мне его никогда... И вот опять Матерь-Сва раскрыла над ним свои крылья, снова явила ему свою любовь и благословение... Светорад встал, отряхнул одежду и, опираясь на посох, пошел к ручью, бегущему неподалеку.

... Велимир поставил опорожненный кубок на стол и кивнул слугам, чтобы тотчас наполнили кубки снова. В углу зала привезенные из Константинополя княгиней музыканты негромко наигрывали какую-то восточную мелодию. - Как здоровье брата моего? - обратилась улыбающаяся Анна к отцу Филидору. - Здоровье императора, божьей милостью, прекрасно! Лекари в покоях его гости не частые! - улыбнулся Филидор. - А как дела в Константинополе, хорош ли урожай в этом году? - Урожай-то хорош, княгиня, но император Василий, по милости божьей, боле печется об урожае душ человеческих, чтобы больше людей верой христовой к новой жизни обратились. Сказал Иисус: "Жнущий получает награду и собирает плод в жизнь вечную, так что и сеющий, и жнущий вместе радоваться будут". Повелел император проповедников по всем городам посылать, чтоб веру новую людям несли. Собор Вселенский постановил мир к вере истинной, Господом нам данной, повернуть. - Много ли священников, как ты, отец Филидор, в земли иные ушли?- спросил Велимир. - Много, княже, много! И хорошо то, видит бог! Когда с севера до юга, от восхода до заката все земли в вере одной будут, войны кончатся, болезни, голод, беды человеческие по воле Господа уйдут, канут в бездну на веки вечные! Мир божий на земле воцарится! То-то благодать будет! - Да будет так! - снова поднял кубок Велимир. Когда пустые кубки опустились на стол, Велимир, улыбаясь, повернулся к греку, держащему жареную заячью ногу. - Хочу показать тебе, отец Филидор, сколько истуканов языческих на подворье моем стоит! - Что - ж не сожжешь ты сих богомерзких кумиров, невежеством сотворенных?- спросил жующий грек. - Народ опасаюсь лишний раз в гнев да смуту вводить. С твоей помощью, отче, как обратим Русь в веру новую, так люди сами потребуют истуканов тех огню предать! - Да благословит тебя Господь за веру и мудрость твою! - кивнул головой Филидор, - Надо и нам, княже, веру новую на Руси утверждать! - Завтра же, отец Филидор, велю собрать народ на площади! Будешь говорить с ним! - Хорошо, князь. А пока я бы отдохнул с дороги. Благослови нас Господь!

Народ на площади тихо роптал, опасливо поглядывая на дружинников Блуда, который сам стоял рядом с князем и грозно оглядывал толпу, выискивая глазами недовольных. Люди недоуменно слушали иноземца в длинной черной одежде, который вот уже час рассказывал о сыне своего бога, о его жизни в чужой, неведомой стране и о том, как казнили его иноземные волхвы, князья да бояре за непонятные речи его. Вдруг народ зашумел, заволновался. Велимир и Блуд тревожно вглядывались в толпу. - Здрав будь, Светорадо! - послышались радостные голоса. Отец Филидор тотчас замолчал, оглядываясь на князя и стоящего рядом с ним Блуда. - Радуйся, божич! - Благослови, Светорад! - закричала какая-то женщина и разом то же закричали многие голоса. Сквозь толпу неспешно ступал седой, косматый старец в серых длинных одеждах, подпоясанный веревкой и опирающийся на длинный посох. - Светорад! - громко зашептал Блуд на ухо Велимиру, но тот досадливо оттолкнул его. - Спаси Перуна, Светорад! - кричала толпа. - Спаси Перуна, божич, не оставь! Велимир побагровел, кивнул Филидору и подошел к самой толпе, уже расступающейся перед Светорадом. - Здрав будь, княже! - волхв поклонился князю. - Здрав буди, Светорад! - ответил князь с плохо скрываемым раздражением. - Зачем пришел? - Неласково встречаешь, княже! Раньше мне рады здесь были, чем же теперь негож я стал? Велимир, покрываясь пятнами от гнева, глухо произнес: - Народ мутишь?! Против воли моей подстрекаешь?! - Испокон веков по вере предков наших князя народ избирал по заслугам его. Ты же мечами дружины своей власть присвоил. Кто же народ мутит? Блуд кивнул своим воинам в сторону Светорада и несколько дружинников встали позади князя. Светорад мрачно смотрел на них, на князя, на отца Филидора. - Пошто капища разоряешь, князь, пошто русичей губишь, что богам по вере нашей поклоняются? Велимир сжал кулаки: - Разве не слышал ты, что велел я веру языческую запретить, капища разорить, а народу русскому веру христианскую принять? Светорад взглянул на отца Филидора: - Этот чужеземец наущает тебя, княже, так с богами нашими поступать? Что ж не велишь ты казнить супостата, что над верою нашей усмехается? Велимир почувствовал слабость мимолетную, и чуть было не оглянулся на отца Филидора, но под взглядом тысяч глаз не посмел сделать этого, и, злясь все больше, промолвил: - Со смертью играешь, Светорад! - Чу, княже! Слышишь стон ли? Это род русский пагубу себе предрекает! Слышишь, плачут Карна с Желей о нас? - Это твой род пагубу себе влечет! Вы народ к смуте подбиваете, вы - волхвы! Я же веру новую Руси даю! Довольно столбам поклоняться! - С тех пор, как Даждьбог подвесил твердь земную в бездне великой, души предков наших сияют нам зарей утренней! - глаза Светорада запылали бешенным огнем так, что попятилась от него дружина блудова, да и народ притих перед его неистовостью, - Радегаст прозорливый города наши охраняет, Лель с Полелью чад малых, да очаг домашний берегут, Велес богатства наши умножает, стада тучные, да амбары полные! От начала веков несут пахари зернышко к зернышку в закрома к Сварогу-милосерду! Жить, княже, надо по совести, об Отечестве радеть! Не может вера иноземная русичам добра нести! Велимир оглядывался на людей, ища поддержки и говорил громко, чтобы слышали все: - В землях западных в веру христову все народы обратились, кроме хазар да половцев поганых! И в землях тех полно люду, ученого наукам разным, искусствам и врачеваниям! Русь они страною дикой считают! Чтобы от них учености перенять, торговлю вести, и нам надобно в вере истинной быть! Я крестился, и народ русский крещу, чтоб крепче Русь стала! - Веру иноземную на земли русские ведешь, от врагов заклятых, римских кесарей да царей византийских?! Что нам боги греческие да иудейские?! Народ слушал разговор, замерев от ужаса. Дружинники сжимали рукояти мечей мокрыми ладонями. Велимир, вспотевший, покрытый пятнами гнева и сильного волнения, лихорадочно искал ответы словам Светорада. Тот продолжал говорить: - Не раденье за Отечество наше, за веру предков, ведет тебя, княже! Не забота о народе, но жажда власти! За нее и братьев своих сводных ты сгубил, Олега да Святополка Ярославичей! За нее и Русь иноземцам ныне продаешь?! Не князем, но каганом земли русской себя величаешь?! Народ заволновался. Велимир с плохо скрываемым страхом оглядывался вокруг, но не смел двинуться с места, понимая, что киевляне увидят в этом его бегство. Гнев и страх разрывали его сердце. - Русский колдун, имя которого, как я слышал, Светорад, считает, что его боги выше, чем тот, кто принял на себя все грехи человеческие? - раздался спокойный и уверенный голос отца Филидора. - Князь, я хочу поговорить с этим человеком! Отец Филидор подошел к Светораду, слегка потеснив князя, который тотчас отошел и встал подле Блуда, не отнимающего руку от меча. - Слышал ли ты, колдун, о сыне человеческом, что звался Иисус Христос? - Веры твоей, иноземец, я не знаю, и знать ее не хочу. Верьте в своих богов, я же буду служить своим, но вас не стану заставлять моим поклоняться! Зачем же ты к нам пожаловал? - Я принес вам весть от Бога истинного, - возвысил голос отец Филидор, - что любит равно всех детей своих и послал Сына своего, чтобы нес он весть добрую в этот мир, чтобы всякий верующий не погиб, а имел жизнь вечную! И несет он свет в этот мир, и любовь, и истину! И осуждены будут неверующие в него, так как не верят они и в Пославшего его! Люди, Бога не знающие, сердцем злы и коварны, потому что ненавидят они свет, так как возлюбили тьму и дела их злы. Говорит Иисус о таких: «Не идет он к свету, дабы не обличились дела его, потому что они злы, а поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они сделаны в Боге». - Зовешь меня колдуном, а сам читаешь заклинания свои, чары наводишь? - Светорад грозно сверкал глазами на грека, но тот не глядел на него, а обращался к стоящим перед ним киевлянам. - Сказал Господь: «Говорящий сам от себя ищет славы себе, а кто ищет славы Пославшему Его, тот истинен, и нет неправды в нем». Слушайте слова Господа нашего! «Мое учение - не мое, а Пославшего Меня. Я есть опора и прибежище для верующих, утешение для страждущих. Я есть дверь - кто войдет мною, тот спасется. Я есть пастырь добрый, что положит свою жизнь за овец своих. Я - свет миру, кто последует за мной, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни». Слушайте, люди, говорю я не от себя, но несу вам слова из уст посланника Божьего! Слушай и ты, Светорад! Твои волхвы жертвы кровавые, скот да людей богам своим в жертву приносили, изваяниям греховным поклонялись! - Ты лжешь, иноземец! Жертвы кровавые в стародавние времена предки наши приносили, а истуканы, что на капищах да в городах наших стоят, есть боги русские и не тебе судить о вере нашей, что землю русскую охраняет! - Вера есть лишь одна, колдун! Добро и зло разделяют этот мир! Говорит господь, что дела мира этого злы, и о людях он говорит: «Если бы вы были слепы, то не имели бы на себе греха. Всякий, делающий грех, есть раб греха. Но раб не пребывает в доме вечно, лишь сын пребывает вечно». Станьте же сынами света, как призывает нас Господь! «Еще на малое время свет есть с вами, ходите, пока есть свет, чтобы не объяла вас тьма, а ходящий во тьме не знает, куда идет. Доколе свет с вами, веруйте в свет, да будете сынами света»! - Во веки веков Русь была землею воинов Света, чужеземец! Ярило нами правит, Бог Солнечный, Сварог - бог Света, бог Яви, Прави и Нави, Перун огнебородый, бог праведный, стрелами огненными разит он врагов своих, гремит громами, машет топорами губитель-потятич на врагов! Чему ты учить нас пришел, чужеземец? И нас ты величаешь страною дикою? Не ты ли явил нам сей час свою дикость и необразованность? Смех разнесся над толпою, но, однако, быстро стих. Велимир, Блуд и его дружина гневно пылающими глазами оглядывали толпу, и под их бешеным взором многие отводили глаза, не смея улыбнуться. Филидор поднял руки, требуя тишины. - Что ж, Светорад! Возможно, что я слышал о твоей стране и о вере не то, что есть на самом деле, возможно, что люди, мне рассказывавшие об этом, заблуждались, но мы говорим о вере истинной, о посланнике нашего Господа, который за эту веру принял смерть на кресте! Он отдал свою жизнь, чтобы весть Отца его дошла до людей и исполнилась воля Божья! А ведь говорил он не о ненависти, но о любви: «Любите друг друга. Как я возлюбил вас, так и вы любите друг друга. Пребудьте в любви моей». И даже неверующим говорил он: «И если кто услышит слова мои и не поверит, я не сужу его, ибо я пришел не судить мир, но спасти его»! И за слова его праведные возненавидел его мир. Он же ответствовал на речи злобные гонителей своих: «Я говорю вам то, что видел у Отца Моего, а вы делаете то, что видели у отца вашего. Если бы Бог был Отец ваш, вы любили бы меня, ибо я пришел от Бога, Он послал меня». Светорад, слушая речи Филидора, молча думал, опираясь на посох, потом поднял глаза: - Зачем же ему было гибнуть, если речи его были о любви? - О сем так Господь сказал: «Истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода». О плодах веры он заботился, для того и смерть принял. Светорад покачал головой и промолвил: - Доныне длились времена князей благих и доблестных, что славу искали народу русскому. А ваш бог умер на кресте позорном, в муках распятый! Кому поклоняетесь? Себя не защитил, как же народ свой защитить сможет?! - Он возвысил голос, чтобы слышали все на площади, - Кто защитит Русь и святыни наши, что остались нам от потомков Даждьбоговых?! Испокон веков стоит Русь на крови воинов русских, предками хранимая! Филидор побагровел: - Не знающим бога истинного повторю слова его: «Слушающий слово мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную!». Но милость Господа не бесконечна! Неверующие в него познают наказание страшное в час Последнего Суда: «Препояшьтесь вретищем, плачьте и рыдайте, ибо ярость гнева Господня не отвратится от нас! И будет в тот день, говорит Господь, замрет сердце у царя и сердце у князей, и ужаснутся священники, и изумятся пророки»! - Не пугай, чужеземец карами бога своего! Над Русью твои боги не властны! Велимир, кипящий яростью, выступил вперед: - Твои боги, Светорад, не имеют власти надо мной! Ныне же велю кумиры все сжечь, а Перунов истукан в Днепр бросить! Ну, и что же они смогут мне сделать?! Съежившаяся от ужаса толпа в обрушившейся на площадь после слов князя тишине явственно услышала слова Светорада, произнесенные им в ответ: - Что же еще боги могут сделать с тобой, уже лишив тебя разума и своей милости? Филидор торопливо заговорил, оттеснив Велимира в сторону: - Напрасно ты, Светорад, сомневаешься в единстве и могуществе Бога, которого упорно не признаешь! Иисус, посланник его, являл миру столько чудес, что видевшие их сразу признали в нем Сына Божьего, и о том другим рассказывали. Один раз Иисус превратил воду в вино, в другой раз накормил тремя хлебами и пятью рыбами пять тысяч человек, оживил умершего на четвертый день, изгонял бесов, от рождения хворых излечивал, слепым зрение возвращал. А один раз своих учеников, что в шторме заблудились, к берегу направил, по воде рядом с лодкой идя! И допрежь их на берегу оказался! А море вокруг него спокойно было, как он к лодке подошел. И никогда Сын божий не похвалялся делами своими, а говорил: «Истинно говорю вам: верующий в меня, дела, которые творю я, и он сотворит, и больше сих сотворит». - Ныне уж вечереет! - хмуро взглянул на грека Светорад, - Довольно на сегодня разговоров! Завтра поутру зову я тебя, чужестранец, на берег. Ты сказал, что бог твой по воде ходил, а кто верит в него, боле того может сделать? Ну так и мы с тобой по воде пойдем. А кто дойдет до берега другого, у того и вера истинная! Слышал ли, народ киевский? Зову в свидетели тебя, и богов своих зову! Заволновался народ, Филидор удивленно вскинул брови на Светорада, но тот уже пробирался сквозь толпу прочь из города. Повернувшись, он крикнул на прощание: - Утро рассудит нас, княже! Вслед за тем он потерялся в толпе. Следом за ним уходил и народ с площади. Велимир молча смотрел вслед людям, бессильный что-либо сделать...

Светорад сидел перед очагом и смотрел на языки пламени, погруженный в свои думы. Хозяйка убирала посуду, вытирала стол полотенцем, детишки о чем-то шумно спорили в сенях. Давний друг Светорада, Мокша, в доме которого он остался на ночлег, тихо присел возле него и спросил: - Не боялся ли ты, Светорадо, перед народом князя увещевать? А кабы он убить тебя велел? Светорад улыбнулся: - Правда не знает страха, это ложь дрожит от каждой тени. Труслив князь, пред всем народом убить меня не посмел бы. Самый младший из мальцов подбежал к Светораду и, упираясь со всех силенок, полез к нему на руки. Мокша прикрикнул на него: - Это что? Ну-ка, поди к мамке! - Пусть его! - улыбнулся Светорад, усаживая мальца поудобнее на своих коленях. - Дидо! - мальчонка ощупывал одежду ведуна и заглядывал в глаза, не оставаясь в покое ни на миг, - А ты деда водяного видал? - Видал, чадо! И деда водяного видал, и берегинь видал! - А какие они? - А как мы, только в воде живут! - А почему тятька не видал? - Так осторожные они очень, люди-то водяные - как услышат голос чей, или шаги, так потихоньку и нырнут в воду-то! А когда нет никого, они из воды на солнышко вылезут и волосы свои расчесывают, по берегу расправляют. А волосы-то у них длинные! - Длиннее, чем у матушки? - Длиннее, чадо, длиннее! А цвету они у них зеленого, что трава! - А как ты их тогда видал, раз они всех боятся? - Так меня они знают, потому и не боятся! - А лешего ты видал? - Ну, лешего увидать и вовсе непросто! Когда он по лесу идет, то с лесом равный, как по траве идет - с травою равный, а как захочет - облик человеческий примет, чтоб, значит, какому человеку-то показаться! Сам он решает, кому показываться, а без его дозволения никто его не увидит! - А я смогу их сам посмотреть? - Сможешь, чадо, сможешь! Только надобно, чтоб не было на сердце у тебя ни досады, ни злобы, ни кручины. Очень не любит люд лесной да водяной тех, у кого сердце не чисто, а хорошего человека они всегда приветят! На ус мотай, - Светорад щелкнул мальца по носу и тот засмеялся, - А как поймешь, да увидят они, что в сердце твоем лад да радость живут, так сами и покажутся. Вот и посмотришь! А там, глядишь, и песни лелевы услышишь! - А это кто? - Лель-то? Певец такой! Он в лесах, да в полях живет, людей сторонится, сам с дудой да гуслями ходит, сам себе играет, сам и поет! А поет он для земли всей, для всех, кто на ней живет, да только слышат его тоже не все, а только те, кто слушать умеет. - А ты, дидо, слышал? - Я часто песни его слышу. Поет мать-земля, всякая тварь живая поет на свой лад, а Лель их слушает да перепевает по-своему, да так ладно, что птицы лесные его песнями заслушиваются, соловьи у него петь учатся, да только куда им до него! - Ну, все, хватит баловать, ночь уж, ступай к мамке! - Мокша снял мальчонку с колен ведуна и отдал на руки жене, и, хотя вид у него при этом был строгий, Светорад заметил, как горд был отец за бойкость и жизнелюбие своего отпрыска, как сильно любит он жену и детей.

Заполночь в княжеской светлице Велимир и Филидор говорили о событиях прошедшего дня. Велимир сам наливал вино в кубок и жадно пил, но хмель не брал его. - Если я правильно тебя понял, князь, этот необразованный колдун действительно сможет пройти по воде? Он умеет это делать? - Филидор теперь совсем не был похож на того проповедника, что стоял на площади перед народом. Он был бледен и растерян. - Светорад - великий кудесник и чародей! Он умеет все! - Велимир стукнул пустым кубком по столу и криво усмехнулся. - Почему же ты не велел схватить его там, на площади?! Почему не велел казнить его?! - Он не позволил бы нам сделать это! Ты не ведаешь его силы! Филидор взволнованно забегал по светлице, нервно теребя усы и время от времени бросая взгляд на Велимира, не поднимающего взгляд от стола. Наконец, грек остановился: - Он не должен дожить до утра! Князь, нужно что-то делать! В светлицу вошел слуга: - Князь, к тебе Блуд! - Пусть войдет! - мрачно махнул рукою Велимир.

Светорад смотрел в огонь. Вспоминал он, как старый Вед учил его искусству становиться легким, что перышко, так что вода могла удержать. Вспоминал слова его: - Представляй, что тело твое росою утренней стало, да согревай дыханием, чтобы оно туманом к небу взлетело. А потом воду-то ногой мешай, что тесто, чтобы под ногами ее чуять. Так и пойдешь, да не спеши - сразу-то никто не ходил! Да молитву не забывай! Помнил он и тот первый раз, как явились ему боги. Читал он перед восходом солнца молитву на силу, да от души читал, обращаясь к заре утренней: «Над горами высокими, над ярами глубокими, над чащобами темными, среди ясных звезд, между черных туч скачут всадники на конях огненных - Сварог Великий, Перун Златоглавый да Свентовит Четвероликий! Глядят они взорами булатными, да льют пламя жаркое на тучи темные, да на холодну землю…». Подняв голову, увидал он ту троицу великую, скачущую в пламени пылающем по серому утреннему небу, да так и упал без чувств. Вед успокаивал его потом: - Не печалься, не о том думай! Со мною тоже так бывало, в том стыда нет! Молод ты еще, а силу уж немалую обрел, вреда себе не наделай! Ну, да я присмотрю! Светорад вспоминал то, что происходило сегодня на площади, и в сердце его закипал гнев: - Плетет уж смерть венки вам на головы - Стрибог, царь мертвых, да Чернобог, беззаконие наказующий, воздадут по заслугам вашим! Вечным проклятием вам и вашим потомкам отплатят за измену черную! В пламени очага вдруг закрутился клубок огня, вспыхнул белым светом и превратился в голову старца, в облике которого Светорад узнал Веда. - Здравствуй, Светорад! - Здравствуй и ты, Ведо! - сердце Светорада радостно забилось при виде Учителя. - Ты всегда был хорошим учеником, Светорад, а теперь твой учитель - сама жизнь! Ты многое сумел сделать, я постоянно присматривал за тобой, и не находил неправедности в твоих поступках! Я горжусь тобой! - Как давно я не слышал таких слов из твоих уст, отче, но сегодня гнев переполнил мое сердце и я говорил много злых слов! Я желал смерти предателям веры нашей! - Я знаю это, Светорад! Но не тужи о том. Мне поручено говорить с тобой! - Я слушаю тебя, Ведо! - Мир, в котором я живу теперь, устроен так же, как мир людей, и среди тех, кого люди зовут богами, есть такие же различия. Время не стоит на месте, мир изменяется. Грядут времена, когда людей будут одолевать многие беды. В этих испытаниях прибежищем для них должна стать другая вера. Истина выше человеческих религий, мир становится старше, Светорад, и ему нужны другие боги. Волей Творца послан был тот, кто дал миру новую веру. Для людей это принесет пользу немалую, светлая душа жизнью пожертвовала, чтоб слово новое в мир явить, души к свету привести. Не могут боги людям зла желать, и вера новая путь новый для человека откроет, чтобы быстрее он к Свету шел. - Но как же князь? Ведь по его приказу русичей бьют за веру?! - Князь выполняет волю Творца. Как инструменты служат продолжением рук человеческих, чтобы совершать задуманное, так и он - инструмент в руках Создателя. Он – орудие, и значит, находится под покровительством, потому что Творец желает создавать совершенство. Дух - живой, его нужно растить! Ничего не делается сразу! Светорад опустил голову и задумался. Все, что он услышал от Веда, было понятно ему, только все его существо протестовало против того, что его вера больше не нужна этому миру. Он с удивлением чувствовал, что для его сознания все вставало на свои места: все, что происходило в мире, казалось ему теперь простым и понятным - и появление Матери-Сва в его сне, стремящейся, как истинная мать, защитить свое дитя от удара, который он только что испытал, и измена князя, который выполнял волю Творца, не сознавая истины, как не сознает топор, рубящий дерево, своего назначения, и приезд чужестранца в Киев. Но оставалось что-то еще, то, что с недавних пор тревожило его сердце, и причины чего он понять пока был не в силах. - Что же мне делать теперь? - Светорад всматривался в огненную голову Веда. - Делай выбор сам. Делай то, что должен делать! Я верю в тебя, мой сын! Тяжесть опустилась на плечи Светорада. Огонь утих, облик Веда растаял. Светорад пребывал в мучительных раздумьях, пытаясь найти выход: «Чужеземец не сможет сделать по воде ни шага, его вера не так велика, чтобы дать ему столько силы! Я знаю, что буду победителем в этом споре. Но тогда я предам своего учителя! Нет, лучше смерть, чем это! Тогда я не должен победить! Но как это сделать? Как? Выйти завтра к народу и отказаться от своих слов? Показаться пред всеми, кто знал меня, лгуном и хвастуном? За что мне это в конце жизни? Неужели я заслужил это? Что же делать?». Что-то изменилось вдруг, что-то произошло, он почувствовал это! Что-то очень важное, что изменяло все - жизнь, историю, время, мир вокруг! Он ощутил это всем сердцем!! Ясно послышалось ему тяжелое дыхание бегущих людей, звон доспехов и оружия, торопливый топот ног. Вот оно!!! Тревога ушла. Светорад вновь увидел перед собой лицо Веда и прошептал: «Спасибо, отец! Моя честь останется со мной!». - Ты выдержал свое последнее испытание! - прямо перед глазами сверкнула вспышка света. Светорад тихо вышел из дома, осторожно прикрыв за собой дверь - надо уйти подальше, чтобы увести опасность от невинных людей. Теперь осталось сделать так, чтобы те, кто идет за ним, узнали где он. Светорад оперся на посох и закрыл глаза...

- Воевода! - Блуд услышал за спиной хриплый голос одного из своих воинов, - Он на берегу! Туда надо идти! - Откуда знаешь? Сказали, что он в доме Мокши-гончара! - обернулся Блуд. - С чего ему там ночевать? Повечерял, да на берег подался! К завтрему готовится! - И то правда! - поддержал другой голос из темноты, - Я тоже слыхал, что он завсегда на земле спит! К реке надобно идти! - Добро! - Блуд остановился. - Идем на реку! Но если там не найдем, пойдем к Мокше!

... Светорад сидел на берегу, на взгорке, видный издалека на блистающей лунным светом бескрайней глади воды. Он любовался бесконечной, играющей лунными бликами, водной равниной, уходящей к звездному небу, таинственным мерцанием небесных россыпей, скрывающих в своем сиянии бесчисленные миры, и вдыхал вечернюю прохладу, овевающую его усталое лицо. Красота ночи не могла прогнать тревогу из его сердца. Он думал о своей жизни, но еще больше его занимала новая жизнь, что ныне идет неотвратимо в мир людей. Что она - заря утренняя или мрак ночи? Ветер свободы или оковы неволи? Что доброго принесет она в жизнь людей? Чем станет она? Как сложно все переплетено в жизни! Как разобраться в этих необъяснимых вещах? И почему чем дольше живешь, тем больше непонятного обнаруживаешь вокруг? Что же будет с людьми? Что будет с миром? Что?.. Топот ног приближался. Светорад поднял голову к звездному небу и глубоко вздохнул. «Над горами высокими, над ярами глубокими!..» - тихо зашептал он. Сзади раздался глухой злобный голос: - Молись, колдун! Сильный толчок бросил тело вперед, следом за ним обрушились удары справа и слева, и Светорад вначале даже не понял, что в его тело впиваются ножи, он подумал, что блудовы дружинники решили его просто избить и уже пожалел о том! А потом - пришла боль!.. - Мы ждем тебя, брат! - услышал он голос Веда, ясно прозвучавший где-то рядом. - Почему учитель назвал меня братом?.. - Светорад пытался прорваться сквозь пелену боли и тумана, что заволокли его сознание, но неожиданно его окатила волна счастья и понимания, пред которой отступили и боль, и туман: он стоял на бескрайней, широкой равнине, неведомо откуда вдруг возникшей перед ним, и по ней шел к нему в белых одеждах тот, кого он сразу узнал по сиянию струящегося вокруг него неземного света, а над ними, по сверкающему невиданной красотой и необычайно чистому бирюзовому небу, летела, махая огромными крылами и пылая золотом, большая огненная птица...

Глава 2

Волк.

Люди рассказывают, что в давние - давние времена, когда еще было две Луны на небе, а по земле бродили ужасные чудовища, которые ели людей, жил в одном стойбище отважный охотник, звали его Алини. Был он ловок и силен, не боялся никого и ничего. Люди говорили, что, когда мать рожала его, села возле чума огромная птица с зубастым клювом и чешуей, как у рыбы, но, услышав крик младенца, испугалась и улетела, никого не тронув. Подивились тогда старейшины, разожгли жертвенный костер, закололи белого оленя и благодарили Духов Небес за то, что послали им великого воина и защитника.

Быстро рос Алини. Не было ему равных в стойбище: быстрее всех за оленями бегал, всех ловчее аркан кидал, дальше всех из лука стрелял, много дичи ловил. Много зверей огромных и страшных, что людей убивали, молодые охотники вместе с Алини повыбили. Пришли в стойбище мир и покой, пришли счастливые времена.

Но вот однажды, когда Алини спал, явился ему во сне громадный медведь и сказал, что Великие Духи Неба приказали ему служить Алини, и выполнять все его желания, но для этого тому надо целую неделю поститься на вершине Черной горы, не спать, петь молитвы и призывать дух медведя. Целую неделю Алини звал медведя на Черной горе, целую неделю не спал, не ел, не разводил огня, только воду пил, и все бил в бубен, пока, наконец, не пришел к вершине огромный медведь. И не знал тогда Алини, наяву ли медведь пришел, или дух ему видится в тумане рассудка. Сказал медведь: «Я твой, Алини! Теперь я буду служить тебе до тех пор, пока твой дух не отправится в бескрайние Небесные Поля, где живут и охотятся предки твоих предков!». Сел на него верхом Алини и помчался к родному стойбищу. Изумились люди в стойбище, когда утром увидели вокруг чума Алини следы огромного медведя: «Откуда взялся такой большой? Как пришел, ведь собаки не лаяли?». А потом увидели в чуме и самого Алини, спящего беспробудным сном. Начали они бить в бубны, плясать и петь, благодарить Великих Духов Небес за то, что послали им Великого Шамана.

Долго жил Алини. Много пользы принес он своему народу. Люди не знали теперь страха от огромных чудовищ, которые давно обходили земли племени стороной, не умирали больше от страшных болезней, и не гибли в тайге и ледяных пустынях, потому что всегда находил их Алини, и приводил заплутавших в стойбище. Вот отвяжется лодка у рыбака, несет ее река, горюет рыбак - сколько времени надо, чтобы новую лодку сделать? А Алини возьмет в руки веточку, и вдруг вытянется та до середины потока, зацепит лодку и обратно ее подтянет! А Алини бросит ее на землю: смотрят люди - простая ветка, как она длинной была? Или срежет камышинку, приставит там, где болит, и из больного болезнь высосет. Сплюнет на землю - люди носы зажимают, в стороны от запаха бегут, и там, где вода грязная из его рта пролилась, трава не растет долго, а человек на другой день уже из чума выходит, собак ласкает да с людьми говорит. Великий был шаман.

Еще рассказывают люди, что, когда Алини уже старый стал, появился в тайге волк. Огромный, черный, людей убивать начал. Да, говорят, что волк тот был с лицом человеческим, только рот да нос на его голове волчьи были. Кто его видел - никто почти от зубов его не ушел, от страха замертво люди падали. Услыхал Алини про волка - три дня камлал, только воду пил, с медведем говорил, а потом из чума исчез. Никто не видел - куда делся? Люди вокруг его чума сидели, костры жгли, отойти боялись. Даже собаки не лаяли, а олени ушли, и никто не хотел их отыскать, назад привести, так волка боялись.

Через день вышел Алини из своего чума, весь черный, сел у костра, есть начал. Ест и рассказывает, и даже собаки его слушали. А рассказал он вот что:

-Полдня я на медведе ехал, далеко ехал, быстро - за волком гнался. Но вот медведь встал, мне говорит: «Дальше сам иди! Нельзя мне с волком биться, ты один это должен сделать!». Слез я, пешком пошел. Недолго шел, вижу - бежит ко мне волк! Огромный, черный, снега не касается, по воздуху летит и глаз с меня не сводит! Гляжу, а на голове его косички заплетены, а в косах тех - амулеты, костяные, да железные. Кричу ему: «Стой! Ты - шаман! Почему зло творишь? Почему людям плохо делаешь? Знаешь, что люди про тебя говорят? Говорят - неужели у него матери не было? Откуда столько злобы может быть у зверя? Но я знаю, что ты - не зверь! Кто ты? Отвечай!». Остановился волк, вижу - страх в его глазах! Говорит: «Я узнал тебя, Алини! Ты великий шаман, и слава о тебе по всей земле идет. Я - шаман из племени лесных людей. Мой род - род Совы, а зовут меня Угерэ!». Я ему говорю: «Как же смог ты стать таким чудовищем? Разве мало бед у людей? Разве мало за ними смертей ходит? Небом тебе поручено смотреть за людьми. Как же смог ты, кто должен свой род оберегать, о чужом счастье заботиться, а о своем забывать, как смог ты забыть законы Небес и наших предков?». Ответил мне Угерэ: «Хотел я славу твою затмить, хотел много духов себе в слуги взять, завладеть их силой и мощью Мира Подземного. Но не смог я с той силой совладать, и вот теперь духи сделали меня своим слугою. Нет мне прощения. Убей меня, Алини!».

Молчали люди, молчали лес и небо, и даже звезды прислушивались к рассказу Алини. Никто не смел ни спросить, ни перебить его, каждое слово ловили, боялись вздохнуть. Алини дальше рассказывал:

-Увидел я, как много духов сидит в Угерэ. Не знал я, что ответить ему. Тот, кто поднял руку на жизнь человека, будучи шаманом, кто захотел присвоить силу духов, будучи шаманом, кто захотел стать сильнее Неба, будучи шаманом, достоин смерти. Это закон Небес, и никто не в силах его преодолеть. Но жалко мне стало Угерэ. Вспомнил я, как говорила мне мать: «Алини! Нет на свете ничего важнее и дороже, чем жизнь человека. Нет на свете ничего страшнее и бесчестнее, чем желание забрать ее. Не ты даешь жизнь, и не тебе она принадлежит. Если Небо решит забрать, оно заберет, но если ты можешь помочь человеку, ты должен это сделать, даже если тебе самому грозила бы смерть! Таков наш обычай, так жили наши предки, так говорит Небо».

Трещали костры в тишине, звезды молча смотрели вниз, на людей. Молчал Алини, а потом сказал:

-Завтра я буду камлать. Буду просить Небо простить Угерэ, буду просить духов оставить Угерэ, он и так наказан. Хочу и вас просить помочь мне в моих молитвах. Если Небо прогневается, оно накажет нас, но если оно услышит нашу молитву, Угерэ сможет вернуться в свое стойбище, и до конца жизни будет искупать свои грехи!».

Люди говорят, что на следующее утро все племя собралось перед чумом Алини. Два дня камлал Алини, и весь род Медведя вместе с ним просил Небо простить Угерэ. А на третий день перед чумом, в котором жила вдова одного охотника, убитого волком-Угерэ, появился волк с человеческим лицом. Он вбежал в чум и прыгнул в чрево женщины! Испугались люди, подумали они, что Духи Небес решили наказать их. Снова все племя пришло к Алини, чтобы искать защиты, но он успокоил людей:

-Небо услышало наши молитвы и простило Угерэ! - сказал он.

А через год та женщина родила мальчика с волчьим хвостом…

Три зимы потом прошло. Мальчик подрос. «Велики мудрость и сила Небес! Добрым и смышленым мальчуганом стал теперь Угерэ!» - думали люди в стойбище, но никто и никогда не говорил этого вслух. А еще я слышал, что, когда мальчик в первый раз увидел Алини, он радостно засмеялся, подбежал к нему и схватил за руку. Алини научил его всему, что знал сам, ведь своих детей у него не было - в этом тоже была мудрость Небес. И потом, когда через много лет старый шаман Алини ушел в поля своих предков, в стойбище рода Медведя был другой Великий шаман.

Вот что я слышал от людей.

Глава 3

Выбирая жизнь.

Над Берендеями занимался новый летний день. Солнце поднималось к зениту, и жара набирала силу, готовясь скоро обрушить её на спины и плечи маленьких людей, плетущихся нестройными колоннами там, внизу, по земле, через поля и перелески вслед за подводами с боеприпасами и военным имуществом, оружием и штабными архивами, ранеными в окровавленных бинтах, с детьми и домашним скарбом. Изредка колонны обгоняли штабные «Эмки», да вестовой промчится на лихом коне, поднимая пыль. Солдаты в гимнастерках с чёрными от пота и грязи разводами, мрачно поглядывали на сельчан и продолжали свой путь, полный тоски и неизвестности. Ощущение чего-то непоправимого витало над отступающей вглубь своей страны армией, ещё вчера гордившейся боевой славой и отвагой.

Издалека, непонятно, с какой стороны, доносилась раскатистая канонада, словно раскаты грома, предвещавшего грозу. Прохор стоял на крыльце, поглядывая на идущих солдат, и мрачно курил. Уже дважды за утро его спрашивали, почему он не в строю: один раз прицепился какой-то штабной из проезжавшей машины, другой раз – нервный капитан в грязной гимнастёрке, с желваками и дёргающимся глазом, видно, после контузии. Прохор показывал справку, которую ему выдали в военном госпитале, о том, что ещё в Гражданскую, в результате тяжёлого ранения в голову, рядовой Кулеш Прохор Игнатьевич потерял зрение на один глаз, и к строевой службе негоден. После того, как нервный капитан едва не расстрелял мужа, Марфа больше не пускала его на улицу, но Прохор всё равно выходил из избы и курил на крыльце, с которого по обе стороны дома был виден идущий за ним просёлок.

Дверь отворилась. Тяжело опираясь на костыль, на крыльцо вышел отец. Оглядевшись, он протянул Прохору кисет:

- Проша, ну-ка сверни!

Прохор бросил окурок в траву и, открыв кисет, достал клочок бумаги, щепотку табаку, скрутил «козью ножку».

- Видать, немец уже совсем близко. Скоро, надо думать, у нас появится, - покачал головой дед Игнат.

Он затянулся махорочным дымком, потом вдруг ткнул пальцем куда-то в сторону дальних домов:

- Глянь-ка! Митрофановы уезжают. Пашка вон сам двери заколачивает!

Прохор обернулся – из ворот дома сын Митрофановых, Колька, под уздцы выводил запряжённую в телегу лошадь. На телеге возвышалась гора узлов и узелков, перевязанных поверх верёвкой, чтоб не рассыпалась. Впереди сидела младшая Митрофанова – Дуська, прижимая к груди кота.

- Да, не сдюжил Пал Семёныч, немцев спужался! Вовремя он Маришку свою увел с конюшни-то колхозной, вот и пригодилась!

Из-за заборов, из открытых окон оставшиеся сельчане с тревогой, любопытством, а кто и с тоской смотрели, как Колька вывел свою Маришку на дорогу, и вот уже телега заскрипела в обозе, рядом с другими.

Сельчане молча, с нескрываемой тревогой провожали взглядом уходящие войска, понимая, что теперь они остаются один на один с невидимым пока, и потому неизвестным и страшным врагом, чья тень уже висела в полуденной дымке. Командиры молча шли рядом со своими подразделениями, кто в строю, кто рядом с шеренгами, лишь один лейтенант громко крикнул сельчанам:

-Уходите, уходите с нами! Собирайте вещи и идите в обоз! Немцы никого не пощадят!

Прохор снова мрачно закурил и молча глядел на дорогу. Марфа испуганно зажала рот рукой и вцепилась в руку мужа:

- Проша! Может, и взаправду пойдем с ними? А? Ну что нам здесь?

- Цыц, дура! Куда идти? А дом? - Он в сердцах бросил самокрутку на землю. - А с отцом как?

Заполдень, когда уже исчезли, растворились вдалеке, в колышущемся мареве, очертания последних колонн отступающих войск, жаркий ветерок донёс глухой рокот, вначале едва различимый, но потом уже слышимый ясно и отчётливо. Он рос, набирал силу так же верно и неотвратимо, как полуденный зной, но был подобен в своей силе чёрному солнцу, наполняющему страхом и ужасом каждого, кто увидит его и коснётся его могущества. На горизонте поднялись столбы пыли, которые вначале приняли за дымы пожарищ, но потом стало ясно, что это пыль, но кто, что могло поднять такую тучу? «Немцы идут» - мысль эта проникала в каждого, гнала в спасительную прохладу домов, забиться, запереться, спрятаться.

- Митька! Поди в хату! Бегом!

- Василинка!

- Егорка! Домой! Сейчас же!

Матери собирали своих чад, чтоб спрятать их, спасти от того ужаса, что терзал сейчас их сердца.

Спустя время и те, кто остался на улице, и те, кто выглядывали из окон хат, увидели, как на поле перед селом, из-за перелеска, вывернул чужой, не советский, танк серо-зелёного цвета с белым крестом на башне, и двинулся к селу. За ним показался второй, третий, четвёртый…

- Матушка Пресвятая Богородица! – Марфа бухнулась на колени перед иконостасом, который долгое время прятала на чердаке, а теперь достала и повесила, как и положено, в красном углу.

– Спаси, защити нас от врагов наших! Матушка Пресвятая Богородица! – Истово крестилась Марфа.

Грохот гусениц сотрясал землю. Позвякивала посуда, половицы под ногами дрожали от тяжести многотонной громады чужой техники. Пыль взвилась над перелеском и облаком накрыла его. Танки, ревя и сотрясая землю, шли через село, не останавливаясь ни на мгновение. Прохор прижался лбом к оконному переплёту и не сводил глаз с улицы. Из-за перелеска выворачивали всё новые и новые машины. Глухо рыча, друг за другом, сотрясая землю и наполняя воздух запахом солярки и поднятой пылью, они гигантской железной змеёй ползли по той же самой дороге, по которой ещё утром уходили от них обозы с отступающими войсками и беженцами, и где ещё оставались следы от телеги, на которых Маришка везла маленькую Дуську, прижимающую к груди своего кота.

Вскоре в этот рёв влились какие-то новые звуки. Из-за перелеска, покачиваясь на ухабах просёлка, выехали три машины, укрытые брезентовыми тентами и за ними два бронетранспортёра всё с теми же крестами на боках. Они остановились посреди села, у домов, возле колодца, что стоял у здания бывшего сельсовета. Солдаты в серой форме выпрыгивали из кузова и, громко разговаривая и смеясь, окружили сруб.

- Ишь ты, разморило чертей на солнышке! – Глядя в окно, выругался дед Игнат. - Тьфу, запоганили колодец, ироды! Чтоб вас! – И заковылял в спальню.

Из кабины вылез офицер и громко прокричал что-то. Половина солдат тотчас бросилась в разные стороны. Спустя время по селу слышались собачий лай и короткие очереди автоматов. Прохор громко крикнул жене:

- Марфа! Ну-ка с Илюшкой к деду! Быстро, быстро! Поспешай! Немцы по хатам пошли!

Он с тревогой глянул в окно – остальные солдаты стояли в очередь к колодцу, по одному подставляя фляги под струю воды, льющуюся из ведра, которое держал рыжий смеющийся здоровяк, потом жадно пили и снова подставляли фляги.

По крыльцу загрохотали сапоги, дверь распахнулась и два ствола автоматов упёрлись черными зрачками в Прохора. «Всё!» - Прохор оцепенел, не имея сил даже шелохнуться. Два немца вошли в дом, грохоча коваными сапогами по скрипящему полу, оглядывая хату.

- Кто ест дом? Ти один? Ещё кто ест? – Спросил высокий немец, оглядывая Прохора.

- Там… Отец… и жена с сыночком! – Судорожно сглотнув ответил Прохор и,не глядя, махнул рукой в дальнюю комнату.

Второй немец тотчас отправился туда, на ходу отшвырнув занавеску на двери.

- Наме? Ворнаме? – Спросил высокий, продолжая держать автомат и пронзая Прохора холодными глазами военного хирурга.

Прохор скорее догадался, чем понял, что спрашивал немец:

- Прохор я, Кулеш фамилия.

Немец, видя страх в его глазах, усмехнулся и убрал автомат:

- Мы ест зольдат вермахт! Вы ест жит на освобождёны земля Великой Германия! Где ест твой аусвайс!

- Что? Простите, тов…господин хороший, я не понял, что показать?

- Аусвайс! – Немец нарисовал двумя указательными пальцами в воздухе квадрат, - Документ! Ферштеен?

- Так нет у нас никаких документов! Ни у меня, ни у жены! Не давали нам! – Развел руками Прохор, не зная теперь, хорошо это или плохо, и чем сейчас все это закончится для него, Ильи, Марфы, старого отца, который тоже что-то сейчас отвечал в дальней комнате другому немцу.

- Ти ест коммунист?

- Я?! – Прохор затряс головой. – Нее-е-ет! Никогда не был! Не состоял я!

- Деревня ест коммунист? Комиссар? Юде? О, момент! Жид ест?

- Нет! - Прохор покачал головой. - Евреи у нас отродясь не жили. А начальство всё убежало!

- Карашо! Ти ест зольдат Красный Армия?

- Нет! Я на этот глаз слепой, не вижу. - Прохор закрыл здоровый глаз ладонью и поводил вокруг рукой, как делают слепые, двигаясь на ощупь. – У меня и справка есть от врачей!

- Гут, врач! Я знайт, что ест врач! Германия здесь будет орднунг, порядок! Надо регистрирен! Комендатура! Ферштеен?

- Да, понял, в комендатуру, на регистрацию!

- Ганс, лёсс! Аз гибт андере хёйзе! – Крикнул высокий в дальнюю комнату. -Вайта!

Из дальней комнаты вышел улыбающийся Ганс с автоматом за спиной, и немцы ушли. Прохор бросился в спальню. Илюшка держал развёрнутую плитку шоколада и откусывал дольку, Марфа сидела на стуле и гладила его по голове, дед Игнат кряхтел, сидя на кровати и задумчиво крутил костыль, глядя в пол.

- О чём говорили? – Спросил Прохор.

- Да я толком и не понял, коммунистов спрашивал, чёрт нерусский. Про евреев. Про работу говорил ещё, что, мол, всем работать надо. Мало их били в Первую! Крепче их надо было, крепче!

- Тише вы, Игнат Савельевич! – Марфа взглянула на Прохора. – Про регистрацию говорил. Может, всё хорошо будет, а, Проша? Может, всё наладится?

Танки всё шли и шли через село. Теперь с ними рядом второй колонной двигались бронетранспортеры, машины с пехотой, мотоциклисты. Возле колодца постоянно сменяли друг друга деловито снующие солдаты в серой, черной, зеленой форме. Среди них Прохор увидел Митьку с Егоркой. «Как они от своих умудрились?.. Вот пострелята!»- подумал Прохор. Немцы надевали на пацанов каски, кепки, пилотки. Вешали им на грудь автоматы, значки и фотографировались по очереди, под смех и шутки друзей. Карманы у пацанов были набиты шоколадом и сахаром.

Пыль висела над селом душным облаком. Сельчане смотрели сквозь покрытые пылью окна на внезапно изменившуюся жизнь и ждали. Немецкие войска все шли. Всё так же от тяжести гусениц позвякивала посуда, всё так же дрожали половицы под ногами.

- Бог ты мой! Да сколько ж их? – Испуганно бормотала Марфа, выглядывая на улицу.

- Да уж, силищу собрали! Видать, долго копили! - Дед Игнат сидел на стуле около окна. - Теперь уж так просто их не одолеть.

Вечером люди ложились спать под непрекращающийся грохот, идущий, казалось, из самой земли. Кто-то завесил окна плотными шторами, кто-то вообще не зажигал света и, лёжа во тьме, прислушиваясь к гулу и грохоту, все с тревогой думали о завтрашнем дне.

Но утром их встретил всё тот же рёв идущей техники. Марфа сдёрнула с окна кусок плотного черного сатина и ахнула – сквозь покрытое толстым слоем пыли стекло свет почти совсем не пробивался. Пыль была теперь повсюду – на крышах и стенах домов, завалинках и воротах, покрывала траву и заборы. А через село пролегала глубокая колея, вырытая тысячами колес и гусениц.

Жители села не знали, да и не могли знать, что их маленький населённый пункт, как и сотни, тысячи других сёл и деревень, отмечен на подробных картах немецкого Генштаба, и что через их Берендеи проложена жирная красная стрела, направляющая движение войск группы армий Центр к Слуцку и Минску, а оттуда – в самое сердце нашей Родины. И вот теперь они своими глазами видели мощь тех, кто задумал завладеть их землей, захватить и присвоить все то, что сделано многими поколениями. И теперь они, захватчики, стояли посреди чужого села, не таясь, а хохоча, вольные делать здесь все, что угодно.

Прохор ловил себя на мысли, что ни за что на свете не хотел бы теперь оказаться там, на востоке, куда сейчас двигалась вся эта стальная армада с белыми крестами. «А кто же тогда?! Кто даст им отпор? Кто освободит твою Родину?» - будто кто-то невидимый спрашивал его изнутри. Но и на этот вопрос Прохор не знал ответа, или не хотел знать. Он изредка мрачно смотрел на улицу через окно, на крыльце уже больше не курил, а теперь выходил во двор, по старой привычке сидя на завалинке. Маета, непривычно, что не надо теперь каждый день чуть свет спозаранку спешить на работу в свою столярку.

В обед возле бывшего сельсовета остановился немецкий автомобиль, быстро выскочивший шофер открыл дверку и вытянулся по струнке. Из машины вылез грузный седой офицер, судя по форме – высокий чин, и устало махнул подбежавшим к нему унтерам. Те щелкали каблуками и вскидывали руки в приветствии. Из здания сельсовета торопливо навстречу начальству поспешил ещё один офицер и отрапортовал седому, вдвоём они вошли в здание.

- Ну вот и начальство прибыло. – Пробормотал Прохор, загасил цигарку и пошёл в дом.

Через некоторое время у въезда в село встал мотоцикл, и вся техника начала поворачивать в объезд, через поле. К вечеру рядом с мотоциклом уже стоял шлагбаум.

И снова весь следующий день, и всю ночь шла техника. Все эти дни движение не прекращалось. Снова дрожала земля и висела пыль. Снова сельчане из окон, из-за оград, украдкой и в открытую смотрели на бесконечную вереницу танков, пушек, бронетранспортеров, мотоциклистов и велосипедистов, бензовозов и полевых госпиталей, самоходок и полевых кухонь, на всю эту бесконечную железную змею, состоящую из больших и маленьких машин, появляющуюся из-за горизонта, и уползающую на восток. Несметная, невероятная сила, несущая смерть и разрушения, для чего и была создана умными и трудолюбивыми людьми, мечтающими о мировом господстве. И трудно было даже представить, что сейчас делалось там, на востоке.

Утром, проснувшись, Прохор открыл глаза и понял, что что-то изменилось. Но что? И вдруг до него дошло - стало тихо!! В наступившей после трёх суток грохота тишине слышалось стрекотание кузнечиков и пение птиц. Где-то пел петух!! Он встал и подошёл к окну. Сдёрнув занавесь, выглянул на улицу…

Марфа кормила Илюшку, который сам уже держал ложку, сидя за столом, и время от времени вытирала ему рот. Прохор макал картофелины в соль и ел, не чувствуя особенного аппетита. Дед Игнат глянул на него:

- Что маешься, сынок?

- С работой что-то решать надо. Сало вон последнее доедаем.

- И то правда. Надобно регистрацию у чертей этих получить. А там уж и объявится работа. Немец нам скучать не даст.

- Да лишь бы платили, от работы никогда не бегал!

В дверь хаты постучали. Марфа побежала открывать, с кем-то поздоровалась.

- Проша! Это к тебе! Богдан Ефименков! – Сказала она, входя в хату. – Проходи, Богдан! Как там Настасья поживает? Как Кирюшка?

Вслед за ней в хату вошёл Богдан, работавший прежде в колхозе конюхом.

- Да здоровы все, спаси Господь! – Он перекрестился на образа. - Всем здравствуйте! Игнат Савельич, как ваше здоровье?

- Здравствуй, Богдан! Проходи, с нами отобедаешь?

- Да спасибо, я только из-за стола, я так с вами посижу. Прохор, вы в город собираетесь?

- Да как не собираться, по нынешним-то временам?

- Да и то правда! – Хмыкнул Богдан.

- А ты куда пропал-то? Сколько тебя не было? – Спросил Богдана дед Игнат.

- Да так! - Кисло улыбнулся Богдан. - От Советской Власти ховался! А то б на фронте уже сгинул. А так жив-здоров! Да это!..

Богдан махнул рукой:

- Я вот что пришёл! Я завтра с утреца в город собираюсь, и вас могу с собой взять, подвезти по-соседски!

- Это дело, спасибо, Богдан! – Прохор довольно глянул на жену, та цвела.

- И ещё вот… До тебя у меня, Проша, разговор есть! – Богдан подвинулся к столу, и Прохор понял, что сейчас и узнает, что же на самом деле привело соседа. – Мне тут Захарка Кондратюк шепнул, что немцы полицай-команды набирают, из добровольцев. Я вот и думаю: деньги хорошие будут платить – раз, паёк дают – сахар там, тушёнку, колбасу – два, и на работу ни тебя, ни с семьи кого гонять не будут – три! Во как! А? По нынешним-то временам! А то в городе уже вовсю народ вкалывает – завалы разбирают, порядок наводят, почище чем у коммуняк субботники устраивают.

- Это что же, - всплеснула руками Марфа, - дома, что-ли, разбомбленные разбирают?

- То-то и оно! А там, гляди, и новые строить заставят! А у полицейского работа? Ходи себе да за порядком смотри! Мы ж с тобой, Проша, ни в комсомоле, ни в партии не замаранные, евреев у нас в роду не было, стало быть, мы с тобой самые что ни на есть для этой работы подходящие! А? Да ещё Захар Кондратюк! Что если мы все втроём и запишемся, пока места-то не разобрали? Ты ж сам видал, какая у немцев силища! Советской Власти по всем статьям кирдык! И поделом! Сколько коммуняки кровищи пролили, а, Игнатий Савельич? – Богдан повернулся к деду Игнату, ища поддержки.

- Да уж, пролили немало… - Хмуро глядел в сторону дед Игнат. – А уж голодом заморили сколько?..

Игнат Савельич достал из кармана кисет и мял его в руках.

- Гореть им в аду, таки ж грехи на них! – Покачал он головой. – Куда людям-то от всего деваться? Где покой-то человеку есть?

- Так и я про то! - Понял всё по-своему Богдан.

- Проша! – Марфа заискивающе ловила взгляд мужа. - А может, и взаправду тебе пойти, а? Что ж наш Савельев то, участковый, урабатывался, что-ли? Игнат Савельич, вы скажите!

- Вот, а я что говорю? – Оживился Богдан.

Дед Игнат покряхтел и стукнул в пол костылём:

- Немец, он порядок любит! Да порядок любит железный! Это тебе не наш Савельев! Тот и зашибить мог средь бела дня! По литру самогону за раз! Тоже мне, пример нашла! Ты, Проша, подумай, сынок! Чужим ведь людям в услужение надобно будет идтить! Сдюжишь ли? Подумай и решай, стало быть!

Прохор отвернулся к окну. «Легко сказать – решай! Легко, что ли, решать? Ведь судьбу решаю. Жизнь выбираю!».

Телега Кондратюка остановилась возле комендатуры. Богдан и Прохор оглядели немецкий караул у парадного подъезда, огромные красно-белые знамёна с чёрной свастикой, пулемёты за мешками с песком, автоматчиков на крыльце, длиннющую очередь на регистрацию к двум столам, стоящим прямо на земле недалеко от здания. Разношёрстная толпа горожан дышала, двигалась, шумела на все голоса, но, казалось, вперёд, к столам, не продвигалась. Вдоль очереди носились дети, мимо проходил немецкий патруль – офицер с двумя автоматчиками.

- Да уж, тут и до вечера не дождаться! – Присвистнул Прохор.

- А нам и не надо! Вон Захар! – Богдан замахал рукой и спрыгнул на землю.

Захар Кондратюк, одетый в новенький мундир с повязкой со свастикой на рукаве и с орлом на форменной кепке, радостно здоровался, как с приехавшей роднёй:

- Здорово, Прохор! Здорово, Богдан! Марфуша, привет! Илья Прохорович! – Он с серьёзным видом протянул руку Илюшке, тот засмеялся и тоже вытянул ладошку.

- Ну, как добрались? Я вас тут уже час жду, думаю, приедут, нет?

- Да что тут добираться, рукой подать! – Махнул Богдан. - А тебя, я гляжу, приодели?

- Так я ж вчера ещё записался, мне сразу и выдали! Да-а! Ты ж помнишь Сливу?

- Это которого? Мирона Степановича, что ли?

- Да его самого! Не поверишь, он же теперь здесь! Большой человек, начальник вспомогательной полиции! Орднунг полицай, во как! Я ему про тебя сказал, так он мне – веди, говорит, его скорее сюда! Ей богу, не вру!

- Да ты что?

- Да! Он вчера за меня перед самим герром Гуславом поручился!

- А это кто?

- Не знаешь? Это, брат, военный комендант Старославска! Он у Сливы начальник, а Слива у нас теперь будет! Так вы что, решили?

- Да знамо решили, раз здесь! Веди уже!

- Марфа с Илюшей пока туточки пусть посидят, идти никуда не надо, их как членов семьи запишут, и документы дадут. Ну, всё, пошли, я ж обещал, что вас приведу! Он ждёт уже!

Прохор шёл за стрекочущим, как сорока, Захаром, и думал, как стремительно всё происходит, как быстро скрутила его жизнь. «Как река несёт, не остановиться, и не зацепиться! Хорошо то, или нет?».

Кабинет начальника вспомогательной полиции располагался в левом крыле бывшего Старославского горисполкома и крайкома партии. На крыльце двое полицейских из городских поздоровались с Захаром и пропустили всех троих, для видимости с усиленным подозрением посверлив взглядом Прохора и Богдана. Потом опять принялись болтать о чём-то своём.

В приёмной, где когда-то в очереди в кабинет председателя крайкома потели от страха партийные и комсомольские чины, теперь втихаря резались в карты несколько полицейских. При виде пришедших чужих, они на всякий случай повскакивали с мест. Один поздоровался с Захаром, кивнул и исчез в кабинете. Через мгновение двери распахнулись, и он махнул рукой:

- Идите! Ждёт!

За столом из тёмного ореха с кожаной вставкой в столешнице, под висящим в рамке на стене цветным портретом Гитлера, сидел здоровенный детина в чёрной полицейской форме. По изрядно припухшему лицу невозможно было определить его возраст. В кабинете сильно пахло самогоном. Увидев вошедших, он, пошатываясь, вышел из-за стола. На его боку на немецкий лад висела кобура с «Вальтером».

- Богданчик! Ха-ха-ха! Матросик! Якорь тебе в брюки!

Мирон Слива был изрядно выпивши и благодушие лилось с него обильно и нескончаемо.

- Здорово, чертяка полосатый! - Он обнял Кондратюка. - Ты гармошку то не забросил?

- Обижаете, Мирон Степаныч!

- Ха! Не забыл? Нэсэ Галя воду! Коромысло гнэться! А за ней Захарка! Ха-ха-ха! – Ржал он, пожимая руку Захара. - А это кто с вами?

- Да то Прохор Кулеш, он наш, берендеевский!

- Ты кто? – Улыбка сошла с лица Сливы, глаза тоже стали другими.

- Кулеш Прохор Игнатьевич, тысяча девятьсот восьмого года рождения…

- Комсомол, партия? – Прервал его Слива.

От пьяного благодушия не осталось и следа, а злобные глаза пронзили такой лютой ненавистью и мертвящим холодом, что Прохор поёжился.

- Мирон Степаныч! – вступился было Захар.

- Цыц!! Не с тобой разговор! Кем работал?

- Плотничал в колхозе. Я инвалид по зрению, этот глаз не видит.

- Главное, что правый видит, целиться сможешь. Воевал?

- В Гражданскую. Четвёртый артиллерийский, у Бондича.

- Слыхал. Виселицу сколотишь?

- Конечно, что там колотить?

- Слушай, - видимо, Сливе понравилось, как Прохор держался, и он проникся к нему неким доверием, - ты по-немецки шпрехаешь? Мне переводчик во как нужен, мне язык знать по должности положено.

- Да нет, я с немчурой не разговаривал, больше стрелял!

- Ха-ха-ха! – Заржал Слива, потом осёкся. Его снова развезло. - Тихо! Такие речи здесь больше не вести! Это приказ! Слушать меня во всём беспрекословно! Что я прикажу, то и будете делать! Поняли?! Я теперь ваш фюрер! Смирно-о-о!!

Вся троица вытянулась по струнке.

- Нале-во!! Напра-во!! – ревел пьяный Слива.

Прохор послушно поворачивался, а в ушах его звучали слова отца: «Чужим ведь людям в услужение надобно будет идти! Сдюжишь ли?». Отец, Марфа, Илюшка, Катерина – они где-то далеко, в другой жизни. «Что я здесь делаю? Что вдруг стало с нами со всеми?» - думал Прохор.

- Напра-во!! - Снова орал Слива.

Поворачиваясь, справа от себя Прохор увидел выход, он решил, что сейчас повернётся и уйдёт, но Слива снова скомандовал «Кру-гом!!», и Прохор вновь выполнил команду.

- Ладно, молодцы! – Слива махнул им рукой. – Айда сюда!

За большим шкафом в углу кабинета была открытая дверь. Её совсем не было видно со входа, а можно было увидеть, только подойдя к шкафу. Слива прошёл в секретный кабинет и бухнулся на стул. На столе стояли две бутылки самогона, одна почти пустая, другая до половины, сало, картошка, зелень, копчёные колбаски, рядом открытые немецкие консервы, галеты, калачи из русской печки. У Прохора потекли слюнки и заурчало в животе.

- Давай за стол, хлопцы! Эх, гармошки нет! Хотя какая здесь гармошка… Нет, не умеют немцы гулять! Да, а вот под батькой мы когда ходили!.. Вот! Вот где сила была!! – Он потряс в воздухе сжатым кулаком.

- Да уж! – Поддакнул Захар. - Золотые были времена!

- И то правда, есть что вспомнить! – Вздохнул Богдан, загрустив.

Слива взял бутылку и налил четыре стопки:

- А, ладно, дело прошлое! Будьмо!

Прохор глотнул мутноватую теплую жидкость и задохнулся. Богдан с Захаром закашлялись.

- А! Что? С непривычки, а? Ха-ха-ха! – Слива снова залился смехом. -Только у меня такой, ясно? Только мне такой гонят!.. То ли ещё будет!

Он долго жевал, борясь со сном, но, видимо, многолетняя закалка держала сознание бодрствующим. Мужики как следует подкрепились, и теперь уже гадали, что дальше. Слива вздохнул и открыл глаза:

- Видите, я гуляю?! А всё потому, что герр Гуслав в отъезде. Два дня не будет. Послезавтра… Значит так, положите там, в кабинете, на стол… все свои бумаги, я завтра разберусь… Всё туда… на родню, и всё…

Он опять клюнул носом, но тотчас открыл глаза:

- Через два дня чтоб здесь были к обеду! Глядите у меня!.. Ни раньше, ни позже!.. После обеда к коменданту вас поведу… И чтоб без запинки с ним говорили, ясно?!

- Ясно! – Слегка вразнобой ответили мужики.

- Всё!.. Богдан!

- Да, Мирон Степаныч!

- Спой мне эту… Конь стоит!.. Споёшь?

Богдан набрал в грудь воздуха и громко затянул красивым глубоким голосом:

Ой чий то кінь стоїть,

Що сива гривонька?

Сподобалась мені,

Сподобалась мені

Тая дівчинонька.

Слива, опершись локтями на стол, сжал голову ладонями, и так слушал песню. В кабинете скрипнула дверь, видимо, те, что были в коридоре, тоже хотели послушать. Богдан распелся, расправил грудь и пел чистым и ясным голосом так, что захватывало дух:

Не так та дівчина,

Як біле личенько,

Подай же, дівчино,

Подай же, гарная,

На коня рученьку.

Слива уронил голову на разогнувшуюся руку, но Богдан не замолк, видимо, зная привычки начальника, и старательно выводил голосом переливы мелодии. Прохор слушал, закрыв глаза, сам тихонько подпевая. И Захар подпевал. Словно и не было там, за стенами, никаких немцев, никакой войны, а текла обычная, счастливая и спокойная жизнь, и были кругом только мир, любовь и доброта. Богдан замолчал, допев песню до конца. Слива спал. Троица потопталась немного и, аккуратно сложив документы стопкой на столе, мужики тихонько вышли из кабинета.

В назначенный день, в обед, все трое вновь стояли перед кабинетом Сливы. Ничто не напоминало о бывшем здесь два дня назад бардаке. За столом секретаря какой-то худосочный тип в очках, очень похожий то ли на кладовщика, то ли учителя математики, старательно стучал по клавишам печатной машинки. Он поднял голову на пришедших и спросил:

- Вы к Мирону Степановичу?

- Да! - Ответил за всех Захар. - Он нам назначил!

- Сейчас доложу! – Математик исчез за дверями.

Через мгновение из кабинета выскочил сам Слива:

- Так, все здесь? Здорово, мужики! Все трезвые? – Он придирчиво оглядел каждого. - Смотрите, герр Гуслав терпеть не может пьяных подчинённых, так что хорошо, если попадётесь, и он просто уволит. Я сильно сомневаюсь. Теперь за мной! Захар, ты в форме – честь отдавай каждому встречному-поперечному, вы двое пока так, гуляете. Пошли. Нас ждут.

После недолгого плутания по коридорам они оказались в огромной приёмной, ведущей в кабинет, принадлежащий раньше первому секретарю крайкома, а теперь занимаемому военным комендантом города Паулем Гуславом Зибертом.

В кабинете их встречал сам хозяин, высокий худощавый немец в пенсне, с очень внимательным умным взглядом. Он вышел из-за стола, приветливо улыбаясь.

- Здравствуйте! Как у вас говорят – добро пожаловать! – Сказал он на чистом русском языке, без акцента.

Он пожал руку Сливе, который радостно скалился всеми зубами, преданно глядя в глаза, затем подошёл к остальным и по очереди с каждым поздоровался за руку, внимательно глядя в лицо, пытаясь определить, что за человек перед ним. Прохор сдержанно улыбался, стараясь смотреть в одну точку, чтобы не был заметен его неподвижный глаз. Но герр Гуслав, оказывается, уже знал о его ранении:

- Герр Кулеш! Прохор Игнатьевич! - Старательно произнёс он. – Не будет ли вам мешать ваша рана на службе новому порядку? Это весьма серьёзное ранение! И если вы передумаете, то, я вас уверяю, мы сможем найти для вас не менее почётную и не менее нужную для нас должность. Учитывая, что рекомендации вам даёт преданный и проверенный человек, я сам займусь этим вопросом.

- Никак нет, герр комендант! Я готов служить Великой Германии на любой должности, но должность полицейского мне очень нравится. Я не могу служить в армии, но готов довольствоваться и этим.

- Что ж, похвально, очень похвально! – По всему было видно, что герру Гуславу очень понравился ответ. - Господин Слива, вы находите хорошие кадры для службы.

- Рад стараться, герр военный комендант! – Щёлкнул каблуками Слива.

Герр Гуслав подошёл к своему столу и заглянул в бумаги:

- Пока что всё, что от вас требуется – это политическая лояльность немецким властям и нетерпимое отношение к еврейскому большевизму. Нами будут учтены ваши показатели по физической пригодности, внешнему виду, соответствующая репутация с места жительства и с предыдущей работы. Вы должны понимать, что личный состав орднунг-полицай команды должен быть примером для всего населения присоединённых к Германии территорий, постоянно проявлять свою высокую культуру, честность и преданность высоким идеалам Рейха.

«Чешет, как секретарь в сельсовете. – Подумал Прохор. - И у всех высокие идеалы, культура, честность. У всех правда, а кровь людская рекой льётся!».

- Скоро мы с вами перейдём от слов к делу. Сейчас в некоторых населённых пунктах наблюдаются некоторые мелкие случаи волнений и неповиновения новому порядку. Германское командование поставило перед нами сложную задачу! Рейхсфюрер Гиммлер ожидает, что население освобождённых территорий проявит полную лояльность и поддержит войска Великой Германии, несущие освобождение и цивилизацию.

Герр Гуслав вышел из-за стола и встал перед новобранцами:

- Массовые репрессии нам не нужны. Ваша задача выявлять подстрекателей и арестовывать их. Это, как правило, евреи, коммунисты и комсомольцы, прочие преданные большевизму идейные фанатики. Этих нужно уничтожать без промедления и колебаний! Своими действиями вы подтвердите вашу преданность Рейху, и покажете населению, что мы будем устанавливать государственный порядок и железную дисциплину! В ближайшее время планируется крупная акция против врагов нового порядка, в которой вы все примете самое непосредственное участие. А пока будете выполнять полицейские функции по месту вашего проживания, в селе Берендеи. Сейчас ваш новый начальник проведёт с вами подробный инструктаж и –поздравляю с началом службы!

В своём кабинете Слива расстегнул китель и, довольный, уселся за стол:

- Садитесь, хлопцы! Вот такой наш начальник – простой и понятный! И справедливый! Но бойтесь его рассердить. Он только с виду спокойный. Если что – рука у него не дрогнет, будь уверен. Уважаю я его! Ну так что, хлопцы! Сегодня утром вам в Берендеи старосту назначили. Пётр Овсянников, знаете такого?

- Вот так да! – Удивился Богдан, - Так его что, получается, не расстреляли?

- Да не успели чекисты тюрьму почистить. Немцы его как освободили, так он сразу желание сотрудничать изъявил. Ну да сегодня уже его увидите, вам вместе теперь работать, по всем вопросам совет с ним держать. И приказы его исполнять, как мои! Ясно? А теперь самое время старшого меж вами назначить. По всем статьям, ты, Прохор, герру Гуславу глянулся, но вишь ты, изъян у тебя, сам знаешь. Не могу я тебя с одним глазом на такую должность поставить, ты уж извиняй. Стало быть, ты, Богдан, и будешь старшим. Принимай команду, за порядок спрашивай, ну и ко мне, значит, почаще заглядывай с докладом! – Он подмигнул Богдану. – Я тут одну учителку по немецкому разведал. Вот справлюсь у ней за подруг – и айда, гармонист! А? Ха-ха-ха!

Богдан повеселел, хохотнул пару раз для приличия. Слива продолжал:

- Сейчас напишете заявления о приёме на службу, и с документами - всё. Удостоверения и жалованье на всех через три дня у меня, Богдан, получишь. А пока инструктаж небольшой. Ну вы слышали сейчас от герра Гуслава про подстрекателей, волнения. Что тут добавить? Немцы порядок любят, идут вот в хату, а собака во дворе с цепи рвётся, лает! У них-то собаки по-другому в хозяйстве – день в сарае, выпускают только на ночь. Вот я и говорю, заходят во двор, собаку стреляют, чтоб не покусала, да и хозяину на будущее наука. А хозяин на немцев с топором, вот и его следом. Через то и волнения. А кто виноват? Сами хозяева и виноваты. На председателя с топором то не кидался? А здесь смотри - герой! Ходите, объясняйте при случае, что порядка больше теперь будет. Так вот, это - не подстрекатели, так, дурошлёпы. А встречаются гады высшего сорта, это партийные из категории идейных службистов. Вот те мастера воду мутить! Да ещё партизанами себя называют. Да какие из них партизаны? Одни сбежать не успели, другие по заданию чекистов остались. А у тех в мозгах ничего, кроме конспектов с политзанятий и не было никогда, они ж без политруков и не знают, что делать. Бараны! Окруженцы ещё к ним прибиваются, вот из них там, в лесу, отары и сколачивают.

Богдан опять хохотнул. Слива тоже улыбнулся и продолжал:

- И вот все они теперь как звери в лесу попрятались. А жить то им ведь тоже надо. Что ни ночь, обязательно у кого утащат чего-нибудь со двора. Крестьяне стали жаловаться, потому как если сам им не дашь, силой возьмут. Скота много к себе увели! Бывает, что и угрожают расправой за сотрудничество с немцами. Привыкли, что при Советах порядки были, как при крепостном праве - у человека нет ни паспорта, ни права уйти из колхоза, с него председатели-секретари верёвки вили! Уйдешь самовольно – поймают, на севера сошлют лес валить. Колхозник жил как раб, прав я? Прав! И сейчас они людей заставляют на бунт подняться! Только народ теперь другой стал!

Мужики закивали, поддакивая. Каждый на себе испытал многолетнюю каторгу, о которой сейчас так живо рассказывал Слива.

- А что, - спросил Прохор, - Ловили уже таких?

- Ловили, конечно, на то мы и поставлены! Теперь всем им конец пришел, всех переловим, уже немного осталось. Да, мужики, ещё вам по секрету! И чтоб ни-ни! Никому! – Лицо его стало злым и серьёзным. – Узнаю, что кому кто сболтнул, самолично расстреляю!

- Степаныч! Мы могила! – Захар перекрестился. - Вот те крест! Ты ж нас не первый день!

- Болтуном никогда не был. – Спокойно молвил Прохор, открыто глядя Сливе в глаза.

- Вот так чтоб всегда и было! - Успокоился Слива. – Меня герр Гуслав за кадры похвалил, хочу, чтоб и дальше за вас только благодарности от него слышать! Ясно выражаюсь?

- Яснее некуда, Мирон Степанович! - Заверил Богдан.

- Ну, так слушайте. Скоро поедем в одно место, там придётся пострелять! По гадам, не по мишеням. У кого кишка тонка? Не ссыте, спрячу на первый раз, скажу, заболел. А вот если сейчас рубахи рвать будете, а там винтовку при герре Гуславе уроните, сам пристрелю, ей богу, своей рукой, прямо на месте! Любого из вас, кто соплю пустит.- Он спокойно оглядел всех, каждому заглядывая в глаза.

На Прохора повеяло могильным холодом.

- Я сдюжу, винтарь не брошу. – Стараясь говорить спокойно, ответил он.

Захар было вскочил с открытым ртом, но Слива спокойно сказал ему: «Сядь!», и Захар покорно опустился на стул.

- Ну и славно! – Слива встал и подошёл к сейфу, - Сейчас попишем немного, и свободны!

Потянулись дни службы. Прохор ходил теперь по селу в форме сотрудника вспомогательной полиции, с белой повязкой на рукаве и винтовкой через плечо. Винтовка была русская, «мосинка». Патронов к ней было столько, что они стояли в вёдрах в оружейке полицейского участка несчитанные, потому как трофейные. Слива за патроны не спрашивал, и Богдан никому из двоих подчинённых задания пересчитывать их не давал. Прохор понимал всю глупость положения, но с инициативой не лез. Получаемые теперь жалование и полицейский паёк очень помогали в это непростое время, жизнь, вроде, налаживалась, и Марфа переживала, зная характер мужа, чтоб Прохор не ушёл из полиции. Но служба, честно говоря, пока и не тяготила. Пётр Овсянников, бывший колхозный агроном, получивший образование ещё при старом режиме, и отправленный в своё время в Берендеи как «ненадёжный деклассированный элемент», будучи теперь старостой, не лютовал, да и не было в селе нарушителей порядка. Полицаи весь день трудились по хозяйству, лишь по вечерам надевали форму и делали пару кругов по селу, обсуждая новости, да Богдан после вечерних поездок с докладом и гармонью к Сливе, рассказывал в подробностях о бессонных ночах. Прохор слушал в пол-уха, зато Захарка исходил слюной. Иногда сворачивали по дороге к кому из знакомых, чтоб пропустить стакан-другой самогона, которого в селе было предостаточно, так как гнали его не для удовольствия, а для натурального обмена и расчёта на городском рынке. Ещё одной обязанностью службы было ночное дежурство у телефона, обеспечивающего связь полицейского участка со Старославской комендатурой. Звонил он редко, зато пропустить звонок было невозможным проступком. И вот однажды прозвучал звонок, перевернувший жизни и судьбы многих людей, что, в общем-то, было обычным делом в те смутные времена. Положив трубку, Богдан сообщил сотоварищам:

- Завтра поутру едем в Митрохину балку. Слива сам там будет.

- Ну всё! – Богдан хлопнул Захара по плечу и спрыгнул с телеги.

- Тпру! – Захар натянул вожжи, телега остановилась.

Богдан подождал, пока Прохор с Захаром подойдут к нему, поднял руку к лицу и сдвинул рукав мундира:

- Так! Время - восемь часов, одиннадцать минут! – Громко сказал он.

- Ух ты! – Захар метнулся к нему и восхищённым взглядом впился в циферблат. – Вот это да! Откуда у тебя?

- Да Слива вручил! Тебе, сказал, положено иметь! – Он опустил руку. - Да, и это, мужики! Вы при нём зовите меня Богдан Терентьич, чтоб по отчеству! Он велел мне, чтоб дисциплина тут была! А? А так зовите по-прежнему, я ж не против!

- Да ясно всё! – Махнул Прохор. - Не журись!

- Я тоже такие хочу! – Не унимался Захар.

- Ну, сними с кого! Ты ж теперь власть!

Где-то через час в дальнем леске заурчали моторы, и, спустя время, к балке подкатили три крытые брезентом грузовые машины. Из них выпрыгнули один за другим полицаи в такой же чёрной форме, только повязки на руках были другие.

- К машине! Строиться! Живее, бисовы дитыны! Здесь в две шеренги!

Из машин выпрыгивали военнопленные в шинелях, гимнастёрках, кто-то был в гражданском пиджаке. кто в куртке поверх армейского белья. Ноги некоторых были в башмаках и солдатских обмотках, кто был в сапогах, кто босой. Полицаи быстро выстроили их перед машинами, и Прохор увидел Сливу, рядом с которым семенил невысокий жирный полицай с немецким автоматом, очень похожий на откормленного кабанчика.

- Знаешь, как этого жирного зовут? Сейчас уржёшься! – Тихо шепнул Богдан. – Зовут Савва, а фамилия его Кабанюк.

- Да уж, захочешь, не забудешь. – Ответил Прохор.

- Во-во! – Засмеялся Богдан.

Слива встал перед шеренгой военнопленных и оглядел строй.

- Ну что, господа краснопузые, сегодня вам предстоит поработать. Сейчас дружно разберёте лопаты и - быстро и весело копаем яму! Периметр ямы размечен! Там по углам и в других местах умные люди вбили колышки, чтоб было видно. Так вот, колышки не трогать! Я ясно сказал? Копать рядом с ними, аккуратно! Повторять не буду! Яма должна быть глубиной не меньше чем три метра! Сегодня работа должна быть полностью закончена! Это приказ! Невыполнение моих приказов и приказов моих помощников, равно как и попытка бегства или саботаж, караются расстрелом на месте. Кто слаб или болен – шаг вперёд! Никого нет? Тогда всё, разговоры-шутки кончились! Всем разобрать лопаты и работать по готовности! Разойдись!

К Сливе подошёл Ефименко, Прохор тоже подошёл поближе.

- Мирон Степанович! – Негромко говорил Богдан. - Что если им предложить работу в полиции? Может, среди них не все идейные? Может, кто Советской властью обиженный, а? Хоть один-то нормальный да найдётся!

- Верно мыслишь, Богдан! – Одобрил Слива. - Только нам сейчас приказ за день яму вырыть. А вербовкой с ними в лагере день-через-день специальные люди занимаются. Пусть сегодня здесь уработаются, быстрее думать начнут. Ну, это у кого есть чем! А обиженные, они всегда есть. Они ж и в лагерях оказались через ту Советскую власть!

- И то верно, Мирон Степаныч! – Согласился Богдан.

Тем временем пленные разобрали лопаты и принялись рыть яму, разойдясь по размеченной территории. Между ними сновал Кабанюк:

- Землю подальше относите! Что ты у самой ямы скидываешь, бисова дитына, дальше носи! Быстрее копайте, не к тёще на блины приехали! Поторапливайтесь!

Полицаи из команды Кабанюка разошлись по округе, оцепив Митрохину балку, закрывая происходящее от чужих случайных глаз. Сам Кабанюк крутился возле Сливы, ловя его слова и взгляды.

Прохор медленно шагал мимо копающих красноармейцев, поглядывая по сторонам. Работа шла быстро, множество лопат вонзалось в землю, груды земли взмывали вверх, и падали возле края. Их тут же подхватывали другие землекопы, снова откидывая, и кучки земли кочевали всё дальше и дальше, собираясь в невысокие пока отвалы вдоль периметра, вдали от ямы. Прохор отметил, что никто из работающих не поднимает глаз, не оглядывается вокруг. «Боятся, стало быть! Я бы тоже боялся!» - думал он. Внезапная мысль оглушила его сознание: «Это что же, они себе яму копают? Слива говорил - стрелять придётся! Это вот сейчас, что ли? Выкопают, и я буду по ним стрелять? Нет, он говорил, что герр Гуслав здесь будет. А может, позже подъедет? Да ну, на расстрел посмотреть, что ли? Нужен он ему, невидаль! А если передумал он приезжать? Так что же, я буду расстреливать?» - папироска выпала из рук, и Прохор побрёл туда, где стояли Слива с Кабанюком. Он не знал, что сказать, если Слива вдруг чего спросит, он просто шёл к нему, сам не зная зачем.

- Мирон Степаныч! – Говорил Кабанюк. - Там же глина будет!

- Где? Какая глина?

- Ну, на пол-ямы же глина будет, когда выкопаем! – Кабанюк покраснел.

- И что? – Не понял Слива.

- Ну, так и дно у ямы тоже жёлтым будет. Некрасиво!

Слива усмехнулся:

- Так присыпьте дно землёй! Только ровно чтоб, аккуратно!

- Вмиг сделаем, Мирон Степаныч! – Ожил Кабанюк. - Постараемся! Чтоб немцы увидели, что тоже умеем красиво и аккуратно!

- И чтоб жидам мягче лежалось! – Подмигнул ему Слива, и они вместе захохотали.

Прохор вздохнул, словно вынырнул из-под воды: «Жидам яма! Сегодня никого не расстреляют!». Он снова закурил. О том, что в следующий раз ему, может быть, придётся очутиться здесь с машинами, набитыми еврейскими семьями, Прохор старался не думать. Он отвернулся, и, чтобы Слива не подумал, будто он интересуется их разговором, сделал несколько неспешных шагов к яме, словно бдительно осматривался вокруг. Разговор за его спиной меж тем продолжался:

- Там все ребята непростые, все офицеры СС! Сам понимаешь, таких куда попало не поселишь! А их тридцать два человека!

- Ну да, ну да! – Понимающе поддакивал Кабанюк.

- Мне через час герру Гуславу уже ответ держать, где спецкоманду селить, а я пока ничего придумать не могу! Гостиницу то взорвали!

- Так это, Мирон Степаныч! Общежитие то фэзэушное не годится, там стена обвалилась, да и клоповник! Так мы оттуда кровати заберём, и в школе поставим! Школа то пока закрыта, так что ей зазря стоять? Парты вынести, койки расставить и пусть живут!

- Ну ты голова, Савва!

Кабанюк покраснел от удовольствия. Слива что-то ещё ему говорил, Прохор уже не слышал. Немного погодя взревел мотор, и Слива поехал в город с докладом к герру Гуславу.

Прохор увидел, что возле ямы Захар, Богдан и ещё один полицай из городских разговаривают с красноармейцем. Тот отвернулся и копал с удвоенным рвением. Захарка громко ему говорил:

- В плен-то, поди-ка, сам сдался? А, Аника-воин? Тебя спрашиваю! Оглох?

Парень в грязной шинели без хлястика, не поднимая головы, громко ответил:

- Не сам! – И продолжал копать.

- Комсомолец? – С издевкой спросил Захар.

- Да, комсомолец! – С вызовом, но спокойно ответил парнишка и выпрямился.

- И много тебе счастья большевики дали, а, комсомолец? – Хохотнул Захарка.

- Сколько есть! А ты вот всерьез думаешь у немца счастья найти?

- Что-о?! – Взвился Захар.

- Я говорю, в победу немцев всерьёз поверил? Шкура!

Прохор видел, что красноармейцы вокруг зашушукались. Кто-то усиленно делал вид, что ничего не слышит, сосредоточенно кидая землю, кто-то исподлобья бросал взгляды на происходящее.

- Ты что, гнида?! – Захар сбросил с плеча винтовку и с силой ударил парня прикладом в грудь.

- Уф-х! – Выдохнул тот и навзничь рухнул на землю.

Захар подбежал следом, но Прохор успел ухватить его за рукав.

- Убью, сволочь! – Захар рвался к лежащему на земле бойцу.

- Остынь, Захар! Успеется! У них работы дотемна. Слыхал, что Слива сказал - сегодня всё сделать! Копать сам вместо него встанешь? Ну двинул, и хватит!

- И то верно, Захар! – Поддакнул Богдан, видимо, объяснение со Сливой его никак не воодушевляло. – Пошли отсюда! Никуда эти гады от нас не денутся.

Прохор подошёл к упавшему парнишке:

- Чё развалился, голодранец? Вставай! Посля работы отдохнёшь!

Парень открыл глаза и тяжело дышал. Прохор крикнул остальным:

- Ну-ка, пособите! Живой! К дереву отнесите, пусть отдышится.

Прибежал Кабанюк:

- Что случилось?

- Да вот, дерзкий попался! Захар и врезал! – Объяснил Прохор.

- Ладно, отнесите его туда, да смотри, чтоб не сбёг! Всем работать! Работать, я сказал! - Грозно прозвучало сзади.

Парня прислонили спиной к лиственнице. Прохор наклонился и сунул ему в карман пачку своих сигарет.

Вечером Прохор ел молча, ни на кого не обращая внимания. Дед Игнат время от времени бросал на него быстрый взгляд, но ничего не говорил. Марфа дождалась, когда старик вылезет из-за стола и обратилась к мужу:

- Слушай, Проша! Вот станет тебе кто говорить, мол, полицай! Немцам, мол, в услужение пошёл! А ты внимания-то и не обращай! Люди злые, всякого наговорить могут!

- Кто там тебе что говорил? Ну-ка, сказывай! – Глянул на жену Прохор.

- Да никто! Это я так, подумала! Вдруг кто чего ляпнет? – Марфа испуганно теребила полотенце. - Так ты внимания и не обращай, пусть себе болтают!

- Сказывай, говорю! – Взорвался Прохор. – Кто тебе что говорил?!

- Оставь её! – Гаркнул дед Игнат и стукнул костылём в пол. – Чего от неё хочешь? Баба, она и есть баба, какой с её спрос? Ты теперича в полицаях, а люди всякое думают! В Барвичах вон, сказывают, партизаны объявилися!

- Да слыхал уже! – Прохор бросил ложку. - Слива на инструктаже говорил.

- А слыхал, что Стёпка Волошин к ним подался? Матрёну сегодня видал, трясётся вся! А знаешь, что к Катьке он по ночам ходит? Матрёна сама ему открывала.

- Дак муж к жене! И к матери ж!

- Муж к жене! – Передразнил дед Игнат. – А попадётся?! Сестра она твоя, а мне дочь! Коли до немцев дойдёт, знаешь, что с нами всеми будет?!

- А я что сделаю?! Сливе его сдам, за медаль немецкую?! – Прохор вскочил и заходил по комнате. Марфа мыла посуду и внимательно слушала разговор.

- А ты уши заткни, а то ляпнешь ещё где! – Гаркнул Прохор на жену.

- Да я никогда, Проша! Что ж я?.. Игнат Савельич!

Дед Игнат махнул рукой.

- Да сядь ты! Ты скажи, где день-то пропадал?

- В Митрохину балку сегодня пленных на работу привозили, охранял!

- Наши?

- Наши.

- Много?

- С роту будет.

- А делали что?

- Яму копали.

- На что?

- Я вначале думал – сами себе, а их потом в машины погрузили и увезли.

- Нужны ещё, стало быть. – Вздохнул дед Игнат.

- Слива потом городских пять человек поставил яму охранять, а нас отпустили.

- Вот не думал, что доживу до таких времён. – Старик опять наклонился к Прохору. - А кому яма-то?

- Я сам не пойму. – Пожал плечами Прохор. – Слива сказал: «Чтоб жидам мягче лежалось».

- Стало быть, с Островков возить будут?

Мысль, ясная, беспощадная, как молния пронзила Прохора! Всё увиденное и услышанное за эти дни вдруг слилось в одну целую картину. Он понял всё! И понял, что нужно делать.

- Марфуша! – позвал он.

- Что, Прошенька? – Марфа, счастливая, что от злости мужа не осталось и следа, выпорхнула из спальни.

- Ты собери мне чего Катерине передать. Сегодня уж не пойду, намаялся, ноги гудят. А завтра поране выйду, до неё схожу, проведаю, как там они с бабкой Матрёной, да гостинцев снесу. Может, им пособить чего надобно?

- И то верно, а то давненько что-то Катерина не заглядывала до нас! Сейчас, Проша!

Утром Прохор свернул с просёлка к дому Васильченков, в котором жила Катерина со свекровкой. Домик был недалеко от дороги, огород выходил аккурат на окраину деревни, к леску. «Вот тут-то Степан и пробирается ночами, из леса по кустам, да огородом к дому», - думал Прохор, подходя к калитке.

Поднявшись на крыльцо, он постучал в дверь. Подождав немного, он дернул ручку, но дверь была заперта. Прохор снова несколько раз сильно ударил в дверь и громко крикнул:

- Есть кто дома? Катерина! Это я! Открывай!

Через пару минут дверь отворилась и на улицу выглянула испуганная, раскрасневшаяся Катерина. Бросив взгляд на Прохора, она пропустила его в сени и быстро оглядела двор. Увидев, что он пришёл к ней один, захлопнула двери и выдохнула:

- Вы что, братец, так шумите? Всех соседей переполошил! Случилось что?

Глаза её бегали, и Прохор понял, что долго открывала она потому, что прятала Степана. От этой мысли ему стало легко и радостно:

- Всё хорошо, сестра! Не волнуйся, вот гостинцев принёс, да узнать пришёл, как вы здесь вдвоём-то?

- Да у нас тоже всё хорошо!

- Ты в дом то пустишь? Или прячешь что?

- Тоже, скажете, братец! Что мне прятать? Мыши с голоду мрут!

Прохор вошёл в дом и громко крикнул:

- Матрёна Поликарповна, доброго вам здоровьичка!

- И тебе, Прохор Игнатьевич, здоровьица доброго! - Раздалось из дальней комнаты. - Да ты проходи, проходи к столу! Сейчас Катюша чаем тебя угостит! Катюша!

- Я уже чай поставила, Матрёна Поликарповна!

В погребе что-то стукнуло, Катерина бросила испуганный взгляд на брата и оцепенела с полными ужаса глазами.

- Катерина! Ты что это к нам не заходишь? – Прохор говорил нарочито громко, для чужих ушей. – Меня уж и Марфа спрашивала, что ж, говорит Катерина твоя к нам не ходит, уж не обидели чем?

- Да что я? Вы, братец, теперь на службе, занятой! Вам, поди, и не до меня теперича! – Катерина ответила так же громко и не отводила с него глаз.

- Слушай, дуреха! – Прохор зашептал, задыхаясь от волнения. – Да внимательно!

Он оглянулся вокруг:

- Я знаю, что Степан к тебе ходит, знаю откуда! Всё знаю! Теперь слушай и запоминай, да всё слово в слово передай! Через два дня герр Гуслав ждёт спецкоманду, будет операция. Немцы собираются Островки сжечь, всех евреев вывезут, молодых в лагерь, стариков – в Митрохину балку, там уже пленные яму копали, сам там был, видел. Ты запомнила, сестра? – Прохор с тоской заглянул в родные глаза, знакомые с детства, словно заново хотел увидеть в них все то, прежнее, безвозвратно ушедшее. – Передай все Степану. Да скажи, что ещё кое-что есть для него, но то сам ему скажу, с глазу на глаз.

Прохор прислушался: в подвале было тихо. Катерина смотрела на него по-другому, по-прежнему, как смотрела на него раньше, улыбаясь, да где-то в уголках глаз таилась слеза.

- Днем к нам приходи, как ответ получишь. Вроде как к Марфе в гости, да меня позвать пособить чего. Да ей, смотри, чего не сболтни по глупости! Язык за зубами придерживай! Всё поняла? Как Марфа скажет, что ты была, я аккурат к вечеру приду, и чтоб Степан здесь дожидался, нету времени в кошки-мышки с ним играть! Не то я другого кого найду.

Катерина молча бросилась к брату на шею. Прохор вначале схватил было её за руки, но тотчас крепко прижал Катерину к груди, и, закрыв глаза, вдыхал знакомый с детства запах её волос.

- Ну, полно, Катюша! Пора мне! – Прохор вдруг вспомнил, как давно он так ласково не называл сестру.

Катерина вытерла слёзы и молча кивнула.

На улице ветер гонял жёлтую листву, прозрачное небо было серо и холодно. В лужах под каблуками потрескивал тонкий лёд. Прохор поудобнее поправил винтовку на плече, быстро зашагав к участку. Страх от совершённого щекотал под ложечкой, будоражил, звал быстрее бежать, спрятаться вместе с Марфой, Катериной, отцом, Илюшкой, но Прохор гнал эти мысли. Теперь он совершенно отчётливо чувствовал, как смерть витает над землёй, над полями, лугами, замёрзшими лужами, над крышами домов, вьётся над головами, заставляя биться сердце и думать только лишь об одном – выжить! Выжить любой ценой! Хоть как, но – выжить!!

- Да пропади оно всё пропадом! – С отчаянной решимостью, сквозь зубы бросил он, зло улыбаясь, и решительно шагал по просёлку. Словно шёл в атаку! Всё внутри горело, рвалось наружу с ненавистью, яростью, в беззвучном и невидимом крике души! Трещал лёд под сапогами, в стороны отлетали комочки промёрзшей земли. Человек, презревший смерть, принявший её и потому победивший, шёл в Вечную Жизнь.

Глава 4

Жизнеописание Дао Луня.

Однажды Дао Лунь шел по горной тропе и встретил двух мужчин, пытающихся сдвинуть с места упирающегося осла. Один из путников изо всех сил толкал упрямца сзади, в то время как другой тянул на себя поводья. Осел упирался копытами в землю, приседал, и все усилия его поводырей были напрасны.

- Мир вам, добрые люди, - приветствовал Дао Лунь усталых, запыленных странников. - Что за беда приключилась с вами?

- Мы идем из царства Чжоу к родителям моего зятя, - ответил один из путников, - Они живут недалеко отсюда, за той горой. Да вот, это глупое животное заупрямилось!

- Если бы этот осел знал, какая райская жизнь ожидает его там, куда мы ведем его! - добавил второй путник. - Был бы я на его месте, побежал бы так, что меня бы и не догнали! А он упрямится!..

Вечером Дао Лунь рассказал о встрече своим ученикам, а в конце добавил:

- Не таков ли и человек: Духи Света тянут его вперед, Духи Тьмы пинают его в зад, а он упрямится изо всех своих сил, не желая никаких перемен в своей жизни, и пугаясь всего нового. Ощущение того, что почва уходит из-под ног для таких людей сродни страху смерти. Таков удел глупцов, боящихся изменений.

Однажды к Дао Луню пришел странствующий индийский монах. Дао Лунь пригласил его в свой дом и позвал учеников послушать рассказы монаха. Индус долго рассказывал о своей религии, о жизни в монастырях и храмах, о методах просветления. В одной из притч, рассказанных монахом, говорилось о неком индусском принце, который, гуляя с родственниками в саду, вдруг увидел готовящуюся к прыжку тигрицу, поджидавшую добычу в глубине сада. Этой добычей должен был стать кто-то из свиты принца. В отчаянии принц воскликнул:

-Тигрица голодна! Если она не найдет пищу, погибнет и она, и ее детеныши! Неразумная, она не ведает об Учении Любви и о том, что поступает греховно, нападая и убивая. Но разве она виновна в том, что создана такой кровожадной?! Что-ж, если кто-то должен сегодня погибнуть, пусть это буду я! - С этими словами принц отбросил свой меч и пошел к тигрице...

Слушая эту притчу, Дао Лунь молчал, задумчиво почесывая бороду. Когда, через несколько дней, индус попрощался и снова отправился в путь, Дао Лунь напомнил ученикам об этой притче и сказал:

-Каков глупец этот принц! Он пожалел дикого зверя, живущего грубыми инстинктами, и не подумал о том, как будут страдать его близкие и родные, как будут убиваться его родители, всю жизнь растившие его и видевшие его смерть! Воистину, в какие дебри может завести человека, ищущего истину, собственная глупость!

Как-то раз ученики пришли к Дао Луню и обратились к нему с такими словами:

-Учитель! Сегодня один из нас вспомнил легенду о красавице МэйСин Лун и полководце ЦиньТао. Мы поспорили и разошлись во мнениях! Помогите нам!

Дао Лунь подумал и сказал:

- Я помню эту легенду, и представляю, что могло стать предметом ваших споров. Когда великий ЦиньТао полюбил наложницу лянского правителя, он понимал, что страсть может стать причиной смерти, но, ослепленный красотой Мэй Син Лун, предпочел забыть об этом. Когда же правитель узнал об их связи, он забыл заслуги ЦиньТао и свою любовь к Мэй Син Лун, и приказал казнить обоих.

- Наш спор, учитель, о том, что ЦиньТао совершил ошибку, когда пришел к правителю и рассказал обо всем. Одни из нас говорили, что лучше им было бежать из Лян, другие говорили, что им надо было забыть о своих чувствах, и вспомнить о долге. Кто же из нас прав?

-Когда ЦиньТао предстал перед правителем, он не думал о том, что он человек, который известен как полководец, и ему подчиняются тысячи солдат. Он забыл, что перед ним сидит другой человек, который известен как правитель царства Лян, и ему подчиняется все его царство. Правитель Лян тоже забыл о своем долге, забыл, что он отец и заступник своего народа. Его сердце переполнила злость и досада. Красавица Мэй Син Лун и полководец ЦиньТао думали о Справедливости Небес и забыли, что судить их будут не небожители, а другие люди. Они поступили так, как сказали им их сердца, которые не могут лгать, когда любят. Но на какую справедливость они могли надеяться? Разве другие люди выше и мудрее? Вот о чем я думаю, когда вспоминаю эту легенду.

-Учитель! Как ясно вы видите суть каждого явления! Научите, как достичь подобной ясности мысли вашим ученикам?

- Не спешите! К тому, кто умеет ждать, все приходит вовремя. Поразмышляйте о том, что всякий раз люди видят одно и то же, но каждый понимает увиденное по-своему.

Жители деревни, в которой жил Дао Лунь, наняли каменщика, который взялся построить новые каменные ворота для деревни. Он трудился два месяца, но однажды все увидели, что ворота вновь превратились в груду камней. Каменщик объяснил, что сам разрушил свое творение, потому что понял, что оно далеко от совершенства. Вслед за тем он пообещал, что вскоре построит новые ворота, которые прославят и его, и деревню.

Дао Лунь, слышавший слова каменщика, воскликнул:

- Нет пределов совершенству!

Придя же домой и поразмыслив над этим случаем, он добавил:

- Мир вещей не имеет границ! Пути его постижения вечны и никогда не кончаются. И только мир Духа имеет всего лишь один Путь.

У Дао Луня гостил придворный ученый и философ из княжества Вэй по имени Куо Сун Йен. Он обучал детей придворных чиновников разным наукам, и, прослышав о Дао Луне, испросил у того разрешения приехать к нему в гости. Во время одной из бесед он спросил у Дао Луня:

- Как вы понимаете, уважаемый, то, что сказано в Ланкаватара Сутре о нирване и самсаре?

-Истоки Дао и того, что говорил Будда - одни и те же, а Дао не содержит различий, его природа не имеет разрывов и противоположностей! Нет ни нирваны, ни самсары.

- А как вы понимаете, уважаемый Дао Лунь, слова Будды о том, что во всей Вселенной нет ничего, чем можно было бы обладать?

- Мы не можем обладать ничем, уважаемый Сун Йен, ведь даже наше тело дается нам лишь на время и останется здесь, когда мы уйдем. Слова Будды стали известны нам благодаря его ученикам, которые записали их. Они изложили их согласно тому, как их поняли. А мне смысл его слов видится таким: желающий какого-либо обладания существует только по отношению к тому, чем он желает обладать. Это корни, удерживающие его в этом мире, словно дерево в земле. Когда не станет желаний, исчезнут и путы, тогда больше нечему будет удерживать.

- Но когда тот, кто уже освободился от желаний, все еще жив, значит, не все его корни отсутствуют? Что же продолжает держать его здесь?

- Человека привязывают к этому миру долги его прошлых жизней и желания жизни нынешней! Когда же все его желания исчезнут, уважаемый Сун Йен, только дыхание жизни будет удерживать его. Это - последний корешок, и его сможет выдернуть только тот, кто его посадил, тот, кто действительно владеет жизнью и смертью!

- Я знал, что ваш ответ, уважаемый Дао Лунь, откроет для меня новое в том, что я сам читал уже много раз! Я искренне восхищаюсь вами! Не могли бы вы и мне помочь достигнуть подобной ясности сознания?

- Я с радостью отвечу на ваш вопрос, уважаемый Сун Йен, так, как понимаю суть этого вопроса для себя! Обучать других должны люди, имеющие способности правителя. Такие способности достигаются большим опытом, опыт достигается множеством рождений, множество рождений определяют возраст души. Опытная душа достойна управлять другими, но люди, обладающие такой душой, не стремятся к власти, так как понимают ее не как блага и возможности для утоления своих желаний, а как ответственность перед другими людьми. Ответил ли я на ваш вопрос?

Говорят, что после этой беседы Куо Сун Йен отказался от своей должности при дворе вэйского князя, и стал жить у Дао Луня, занявшись записью его бесед и составлением его жизнеописания.

Однажды один из учеников спросил Дао Луня:

- Что такое добро и зло? Как различить их?

-Мысли каждого человека прежде всего о самом себе. На себя он примеряет хорошее и плохое. Жить надо там, где сухо, тепло и светло, там, где тьма, сырость и холод, человека ждут болезни и смерть. Так он выживает в этом мире. Но мысли его идут дальше - он решает, кого из живых существ считать полезным, а кого - вредным. Саранча задолго до прихода наших предков жила в этих краях, перелетая с места на место, но пришел человек, засеял поля - и саранча стала злом!

-Каковы же добро и зло между людьми?

- Во все времена к власти стремились люди жадные, безнравственные и ненавидящие других. Они всегда желают всем владеть и управлять, и не только богатствами и людьми, но даже и мыслями людей! Они добиваются своих целей через принуждение, деньги, через религию. Это, конечно, зло, но всегда вокруг сильной власти у людей было больше возможности выжить, чем у живущих поодиночке, так что это, несомненно, добро!

- Так как же различить добро и зло? - спросили ученики.

- Это лишь плоды постижения мира вашим сознанием. Если постараться, в плохом всегда можно найти хорошее, а в хорошем вы легко сможете увидеть плохое.

-Благодарим вас, учитель! Мы поняли ваш урок! - поблагодарили ученики Дао Луня.

-Неужели? - улыбнулся им Дао Лунь.

Прогуливаясь по саду и размышляя, Дао Лунь услышал разговор учеников, работающих в саду. Они говорили о воинах и о воинской службе. Увидев Дао Луня, ученики обратились к нему:

-Учитель! Объясните нам, как могут сочетаться в человеке, избравшем военную службу, долг перед родиной, человеческая добродетель и жестокость, неизбежная во время войны? Или же солдатам и военачальникам несвойственна добродетель, и они перестают быть людьми, и теряют свою истинную человеческую природу?

Дао Лунь ответил собравшимся вокруг него ученикам:

-Убийство друг друга, конечно же, есть преступление против Дао, и природа человека, вставшего на путь убийства, нарушается. На исправление ее и возвращение к истинному Пути могут понадобиться много веков. Но если человек взял в руки оружие, чтобы защитить свою родину от порабощения, его природа не претерпит слишком сильных изменений. Он будет убивать врагов не по своей воле. Хотя все равно становится убийцей.

-Война несвойственна природе человека или это часть его существа?

-Войны начинают люди с неразвитыми душами, лишенные добродетели. Из духовных качеств они ценят лишь бесстрашие и презрение к смерти. Но Путь Дао, которым следуют все живые существа, ведет только вперед - к развитию духа и совершенствованию. Поэтому и воины неизбежно воспитывают в себе добродетели.

-Какова же добродетель воина?

-Мужество! Истинное мужество воина состоит в том, чтобы оставаться живым там, где остаться в живых невозможно, жить тогда, когда единственный выход - смерть! И при этом быть несломленным и непобежденным, даже когда битва проиграна и погибли все, кроме него.

-Благодарим вас, Учитель! Вы учите нас искусству жизни!

-Жизнь и есть самый лучший учитель. - ответил Дао Лунь.

Одному человеку, беспрестанно сетующему на свою жизнь, Дао Лунь сказал с укором:

- На что тебе жаловаться? Будь благодарен: ты видишь, ты слышишь, ты понимаешь, значит, родился обычным и здоровым человеком. Ты осознаешь Истину - значит, дыхание Дао проникло в тебя. Ты можешь ходить, трудиться, имеешь еду, кров. Ты пришел в этот мир, потом уйдешь, значит, получишь еще один урок. О чем же роптать, когда столько внимания и почестей твоей душе?

Время от времени Дао Лунь с несколькими учениками выезжал в город, чтобы купить тушь и бумагу, и поискать у торговцев редкую книгу или свиток какого-нибудь древнего ученого или философа. В один из таких дней, они увидели возле книжной лавки спор двух ученых мужей, вокруг которых уже собралась толпа зевак. Те, не обращая ни на кого внимания, громко кричали, спорили о смысле жизни и назначении человека, размахивали руками и сотрясали воздух бесконечными цитатами из разных книг. Послушав их, Дао Лунь сказал своим ученикам:

- Если бы люди говорили только тогда, когда их мысли действительно могли принести пользу этому миру, вся Поднебесная погрузилась бы в непроницаемую тишину.

Как-то раз у Дао Луня гостил его друг, приехавший из Японии. Он поведал о старинном обычае, когда мужа и жену, желающих разорвать узы брака, селили вместе на маленьком острове, где они оставались без еды и воды целый месяц, а из всех вещей им оставляли лишь их собственную одежду и небольшой нож. Когда же за ними приплывала лодка, чтобы вернуть незадачливых супругов домой, оказывалось, что они стали роднее и ближе друг другу, чем до свадьбы. Страх смерти и тяжкие испытания изменяли отношения этих людей.

Услышав рассказ своего гостя, Дао Лунь сказал:

-Некоторые люди лишь перед лицом смерти забывают собственное «Я», и только тогда, когда мир иллюзий отступает, они начинают ясно понимать истинные ценности в своей жизни.

Во время одной из бесед с учениками Дао Лунь долго размышлял над каким-то вопросом, но, в конце концов, сказал, что не знает ответа. Изумленные ученики спросили, как возможно такое. На это Дао Лунь ответил им следующее:

-Нельзя знать все и нельзя никогда не ошибаться. Каждый раз, когда вы видите перед собой человека, вспоминайте, что он ошибается и заблуждается, и именно поэтому находится здесь. Вы не встретите на своем пути людей, не совершающих ошибок, потому что тот, кто постиг этот мир настолько, чтобы не иметь заблуждений, уже не здесь. И если я сижу перед вами, значит, я тоже заблуждаюсь и не могу знать всего. Все мы похожи на детей, что рассказывают друг другу о том, что видели в мире взрослых, но понять истину мы сможем лишь тогда, когда сами повзрослеем.

Однажды Дао Лунь отдал одному человеку, держащему в городе книгоиздательскую мастерскую, свою новую рукопись, после чего тот уехал. Ученики спросили Дао Луня:

- А что если он издаст эту книгу под своим именем, как вы докажете, что автор вы, а не он?

-Какая разница, под чьим именем дойдут речи небожителей до людей? – ответил Дао Лунь. - Мысли принадлежат не мне, не о своей жизни я писал, не о себе рассказывал. Просто записывая слова, принадлежащие Пустоте, нельзя считать себя их творцом и владельцем. Обманщик же получит по заслугам, бойтесь такой участи!

Однажды вечером, когда Дао Лунь беседовал с учениками сидя в беседке, в саду, один из них спросил его:

- Так ли необходима медитация, чтобы понять свою истинную природу?

Дао Лунь указал ученикам на звезды и ответил:

- В вечерней тишине, когда утихли заботы дня, становится слышен плеск воды на побережье, стрекотание цикад и шум листвы на лёгком летнем ветру. Так и Зов Беспредельного становится слышимым только тогда, когда мир растворится в тишине. И в этой тишине вы услышите его голос!

Глава 5

Каббала.

Запах мирры и горящих светильников привычно витал в воздухе, сопровождая молитву. Колеблющиеся язычки пламени наполняли храм неясными тенями, освещая четырех человек, стоящих кругом. Рабби Акиба громко читал Тору. Бен Азаи тихонько вторил ему, плавно покачиваясь в такт стихам. Два брата – Зома и Иегуда – готовились молча. Дух таинства незримо витал вокруг, наполняя храм и сердца четырех ученых ощущением торжественности и тревоги. Рабби Акиба пытался прогнать тревогу молитвой, утешая себя тем, что Бог слышит его, оттого его голос звучал так необыкновенно громко и торжественно. Окончив молитву, он закрыл книгу и обратился к соратникам:

- Братья! Сегодня мы совершим задуманное! Тайна Тайн ждет нас. Вознесем же молитву! Путь от Безмолвия к Айн Соф – путь неблизкий, но мы готовы!

- Да будет так! – ответили ему друзья.

- Обнимемся, братья и пожелаем друг другу удачи. Да хранит вас Бог!..

Со слезами на глазах от ощущения близости Бога и скорого единения с Ним, все четверо обнялись по обычаю, как перед дальней дорогой, но ведь так оно и было. Они сели кругом, друг напротив друга, рабби Акиба слегка дрогнувшим голосом начал:

- Иах, Господь Сил, Бог Израиля, Бог Живой, Царь Мира, Эль Шаддай, Милостивый и Всепрощающий, Высочайший и Величайший, Пребывающий в Вечности, Чье Имя – Святый Всевышний и Всесвятейший, Сотворивший Вселенную с помощью чисел, букв и звуков, укажи нам путь! Вверяем Тебе наши души, наши мысли и наши сердца! Храни нас в нашем пути!

- Храни нас в нашем пути! – вторили ему.

Дух тревоги усилился. Ощущение присутствия необъяснимого ворвалось в храм, и яркие огоньки завихрились вокруг колонн. Светильники громко затрещали, затрепетали язычки пламени в них. Теперь каждый молился молча, ибо нельзя вслух произносить тайное имя Бога, передаваемое безмолвно со времен Моисея. Но даже мысли оживали теперь в наполненной необъяснимой силой атмосфере храма? и друзья слышали друг друга без слов.

Безмолвные звуки древних тайных формул и имен долго витали под сводами храма. Тела постепенно проявлялись. Языки пламени окутывали четырех смельчаков, наполняли их тела легкостью и необъяснимой силой. Чувство тревоги таяло, исчезало и, наконец, осталось позади. Словно стайка птиц, их души, светлые и невесомые, отправились на встречу с Вечностью…

Бен Иегуда парил в потоках света, но вдруг ощутил, как неожиданно налетевший неведомо откуда вихрь мягко охватил его, закрутил, понес и в яркой вспышке он увидел себя стоящим в большом зале, который весь светился, словно золото и солнечный свет были тем материалом, из которого сделали его стены, пол, потолок и все, что было в нем. Люди из света с суровыми лицами подходили к нему, брали оружие, которое он им протягивал, и тут же выходили из зала. Ощущение полного порядка и дисциплины, и вместе с тем любви и единения царили вокруг и наполняли сердце Иегуды пониманием важности и ответственности. Затем и он в числе последних вышел из зала, влекомый неведомым зовом.

…Бен Зома летел над огромным, насколько видели его глаза, полем, уходящим вдаль. Вид невероятной битвы, открывшийся ему, настолько захватил его дух, что он не мог думать ни о чем. Огромные армии сражались на земле и над землей, сотрясая почву и воздух невероятной мощью. Тела и обломки с вселенским грохотом и звоном падали оземь отовсюду и тут же исчезали, освобождая место новым останкам. Все вокруг было отдано битве! Гигантские машины, колесницы, звери, птицы, клубы пламени и фигуры людей – все сражалось, взрывалось, горело, рассыпалось и исчезало! Зома вдруг почувствовал, как волна ненависти – чужой ненависти – захлестнула его – и страшный удар сбил его с ног…

Рабби Акиба спешил! Он чувствовал Зов и радостно торопился, боясь потерять его ощущение больше всего на свете. Перед ним появился седой старец, сидящий в белом кресле. За его спиной стоял молодой мужчина и приветливо улыбался рабби. Чувствуя, что сердце его радостно забилось и едва переводя дух от волнения, рабби склонился в приветствии.

- Здравствуй, светлая душа! – приветствовал его старец. – Подойди ко мне!..

... Бен Азаи разглядывал висящий перед ним вихрь солнечного света, ослепительно сияющий и подвижный, чувствуя сильное влечение, исходящее от него. Немного поколебавшись, он двинулся к нему… Он шел по омытой светом, вьющейся меж чудесных цветущих садов дороге, чувствуя, что ноги сами быстро и уверенно несут его куда-то туда, где он бывал не раз, где все было родное и знакомое, и где его давно ждут. Возле открытых ворот дома, который он почему-то узнал, хотя никогда до этого не видел, стояли люди, крича и смеясь, и среди них он увидел отца и мать. Люди радостно улыбались, мама со слезами на глазах протягивала к нему руки, а отец вытирал глаза платком, который держал в трясущихся руках…

… Бен Иегуда быстро несся над землей среди Воинов Света. Руки его сжимали молнию, яростно трепетавшую и живую. Впереди была Битва! Первые шеренги с ходу ворвались в клубы тьмы, и тотчас вокруг все заверещало, завыло отвратительно и страшно, удушливая вонь и жара ударили в лицо, охватили тело. Яростно щелкали чьи-то зубы и громыхало железо! Молния в руках рванулась, и ее яростные изгибы ударили во мрак, освещая всполохами отвратительные морды, клювы и клыки, вспыхивающие, визжащие и разлетающиеся в клочья! Воины Света сражались молча и сплоченно. Вдруг Иегуда почувствовал, как его охватила мягкая пелена, и он очутился где-то в стороне от места сражения. Перед собой он увидел брата.

- Зома! – радостно закричал он.

Огромная черная колесница мчалась прямо на Зому. Черная палица, сверкнув металлическим блеском, обрушилась на его голову, и Зома упал.

- Зома – а – а! – молния в руках Иегуды рванулась к колеснице, и та развалилась на пылающие куски.

… Иегуда поднял голову к небу. Над ним висели два облака, занимающие все видимое пространство. Свет и тьма сливались посередине в широкую полосу серого цвета, в которой яростно и непримиримо кипела битва. Но теперь он видел все по-другому: воины исчезли и только потоки сил перемешивались над ним в невероятной вышине. В черной пелене тьмы Иегуда увидел Бога. Мрачное и злобное лицо излучало ненависть. Черные одежды сливались внизу с черным троном, теряясь во мраке. Лишь лицо разглядел Иегуда, чтобы не забыть его уже никогда. В другой стороне сиял лик Бога Света. В ореоле, излучающем любовь, он был такой же, как те воины, среди которых сражался Иегуда. И снова он почувствовал порядок, дисциплину, единение и любовь. Он смотрел на Богов, потом молча опустил голову и побрел туда, где бездыханно лежало тело его брата.

… Рабби Акиба стоял подле старца и смотрел. Он видел своих соратников, видел все, что происходило с ними. Бен Азаи сидел за столом в окружении множества радостных людей, в доме, из которого уже никогда не уйдет. «Он решил остаться с родителями в этом прекрасном мире», - объяснил старец. Рабби видел, как сражается Иегуда, как страшный удар поразил Бена Зома. Его тело теперь нес брат, идя по полю, бывшему полем битвы.

- Они не готовы, рабби! Мы ничем не могли им помочь. Их души были еще недостаточно зрелы и крепки. Теперь ты набрался опыта и знаешь, как учить людей. Ты вернешься и напишешь книгу. Мы поможем тебе. Иди, светлая душа!

…Рабби Акиба открыл глаза. Часть светильников погасла, но сверху проникал серый свет раннего утра. Бен Иегуда растирал грудь и щеки брата. Неожиданно Зома сел, глядя вокруг безумными глазами. Потом, показывая куда-то пальцем, громко захохотал. Уста его извергали бессвязную и непонятную речь.

- Он сошел с ума! – с ужасом воскликнул Иегуда, не сводя глаз со своего несчастного брата. По щекам его потекли слезы. Он закрыл лицо руками.

Рабби Акиба встал и молча, утешающе похлопал Иегуду по плечу, потом подошел к бездыханному телу Бена Азаи. Он повернул его на спину, сложил руки на груди и укрыл платком. Потом достал сидур и начал читать молитву, не обращая внимания на смех и крики Зомы. Когда он закончил, Иегуда поднял голову. Лик его был черен, глаза ввалились, и сам он едва был жив.

- Рабби, я ухожу. Я видел двух Богов – доброго и злого. Теперь я сомневаюсь в правильности нашей религии. Простите меня. Прощайте!

- Прощай, брат мой! – рабби и Иегуда обнялись по обычаю, как перед дальней дорогой, но ведь так оно и было.

Бен Иегуда медленно уходил, поддерживая своего больного брата. Рабби Акиба, ум которого отказывался понимать случившееся, на непослушных ногах с трудом подошел к столу и раскрыл Тору. Покрыв голову, дрожащим голосом, он по памяти, так как глаза его ничего не видели от горя, начал читать:

- Внимай, небо, я буду говорить, и слушай, земля, слова уст моих. Польется, как дождь, учение мое, как роса, речь моя, как мелкий дождь на зелень, как ливень на траву. Имя Господа прославляю, воздайте славу Богу нашему. Он твердыня, совершенны дела Его и все пути Его праведны. Бог верен и нет неправды в нем. Он праведен и истинен…

Глава 6

Конкурс.

Пол, повернув голову на подушке, улыбаясь, смотрел, как мама задёргивает шторы на окнах. Дёрнув висящий под лампой шнурок, она включила торшер, погасила верхний свет, и села рядом с ним на кровать. Пол улыбнулся и крепко прижался к её руке.

- Ну, о чём мы с тобой сегодня поговорим? – Рэйчел, улыбаясь, поцеловала сына и погладила его по голове.

- Мам! А почему ангелы с нами не разговаривают, а только сияют?

- Ну почему же, Пол? Они с нами говорят! Надо только слушать, и тогда поймёшь, что они хотят сказать!

- Нет, я хочу, чтобы они вот так же, как ты, сели вечером возле меня и говорили со мной!

- О чём же ты хочешь с ними говорить? – улыбнулась Рэйчел.

- Мне бы хотелось, чтобы они сказали мне зачем мы живём, и правильно ли всё делаем в своей жизни?

- Ты думаешь, у них есть время на разговоры? Поверь, что в мире происходит столько всего, что тебе и целой жизни не хватит, чтобы всё узнать! А им нужно успевать за всем смотреть, такая уж у них работа!

- Неужели у них совсем нет времени? – Пол, удивлённо смотрел на маму.

- Уж поверь, Пол, чем старше человек становится, тем меньше у него времени остаётся на свою жизнь, мы ничего не можем сделать, так устроен мир. Думаю, что у них там на разговоры времени совсем нет, это уж точно! По крайней мере, у них нет времени летать к маленьким любопытным мальчикам и сидеть возле их постели, чтобы болтать с ними весь вечер.

- Жаль! Я бы спросил у них, почему одни люди хорошие, а другие - плохие.

- Пол, малыш, и кто же плохой, по твоему мнению? – Рэйчел, смеясь, потрепала сына по голове.

- Да так, я просто хотел спросить…

- Ну хорошо. Если ты хочешь что-то узнать - спроси, и они ответят.

- А чем они там так заняты?

- О, поверь, у них полно забот!

- Когда они приходят ко мне, я просто чувствую, что они чего-то хотят, чувствую их желания. Это похоже на разговор без слов. Они иногда говорят со мной, но я не всегда их понимаю. И ещё мне иногда становится чуточку страшно, когда приходят злые. Но я стараюсь не бояться.

- Пол, тебе десять лет, но ты уже большой! В моём маленьком мальчике живёт совсем взрослый мужчина! Я до сих пор не понимаю, как это у тебя получается? Помнишь, как ты напугал меня, когда показал это в первый раз?

Пол засмеялся:

- Да! Конечно помню! Я сказал тогда: «Мы можем это спросить у бабушки!».

- Да, и тут она заговорила со мной из тебя! Я чуть не умерла тогда от страха!

- Это совсем не страшно, мама! Когда мне нравится тот человек, который ко мне пришёл, и я знаю, что могу ему помочь, я разрешаю ему побыть на моём месте, и он тогда видит всё как я, моими глазами! И иногда говорит.

- А где же ты в это время?

- Я рядом с ним! Я его вижу и слышу.

- И тебе не страшно?

- Совсем нет! Со мной мои ангелы, они защищают меня.

- И ты их видишь?

- Они как свет! Они как солнце! Они летают вокруг меня, и с ними никогда не бывает темно! Только они не говорят со мной, как люди.

- Зато я говорю с тобой! И Шейна! И много других людей, которые тебя любят, мой малыш!

- Мама, я оченьтебя люблю! Ты ведь всегда будешь со мной?

- Конечно! Мы всегда будем вместе, разве ты не знаешь?

- И Шэйна тоже?

- Конечно же, Шэйна тоже будет вместе с нами, она же твоя сестра, и я вас обоих очень люблю! И что бы я без вас делала? Но чтобы так было всегда, Пол, никогда никому не рассказывай, что с тобой происходит. Это важно, иначе нас с тобой разлучат, и мы никогда больше не увидимся!

- Я помню, мам. Я никому не скажу.

- А ты не волнуешься по поводу завтрашнего конкурса?

- Нет, мама! Я только рад. Так у меня есть возможность удивлять людей. Они радуются и становятся лучше и добрее. В их жизни совсем нет чудес!

- Тогда давай спать, мой маленький Гудвин! Завтра тебе предстоит показать ещё одно чудо! Спокойной ночи, малыш! Я тебя люблю!

- Спокойной ночи, мама! И я тоже тебя люблю!..

- Пол! Пол! Ты слышишь меня? – Сквозь пелену сна тихий голос проник в сознание.

- Да! – Ответил Пол, и увидел себя стоящим в своём концертном смокинге перед высоким красивым домом на большой зелёной лужайке.

- Здравствуй, Пол! – Услышал он голос и обернулся.

Перед ним стоял Фрэнк Синатра. Он был одет в чёрный костюм с бабочкой, сияющее молодое лицо расплылось в открытой весёлой улыбке:

- Как дела, малыш?

- Всё отлично, мистер Синатра! Вы звали меня?

- Да, приятель! Наши планы на завтра изменились. Мы должны были спеть с тобой «Мой путь»?

- Точно, Фрэнк, а что не так?

- Очень жаль, малыш, если я тебя расстрою… - лицо музыканта погрустнело, -но меня попросили помочь одному человеку…

- Если это так важно, мистер, тогда давайте сделаем это!

- Ты удивительный человек, Пол Спенсер! Вот тебе моя рука! – Синатра растроганно пожал Полу руку. – А теперь тебе лучше войти в этот дом. Там ты всё узнаешь! Пока, приятель! Мы с тобой обязательно споём в следующий раз!

- Пока, Фрэнк! До встречи!

Пол повернулся к дому и шагнул на белоснежное каменное крыльцо…

- Интересный сон! Всё как наяву! Где это я? – Пол огляделся.

Он знал, что находится в большой комнате, но всё, что окружало его, он видел словно под водой - предметы и обстановка расплывались, теряли очертания. Пол с интересом оглядывался, пытаясь понять, где он оказался. Его внимание привлёк большой светлый предмет на стене. Пол изо всех сил старался его разглядеть и подошёл поближе. Предмет начал проявляться из плывущего, словно горячий воздух, морока сновидения. Он понял - это гитара! Конечно же, на стене комнаты висит гитара! Это было так очевидно, что Пол улыбнулся. Всё вокруг, и предметы, и обстановка, теперь начали проступать из миража и обретать ясные и чёткие очертания! Пол увидел себя стоящим в большой комнате. Старинные книжные шкафы, кожаный диван с висящими над ним большими часами с боем, стол со стоящим на нём кофейником, на спинках некоторых стульев висела одежда. Несмотря на этот небольшой беспорядок, комната была очень уютной, и именно беспорядок придавал ей уют! Оглядываясь, Пол увидел стоящий в углу белый рояль. Подойдя к нему, он обнаружил лежащие на нём нотные тетради. Верхняя была раскрыта, и в самой верхней строке Пол прочитал: «Для Эвелин».

- Кто такая Эвелин? – подумал Пол.

- Это моя жена! – Услышал он раздавшийся позади молодой мужской голос.

Пол быстро повернулся, но никого не увидел.

- Привет! – Спокойным голосом продолжал невидимый собеседник.

- Здравствуйте, мистер! Простите, не знаю вашего имени! – Ответил Пол, с удивлением отмечая, что не чувствует страха или волнения.

- Меня зовут Энди!

- Привет, Энди!

- Что ты здесь делаешь?

- Я просто гуляю! Я и сам не знаю, как здесь оказался! Прости, Энди, если я не вовремя, или мне нельзя здесь находиться! Я, пожалуй, пойду!

- Нет, нет! Ты ведь знаешь, что это сон, поэтому, прошу, останься ещё ненадолго!

- Как угодно! Но я тебя не вижу, я не знаю, почему!

- Это потому, Пол, что ты спишь, а я нет! Я живу здесь!

- Откуда ты знаешь моё имя?

- Это неважно, поверь! Имя не самое важное в человеке!

- Я тоже так думаю, Энди! Мистер Синатра сказал мне, что в этом доме кому-то нужна моя помощь? Случайно, ты не знаешь кому?

- Помощь нужна мне, Пол!

- Отлично! Я с радостью помогу, если для меня это возможно. Но почему я всё-таки не вижу тебя?

- Это долгий и не очень приятный разговор для такого юного джентльмена, как ты, поверь! А у нас с тобой осталось очень мало времени!

- И нам не стоит его терять? – спросил Пол.

- Ты умный мальчик! – похвалил его голос. – Итак, слушай! У меня есть просьба к тебе! Ты сможешь завтра помочь мне в одном очень важном для меня деле?

- Конечно, я постараюсь! А что нужно сделать?

- Ты сможешь завтра спеть другую песню?

…Ложка равномерно ныряла в тарелку хлопьев с молоком, но Пол не чувствовал вкуса. Тело завтракало само, отдельно от него. Пол думал о том, что видел этой ночью. «Всё это очень странно и интересно! Значит, там обо мне знают? Они, скорее всего, говорят обо мне. Наверное, даже следят за моими делами, моей жизнью? Мама ведь читала мне в Библии, как Иисус говорил, что даже волосы на наших головах сосчитаны! Наверное, это так, иначе откуда Энди Майлс мог обо мне узнать?».

На улице, возле дома, прозвучал громкий сигнал автомобиля.

- Пол! Это за нами! – Рэйчел выглянула из окна. – Дети, давайте собираться!

- Мама, я уже не ребёнок! – заявила Шэйна.

- Шейна, не сейчас! Нас ждут!..

Пол поставил пустую тарелку в раковину и надел смокинг, висевший на спинке стула.

Автомобиль подъехал к зданию с эмблемой телекомпании Си-Би-Эс и надписью «CBS Corporation». К автомобилю быстро подошёл высокий мужчина в чёрном костюме:

- Пол Спенсер? Миссис Рэйчел? Добрый день! Идёмте, я провожу вас до вашей гримёрной.

Молодая симпатичная девушка нарумянила Пола, напудрила его лицо, слегка набриолинив волосы, уложила их «на пробор», и ушла, взяв у Пола автограф.

Шейна наклонилась к брату:

- Какой ты теперь красивый, братишка! Тебе что-нибудь нужно?

- Нет, Шейн, спасибо! – ответил Пол.

- Пол Спенсер! Ваш выход через семь минут! – сообщил появившийся в дверях ассистент режиссёра.

- Идём, малыш! – Рэйчел немного побледнела. – Храни тебя Господь!

Они прошли по коридорам к сцене, и остались стоять с несколькими конкурсантами и ассистентами за занавесом, откуда прекрасно было видно всё, что происходило на сцене. В динамиках гремел голос популярного ведущего всех последних конкурсов Алекса Берни, и сам он стоял тут же с микрофоном в руке, провожая предыдущих конкурсанток в блестящих плащах и цирковом трико:

- Пожелаем удачи этим прекрасным и, несомненно, талантливым девушкам! Лично я верю, что их ждёт прекрасное будущее на сцене! А у нас, дамы и господа, новый участник! Я предвкушаю тот восторг, которым взорвётся сейчас этот зал!

Рэйчел сжала плечи Пола, стоя позади него, но его тут же перехватил ассистент режиссёра:

- Миссис Спенсер, позвольте!

Он подвёл Пола к самому краю занавеса и держал за плечо, ожидая нужный момент.

- Ну что ж, дамы и господа, сейчас на сцену выйдет человек, которого вы все прекрасно знаете. И не только присутствующие в зале, но и наши уважаемые телезрители прекрасно знают его имя! Итак, стремительно набирающий популярность, несмотря на свой очень юный возраст! - Алекс нарочито подчеркнул интонацией слово "очень". - Пародист и имитатор самых разных голосов, для которого не существует звуков, которые он не смог бы воспроизвести!

Зал взорвался аплодисментами, зрители уже поняли, о ком говорит ведущий.

- Да, да, да! Вы уже поняли, что сейчас на сцену выйдет наша юная звезда Пол Спенсер!!

Под шквал аплодисментов и радостные крики Пол вышел на сцену. Главный судья конкурса, Джейсон Айзекс, наклонился к стоящему перед ним на столе микрофону и со звуками его голоса шум в зале утих.

- Привет, Пол! Как дела?

- Привет! Всё хорошо, а у вас?

Зал рассмеялся: маленький мальчик держался с достоинством, как взрослый мужчина. Джейсон улыбнулся:

- Пол, тебя уже все знают! Скажи, а чем ты занимаешься в жизни, я имею в виду - не на сцене? Дома у тебя есть хобби? Ну, кроме твоих замечательных пародий, конечно? Ты может быть, рисуешь, или играешь в футбол, или, может, увлекаешься игрой на музыкальных инструментах?

- Да, я занимаюсь музыкой! А ещё хожу в колледж, читаю книги, пою, помогаю маме и тёте.

- Как зовут твою маму?

- Рэйчел!

- Она сегодня здесь, с тобой?

- Да, она и моя сестра Шэйна!

- А твой отец сегодня с вами?

- Нет, он далеко, на другом краю земли.

- Ты, наверное, хотел бы путешествовать с ним? Чем он занимается?

- Нет, с ним не хочу. Он военный. Я не люблю войну.

Зал заполнил смех и овации. Кто-то закричал:

- Браво, Пол!

- Молодец!

- Так держать, Пол!

Джейсон, улыбаясь, поднял руку, и зал успокоился.

- Ну что ж, Пол! А что ты сегодня нам споёшь?

- Я хотел спеть одну песню, - Пол замялся, - но теперь я хочу другую...

Зал заволновался, Джейсон снова взял микрофон:

- Пол, ты ведь знаешь, что так нельзя? По правилам конкурса ты сам выбираешь песню, привозишь к нам в студию свою фонограмму...

Сидящая рядом с ним второй судья конкурса, Эвелин Майлс, наклонилась к нему:

- Джейсон, ты слишком строг! Пусть выберет песню!

Зал зашумел, но Джейсон снова поднял руку, успокаивая зрителей:

- Ну хорошо, учитывая все обстоятельства, Пол, пожалуй, сегодня мы сделаем для тебя исключение... А какую песню ты хотел бы нам спеть?

- Песню Энди Майлса "Я всегда думаю о тебе".

Улыбка сползла с лица Эвелин Майлс, Джейсон тоже удивлённо вскинул брови. Пол, видя их реакцию поспешил добавить:

- Эту песню поют давно! У вас она должна быть! Мне нужна именно эта песня!

Зал вновь удивлённо зашумел.

- Пол, это прекрасная песня, в другом случае я бы сказал, что ты пока ещё мал для неё, но ты уже доказал нам свой талант... - Джейсон приложил к своему уху наушник. - Сейчас наш звукооператор посмотрит, есть ли у нас такая фонограмма... Но, Пол, надеюсь, ты знаешь, кто сидит от меня по правую руку? Это миссис Эвелин Майлс!

Зал разразился аплодисментами. Эвелин улыбнулась, поворачиваясь к залу и кивнула в знак благодарности.

- А ты знаешь историю песни, которую ты выбрал? Знаешь, что Энди Майлс посвятил её своей супруге, которая будет теперь её слушать в твоём исполнении? - Зал вновь зааплодировал. - Ты справишься? Ты уверен в себе?

Рэйчел и Шэйн за кулисами удивлённо взглянули друг на друга:

- Что он делает, Шэйн? - прошептала Рэйчел.

Побледневшая Шейн ответила:

- Я не знаю, мама!

- Миссис Майлс будет оценивать твоё мастерство, и если ты выступишь неудачно, ты выбываешь из конкурса! Ты понимаешь? – продолжал Джейсон.

- Да! Мы хотим спеть эту песню. Для неё! - Пол покраснел, его покачивало от возбуждения.

Зрители вновь зааплодировали и тотчас инициативу перехватил Алекс Берни:

- Джейсон, Джейсон! - Торопливо застрекотал он в микрофон. - Ты уже изрядно напугал нашу маленькую звезду! Итак, уважаемая публика, только что режиссёр сообщил мне, что фонограмма готова! Пол, а чьим голосом ты будешь исполнять эту песню?

- Алекс! Пол только что, прямо на наших глазах, изменил свою программу и выбрал новую песню. Мы ждём импровизации! Вперёд, Пол! - Джейсон положил микрофон.

- Итак, дамы и господа! Наконец у нас всё готово и сейчас мы услышим песню "Я всегда думаю о тебе" великого Энди Майлса, которую исполнит для нас Пол Спенсер! Под ваши аплодисменты!

Зазвучала музыка, от которой у миссис Майлс на глазах вдруг навернулись слёзы и сдавило грудь так, что дышать стало трудно. Она опустила глаза к своим бумагам: "Да что со мной случилось, я ведь уже сотню раз слышала это после... после Энди? Старею?". Она двинула пальцами листы, лежащие перед ней на столе, и почувствовала, как же ей захотелось прямо сейчас вырваться из этого зала, в котором вдруг стало так душно, и в котором сейчас будут петь песню Энди! Ту самую песню. Их с Энди песню…

Вот завершился проигрыш, с которого она начиналась, зазвучал первый куплет… Вдруг произошло то, что заставило миссис Майлс поднять глаза на маленького мальчика, стоящего на сцене. То, что заставило весь зал вздохнуть в изумлении...

... Они были здесь, вокруг него... Пол это чувствовал. Кто-то из них слал мысли о наградах, титулах, богатстве. Кто-то кипел злобой, кто-то сиял так, что в глазах становилось светло, как днём, даже когда они были закрыты, кто-то звенел и переливался музыкой космоса и глубокой гармонией любви. И вот – он, тот, кто был с ним в его сне. Он пришёл, как лучший друг, даря покой и счастье. "Он пришёл за обещанным!" - понял Пол и улыбнулся.

"Ночь опустилась на спящий город,

Любовь моя!

Луна сияет для всех влюблённых,

Счастливая!".

Высокий, сильный баритон, знакомый каждому в этом зале, зазвучал со сцены, но - на ней был только маленький мальчик! Зал замер в изумлении!

"Ты, улыбаясь, мне помахала

Рукой в ответ,

Но как боюсь я – вдруг ты мне скажешь:

- О, нет, нет, нет!".

Зрители восторженно зааплодировали, но аплодисменты тут же стихли – все жаждали услышать чудо!

- Это Энди… - прошептала Эвелин Майлс срывающимся от волнения голосом. - Это Энди!

"Ты - та, кого искал и днём, и ночью,

Ты – та, кому признаюсь, не тая,

Я сделаю всё так, как ты захочешь,

Ты моё счастье, любовь моя!".

Джейсон, открыв рот от удивления, смотрел то на неё, то на сцену. Люди в зале удивлённо качали головами, возбуждённо перешёптывались, раздавались восторженные возгласы, телеоператоры развернули камеры в зал, показывая всей стране, как некоторые впечатлительные дамы в возрасте вытирали глаза.

«И каблучки вновь застучали

По мостовой,

Идёшь, держа меня под руку,

Но не со мной!».

- Боже мой, это Энди! - прижав руки к груди, шептала миссис Майлс.

За кулисами, рядом с остолбеневшим Алексом Берни, крепко вцепившись друг в друга, не сводили глаз с Пола Рэйчел и Шэйн. Гримёры, ассистенты, рабочие сцены осторожно, с любопытством выглядывали из-за кулис.

«Как мне прогнать вечерний холод

Из этих глаз?

Любимая, о чём грустишь ты

Со мной сейчас?».

Эвелин Майлс не вытирала слёз.

- Это Энди! - повторяла она одними губами.

"Твой взгляд всегда со мной - и днём, и ночью!

Ты – та, кому признаюсь, не тая,

Я сделаю всё так, как ты захочешь,

Ты моё счастье, любовь моя!".

Миссис Майлс помнила, когда Энди впервые спел ей эти строки, улыбаясь и глядя в её глаза. Потом песня целый год возглавляла всевозможные хит-парады, её пели на всех радио и телеканалах, но тогда… Тогда он сидел в кресле, в майке и шортах, держа на коленях гитару, тёплый ветер из открытых окон колыхал лёгкие шторы, а на журнальном столике лежал исчерканный листок, и он почти не смотрел в него, когда пел. Он, улыбаясь, смотрел в её глаза. В конце песни были такие слова: "Ты моё счастье, любовь моя!", но Энди в шутку тогда спел: "О, Эвелина, любовь моя!".

… Кто был этот мальчик, голосом её Энди поющий сейчас со сцены? Это был голос Энди Майлса, Эвелин не сомневалась в этом ни секунды. Что здесь происходит, что? Первый шок прошёл, и миссис Майлс могла теперь думать. "Он очень талантлив, этот Пол Спенсер. Этот мальчуган щедро одарён природой!". Она наклонилась к Джейсону:

- Это невероятно! Он... он - гений!

- Да! Такой голос! - Джейсон с округлившимися глазами качал головой, глядя на сцену.

"О, Эвелина, любовь моя!" – пропел Пол. Последние слова песни утонули в овациях, последние звуки мелодии растворились в криках и свисте возбуждённых зрителей. Миссис Эвелин Майлс в изумлении, не в силах вымолвить ни слова, не отрываясь смотрела на Пола.

Зрители встали со своих мест, дружно аплодируя. Но со сцены всё ещё звучал голос Энди Майлса:

- Любите друг друга, друзья мои! Любите и прощайте друг друга! Будьте всегда вместе! Будьте всегда счастливы, это в ваших силах!

Из-за кулис выскочил Алекс Берни:

- Вот он! Вот он - восходящая звезда нашей эстрады! Маленький человек, обладающий великим талантом, невероятный голос которого только что ещё раз доказал, что для его возможностей нет границ! Приветствуйте, друзья, нашу звезду - Пол Спенсер!!!

... Пол прощался. Он чувствовал усталость, любовь и благодарность. Он устал, но то, чем его одарили, стоило той усталости. Крики и рукоплескания были где-то очень далеко, а тот, кто уходил как лучший друг, был безмерно счастлив и благодарен, и это было лучшей наградой!

Глава 7

Последнее испытание.

Сталь и золото доспехов ярко пылали на солнце. Дорожная пыль покрывала лицо и волосы коленопреклоненного всадника. Его свита стояла чуть поодаль, держа в узде уставших, взмыленных лошадей, также покрытых пылью. Солдаты с уважением и интересом разглядывали того, перед кем преклонился их начальник.

-Правитель, зная о любви народа к вам и помня ваши заслуги перед ним, призывает вас занять пост его советника… - говорил опустившийся на колено всадник, обращаясь к человеку в белых одеждах.

Учитель задумчиво слушал длинное послание, молча прислушиваясь не к словам, но к чему-то отдаленному, слышимому только ему. За его спиной, возле увитого плющом входа в пещеру стояли его ученики и с интересом наблюдали за происходящим.

Когда всадник окончил свою речь, Учитель обратился к нему:

- Встань и слушай! Я желаю твоему правителю долгих лет жизни, прожитых в счастье, добре и справедливости, но не могу стать его советником, ибо в моих советах нуждаются все люди, населяющие эти земли. Служить же одному человеку в ущерб всем другим значило бы для меня нарушить Волю Меня Пославшего. Но я отдам своего ученика в услужение государю. Есть среди моих воспитанников один, что годен для такого поста. Он умен, рассудителен и обладает достаточной мудростью для дел государственных. Подойди, Клион!

Высокий худой юноша отделился от других и приблизился к Учителю. Тот обнял его и сказал с грустью:

-Иди… и помни о моих наставлениях!

-Благодарю вас! Прощайте, Учитель!

Попрощавшись со своими товарищами, Клион вскочил на подведенного к нему коня…

Когда кавалькада рысью исчезла за облаками пыли, Учитель вернулся в грот. Ученики восторженно обсуждали происшедшее, следуя за ним, неся дары правителя, переданные посланником. Учитель внимательно слушал, что они говорят и, когда шум немного утих, тихо промолвил:

-Молчите, ибо дни наши скоро растают, как туман на склоне гор, когда солнце поднимается на небосвод…

- Что вы говорите, Учитель?

-Клион был одним из нас, но теперь он там, где было предначертано ему быть еще до его рождения! Создатель призывает нас и уже уготовлены нам места у Трона Его, ибо первое, что сделает Клион, обретя власть – отправит нас на казнь! Все мы будем убиты!

Мертвая тишина обрушилась на всех. Ученики изумленно смотрели на Учителя, друг на друга, не веря своим ушам. Потом все разом заговорили:

- Но почему, Учитель?

-Разве возможно такое?

- Он был нашим другом!

- Мы ведь всегда все делали вместе!

-Клион искал путей к власти и не мог не придти к нам. – ответил Учитель. – Все дни, что он был с нами, я старался изменить его, но он не мог измениться, ибо такова была его судьба. Не в наших силах изменять судьбы мира.

Шум голосов наполнил пещеру. Учитель устало склонил голову и удрученно слушал своих учеников.

-Учитель, почему вы так поступили?

-Надо вернуть его! Надо сообщить правителю, что Клион – жестокий человек и не должен занимать такой пост!

- Нам надо бежать, Учитель!

- Но почему он так поступил?

-Ваши шутки всегда больно ранили его самолюбие. Он ненавидел всех нас, но ради своей цели был готов вытерпеть все. Он знал, что его жизнь скоро изменится, и теперь торопится к своей другой, новой жизни. Но он горит мщением и ненавидит нас.

- Что же делать, Учитель? Что нам делать?

-Готовиться! Вы многое знаете, многое умеете, но теперь нам предстоит главное, последнее испытание в нашей жизни!

-Учитель, вы не должны умирать!

- Вы должны бежать!

- Нам всем надо бежать!

-Клион предал нас, но мы уйдем в Западные земли, к другому правителю!

Учитель покачал головой, глаза его вспыхнули:

-Почему же вы не слышите меня? Разве все эти годы не я учил вас?! Почему вы всегда слушали меня, но не в этот день? Врата Света открываются перед вами, а вы, маловерные, вы не готовы выдержать последнее испытание?! Мой Отец призывает вас, но вы желаете жить жизнью суслика, прячущегося в нору, когда даже тень ласточки коснется его! Поистине, время испытаний обрушилось на наши головы!..

Он вскочил, покраснев от негодования:

- Я вновь спрашиваю вас, внимательно ли вы меня слушали? Помните ли вы о том, что смерть грозит лишь трусам, а сильных она просто ждёт?- Он вытянул руку, указывая на вход в пещеру, возле которого все еще стояли дары, привезенные посланником правителя. - Те из вас, что хотят, могут уйти… Но знайте, что я не уйду с вами, и не стану простирать руки своей, чтоб оградить вас от несчастий, невзгод и лишений, ожидающих вас! Уходите, спасайте свои жизни!.. Я остаюсь! – Учитель опять опустился в свое кресло и закрыл глаза рукой.

Грот, тысячи дней и ночей бывший им пристанищем, погрузился в молчание. Тихо потрескивал огонь в очаге. Сегодня Клион ходил за хворостом для него – вспомнили многие, и видели уже другое пламя – обжигающее и убивающее…

А мысли Учителя были далеко. Он чувствовал леденящий душу, проникающий в самые далекие ее закоулки, холод дыхания Вечности, а перед его глазами была выжженная зноем дорога, уходящая в горное ущелье, и огромный столб пыли, вздымающийся за стремительно несущимися всадниками…

Глава 8

Притча о красках.

В далёкой-далёкой галактике… а может, не в галактике, а в каком-нибудь её параллельном мире, находился этот очень странный и необъяснимый мир. Почему странный? Представьте себе, что по невиданным улицам, между необычных домов, в необъяснимых машинах и просто пешком ходили, ездили, бегали, прогуливались обыкновенные тюбики, да-да, обыкновенные тюбики с красками, которые есть у любого художника. (Я предупреждал, что этот мир очень странный и необъяснимый!). А ещё необъяснимым было то, что тюбики друг друга… как бы это помягче сказать... недолюбливали, что ли? И это несмотря на то, что все они жили в одном мире!

.

Они важно прохаживались этакой специальной походкой, чтобы показать какую-то свою особенность и непохожесть, чванливо поглядывая на такие же тюбики вокруг, а со всех сторон в этом непонятном и очень странном мире грохотала в уши реклама: «Суперновые этикетки только для вас!! Супернеобычные колпачки для супергероев!!! Вы достойны большего! Вы достойны лучшего!! Вы этого достойны!». И на многих тюбиках красовались эти самые цветастые суперэтикетки и колпачки.

Но самое поразительное, что мир, в котором жили эти тюбики, был чёрно-белый! Да-да, чёрно-белый! Хотя, справедливости ради, надо сказать так – он БЫЛ чёрно-белый, потому что однажды в этот мир пришёл Создатель! Он посмотрел на этот глупый мир, посмеялся над чванством и самодовольством жителей и – начал брать тюбики и давить из них краски на палитру! Что тут началось!!!

- Что такое?! – возмущённо кричали тюбики, вырываясь из рук Создателя, - Вы не имеете права!

- Отпустите меня!

- Спасите, убивают! – кричали самые истеричные.

.

Многие тюбики с удивлением и страхом увидели, что внутри них, оказывается, есть то, что Создатель называл «краска»! И теперь они изумлённо наблюдали, как Создатель раскрашивал их мир взятыми из них красками, ошарашенные мыслью, что, оказывается, не только их этикетки могут быть цветными и красивыми, но и мир вокруг! Вы, конечно же, представляете, дорогой читатель, как именно Создатель раскрасил тот мир, потому что каждый из нас где-то глубоко в душе знает, как выглядит мир, который прекрасен, и в котором могут поселиться счастье и любовь!

.

Конечно же, не сразу все жители того мира приняли изменения, пришедшие в их жизнь. А многие из тех, кому всё же понравились новые цвета, очень гордились тем, что именно их краской раскрашено небо, Солнце, вода, трава. Некоторые кричали, что ни за что не позволят смешивать свою краску с чужими, но ведь Создателю лучше знать, какие именно краски нужны для созданного Им мира, который до сих пор оставался чёрно-белым только из-за глупости его жителей.

.

И вот, когда труды Создателя были закончены, мир наполнился тишиной! Глубокой, бесконечной тишиной! На деревьях, на крышах, на траве сидели тюбики, изумлённо таращась на новый, ослепительно прекрасный мир, сияющий чистотой и красотой, которую они так долго прятали в себе, и которая теперь вырвалась на свободу и служила всем!..

.

Оставим же теперь, дорогой читатель, этот странный мир, жителям которого понадобится ещё много времени, чтобы измениться внутри так же, как их мир изменился снаружи, и вернёмся на нашу благословенную Землю!..

Глава 9

Притча о Майе.

Литературная обработка буддийской притчи.

Однажды Гаутама и его ученик Ананда отправились в далёкий путь. Жажда мучила их уже долгое время, но, несмотря на это, они, как и подобает людям духовным, беседовали о смысле жизни.

- Учитель! - обратился Ананда к Будде. - Объясните мне, какова природа Майи? Что она такое?

- Это великая тайна, друг мой, открывающаяся немногим. Не думаю, что ты сейчас готов понять её! Не спеши. Ананда!

- Прошу, Учитель, расскажите мне! Я постараюсь понять ваши слова!

- Я устал, Ананда. - ответил Гаутама. - Давай немного передохнём. Смотри, ты видишь - в той стороне какая-то деревня. Будь добр, сходи туда за водой, а я подожду тебя здесь.

С этими словами Будда опустился на песок под большим деревом и прислонился спиной к его тёплой коре. Ананда отправился в деревню, виднеющуюся вдали, немного раздосадованный тем, что Учитель не спешит учить его. По пути он размышлял о природе иллюзий, их смысле и необходимости, обдумывал вопросы, которые он задаст Гаутаме, когда вернётся. Не переставая предвкушать предстоящую беседу с Учителем, Ананда подошёл к крайнему дому и постучал в дверь. Когда та отворилась, на пороге изумлённый Ананда увидел девушку. Она была так красива, что Ананда позабыл обо всем на свете, поражённый её очарованием. Девушка пригласила его в дом, и он целый вечер проговорил с её отцом, не сводя глаз с красавицы. Отцу девушки понравился умный и весёлый парень, и, когда на следующий день тот попросил отдать дочь ему в жёны, он ответил согласием. Ананда был так счастлив своей новой жизнью, что никогда и не вспоминал о прошлом. Его дети помогали ему в поле и в домашних делах, он и сам охотно приходил на помощь соседям, откликался на любую просьбу, так как был сведущ и в науках, и в грамоте, и в целительстве. Ум и сила прославили его, и вскоре было трудно найти в тех краях человека более известного своими добродетелями, чем Ананда. Так прошло много лет. Его тесть умер, Ананда унаследовал его поля, скот и множество другого имущества, и жил очень счастливо в своём доме с женой и детьми. Так, окружённый всеобщей любовью, в достатке, в счастливых заботах о большом хозяйстве, жил он, не считая своих лет. Как-то вечером, когда Ананда нянчился со своими внуками, в дверь дома кто-то негромко постучал. Ананда отворил дверь и увидел на пороге Гаутаму. Улыбаясь. Будда обратился к нему со словами:

- Ананда, друг мой, почему же ты не несёшь мне воду?

Глава 10

Танец.

За окном накрапывал мелкий дождь, тихонько, словно опасаясь, что кто-то может спать, постукивал по стеклу. Люба сидела в кресле напротив окна и смотрела на низкое серое небо и мокрые ветки, на которых все еще оставались листья. Грусть накатывала на нее тяжелыми, изнуряющими волнами, но она боролась. «Все! Хватит!» – упрямо мотнув головой, она закрыла глаза и откинулась в кресле. Снова перед собой она увидела гимнастический зал и мужчину в одежде индийского танцовщика, который объяснял в камеру особенности замысловатых движений, а симпатичная девушка в сари под звуки индийской музыки их демонстрировала. Но теперь вместо этой девушки она видела себя танцующей в этом зале. Босые ноги чувствовали прохладу пола, звенели бусы и браслеты на ногах и запястьях, музыка заставляла кружиться и Люба делала прямо в кресле какие-то невероятно красивые и сложные движения руками и головой, не открывая глаз, ощущая во всем теле легкость и неповторимое блаженство. В который раз она чувствует их, танцуя там, в этом зале! Ради этого ощущения можно отдать все! Нет, никогда она не прекратит свои занятия. Чувство, что в конце пути ее ожидает нечто, что изменит все, не покидало ее с самого начала занятий и Люба - танцевала! Диск с индийскими танцами ей подарила Наташка, единственная ее подруга, с которой они дружили с детства, и теперь, вот уже полтора года Люба учит эти красивые движения и танцует. «Как же это там?» – она никак не могла вспомнить одно движение. Она схватилась за ободки на колесах и быстро подкатила кресло к телевизору. Диск лежал в тумбочке на верхней полке, чтобы ей не приходилось сильно наклоняться с кресла. Вставив его в проигрыватель, Люба отъехала немного назад, чтобы лучше видеть. Понажимав кнопки на пульте, она нашла на диске нужное место и посмотрела его несколько раз, повторяя движения снова и снова. Обучение подходило к концу, но Люба гнала от себя мысль о том, что же делать дальше. Ожидание чуда придавало какой-то смысл ее жизни, и она боялась, и верила…

Выключив телевизор, Люба повторила все заново. Танец был завершен. Удовлетворенная своей маленькой победой, она почувствовала прилив сил. Хотелось с кем-то поделиться радостью, и она покатила кресло к двери, и уже взялась за ручку и приоткрыла дверь, но вдруг остановилась. До нее доносились обрывки разговора. На кухне разговаривали мама и бабушка.

- Ой, мам! Боюсь я за нее! Из подружек вон, одна Наталья ходит, все поразбежались.

- Ничего, Наташка одна десяти стоит!

- Притащила ей диск этот!

- А я что говорю? Любашка то как ожила! Не узнать!

- Так я и боюсь теперь! Нарисует себе эту точку на лбу и водит руками, танцует!

- Мила моя! Вот если бы она букой сидела по углам, тогда бы бояться надо было. Что ты такое говоришь? Другая бы без отца оставшись, да инвалидом, что бы делала? А Любашка не сдалась! Наша порода!

- Да я разве что говорю?

- Не плачь, доченька, не плачь. О Любочке лучше пекись!

- Да я и так все ночи только о ней и думаю…

Люба стиснула в руках холодные металлические обода и отъехала на середину комнаты. «Ах, мама, мама! Миленькая моя мамочка, как же я люблю тебя и бабушку! Но чем же вы еще можете мне помочь? Вы сделали все, что могли. Теперь я сама, я должна сама…» Она тряхнула головой, тут же взяла себя в руки и постаралась расслабиться. Несколько раз этим летом ей виделось, что она танцует где-то среди людей, но лица их она видела смутно. Танец был другой, она не помнила его движений, но, видимо, их знало ее тело! Оно само все делало! Люба помнила тот восторг, который вызывал ее танец у зрителей. Помнила музыку, она и сейчас звучала у нее в ушах, она могла слушать ее в любой момент, по желанию! Запахи тоже запомнились, но до этого она нигде и никогда не ощущала их! Что же происходит? Наверное, чудо… Люба опять видела смутные очертания деревьев, зданий… она устала…

Вечером мама с бабушкой помогли ей переодеться и перебраться на постель. Люба старалась развеселить маму, болтала, шутила и сама весело смеялась. Они долго разговаривали. Когда свет погас, она лежала, мысленно повторяя танец, и незаметно уснула…

…Босыми ногами она ощутила теплую землю, почувствовала тяжесть браслетов на руках и ногах, вдохнула уже знакомый, тягучий и влажный воздух, наполненный ароматом цветов, который невозможно забыть и невозможно спутать ни с чем. Зазвенели струны ситара, ударил барабан и тягучей, такой же влажной, как воздух мелодией всколыхнула душу, позвала куда-то флейта. Ноги сами сделали какое-то непостижимое движение, за ними руки, и вот уже все тело вторило музыке своим ритмом! Протяжный голос затянул песню, ситар звонко разорвал небо короткими стремительными аккордами, звуки и движения слились воедино, и вся Вселенная отзывалась теперь легко и подвижно! Слова песни неожиданно стали понятны ей и проникали в самое сердце: «Я дома. Мои уши внимают звукам музыки и голосов. Я иду по коридорам к тебе. Я знаю - ты здесь. Я знаю - ты со мной. Я вдыхаю аромат благовоний и горячего масла горящих светильников. Я дома. Я знаю - ты со мной. Твоя сила поддерживает меня. Твоя любовь окутывает меня. Каждое мгновение, каждый удар сердца, каждый вдох - ты со мной. Ты знаешь мою боль - это твоя боль, ты знаешь мою радость - это твоя радость. Моя жизнь - твоя, мое сердце - твое. Я - дома. Ты - со мной». Люди стояли вокруг, радостно подпевая и хлопая в ладоши, а Люба танцевала для них, не думая и не стараясь, а только боясь потерять то радостное ощущение единства с чем-то безграничным и бесконечным, существующим везде и всегда, чем-то гораздо большим, чем жизнь, тем, из чего и выходят и музыка, и танец, и все, чем живет дух человеческий. Каждая клеточка ее тела дышала, двигалась, танцевала радостно и живо, и Люба чувствовала, что знает, всегда знала эти движения и сама была теперь и музыкой, и песней, и огромным цветком в волосах, и небом, и солнцем, и всем вокруг! Люди радостно улыбались, восхищенно глядя на нее, сами пели и пританцовывали, а Люба ловила их восхищенные взгляды и боялась, что танец может кончиться. Но он не кончался! Барабаны выводили невероятную дробь, звонили маленькие колокольчики, флейта, ситар и звонкий голос певицы закружили весь мир в танце и Люба ТАНЦЕВАЛА! И все вокруг начало изменяться: деревья и люди становились дальше и меньше, а облака ближе, и вот уже Солнце сияло прямо в лицо, окрашивая кожу, одежду и волосы своим золотым сиянием. Люди вдруг увидели, как пляшет перед ними Золотая Богиня, внезапно появившаяся из маленькой девочки! Удары барабанов превратились в раскаты грома, флейта слилась с порывами ветра, колокольчики стали звоном дождя и ручьев, а песня и звуки ситара лились прямо с неба неповторимой мелодией Мироздания! От восхищения и ощущения счастья люди замерли, а Люба продолжала свой танец, и все понимали, что Золотая Богиня танцует для них и плакали от счастья и радости, что Боги вернулись и не оставят их теперь! И осознание этих чувств заставляло Любу кружиться быстрее, чтобы успеть всех, до самого последнего зрителя наградить этим чувством счастья и отдавала всю себя своему танцу!..

Утром она проснулась оттого, что в окно светило солнце. Оно светило неярко, по-осеннему, но все равно это было замечательно! Люба потянулась в постели и вспомнила сон…

- Мама! Мамочка!!!

В коридоре раздался топот ног, что-то с грохотом упало на пол и покатилось.

- Любочка! Что случилось?! – в комнату влетела испуганная мама.

- Мамочка! Я чувствую их!! Я их чувствую!!

Глава 11

Уэтчер.

1.

Мелкий моросящий дождик каплями сбегал с красной черепицы маленького старого домика, приютившегося под большим старым клёном на окраине маленького городка. Из каминной трубы вился дымок, закручиваясь над крышей в кольца, растворяясь в мелких брызгах дождя и теряясь в листве дерева. Сквозь узкие длинные окна пробивался неяркий свет. В комнате разговаривали две женщины, рядом с ними на стуле сидел мальчик лет десяти. Он вцепился руками в сиденье и упорно смотрел в пол.

- Здравствуй, Алан!

Миссис Хедельман строго посмотрела на мальчика сквозь толстые стёкла очков, стул жалобно скрипнул под тяжестью её грузного тела.

- Алан, ты должен поздороваться с миссис Хедельман! – Кейт Уэтчер торопливо обтерла платочком подбородок и рот сына, и, присев, заглянула ему в глаза. - Сегодня ты должен поговорить с миссис Хедельман! Ты слышишь меня? Постарайся, сынок, я надеюсь на тебя!

- Здравствуйте, миссис Хедельман! – С трудом произнёс Алан, продолжая глядеть в пол.

Миссис Хедельман с легкой брезгливостью посмотрела на него.

- Он всё ещё не посещает школу, миссис Уэтчер?

- Нет, миссис Хедельман! Я опасаюсь, что другие дети будут его там обижать.

- Миссис Уэтчер, хочу вам напомнить, что Совет по попечительству уже неоднократно предлагал вам согласиться с тем, чтобы ваш сын был отправлен в приют, где ему будет обеспечен надлежащий уход и лечение!

- Я никогда не откажусь от своего сына, миссис Хедельман! И он вовсе не болен!!

Алан не мог взять в толк, о чём разговаривает мама с этой толстой тёткой, но по гневному взгляду и стальным ноткам в голосе он понял, что мама очень рассержена.

- Никто не требует от вас отказываться от Алана! – Миссис Хедельман сняла очки и протирала стёкла платочком, пытаясь скрыть раздражение. – Хочу вам напомнить, что Совет берёт под свою опеку лишь неблагополучные и неполные семьи, чтобы…

- С чего это вы взяли, миссис Хедельман, что наша семья неблагополучна?

- Я всего лишь пытаюсь помочь вам, миссис Уэтчер!..

- Мы ни в чём не нуждаемся! – С достоинством ответила Кейт. – А что касается учёбы – я разговаривала с пастором Келли, и он любезно согласился заниматься с моим сыном два раза в неделю. У нас дома! – подчеркнула миссис Уэтчер.

Алан увидел большой пузырь, выползающий из-под пола, и всецело увлёкся его разглядыванием. Пузырь плавно переворачивался, дышал и светился изнутри слабым синим светом. Наконец, он полностью вылез из-под пола, и повис посреди комнаты, мерцая и колыхаясь. Ещё через минуту он медленно поднялся сквозь потолок куда-то вверх. Алан смотрел ему вслед, с интересом размышляя над тем, куда он мог отправиться. Кейт и миссис Хедельман молча смотрели, как Алан с улыбкой глядит в пустоту, задирая голову, а из его открытого рта бежит тоненькая струйка. Но вот миссис Уэтчер спохватилась, вскочила и вытерла платком подборок сына. Потом повернулась к миссис Хедельман:

- Спасибо вам и вашему попечительскому совету за внимание к нашей семье, миссис Хедельман, но мы пока справляемся!

Миссис Хедельман улыбнулась и с лёгкой гримасой презрения встала со стула, но тут же снова упала на него, опершись на спинку одной рукой и держась другой за поясницу, её лицо исказила гримаса страдания. Алан увидел её боль - большой красный шар пульсировал возле позвоночника. Алан сердито прикрикнул на него и махнул рукой. Тот шевельнулся и, продолжая пульсировать, начал уменьшаться. Миссис Хедельман с возмущением взвизгнула:

- Что за воспитание, миссис Уэтчер! Почему ваш сын позволяет себе такое обращение к старшим? Что за неуважение? Я обязательно сообщу об этих неприятных обстоятельствах мистеру Кромуэллу!

Кейт сжала платок в руках:

- Ну что вы, миссис Хедельман, Алан вовсе не собирался выражать вам своё неуважение, вы его неправильно поняли! Он иногда делает странные жесты, но никогда не позволяет себе ничего дурного!

Миссис Хедельман поднялась со стула. Пульсирующий шар в её спине исчез.

- Я сегодня же подробно сообщу о нашей встрече мистеру Кромуэллу. А вы ещё раз как следует подумайте, миссис Уэтчер! До свидания!

С этими словами она гордо удалилась из комнаты. Кейт проводила её и вернулась.

- Алан, Алан! Ну что же ты? Что ты такое увидел, сынок? – укоризненно говорила она, целуя Алана в голову и привычно вытирая ему рот платком.

- Там был шар! – Алан ткнул пальцем в пол. – Он живой!

- О, господи, Алан! Теперь это шар. Что ещё ты придумаешь, малыш?

- Он полетел туда! – Алан ткнул в потолок.

- Что же мне делать с тобой? – Кейт прижала к себе голову сына. – Ты мой маленький фантазёр. Ну кто позаботится о тебе, если меня вдруг не станет?

Помолчав немного, она прогнала грустные мысли, погладила Алана и сказала:

- Ладно, займись чем-нибудь, а я пока приготовлю ужин.

Алан встал у окна и смотрел на лужайку перед домом. Он видел лёгкую дымку, похожую на пар, клубящуюся над деревьями, холмами, над травой и даже над каждым цветком. Она то стелилась над землёй, то поднималась вверх, клубясь в вышине и меняя цвета. Дымные завитки порхали как бабочки, вспыхивали и метались в воздухе цветные искры, летали яркие пятна, похожие на лепестки цветов. Одни переливались всеми цветами, другие были бесцветными или грязно-серыми. Алан смотрел на этот прекрасный, таинственный и неведомый мир, совершенно не в силах его понять.

2.

Утром Кейт повела Алана к пастору Келли. Пастор встретил их в своём кабинете в пристройке к церкви.

- Здравствуйте, миссис Уэтчер! – Поздоровался он. – А это наш маленький Алан! Здравствуй, Алан! Как же быстро ты растёшь! Хотите чаю, миссис Уэтчер?

В кабинете пастора Келли была большая библиотека. Пока мама и пастор разговаривали и пили чай, Алан медленно ходил между книжных шкафов, и с восхищённой улыбкой гладил рукой корешки книг, стоящих на полках. Как же ему нравился их запах и красивые обложки! Каждая из них была как праздник, торжественная, важная, очень красивая и приятно пахнущая умными людьми и умными мыслями!

- Как-то раз, когда он ещё был совсем маленьким, он кормил голубей возле ратуши. - Алан услышал голос матери, разговаривавшей с пастором. - Те облепили его, сидели на голове, на руках, хлопали крыльями, а он хохотал так, что я и представить не могла, что он может так радоваться. Я никогда прежде не видела его таким счастливым. Голуби запачкали ему куртку, но он так смеялся, и мы с ним были счастливы!

- Сказать по правде, миссис Уэтчер, я не вижу никаких причин для беспокойства! Алан, конечно, отличается от прочих людей, но нам ли обсуждать дела Господа нашего? Если на то была Его воля, то должно ли нам сетовать и страдать от этого?

- Вы правы, мистер Келли! Я благодарна Господу за Алана! Я так долго молилась, чтобы Он послал мне ребёнка, а потом, когда моего Джеффа не стало, только Алан был моей жизнью!

- Я с радостью помогу вам, миссис Уэтчер, о чём бы вы меня не попросили! Ваш Джефф был мне как брат, мы вместе росли, и я скорбел вместе с вами после его кончины.

- Благодарю вас, мистер Келли! Поговорите, пожалуйста, с Аланом. Он иногда рассказывает мне странные вещи, которые видит вокруг. Я очень за него беспокоюсь, не впал ли он в искушения? Что мучает моего мальчика?

- Что ж, миссис Уэтчер, я готов побеседовать с вашим сыном. Не волнуйтесь ни о чём! Позовите его, и мы поговорим.

- Хорошо, мистер Келли! Алан, сынок, подойди, пожалуйста! – Позвала сына Кейт. – Пастор Келли хочет поговорить с тобой!

Алан подошёл к матери и прижался к ней, отвернувшись от пастора. Миссис Уэтчер поцеловала его, вытерла платком и зашептала:

- Алан, пастор Келли очень хороший человек! Он друг нашей семьи!

- Как Джина? – Спросил Алан.

- Да, как Джина! И он был другом нашего отца!

- Папа Джефф! Я помню Джеффа! Он был хороший!

- Да, Алан, он был очень хороший! - Сказал пастор Келли. - Я его очень любил! Он был мне словно родной брат!

Алан повернулся и посмотрел на него.

- Мы можем с тобой поговорить? – Спросил пастор Келли.

- Можем! – Ответил Алан.

- Алан, я пойду, посижу там и почитаю какую-нибудь книгу, чтобы не мешать вам разговаривать! Хорошо? – Спросила Кейт.

- Да, мама!

Пастор с доброй улыбкой внимательно рассматривал Алана.

- Расскажи мне, Алан, что ты видишь вокруг себя такого, что не видят другие? Мама говорит, что иногда ты видишь странные вещи. Я тоже хочу услышать о странных вещах, я много читал о них в тех книгах, которые ты смотрел, но никто, ни разу не рассказывал мне об этом сам. А ты расскажешь мне?

- Да.

- И что ты видишь?

- Много разных вещей…

- Они страшные? Они пугают?

- Я не боюсь.

- Так что ты видишь, Алан?

- Цветы… огни… молнии… бывают шары… - Алан замолчал.

- А что они делают, все эти предметы?

- Они живые! – Алан строго посмотрел на пастора Келли. – Нельзя на живое говорить «предметы», мистер!

- Прости, Алан! Я не знал, что они живые! Так что они делают?

- Я не могу понять этого, мистер Келли! Они летают возле нас, и всё тут.

- Интересно! – Пастор Келли задумался, посматривая на Алана.

- И еще я вижу болезни, которые живут в людях!

- Как же ты их видишь? – Удивился пастор.

- Как-будто пятна разного цвета… А ещё, когда я шел с мамой по улице, я видел, что над домом Бруксов кружатся чёрные шары. Их было много. Я почувствовал, что от них исходит зло, и сказал маме перейти на другую сторону улицы. Мне стало досадно, что у Бруксов так много чёрных мыслей, что к ним прилетает зло.

Пастор Келли с изумлением смотрел на Алана, потом погладил его по голове и промолвил:

- Чудны дела твои, Господи!.. Ангелы стоят за твоей спиной, дитя моё. Тебе открыты дела Господни и мысли его. Будь благословен тот день, когда ты появился на свет!

Пастор с удивлением посмотрел на свою руку и спросил Алана:

- Алан, почему, когда я сижу рядом с тобой, моя голова перестаёт болеть и пальцы на руке снова начинают сгибаться?

- Я не знаю, мистер Келли! Джина тоже говорит мне, что ей становится хорошо рядом со мной.

- Ты говоришь о Джине Даудинг?

- Да, мистер Келли! Мама иногда просит её посидеть со мной, когда ей надо куда-то идти! А иногда Джина сама приходит в гости. Джина умная. Она много знает, потому что учится и умеет читать книги, а в книгах всё написано.

- Хочешь, я буду заниматься с тобой, Алан? Ты станешь умным, как Джина, и вы сможете говорить с ней обо всём!

- Конечно, мистер Келли! Спасибо, мистер Келли!

Пастор пригласил миссис Уэтчер, коротко о чём-то с ней поговорил и проводил до дверей. Они попрощались. Пастор смотрел вслед уходящим Алану и миссис Уэтчер, и прошептал:

- Благодарю тебя, Господи, за то, что явил мне одно из чудес твоих!

Потом поднял руку и перекрестил уходящих:

- Храни вас Господь! Я буду молиться за вас!

3.

Кейт ушла за покупками, и Алан остался в доме с Джиной, своей двоюродной тётей. Джина очень любила Алана, вела себя как его вторая мать, иногда подшучивала над ним, но всегда необидно. Она знала о его тайных качествах, и считала, что появление Алана в их семье – это дар Господа. В этот раз она сказала Алану:

- Алан, ты должен научиться хорошо разговаривать! Иногда совершенно непонятно, что ты хочешь сказать.

- Я стараюсь, Джина, но бывает так, что мой язык становится толстым и неповоротливым, не слушается, и тогда я слышу то, что вылетает изо рта, но это бывает совсем не то, что я хотел сказать. Тогда я сержусь, и от этого говорю ещё хуже, но ничего не могу с этим поделать.

Это была чистая правда. Когда маленький Алан по каким-то причинам приходил в возбуждение, то обнаруживал, что не может подобрать нужного слова, и злился, что его не понимают. Он объяснял своему телу, что оно должно подчиняться ему, что оно должно служить своему хозяину и признавать над собой его власть. Но язык часто оказывался непослушен и произносил совсем не то, что Алан хотел сказать. В такие минуты Алан приходил в ярость. Он начинал размахивать руками, из его рта брызгала слюна и он убегал от собеседника, прерывая разговор на полуслове, и ругая самого себя.

Джина вздохнула и произнесла с огорчением:

- Ты ведь мог бы родиться другим! Таким, как все остальные люди. И делал бы всё то, что делают другие люди каждый день.

Эта мысль так поразила Алана, что он надолго замолчал, не в силах осознать её полностью. Наконец он произнёс:

- Джинн, а почему я такой?

Джина внимательно посмотрела на Алана:

- Я не знаю, Алан! Видно, господь решил почему-то сделать тебя таким! Человеку не дано понимать дела Господа, но нужно принимать всё таким, какое оно есть! - Джина повторила слова пастора Келли, услышанные на проповеди.

Алана не устроил такой ответ, и он принялся, по мере своих сил, стараться думать об этом. Ночью он увидел странный и ужасный сон. Он видел себя стоящим на носу большого парусного корабля, одетым в старинную одежду, с треуголкой на голове. Он ощущал запах моря, пьянящую свежесть ветра, вкус соленых брызг на губах. Он чувствовал звериный азарт, будоражащее кровь возбуждение, когда вглядывался вдаль, видя на горизонте силуэт корабля. Вокруг него бегали люди, таская верёвки, багры, лестницы, а он кричал во всю глотку:

- Пошевеливайтесь, черти! Вот там наша добыча! Живее! Готовьтесь к абордажу!

Алан чувствовал опасность, которая наполняла его жизнь смыслом, ощущал волны злобы и жестокости, захлестывающие мир вокруг. Он видел дикий оскал азарта и алчности на жутких лицах вокруг него, слышал залпы корабельных пушек, вопли и улюлюканье своей команды, когда их корабль приближался к другому, большому кораблю, который они так долго догоняли. Оттуда доносились крики, слова команд, матросы ставили какие-то щиты на борт судна, таскали по палубе тюки и ящики, суетилось множество людей с оружием, среди них мелькали женские платья. Алан слышал, как вокруг него раздавались свист, хохот, крики:

- Леди, мы идём к вам!

- Вон та, в красном, моя!

- А я возьму себе капитана!

- Готовьте ваши сундуки, жирные обезьяны!

- Прекрасный день, чтоб умереть!

- Режь испанцев! Господь, храни Англию!

Алан услышал свой злобный и яростный крик, когда он бросался с саблей в числе других на захват судна! Он тотчас проснулся, крича уже от страха, и потом лежал вспотевший, тяжело дыша от ужаса, а мама со слезами и тревогой спрашивала его, что с ним случилось, и потом сидела до утра возле его постели.

Утром Алан уговорил Джину сходить с ним на холм, видный за лужайкой из окон их дома. Джина согласилась. Всю дорогу она рассказывала ему о птицах и бабочках, живущих в их краях и летающих теперь вокруг них, пока они шли по дороге. Алан слушал с удивлением, потом спросил:

- Джин, у тебя не болит голова, когда ты запоминаешь так много?

Джина долго и весело смеялась, потом ответила, что уже привыкла так много запоминать, потому что учится.

- Ты ведь тоже занимаешься у пастора Келли! - Сказала она. - И ты привыкнешь на занятиях запоминать! Тогда твоя голова уже больше не будет болеть!

Разговаривая так, они дошли до холма. Взобравшись на вершину, Алан замер от восхищения! Его глазам открылась великолепная цветущая долина, уходящая вдаль, в бесконечное синее небо, подёрнутое дымкой облаков! И вокруг него и Джин было только бескрайнее сияющее небо!

- Я - птица! Я - птица!! – Закричал Алан, бегая и широко расставив руки, как крылья. – Джина! Я лечу!!

Джина весело смеялась, глядя на него, придерживая свою шляпку от порывов налетающего летнего бриза.

- Я лечу!!! – Кричал Алан всему миру вокруг и махал руками!

Вокруг холма тянулись аккуратные чёрные участки вспаханной земли, вдалеке, в долине, паслись стада, стрекотали кузнечики, на все голоса пели и щебетали птицы. Ветер стих, Алан и Джина сели, и молча любовались этим великолепием. Понемногу Алан стал замечать, как затихали звуки вокруг, как где-то стала играть негромкая, еле различимая чудная музыка, а весь мир окрашивался в золотой цвет! И всё вокруг изменялось: свет, цвета, запахи, сердце сжимала какая-то непостижимая радость. Он чувствовал любовь, присутствие чего-то большого и прекрасного, и начал видеть весь мир не таким, каким он виделся любому другому человеку. В небо от земли поднимались огромные сверкающие белые дуги, светящиеся столбы, пронзающие тучи, в них били извилистые молнии и от этого вспыхивали искры, по небу и земле пробегали волны света. Все это дышало, двигалось, пульсировало, жило своей особенной, непонятной жизнью. Алан был заворожен. Он чувствовал себя причастным к великим и необъяснимым таинствам. Он видел наяву, как работает этот гигантский механизм, поддерживающий жизнь здесь и связывающий её с другой жизнью, более сложной, которая есть там, в небе. Сидя здесь, на холме, он видел, как работает это соединение того, что приходит на землю, и того, что уходит из неё в бесконечное небо, но не понимал смысла. Он изо всех сил пытался понять значение того, что видел, но не мог.

4.

С того дня холм стал важной частью жизни маленького Алана. Он начал часто приходить сюда с Джиной, а потом, когда мама ему разрешила, и один, чтобы полюбоваться чудесной картиной, и, что было гораздо важнее, вновь испытать то неземное ощущение, о котором он уже просто не мог забыть. Сидя на холме, каждый раз Алан ждал, когда придет это состояние. Он с нетерпением ожидал повторения тех мгновений и изо всех сил желал их. Всё его существо стремилось вновь пережить это. Люди всё чаще видели Алана на холме и смеялись над ним, не догадываясь об истинных причинах того, почему он бывает здесь. Для них он был просто деревенским дурачком, что целыми днями с блаженной улыбкой на лице сидит на горке и пялится на цветущую долину, пуская от счастья слюни. А он любовался огромными неземными цветами, распускающимися в вышине и летающими меж облаков. Он мог часами сидеть, вытаращив глаза и смотреть на разные чудесные представления, а однажды его напугал грохот грома, когда прямо над головой раздался оглушительный треск, словно лопнул небесный свод. Но никакой грозы не было, и никто, кроме Алана, ничего не слышал.

Как-то раз, когда Алан сидел на своём обычном месте, кто-то тронул его за ухо. Алан обернулся и охнул от удивления – прямо перед ним порхали в воздухе две маленькие феечки в коротких платьицах, треща сверкающими стрекозьими крылышками. Увидев удивление на лице Алана, феечки расхохотались, прямо как Джина!

- Как вас зовут, прекрасный принц? – Спросила одна из них.

- Я не принц, я Алан! – Растерянно пробурчал тот в ответ.

Феечки попадали на землю и принялись кататься по ней от хохота. Алан тоже рассмеялся вместе с ними. Ему почему-то нисколько не было обидно, что над ним смеются. Одна из феечек приподнялась на локте и произнесла грубым голосом, подражая Алану:

- Я не принц, я Алан!

Новый взрыв хохота снова поверг обеих на землю. Алан тоже начал хохотать, так заразительно было веселье. Насмеявшись вдоволь, вторая феечка сказала:

- Меня зовут Эя, а она – Тали! Пойдём с нами! Мы собираемся немного поиграть! Тебе будет весело!

Алан замялся, по его лицу блуждала глупая улыбка, и он думал о том, что ему совершенно не хотелось убежать, ведь наверняка эти чудесные существа не будут потешаться над ним.

- Пойдём! – Согласился он.

Они спустились с холма и отправились к большой роще возле реки.

- Мы часто видим тебя на том холме! – Говорила Алану Тали. – У тебя совсем нет друзей?

- Только Джина! Но она не играет, как вы! Она взрослая! И умная, она учится!

- Я вожу! – Закричала Эя. - Я вожу!

- Ладно! – Согласилась Тали. – Ты водишь!

Эя опустилась на траву. Алан с удивлением увидел вьющуюся из земли длинную и тонкую струю красного дыма, уходящую прямо в небо. Эя взлетела и упала на неё сверху. Струя оборвалась, дым заклубился по земле, расплываясь в стороны. Эя схватила его руками и тряхнула, как хозяйки встряхивают коврики. Во все стороны побежали волны!

- Прыгай! Беги и прыгай! – Закричала Тали Алану, взлетая над волнами и падая вниз.

Алан начал подпрыгивать, чтобы перескочить волну красного дыма, но за ней тотчас накатывала следующая. Волны расходились от Эи по спирали, и Тали с Аланом приходилось прыгать и бежать вокруг неё по кругу. Алан захлёбывался от смеха, он никогда так не веселился! Он даже не подозревал, что бывает такая весёлая и интересная игра! Эя трясла дым всё быстрее, Тали всё стремительнее взмывала над гребнями и падала вниз!

- Не пропускай! – Кричала ей, смеясь, Эя. – Я слежу за тобой!

Алан скакал на поляне по кругу и громко хохотал от восторга. Если бы кто-то посторонний увидел эту картину, он бы очень удивился, ведь ни дыма, ни феечек он бы не увидел.

Тали, громко хохоча, упала на землю:

- Ты меня замучила! Сейчас я отдохну и устрою тебе такое! Погоди только, я отдышусь!

Эя засмеялась и бросила дым. Он тотчас вновь собрался в струйку и устремился вверх.

- Смотрите! – Вдруг крикнула Эя. - Опять приехал из города этот противный мистер Флишман! Он всё время приезжает сюда и ловит наших бабочек! Ну, я ему сейчас задам!

По полю шел с сачком наизготовку высокий худой мужчина с длинными волосами, торчащими из-под широкополой шляпы. Он поднял сачок и начал бегать по полю, махая им во все стороны.

- Мне жалко бабочек! – Сказала Тали.

Она подлетела к мистеру Флишману и толкнула его под руку именно в тот момент, когда он уже был готов поймать свою добычу, и его сачок накрыл лишь траву. Мистер Флишман очень удивился и разозлился, и вновь побежал за бабочкой, но Тали догнала его и его сачок снова промазал. Мистер Флишман, рассердившись ещё больше, продолжал бегать, но сачок снова и снова попадал мимо цели. Феечки хохотали, и Алан смеялся вместе с ними до слез. Мистер Флишман повернулся к нему и в бешенстве громко закричал:

- Если ты не прекратишь смеяться, безмозглый болван, я отлуплю тебя этим сачком!

Алан испуганно замолчал. Тали хлопнула в ладоши, и из ее рук вылетели четыре бабочки. Кружась в хороводе, они полетели прочь с поляны. Мистер Флишман тотчас помчался следом за ними. Тали положила Алану руки на плечо и сказала:

- Извини за этого глупого грубияна! Мне надо было сразу отправить его отсюда, но я хотела тебя повеселить! Пойдем играть с нами дальше!

- Нет, спасибо! – Покачал головой Алан. – Мне пора домой. Мама будет беспокоиться. Спасибо вам за игру!

- До завтра, принц! – Весело крикнула Эя. – Мы покажем тебе завтра кое-что другое! Мы знаем много хороших игр!

На следующий день Алан вновь сидел на холме, ожидая феечек. Неожиданно в его затылок больно ударил камешек. Алан ойкнул и схватился за голову, почти сразу второй камень ударил его в спину. Алан вскочил, разгневанный, и увидел под холмом, чуть ниже себя, двоих пацанов, которые, смеясь, целились в него из рогаток.

- Лови, дурачок!

Мимо Алана свистнули два камешка. Он пригнулся, пацаны вновь натянули рогатки, им очень понравилось расстреливать дурачка словно в тире, и они продолжали стрелять. Неожиданно строгий голос позади стрелявших прервал их развлечение:

- Бенджамин Гастингс и Дэвид Брайан Ховард! – Пожилая чопорная дама остановилась невдалеке от стрелков и грозно смотрела на них через сверкающее пенсне. – Немедленно подойдите ко мне!

- Да, миссис Бекинсейл! – Стрелки, понурив головы, предстали перед дамой.

- Я вижу, вы любители охоты?! Немедленно сломайте ваши рогатки и выбросьте их! Сейчас же!!

Алан, радуясь своему чудесному спасению, с интересом наблюдал за тем, как пацаны сломали рогатки и бросили их в канаву.

- Завтра приведите мне своих родителей, иначе про занятия можете забыть!! Вам ясно?! – Продолжала дама.

- Да, миссис Бекинсейл! – Уныло отвечали стрелки.

Миссис Бекинсейл поправила шляпку, строго взглянула на Алана, и продолжила свой путь. От развилки дорог у подножия холма, где и произошла эта встреча, в противоположную от неё сторону брели два понурых мальчугана, для которых так удачно начавшееся забавное развлечение вдруг закончилось ужасной катастрофой.

- Почему они такие злые, почему они тебя обижают? – Раздался рядом голос Тали.

- Они не злые, просто они меня не понимают. – Ответил Алан.

5.

Ночью Алан проснулся, ощутив рядом с собой чьё-то присутствие. В темноте он увидел, что в его комнате стоит мужчина невысокого роста, Алан ясно разглядел его фигуру.

- Алан, не бойся! Это я, Юджин Стекман, ты помнишь меня?

- Но вы же вроде как умерли, мистер Стекман! – Алан вспомнил похороны, что были на прошлой неделе.

- Ну да… Ты видишь, какая штука! Я и сам не совсем понимаю… Но вот я здесь, и всё тут! Слушай, Алан, ты как-то можешь меня видеть, а другие не могут. Как это у тебя так выходит?

- Я не знаю, мистер Стекман!

- Чудно! Ты всегда был странным… Ну да ладно, мне это только на руку! Послушай-ка, ты сможешь запомнить то, что я тебе сейчас скажу, а потом слово в слово передать моей Молли? Сможешь?

- Конечно!

- Ты славный парень! Прости меня, если я когда-либо тебя чем-то обидел! Ну, так вот, Алан, скажи моей Молли, что я спрятал деньги за шкафом в спальне. Пусть отодвинет. Ещё ей скажи, что я её очень люблю и прошу, чтобы она простила меня! Она знает, за что! Пусть она простит меня за всё! Скажи обязательно, что я прошу её об этом, не забудь!

- Хорошо, мистер Стекман!

- Ну, вот и славно! Прощай, малыш, мне пора идти!

Полночи Алан не спал, а утром, после завтрака, отправился к дому Стекманов. Подойдя к дому, он громко крикнул:

- Миссис Стекман! Миссис Стекман!!

Через некоторое время дверь отворилась, и на пороге появилась сама хозяйка, непричёсанная, в затрапезном платье. Некоторое время она удивлённо смотрела на Алана, потом крикнула:

- Чего тебе?

- Ваш муж, мистер Стекман, просил передать вам, что очень вас любит и просит у вас прощения! Только я не знаю, за что, миссис, он мне не сказал, но он сказал, что вам это должно быть известно! Простите его, миссис Стекман!

Молли удивленно вытаращила глаза, потом её лицо залила краска гнева, и она разразилась потоком брани в адрес Алана и его семьи, воспитавшей негодяя, издевающегося над вдовой и памятью её мужа. Из некоторых домов, стоящих неподалёку, вышли люди, чтобы не пропустить представление. Молли увидела собирающихся вокруг её дома зевак, и решительно предложила Алану катиться ко всем чертям. Она уже хотела захлопнуть дверь, как вдруг услышала такое, что заставило её вновь выйти на крыльцо:

- Миссис Молли, мистер Стекман просил сказать вам, где он спрятал деньги!

Зеваки удивленно зашушукались. Молли покрылась красными пятнами и, оглянувшись вокруг, крикнула:

- Ну и где?

- Он сказал, что нужно отодвинуть шкаф в вашей спальне. За ним вы их и найдёте.

Молли пожала плечами и исчезла внутри дома, а вокруг уже собралась толпа соседей. Через несколько минут Молли Стекман появилась вновь. Она встала за приоткрытой дверью, не выходя на крыльцо. Ее лицо было белым, как бумага. Все сразу замолчали. В наступившей тишине стало слышно, как хрюкают свиньи в её сарае.

- Дьявол! – Вдруг завизжала она, со страхом выглядывая из-за дверей. -Убирайся отсюда, исчадье ада! Дьявол! Дьявол!!

- Молли! Ты нашла деньги или нет?! – Раскатистым басом крикнул кузнец Стив Рочестер, но Молли никого не слышала, она не сводила глаз с Алана.

Алан пожал плечами и, провожаемый настороженными взглядами людей, отправился домой.

Весь день, до самого вечера, народ обсуждал происшедшее. Все пришли к выводу, что Алан говорит с мёртвыми:

- Он был в аду и видел там Юджина Стекмана!

- Что же, по-твоему, Юджин в аду?

- А где же ещё ему быть?

- Да! И тот рассказал ему про клад, что зарыл в саду. Дурачок хотел сам его выкопать, но попался Молли и всё ей выложил со страху.

- Говорят, там был целый кувшин с золотом и бриллиантами.

- Болтовня! Я сам помогал Молли, там была шкатулка, а не кувшин. И Юджин спрятал клад не в саду, а на чердаке. Он замуровал его в стене каминной трубы, между кирпичами.

- Не иначе, Алан Уэтчер спутался с дьяволом!

- Точно! Он сам и есть дьявол!

Вечером Кейт, как только вошла в дом, сразу принялась отчитывать Алана:

- Алан, зачем ты ходил к Молли Стекман?

- Мистер Юджин просил меня! – Пробубнил Алан.

- Он умер на прошлой неделе! Как он мог просить тебя?

- Он приходил ко мне ночью! – Возразил Алан. – Он очень переживает, что обижал свою жену, и ему нет покоя на том свете.

- Ох, что-то мне плохо! Джина, принеси воды, пожалуйста. – Кейт упала в кресло и закрыла глаза.

Джина принесла воды и принялась объяснять сестре, как всё было на самом деле, но Кейт только вяло махала рукой:

- Как я устала от всего этого, Джин! Как я устала!

Алан тоже пытался что-то говорить матери, но с ужасом почувствовал, как слова застревают во рту. Внутри неё он видел болезнь, размывающую цвета и заставляющую органы дрожать, как слабые руки старика. Кто-то сказал ему тихим ласковым голосом: «Она больна, она очень больна, она скоро уйдёт!». Алану хотелось кричать, но горло перехватило, и он затрясся от припадка, сползая на пол. Слёзы ручьём бежали из глаз, пена изо рта стекала на подбородок, а выпученные глаза безудержно вращались.

- Алан! Алан!! Сынок, что с тобой?! Джинн, позови доктора!! Скорее, позови доктора!! – Слышал он как сквозь туман голос матери.

6.

На похороны Кейт Уэтчер собралось немного народа. Она покоилась в гробу, который купил на свои деньги пастор Келли. Алан стоял возле свежевырытой могилы и смотрел на лицо своей матери, отказываясь понимать, что теперь он уже никогда не сможет говорить с ней. Джина держала его за плечи, без конца прикладывая платок к своим глазам. Пастор Келли произносил надгробную речь:

- День смерти определен Господом для каждого, и случайностей не бывает. Многие из нас любят и ценят лишь то, что принадлежит только им. Такова природа человека. И только любящие самоотверженно, познавшие Господа во всей его силе, всём его величии и справедливости, смогут принять любовь ко всему миру. И тогда наступят такие времена, когда установится царствие Божье во всех землях и государствах…

- Когда же наступит это время? - Думал Алан. - Почему же бог медлит? Если бы он не медлил, это время уже наступило бы и мама была бы жива! Почему же он не сделал этого до сих пор?

Вдруг он увидел, что за его холмом, в долине, из легкой дымки, рассеивающейся от налетевшего ветерка, перед ним вырастали огромные Врата! Сияющие золотом, украшенные чудными узорами, выполненными неведомыми мастерами, они возвышались над равниной под самые облака! Громадные Врата, могущие вместить полмира!

- Она там! – Прошептал Алан. - Она там!!

Теперь Алану стало ясно, где её искать – нужно найти эти Врата в долине и открыть их.

- У каждого из нас есть то, что они любили и навсегда потеряли. – Продолжал пастор Келли…

Утром в дом Даудингов влетела возбуждённая Джинн.

- Мама! Алан пропал! – Крикнула она миссис Элизабет Даудинг.

Алан сидел на плоту, который река несла к той долине, где он увидел Врата.

- Я буду плыть, - сказал себе Алан, вспомнив свой давний страшный сон, - но моё плавание теперь принесёт людям радость и веселье, а не горе и страх!

Ему было смешно, что люди стоят на берегах, глядя на него, полные забот и невесёлых раздумий, не понимая, как близко от них счастье, свобода, чистая радость. Все они страдают, не делая попыток освободиться, находятся в постоянных раздумьях и напряжении, забывая просто жить, а ведь совсем рядом от них есть Чудесные Врата до самого неба!

В доме Уэтчеров Джин разговаривала с шерифом Коттреллом:

- О, боже, мистер Коттрелл! Зачем и куда он отправился?

- Мне кажется, мисс, парень решил, что его мать жива! И, я думаю, в настоящий момент он идёт к ней! Если бы только мы могли знать, в каком направлении он держит путь? Я разослал людей, но пока нет никаких результатов, мисс! Но мы сделаем всё и отыщем его, поверьте, мисс Даудинг!

На лужайке перед домом спешился всадник и быстро подбежал к шерифу. Переговорив с ним, Коттрелл вернулся в дом.

- Мне тяжело говорить об этом, мисс Даудинг, - обратился он к Джинн, - Алан плывёт по реке на плоту! Его видели возле Уоршира, там река поворачивает к Кингстону. А дальше, за Кингстоном, пороги! Мы все будем молиться!

- Почему он плывёт так медленно? - Алан опустил в воду весло и начал грести изо всех сил так, как это делали рыбаки.

Весло было слишком маленькое, а плот слишком велик, чтобы можно было что-то изменить, и ещё Алан не подозревал, что гребёт совсем в другую сторону, но он старался изо всех сил. Шум порогов был уже слышен. Вода вокруг плота волновалась всё сильнее, русло заметно сужалось. На берегах теперь лежали крупные валуны, обкатанные потоком. Струи течения бурлили и пенили воду, словно боясь встречи с ждущей впереди неизвестностью. Алан думал о маме, о том, какой радостной будет встреча, он яростно орудовал веслом, но от этого плот всё равно никак не плыл быстрее. Шум бурлящей воды впереди сменил усиливающийся грохот. Алан взглянул вперёд, туда, откуда он раздавался. Над лёгкой дымкой тумана, лежащей над долиной, явственно светилась радуга, бледно-прозрачная в лучах солнца. Неожиданно Алана охватило то самое ощущение! Он бросил весло и, тяжело дыша, с улыбкой предвкушения на лице, плюхнулся на брёвна. Со лба стекал пот, лицо покрылось красными пятнами, но Алан уже видел перед собой то, как меняется мир. Огромные Врата вырастали перед ним из лёгкой дымки, рассеивающейся от налетевшего ветерка! Сияющие золотом, украшенные чудными узорами, выполненными неведомыми мастерами, они возвышались над равниной прямо перед ним, и к ним теперь несла его река. Алан не сводил глаз с чудесных Врат, стараясь запомнить мельчайшие их подробности, чтобы потом снова вспоминать и рассматривать в одиночестве. Он уже видел похожие на картинке в одной из книг пастора Келли. Там вокруг врат были нарисованы улыбающиеся ангелы с арфами в руках, а над ними летали птицы, держащие в клювах венки из роз. Но те врата были нарисованными, а эти - эти были НАСТОЯЩИМИ! «Я расскажу об этом маме и пастору Келли! То-то они удивятся!» - подумал Алан, и его лицо осветила улыбка. Усталость прошла, и он с радостью всматривался в видение.

Джина сидела в доме Уэтчеров и перебирала вещи сестры и Алана. Слёзы душили её, она закрывала глаза платком, тело сотрясалось в рыданиях, но Джина брала себя в руки, твердя, что нужно надеяться, и снова перебирала вещи. В дверь постучали и послышались чьи-то шаги. Джин выпрямилась и смотрела на двери полными надежды глазами. Её сердце замерло. В комнату вошли Элизабет Даудинг и шериф Коттрелл. Элизабет, волнуясь, вымолвила:

- Джинни! Шериф хочет сообщить тебе кое-что!

Коттрелл откашлялся и волнуясь, начал:

- Мисс Даудинг! Вы должны быть мужественной…

- Где Алан?! – Крикнула Джина.

- Его тело нашли на берегу, недалеко от Кингстона, возле мельницы. Плот разбился на порогах, и мальчик утонул. Мне очень жаль, мисс Даудинг. Он был добрым малым.

Ласковое летнее солнце грело землю, в долине паслись стада, стрекотали кузнечики, на все голоса пели и щебетали птицы. С десяток человек стояли возле свежей могилы, слушая пастора. Пастор Келли читал молитву, стараясь смотреть в Библию, чтобы не видеть лица Алана. Джинна и миссис Даудинг были в трауре, и Джина не отнимала платок от своего лица.

Если бы присутствовавшие могли видеть мир, как его видел Алан, они бы сильно удивились! Почему? Потому что рядом с пастором Келли летали две маленькие феечки, наблюдавшие за всем происходящим, а позади него стоял сам Алан. Да, он вовсе не был в том ужасном ящике, что только что опустили в землю. Он улыбался и теперь стал… Ну, он бы, наверное, сказал так: «Я стал умным! Я умный!!». Хотя, конечно же, теперь бы он уже так не сказал.

- Зачем они плачут? И почему они не знают, что смерти не бывает? – Спросил Алан.

- Тише! Они ещё дети, потому и не знают этого! – Сказала Тали.

- Мне здесь скучно! Идёмте же, игра уже ждёт!! – Нетерпеливо воскликнула Эя.

- Мама приглашала нас пить чай! – Напомнил Алан.

- Сначала – игра! Это куда важнее чая! – Возразила Эя.

- Чай – это тоже важно! Все леди пьют чай! – Сказала Тали.

- А когда же они играют, по-твоему? – Спросила Эя. – Или они играют и пьют чай одновременно?

- Да! А что тут странного – они бегают по полю с кружками и чайниками, пьют чай, кувыркаются и скачут! – Ответила Тали.

Обе феечки весело захохотали. Алан тоже засмеялся, представив себе такую картину.

- Мы всё успеем!– Крикнул он. - У нас полно времени!

И вся троица со смехом скрылась в зелёной, оглашаемой птичьим щебетанием и залитой солнцем роще рядом с рекой. Через минуту оттуда, ужасно крича и хлопая себя по щекам и шее, выбежал потерявший шляпу и сачок мистер Флишман, за которым гналась стая разъярённых ос.

Глава 12

Храм.

Яркий и ровный свет стелился над зелёной равниной. Шумели дубравы и стрекотали кузнечики, лепестками неземных бутонов кружились в воздухе лёгкие бабочки, и бесчисленное множество полевых цветов пёстрым ковром расцвечивало бескрайнюю ширь. Через поля, сквозь рощи, по тропкам шли люди, негромко переговариваясь и смеясь. Путь их лежал к храму, стоящему среди равнины. Уже издали являлись его величие и красота. Колонны, капители, остроконечные башни, огромные арки над входами. Лишь одно мешало насладиться его полным видом – храм был ещё недостроен. Но над округлыми стенами мысленно уже рисовались купола, и замысел создателя был очевиден, и поражал даже в своей неоконченности. В очертаниях храма уже угадывались будущая утонченность и красота, смелость и великолепие, и люди с восхищением любовались им. Масштабные конструкции в несколько этажей покоряли своим размахом. Огромные оконные проёмы, пока зияющие пустотой, смешение разных стилей и символы разных религий придавали зданию величественность, которую нисколько не умаляла незавершённость воплощения. Люди стояли и, тихо переговариваясь, смотрели на неотделанный фасад, ожидая чего-то. Среди них стоял человек, по виду и поведению которого было очевидно, что он здесь впервые. Он с восхищением смотрел на храм, но также удивлялся и тому, что люди просто стоят и смотрят, и нет среди них тех, кто носит песок и воду, красит, белит, режет стекло, кладёт камни и забивает гвозди. Будучи не в силах разрешить эту загадку, человек присел на корточки, и потихоньку спросил у стоявшего рядом маленького мальчика: - Скажи, а что это за здание? - Храм, - ответил мальчуган, улыбаясь. - А скажи, почему сегодня никто не работает, а все стоят и смотрят? - А, дяденька! Этот храм строит только один человек, никто ему не помогает. Ответ мальчика настолько изумил вопрошавшего, что он долго не мог произнести ни слова. Наконец, он спросил снова: - Погоди… Я правильно тебя понял: он строит один?! - Да, дяденька! Мама сказала, что он много грешил, очень давно, я не знаю. И теперь он сам строит. Только он ещё не здесь, он ещё живет там! Мама говорит, что он строит этот храм своей жизнью там, на земле. И скоро он к нам придет, и тогда храм будет готов! К ним подошла молодая женщина и подхватила мальчика на руки, приветливо улыбаясь человеку. - Извините, ваш мальчик сказал мне… - Да, да! Не удивляйтесь! Мы ведь и сами поначалу всё думали, гадали… – Она указала пальцем на небо. – Они нам все объяснили!.. Вы… здесь недавно? - Да, – смутился человек. - Знаете, сколько здесь раньше людей собиралось? Сейчас уже меньше, привыкли. - Но как же он один?.. - Неисповедимы пути… Разве не было в вашей жизни того, что бы вы хотели забыть? Вот и он дал обет – делами и мыслями! Мы его так ждём! – Поймав удивленный взгляд путника, женщина поспешила уточнить. - Нет, мы не торопим, мы просто ждем! Здесь его все ждут! Человек стоял, и молча смотрел на белоснежную громаду, высящуюся перед ним, непостижимым образом возведённую тем, кого здесь не было! Но постепенно он начал понимать – фундаментом здания стала сила духа, разум возвёл стены и перекрытия, воля и устремлённость придали красоту и гордость его очертаниям, а вера сделала его таким же реальным, как и мир вокруг. «По образу и подобию…» – подумал человек и ощутил, как окутали его волны счастья и понимания. Тут он заметил, как очертания храма немного задрожали, как в горячем воздухе, поплыли... Он словно ожил, оказавшись на мгновение в зыбком тумане. Женщина обернулась к путнику: - Вот! Вы видите? Иногда он появляется весь, полностью! И слышно, как поют! Человек прислушался: действительно, откуда-то, словно издалека, слышался перезвон, едва различимый, но слышимый! И ВДРУГ – вспыхнули, как множество солнц, купола, которых ещё мгновение назад не было над храмом, ударил звон колоколов, и взметнулись в небо стаи голубей, огромным белоснежным облаком кружа над звонницами! И – звон, звон! – волшебными переливами, вышибая дух и заставляя восторгом и радостью биться сердца, полетел по округе! Разом охнули люди, закричали и возрадовались чуду, и слёзы счастья лились из их глаз, но кто же стеснялся тех слёз? А звон летел над полями, цветами, дубравами, неся миру благодать и благословение, слышимый далеко – далеко! - Он что-то делает сейчас там, на земле! – женщина, радостно улыбаясь, наклонилась к ошеломленному путнику, почти крича ему в ухо. – После колоколов и музыки у храма появляется что-то новое! Так он и строится! Я говорю – так он и строится! Неведомые звонари выводили замысловатые колена, и люди отовсюду устремились к храму, радостно перекликаясь и спеша. Впереди всех, сломя голову, неслась детвора. Когда, спустя время, умолк колокольный перезвон, послышались звуки органа и пение. Чистый и высокий голос, звучащий из храма, лился светло и вдохновенно, и торжественные звуки органа проникали прямо к сердцу. И хор тысячью голосов подхватывал мелодию, которая была такой необычной, радостной и одухотворённой, что ясно понималось – её можно услышать только здесь. Загорелись тысячи свечей и светильников, вспыхнули всеми цветами радуги огромные витражи на окнах, заиграли волшебными искрами, как драгоценные камни. Чудесное видение не уставало поражать, и путник только сейчас начал понимать истинное величие этого мира. Звуки органа достигали неба, со всех сторон всё шли, и шли люди, чтобы своими глазами увидеть чудесный Храм, а человек уже продолжал свой путь. Ветер шелестел листвой, задумчивость и восхищение светлой радостью сияли на его лице, и он шёл, сопровождаемый звуками небесного хора, размышляя о Величии, Безмерной Мудрости и Любви Создателя.