Ранговый расклад, или свидетели капитализма в зумерскую эпоху
Глава 1 — Аспи 3.0
Автор не пропагандирует эту книгу, не рекламирует её и не хочет, чтобы её читали те, кому это не интересно. Если вас эта книга раздражает, то скорее всего АТ показал контент, кому не надо (ошибка алгоритмов).
В этой книге я хотел бы с научной точки зрения рассмотреть опыт хронической многолетней изоляции и невостребованности, и что дальше делать тем, кто пережил это.
Это сложная тема, лежащая на пересечении нескольких дисциплин, которые обычно друг с другом не связаны: когнитивной психологии, социологии, disability studies, и критики капитализма / меритократии.
Глава 1: Почему во всём мире нельзя говорить о теме одиноких людей, которые потерпели неудачу в социальных делах.
От автора:
Нередко тех, кто пытается что-то писать на эту тему, клеймят человеконенавистниками и токсиками — даже если они просто честно хотят разобраться в том, что происходит и почему. Возможно, вы сами это видели в той рецензии на книгу «Аспочки».
Поэтому сначала нужно серьёзное обоснование необходимости рассмотрения проблематики.
1. Социолог Имоджен Тайлер (Lancaster University) в книге Stigma: The Machinery of Inequality (2020) показывает, что стигматизация жертв капитализма — не случайное явление, а политический инструмент. Она обслуживает интересы тех, кому выгодно объяснять чужое бедствие «виной самого бедствующего».
В своей книге Имоджен Тайлер исследует то, как систематическая эксплуатация этой стигмы применяется в разных сферах, особенно в области психического здоровья и инвалидности. Но там, где есть признанный «институт» (диагноз, юридический статус), эта стигма хотя бы становится предметом изучения и защиты.
Наш случай — низкий социальный статус отдельных людей без диагноза, без организации. Это стигма, у которой нет «официального представительства», то есть, нет защиты.
2. Майкл Сэндел (The Tyranny of Merit, 2020) формулирует, что мораль при меритократическом строе превращает неудачу в характеристику личности.
Распределение благ согласно заслугам (меритократия) порождает «морально уродливые установки» — высокомерие у победителей, и унижение у проигравших, поскольку успешные люди считают, что добились этого сами. Отсюда прямое следствие: если ты проиграл в гонке за статус, то это считается не несчастьем, а твоим нравственным дефектом.
3. Позитивная психология и мотивационная культура переносят это на уровень идеологии. Барбара Эренрайх в «Bright-Sided» показывает, как культ позитивного мышления традиционно поощрял обвинение жертв.
Бюн Чхоль Хан (в The Burnout Society) даёт философскую версию этого процесса при неолиберализме: субъект достижений не имеет внешнего угнетателя — он эксплуатирует сам себя добровольно, что делает это более эффективным, чем прямое принуждение. А любую неудачу он превращает в личный, а не структурный вопрос.
Если общество не признаёт легитимных причин (например, инвалидность), то у него есть только одно объяснение — «сам виноват / мало старался».
4. Гендерный вопрос: Ричард Ривз, старший научный сотрудник Brookings Institution (не маргинальный автор, а истеблишмент), в "Of Boys and Men" (2022) даёт обзор имеющихся данных об отставании мужского пола, хорошо известных социологам и части инсайдеров, но почти не присутствующих в популярном дискурсе.
Он описывает политический тупик, в котором прогрессивный лагерь отвергает легитимную обеспокоенность положением мужчин и патологизирует проблемы мужчин, называя их «токсичной маскулинностью», в то время как консерваторы сочувствуют, но предлагают лишь откат к традиционным ролям.
Книга Ричарда Ривза вызвала много споров, потому что настаивает на общественных причинах неудач мужчин, а не на индивидуально-психологических. Рецензенты критиковали его за недооценку системной мизогинии и за излишний биологизм. То есть, даже высоконаучная попытка «легализовать» эту тему немедленно попадает под огонь.
Что же мне, как автору, остаётся, зная всё это?
Я, как непризнанная жертва капитализма и неинклюзивности, в первую очередь вынужден защищаться от грубой, жесткой критики.
Возвращаясь к книге «Аспочки» — когда есть привязка к респектабельной теме (аутизм), то уровень обсуждения сразу становится более высоким, чем когда обсуждаются проблемы «неудачников в общем». Но и там критика может быть не менее грубой и жесткой, как мы все увидели.
Теперь небольшой повтор аспочного контента о том, что наука знает сейчас об аутичных неудачниках:
1. Дэмиан Милтон, «Double empathy problem» (2012) — переосмысливает провал взаимопонимания между аутичными и неаутичными людьми не как одностороннюю неспособность аутичного человека, а как взаимное, симметричное непонимание, которое сильнее бьёт по меньшинству (аутичным людям), потому что культура не подстроена под них.
2. Девон Прайс, Unmasking Autism (2022) — описывает, что на каждого заметного аутичного человека приходится множество «замаскированных», которые скрывают свои черты, чтобы сойти за нейротипичных, выстраивая свой фасад ценой психического здоровья. Книга получила критику — на Goodreads многие отмечают, что автор не решает заявленную задачу «как же демаскироваться аутичным людям».
3. Систематический обзор (UCL): более высокий самостоятельно заявленный уровень маскинга связан с более худшими показателями по психическому здоровью.
В одном из немногих исследований, сравнивавших мужчин отдельно и женщин отдельно, маскинг значимо коррелировал с депрессией у аутичных мужчин, тогда как у женщин такой связи обнаружено не было — это редкий случай, когда данные прямо указывают на то, что мужской опыт маскировки может быть тяжелее по последствиям, и он изучен меньше.
И здесь наука опровергла мнение «они сами виноваты».
И ещё одна научная работа о неудачах людей при капитализме:
Энн Кейс и Энгус Дитон (Нобелевский лауреат), "Deaths of Despair and the Future of Capitalism" (2020): смертность от самоуби*ств, передозировок и алкоголизма заметно вырастает среди людей без высшего образования. Авторы показывают, как экономические и социальные силы делают жизнь рабочего класса сложнее.
Если хотите, могу собрать это в структурированную библиографию/план глав — с разбивкой по темам книги и конкретными ссылками для каждой! Также было бы полезно поискать отдельно постсоветский/российский контекст.
Глава 2 — Кто не имеет власти?
Наука признаёт, что социальные ранги реально существуют, и что проигрыш в ранговой борьбе имеет серьёзные последствия.
Пол Гилберт в работе «Теория депрессии» рассматривает, что происходит с людьми, которые проигрывают в борьбе за социальный статус.
Согласно эволюционной теории социального ранга (Social Rank Theory), люди, проигравшие в борьбе за статус, запускают древний биологический механизм защиты — стратегию недобровольного поражения (Involuntary Defeat Strategy).
Если человек не может покинуть эту ситуацию («капкан»), то данный механизм проявляется как клиническая депрессия.
Что происходит с человеком (по Гилберту)
— Биологическое «отключение»: Мозг принудительно снижает уровень энергии, блокирует мотивацию и позитивные эмоции (возникает ангедония). Это необходимо, чтобы заставить индивида прекратить бессмысленную борьбу, признать поражение и не тратить ресурсы.
— Переход к подчиненному поведению (Submissive behavior): Человек бессознательно начинает подавать сигналы подчинения, чтобы избежать агрессии со стороны победителей или социума. Это выражается в потере уверенности, тихом голосе, сутулости и избегании зрительного контакта.
В дикой природе у животных этот механизм работает временно: проигравший уходит вглубь стаи, подчиняется, и его жизнь вне опасности.
У людей из-за сложного мышления этот процесс идёт не туда: сам человек зацикливается на неудаче (кПТСР, руминации, тревожное расстройство), а мышление окружающих людей зацикливается на неверных объяснениях неудачи, построенных на фундаментальной ошибке атрибуции и других когнитивных искажениях.
Получается, что наука практически всё знает об инцелах, и дальнейшие объяснения от условных американских активисток, которые, возможно, демонизируют невинных аутичных людей, смешивая их под одним словом с потенциально опасными true-crime преступниками и не делая различий, возможно, только всё портят.
Здесь можно напомнить, что автор уважает неудачников, феминисток, нормотипичных людей с когнитивными искажениями и прочие социальные группы, и не ставит целью никого оскорбить. Этический кодекс этой книги подразумевает в том числе уважительное отношение к тем, кто проиграл в борьбе за социальный статус, независимо от их гендера и цвета кожи. Ведь это книга о проблемах их класса.
Можно сказать, что многие феминистки тоже относятся к «проигравшим в борьбе за социальный статус», поэтому они с многими инцелами образуют даже условный общий класс, и тем более своих соклассников травить как-то не оч.
Хотя редактор книги, безусловно, уважает верование в то, что «все белые мужчины привилегированы и имеют власть», но при этом замечает, что все люди так или иначе имеют власть и те или иные привилегии, если иметь в виду власть над своим телом и другие формы власти.
Тот фактор, что «исторически мужчины были привилегированными», может мало влиять на людей, которые родились в конце 20 века, или вообще влиять негативно. Как говорят сами активистки, «лично ты». Лично я не был привилегированным даже исторически — назовите каких-нибудь аутичных президентов? И даже если бы они были, то каждый аутичный человек отличается от других. Это сложный интерсекциональный вопрос, на который есть разные мнения как внутри феминизма, так и внутри маносферы, и извне этих двух условных пространств. Не всё так однозначно.
* * *
Из чего состоит гонка за социальный статус, и как человек вообще узнает, что проиграл?
У науки есть ответы.
1) Ирвинг Гофман (1963) в теории Impression management (управления впечатлением) вводит два ключевых термина, которые описывают гонку за социальный статус: passing — полное сокрытие стигматизирующих черт, попытка слиться с «нормальными» через тщательное управление своей внешностью и поведением, и covering — минимизация видимости уже известных черт. Гофман описывает это как постоянное состояние «включённости» (being «on»): человек вынужден сознательно и постоянно производить впечатление.
2) Джонс и Питтман (1982) в Toward a General Theory of Strategic Self-Presentation выделяют пять стратегий самопрезентации: ингратиация (нравиться через любезность и согласие с людьми), самопродвижение, интимидация (запугивание), экземплификация (демонстрация соответствия нормам, чтобы выглядеть образцовым человеком) и суппликация (демонстрация беспомощности ради помощи). Фактически это маскинг, который нормотипичные люди делают как само собой разумеющееся, а для аутичных людей он требует больших когнитивных затрат.
А ранговая борьба (которая нужна для получения высокого статуса, отношений на современном рынке) описывается в науке таким образом:
1) Дуальная теория статуса Джозефа Хенрика и Франсиско Гил-Уайта (2001, Evolution and Human Behavior) описывает, что в человеческих сообществах есть два эволюционно различных пути к статусу: доминирование — власть через угрозу, принуждение, избирательное придержание ресурсов и общую интимидацию [устаревшее название абьюза], и престиж — статус, предоставляемый группой в обмен на высокие социальные навыки и ценящуюся на рынке экспертизу.
2) В триархической модели психопатии Патрика, Фаулза и Крюгера (2009) один из трёх факторов называется Boldness («дерзость/смелость») и определяется как узел социального доминирования, эмоциональной устойчивости и склонности к риску и активности.
Мужчин нередко учат «имитировать альфу», что по сути означает имитировать бесстрашного психопата, будучи от природы трусливым / осторожным / с ограниченными энергетическими возможностями. Некоторые женщины нередко дают на удивление схожие с ред пиллом советы.
В таких условиях, вероятно, особенно просто увидеть своё несоответствие «идеальному высокоранговому мужчине» и запустить биологический механизм неудачи, описанный в начале этой главы.
Глава 3 — Есть ли шанс вырваться из изоляции целому классу?
Начнем с класса аутичных людей, как более интересного науке. Факты и тенденции показывают, что в ближайшем обозримом будущем мы не увидим радикально лучшей диагностики аутичного нейротипа. Ресурсы вкладываются на закрытие гендерного разрыва (на диагностику женщин — мужчинам всё гендерное не светит), а также на общие вопросы медицины и здоровья. (Lorna Wing, Judith Gould)
Одна из главных проблем в том, что в мире даже не ставится цель выявления мужчин без интеллектуальных нарушений, которые внешне функционируют «достаточно нормально», но недостаточно для того, чтобы быть социально успешными.
То есть, это неизвестная миру группа. Её проблемы неизвестны и невидимы. Поэтому некорректно называть эту группу каким-то словом и говорить, что «с ними всё понятно».
Мужчин в общем как класс — будут продолжать винить. Меритократическая мораль (Сэндел), самоэксплуатация как идеология (Хан), позитивная психология как культурная гегемония (Эренрайх) — это устоявшиеся, институционально укоренённые структуры, у которых нет организованной оппозиции подобного им масштаба.
Существуют «хорошие правильные феминистки», которые сочувствуют проблемам мужчин, но они единичны и маргинальны внутри самого феминизма. Пример — книга bell hooks «The Will to Change» (2004). Одна из рецензенток на эту книгу писала, что «нежелание феминисток вовлекаться в мужскую боль — не (только) из ощущения, что мужчины неуязвимы, а потому что попытки вовлечься оборачиваются для женщин реальной вербальной агрессией со стороны части мужской аудитории. То есть, динамика взаимно подкрепляющая: недостаток сочувствия с одной стороны и токсичность части ответной реакции с другой держат друг друга в равновесии — что, собственно, и объясняет, почему сочувствующие голоса (как hooks) не становятся мейнстримом внутри движения».
(Писательница намеренно писала свой псевдоним bell hooks с маленьких букв, чтобы сместить внимание аудитории со своей личности на суть и содержание написанных ею книг, и она цис, то есть не трансгендерная женщина).
Другая часть исследователей (например, Ривз в «Of Boys and Men») констатируют, что у мужчин, в отличие от других групп с похожими проблемами, исторически нет организованного политического лобби, консолидированной идентичности-как-группы или NGO-инфраструктуры, которая переводила бы сочувствие в политический вес. А политики реагируют не на страдание как таковое, а на мобилизованные избирательные блоки и организованное давление — а такого блока для неуспешных мужчин структурно не существует.
Поэтому честно сказать, что при нашей жизни изменений не будет. Да, это пессимистично, очень похоже на блэкпил, но лучше, чем разбивать лицо об стену и другие сомнительные методы ради гипотетического самоулучшения. Хотя каждый выбирает сам, как жить. Если честно саморазвиваться через обычное общение, образование, спорт и другое стандартное, то это равно рассмотренному маскингу, и по определению и статистике мало у кого из изолированных получается вырваться в нормальность так, чтобы «маска стала второй натурой», этого не бывает. Так что не верьте всяким байкам про Гейдизайнеров.
Наука утверждает, что лучше знать себя и границы своих возможностей, и подстраивать свою жизнь под свои ограничения. И для этого не требуется «орать» о своих проблемах, это вполне делается молча и невидимо. Но из этого следует, что огромное количество людей живут молча, а наука о них не знает и функционирует так, как будто их нет.
Один из лучших вариантов, что могут делать неуспешные невидимые мужчины — описывать свой опыт. В результате в интернете появятся новые данные, и ИИ и общество начнут статистически замечать, что среди неудачников есть и спокойные люди, а не только безумные и опасные. Хотя к этому утверждению есть вопросы — если общество в принципе замечает только тру-краймщиков и насильников, то что толку описывать свой опыт, никому не нужный? Тогда это не сработает.
Самое важное — не испытывать гнев, чтобы не окунуться в какую-то активность, из-за которой можно присесть на зону. А для этого помогает что-то вроде медитации и терапии. Аутичным людям помогают специальные интересы. Нормотипичным людям помогает спорт (как они сами сообщают) и вообще любые занятия.
Глава 4 — Когнитивные тёрки людей на шаре, висящем в космосе
Это мой специальный интерес, и я всегда поражался, как некоторые люди используют обычный язык, чтобы красиво и понятно что-то выразить.
На самом деле выражать мысли очень сложно, потому что даже мелкие тонкости важны и необходима какая-то безупречность, которая не даётся аутичным людям по умолчанию, и им приходится всю жизнь пытаться этому учиться.
Одно из безупречных высказываний, которое я видел недавно в телеграме:
«Не какие-то единицы, а много народу считает, что феминизм зашкварился».
Если какая-нибудь когнитивная активистка захочет докопаться до этого высказывания, то не найдёт тут ни мизогинию, ни язык ненависти. Это просто ссылка на чьё-то оценочное мнение.
Когнитивные жертвы — это люди, у которых есть проблемы выразить свои мысли так, чтобы после этого их не зачморили и не назвали ненавистниками. Об этом писала Миранда Фрикер в работе про эпистемическую несправедливость в 2007 году.
Пример когнитивных жертв сейчас — это мужчины, у которых нет корректного языка, чтобы нетоксично ответить на что-то вроде «Никто никому ничего не должен, но мужчина должен».
Наличие корректного и нетоксичного языка, на котором можно самовыражать свои мысли, опыт и проблемы — это привилегия. Она есть не у всех.
Другие когнитивные жертвы — это аутичные люди. Например, им говорят: «ты должен быть нормальным». Аутичному человеку, понимающему некорректность этого утверждения, в принципе сложно ответить на это, потому что у нормотипичных людей нормальность — идеальное состояние, а аутичность — расстройство. Хотя аутичному человеку очевидно, что быть нормальным = тратить энергию на маскинг и в итоге ничего не добиться, что это ложный путь.
Нормотипичные люди могут массово говорить что-то некорректное, например: «все мужчины — насильники», «аутисты агрессивны». При этом они не учитывают, что подобные утверждения, возведенные в ранг нормы, ломают мозг логически думающим людям. Или же, наоборот, прекрасно учитывают, кто же знает.
Исследователь Ли Росс ввёл понятие наивного реализма: люди устойчиво считают, что видят мир объективно и «как он есть», а тот, кто не согласен с ними, — либо не владеет информацией, либо необъективен, либо иррационален. Отсюда прямое следствие: нормотипичное большинство не воспринимает свои утверждения как позицию, которую нужно защищать. Оно воспринимает их как описание реальности, а любое требование последовательности со стороны — как чужую придирку или проекцию предвзятости.
С этим напрямую связан bias blind spot (Пронин, Лин, Росс, 2002): люди систематически видят когнитивные искажения у других куда охотнее, чем у себя. Больше 85% американцев считали себя менее предвзятыми, чем средний американец. То есть, способность замечать собственное логическое противоречие статистически редка сама по себе, независимо от группы.
Ещё один важный нюанс — myside bias (Станович и Уэст, 2008): люди оценивают аргументы и утверждают гипотезы предвзято в пользу своих установок, причём величина этого искажения почти не связана с интеллектом. Это разрушает объяснение «образованные люди в приличных кругах говорят более корректно» — нет, они настолько же непоследовательны, просто их непоследовательность реже кто-то замечает, потому что оспаривать позицию высокоранговых людей социально дороже.
Outgroup homogenity effect (Куаттроне и Джонс, 1980): люди воспринимают чужую группу более однородной, чем свою — «они все одинаковые, мы — разные личности». Классический эксперимент — студенты одного университета видели студентов другого как более похожих друг на друга, чем своего.
Вывод: Когнитивные искажения прощаются высокоранговым людям (нормотипичным / принадлежащим к большинству), а от низкоранговых людей требуется нереальная для человека идеальность.
Глава 5 — Religion and Autism
Была ли в религиях толерантность и принятие непохожих людей, или были строгие запреты?
Изучение религий показывает, что общество становилось толерантным тогда, когда это было выгодно для экономики.
Например, Роберт Райт в «Why Buddhism is True» и «The Evolution of God» проводит последовательную мысль: расширение морального круга исторически шло не от глубины размышлений, а от роста ненулевой суммы взаимодействий между различными группами и экономической взаимозависимости.
Когда взаимодействие с чужаками становилось выгодным, то границы толерантности расширялись, вне зависимости от религии, а когда становилось невыгодным — границы сжимались. Это работало и в восточных, и в западных обществах.
Питер Бергер («The Sacred Canopy») и Родни Старк (теория религиозной экономики) тоже утверждали, что уровень догматизма / инклюзивности в основном зависел от реальной конкуренции за ресурсы в обществе, а не от сущности вероучения. То есть, один и тот же религиозный текст мог производить разные социальные практики, в зависимости от реального социально-политического контекста.
Инклюзивность и РАС в религиях:
Раньше люди не видели аутизма, потому что сама жизнь в обществе была другой.
1. Философ науки Иэн Хакинг вводит понятие dynamic nominalism / «making up people» — психологические и психиатрические проблемы людей не открываются наукой так же, как явления природы, а буквально конструируются в тот момент, когда появляется социальная инфраструктура для их видимости: переписи, школьная система, медкомиссии.
В работе «The Taming of Chance» он показывает, что идея «нормы» как реального статистически выведенного понятия (а не как абстрактного идеала) появилась только в XIX веке вместе с государственной статистикой. До этого у людей не было когнитивного инструмента, чтобы увидеть отклонение от нормы. Потому что не существовало самой нормы в статистическом смысле.
2. Мишель Фуко в «Истории безумия» показывает, что «безумие» не было единой категорией для клинического наблюдения — это был размытый спектр, встроенный в религиозную и моральную космологию (одержимость, юродство, ересь, глупость). Только с появлением дисциплинарных институтов (клиники, тюрьмы, школы) в XVIII–XIX веках возникает аппарат «нормализации» — измерение индивидов относительно статистически выведенной нормы. До появления этого аппарата РАС, конечно же, существовал, но не было линзы, способной его увидеть. Отдельные описания существовали (например, «дикий мальчик из Аверона», 1801), но не складывались в устойчивый диагностический тип, потому что не существовало статистической базы и институтов для сравнения тысяч разных случаев.
Рой Ричард Гринкер («Unstrange Minds») добавляет нюанс: видимость аутизма сильно зависит от запроса общества на определённый тип социального перформанса.
Был ли Будда аутичным?
Очередной специальный интерес автора. Если не хотите читать про буддизм, то дела обстоят как у Пелевина, выход только читать других авторов :)
«То, что мы сейчас знаем — это построенный людьми миф об абстрактном «просветлённом», который уходил от общества, медитировал в лесу, был эмоционально спокойным, размышлял. И есть вероятность, что Будда не был таким, и это описание специально придумано.
По такому же принципу в XIX веке Будде приписывали научность / рациональность, а в XX–XXI веках психотерапевтичность / проработанность».
Как и везде, в буддизме была эзотерическая часть (духовные достижения, мастера...), и религиозная мирская часть с заповедями и запретами (которая нужна, чтобы множество чужих друг другу людей жили совместно и не ссорились). Иногда эти части особо не пересекались, а иногда наоборот одна часть захватывала другую.
Про девственность апостола Павла и других известных фигур христианства
1 Коринфянам 7:1 («Хорошо человеку не касаться женщины») — на этом примере можно продемонстрировать историческую разницу между таблетками в pills-системе.
В первом веке н.э. аскетический целибат был выходом из ранговой борьбы за сексуальный успех, и он сам по себе давал человеку другой вид статуса (безгрешность / духовный авторитет).
В позднеримском обществе, где мужской статус был завязан на секс и деторождение, добровольный отказ от секса был статусным ходом — способом заявить о «переходе в другой вид ранга».
Кайл Харпер в «From Shame to Sin» прослеживает, как раннее христианство перестраивало всю экономику сексуальной морали античности — со «статуса через контроль над другими» (женой, рабами) на «статус через контроль над своим телом». Целибат был признаком добродетели самоконтроля.
Сейчас целибат не конвертируется в другой вид статуса. Это просто овер. Что соответствует «структурной невидимости, принимаемой за личный моральный дефект».
Глава 6 — Сравнение аутичных людей с СДВГ-шниками, кто успешнее и кому хуже
Как любой хороший/негаллюцинирующий Ai, Claude честно предупредил, что на подобные темы есть мало научных исследований. Но они есть.
* * *
Сначала — исследование, которое не касается СДВГ, но достаточно неплохо демонстрирует базу.
Исследование (Taylor & Seltzer, 2011) показало, что недиагностированные аутичные люди с синдромом Аспергера менее успешны в жизни, чем диагностированные аутисты с умственной отсталостью, которым помогает государство. Согласно более новому исследованию (Hickey et al., 2024), только 15-23% аутичных людей в США могут найти работу или заниматься бизнесом.
Даже они моггают нас, не говоря уже о гиперактивных экстравертах…
* * *
Следующее исследование (Barkley & Fischer, 2019) внезапно показало, что люди с диагнозом СДВГ в детстве живут на 8.4 лет меньше, а люди с сохранением диагноза СДВГ во взрослой жизни живут на 12,7 лет меньше.
Насчет «долгой жизни» аутичного человека, который как «премудрый пескарь» «не выходит из комнаты и не совершает ошибку», хочется вспомнить одну цитату: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца»… Да, нам можно шутить о самих себе, подобно тому, что и афроамериканцам разрешено называть себя N-словом. И нет, автор против групп смерти и всего такого. Пусть аутичные люди живут, как и остальные люди. Но более низкая продолжительность жизни мужчин, как нам скажут random фемы, не доказывает, что мужчины более угнетены, чем женщины. (Автор рад, что отключил рецензии к книге, иначе кто знает, сколько бы ещё тут неадекватных рецензий со дна ада прилетело).
Barkley достаточно активно боролся за права СДВГ-шников, и провёл ещё несколько исследований, доказав, что нарушения при СДВГ охватывают почти каждую значимую сферу жизни — не только работу, но и вождение (больше аварий), отношения (выше уровень домашнего насилия и разводов), финансы, здоровье (ожирение, курение, зависимости), и больше риска совершить Роскомнадзор.
Если у людей с РАС главные проблемы — это постоянные перегрузки и очень сниженные возможности социальной активности, то у людей с СДВГ это хроническая дисрегуляция внимания/импульсов/исполнительных функций, которая рикошетом бьёт по всем сферам на протяжении десятилетий.
* * *
И ещё немного шок-контента. Исследование RUSH (Community Mental Health Journal, 2025) показало, что СДВГ оказался значимо более стигматизированным, чем нейроразвитийные расстройства, включая аутизм и интеллектуальную недостаточность. (оказывается, в школе обзываются не дауном и аутистом, а СДВГшником. Отстали мы от современной жизни зумеров).
Аутичные подростки воспринимали более низкую стигматизацию со стороны родителей и учителей, чем подростки с СДВГ, но при этом воспринимали равный уровень стигматизации со стороны сверстников, и более высокий уровень стигматизации, чем нейротипичные сверстники.
Тот факт, что поведение при СДВГ в принципе исправимо, работает не как смягчающее обстоятельство, а как отягчающее — «ты мог исправиться, значит, ты сам виноват». Поэтому СДВГ стигматизируется сильнее, а не мягче: контролируемость → приписывание ответственности → больше морального осуждения. Аутизм же, воспринимаемый как врождённая, неконтролируемая черта личности, снижает приписывание вины по этому механизму — но взамен включает восприятие человека целиком как «странного инопланетянина» и исключение из социальной жизни.
Это менее удобная для риторики схема, чем «людей с СДВГ воспринимают как более активных и крутых», но она лучше держится на данных и хорошо ложится в тему ранговой борьбы — потому что показывает два разных способа того, как можно проиграть гонку за статус. Таково мнение Клода.
А вот мнение Gemini. Здесь таблетка угольно-чёрная, но Claude утверждает, что она всё же с синим оттенком, особенно пункт 3.
В среднем аутичные люди живут меньше, чем люди с СДВГ: 1) Согласно крупному метаанализу, опубликованному в журнале JAMA Pediatrics, обе группы имеют повышенный риск преждевременной смертности по сравнению с нейротипичными людьми. Однако у людей с расстройствами аутистического спектра (РАС) этот показатель сильнее из-за сочетания как внешних факторов, так и сопутствующих биологических патологий. Но есть методологическая оговорка: сам метаанализ оценивал РАС и СДВГ как две отдельные группы по разным наборам исследований, а не проводил прямое статистическое сравнение «у кого показатели хуже». 2) Жизнь в мире, не приспособленном под сенсорные нужды, аутичное выгорание, необходимость постоянно маскироваться — держат нервную систему в состоянии перманентного стресса. Это истощает иммунную систему и приводит к развитию тяжелых депрессий. Но в науке не проверялось утверждение о том, что аутичные люди страдают от этого больше, чем люди с СДВГ. 3) Масштабные метаанализы показали, что в целом пассивный и одинокий образ жизни более вреден, чем любая активная жизнь. Только во время ковидных локдаунов интроверты получили временное преимущество по выживаемости благодаря снижению риска инфекции. А так одиночество увеличивает риск смерти на 26–30%, что сопоставимо с выкуриванием 15 сигарет в день и превосходит риски, связанные с ожирением. Одиночество провоцирует постоянный выброс гормона стресса (кортизола) и системные воспалительные процессы. It’s over — and never even began… 4) Аутичным людям сложнее добиваться чего-либо от медицины, проходить профилактические чекапы, и в итоге соматические болезни у них диагностируют слишком поздно. Это описано, например, в работах Nicolaidis et al. (серия работ 2013–2015 про барьеры в здравоохранении для аутичных взрослых) — задержки в диагностике соматических заболеваний, сложности с описанием симптомов, отказ врачей воспринимать жалобы всерьёз.
Глава 7 — Что делать?
Эта глава будет самой небольшой, и не обязательно последней. Небольшой коллектив СТС размышляет о своих планах: Виталья Леший раздумывает про продолжение «Белой таблетки», Никита Переста пишет «Всю сычёвскую рать», а я буду продолжать выживать, пользуясь советами Гуру ИИ.
Всем, кто дочитал досюда — можно пожелать светлойk arm'ы, хороших раскладов от вашего сычолога, и непревзойдённого неба Гитиоки.
Глава 8 — Сутра помоста шестого патриарха дзен
Persistent Non-Symbolic Experience (PNSE) — это название просветления в науке. Это «фундаментально хорошее самочувствие, которое длится более года и характеризуется прекращением внутреннего монолога, радикальным ослаблением чувства эго или «я», а также глубокой и устойчивой удовлетворенностью».
Джеффри Мартин, директор Центра изучения несимволического сознания, провёл первое когнитивно-психологическое исследование людей, самоидентифицирующихся как просветлённых (319 взрослых, 6–12-часовые структурированные интервью).
Практически никто из просветлённых не называл себя Мастером, Буддой, Богом.. Исследование выявило следующий список психологических особенностей (слегка отличающихся между участниками):
— Значительное сокращение мышления и чувства «я» (иногда полное отсутствие);
— Эмоциональная устойчивость (негативные эмоции возникают, но быстро проходят, не задерживаясь и не причиняя страданий), что может быть неотличимо от алекситимии;
— Жизнь одним моментом (снижение склонности к размышлениям о прошлом и к тревогам о будущем);
— Светский характер (состояние не является религиозным по сути и часто встречается у атеистов/агностиков).
Нирвана — это название просветления в буддизме (угасание страстей, пустота, покой — внетеистическая концепция), а Мокша — это название просветления в индуизме (Атман соединяется с Брахманом, что невозможно без принятия божественного порядка, описанного в Ведах). Согласно науке, это одно и то же.
Существуют другие научные работы — например, деактивация default mode network у продвинутых медитаторов в исследованиях Джадсона Брюера.
Но не существует работ, где искали бы людей, у которых от природы есть все эти качества (сниженное мышление и чувство «я», эмоциональная устойчивость/алекситимия, жизнь одним моментом), и сравнивали бы их с «достигшими просветления». Claude признаёт, что это явная недоработка науки.
Критика чань/дзен-буддизма
Если открыть и почитать, например, «Сутру помоста шестого патриарха Хуэйнэна», то там говорится, что «все люди уже просветлённые, главное не думать, не беспокоиться».
И не только мне показалось, что это сформулировано как явная ранговая борьба с более думающими/учёными конкурентами.
Об этом пишет например Бернар Фор в книге «The Rhetoric of Immediacy: A Cultural Critique of Chan/Zen Buddhism»: «Риторический инструмент, который натурализует определённый тип личности (низкая интеллектуальная тревожность, отсутствие потребности в анализе), и объявляет идеалом».
Если почитать других авторов дзен, которые не вели ранговую борьбу за ранг патриарха (например, странствующие монахи или поэты), то они писали уже немного другое.
Иерархия у будд в начале буддизма:
После просветления Будда рассказал суть пяти аскетам в Оленьем парке, и они все тоже стали буддами.
Всех других будд, кроме принца Сиддхартхи Гаутамы Шакьямуни, называли архатами.
По определению они все равны Будде: vimutta, nibbuto, buddho (не привязанные к сансаре, угасшие/остывшие в состоянии пустоты/покоя, и знающие то, что следует знать). Все архаты считались его учениками.
По мнению Claude, это была естественная иерархия: Будда достиг этого личной медитацией / без учителя, а все остальные получили объяснение от него. То есть, это была не ранговая борьба.
Но через несколько веков появилась школа махаяны. Она назвала ранний буддизм «хинаяной», понизила ранг архатов, и повысила ранг бодхисаттв (людей, давших обет «не уходить в нирвану, а учить и просвещать других»).
Исследователи признают, что это было проявлением ранговой борьбы и конкуренции между школами.
Ещё немного исследований про ранговую борьбу у буддийских монахов
Бернард Фор (Bernard Faure), исследователь чань/дзен-буддизма, в таких работах, как The Rhetoric of Immediacy и Chan Insights and Oversights, систематически показывает разрыв между риторикой недвойственности/непривязанности к миру и реальной политической жизнью монастырей — конкуренцией школ за покровителей, борьбой за преемство линий передачи, статусной иерархией. Его аргумент в том, что риторика «превзошедших мирское» — это часто легитимирующий язык, скрывающий обычную политику престижа.
Бурдьё писал про «религиозный капитал», и что даже иерархия монахов — это статусная экономика: место в линии передачи, число учеников, репутация напрямую конвертируются в ресурсы (донаты, влияние, институциональную власть). Устав монастыря может требовать безразличия к миру, но выживание зависит от репутации и капитала в мире.
Дэвид Макмахан (The Making of Buddhist Modernism, 2008) показывает, как современный психологический буддизм (тот самый — «просто практикуйте невозмутимость») является исторически недавним продуктом колониальной встречи с протестантским рационализмом и позже с психотерапией, а не прямым наследием ранних текстов.
Вывод:
Даже пространство, объявленное «вне ранговой борьбы», вводит ранги и борьбу за них, просто под другим словарём. Экономика, заработок денег/ресурсов, успех, нормальность, социальные связи — это ранговая борьба.
Глава 9 — Есть ли маскинг у нормотипичных людей
Оказывается, что у нормотипичных людей с социофобией есть «паттерн, похожий на маскинг» (Сознательное подавление страха + Сознательные техники симуляции компетентности + Истощение как следствие).
То есть, социофобия создаёт проблемы, похожие на РАС (но не идентичные РАС).
Нормотипичные люди могут избавиться от социофобии (через годы работы над собой / терапии).
Люди без социофобии общаются между собой, как дышат (в знакомых ситуациях), и испытывают проблемы в незнакомых ситуациях, когда автоматических наработанных навыков нет.
У нормотипичных людей есть две постоянные проблемы, на которые уходят энергия и ресурсы:
— Управление впечатлением (самопрезентация, подстройка, невербальные сигналы),
— Эмоциональный труд (истощение при большой эмоциональной нагрузке).
Глава 10 — critical race theory
Критическая теория — это самая популярная вещь в науке, которая даёт людям инструменты, чтобы они могли показать, что происходит «что-то не то» на уровне «общества, неоспариваемых норм, этики».
Список литературы и концепций критической теории:
Антонио Грамши — концепция гегемонии: господствующие интересы транслируются не как приказ, а как «здравый смысл», который не осознаётся как позиция.
Эдвард Херман & Ноам Хомский, Manufacturing Consent (1988) — про модель пропаганды: медиа и институции размещают то, что приносит больше хайпа и прибыли от рекламодателей, и систематически фильтруют то, что подаётся как нейтральный факт.
«Ужасные преступления врагов системы» подробно освещаются, а аналогичные действия союзников замалчиваются. Общество видит много разных мнений, но они находятся внутри узкого коридора, выгодного правящему классу.
Shoshana Zuboff, The Age of Surveillance Capitalism (2019) — о том, как мир кодирует поведенческие нормы активности и вовлечённости как естественные, при этом демонизируя пассивность и невовлечённость.
Люди много исследуют влияние искуственного интеллекта на мировые мнения:
Kate Crawford, Atlas of AI (2021), Safiya Noble, Algorithms of Oppression (2018) — о том, чьи ценности и датасеты становятся «нейтральным» бэйзлайном для ИИ.
Santurkar et al., Whose Opinions Do Language Models Reflect? (Stanford, 2023) — мнения моделей ИИ систематически смещены к определённым демографическим группам, выражаемым аббревиатурой WEIRD (западные, образованные, индустриально развитые, богатые, либеральные / демократические).
Perez et al., Discovering Language Model Behaviors with Model-Written Evaluations (Anthropic, 2022) и Sharma et al. про sycophancy (2023) — о том, что RLHF формирует не нейтральные, а конкретные политические и социальные наклонности модели.
Итог: всего лишь приложив критическую теорию саму к себе, можно увидеть, что мир живёт при фемогегемонии, защита женщин ценой жизней мужчин возведена в «здравый смысл и мораль», о проблемах мужчин говорят либо нейтрально, либо демонизируя тех или иных мужчин, капитализму нужна активность от всех людей, ИИ говорит голосом активных в интернете, голос неактивных не только не слышен, но и не известен. Это результат всемирной ранговой борьбы, который может меняться каждый день в зависимости от действий активных участников.
Все женщины — фемки, все мэны — насильники?
Наука изучила, как работает разделение общества на большие группы, когда множество людей изображают поддержку чего-то популярного, что они на самом деле не поддерживают в своей частной жизни.
Timur Kuran и Cass Sunstein приводят схему в «Availability Cascades and Risk Regulation»:
1. Утверждение (не обязательно верное) получает распространение не потому, что доказано, а потому что легко доступно для внимания людей (яркое, эмоционально нагруженное, укладывается в существующий нарратив).
2. Люди начинают публично поддерживать утверждение не потому, что проверили его, а потому что видят: остальные его поддерживают, и репутационно безопаснее присоединиться (это опирается на более раннюю работу «Private Truths, Public Lies» про preference falsification: люди массово транслируют мнение, в которое приватно не верят).
3. Тот, кто указывает на несоответствие утверждения фактам, воспринимается не как «человек, приведший контраргумент», а как «морально отклоняющийся» — потому что к этому моменту тезис уже слился с групповой идентичностью, и его оспаривание читается как атака на группу, а не на тезис.
Научные статьи про cancel culture на примере охоты на ведьм и прочей классики:
1. Kai Erikson, Wayward Puritans (1966) на материале салемских процессов показывает, что сообщество назначает «нарушителей» не пропорционально реальной опасности их поведения, а по потребности обозначить границы группы. Кто именно попадёт в эту роль — довольно случайно, и зависит от момента, а не от тяжести поступка.
2. Howard Becker, Outsiders (1963) — «девиантность» каких-то людей определяется тем, что кто-то показательно навешал на них ярлык «моральной сомнительности», а не тем, что они что-то нарушили.
3. Émile Durkheim, The Division of Labor in Society (1893) — наказание отклоняющихся людей выполняет функцию поддержания солидарности группы, независимо от того, действительно ли ими был причинён вред.
Вывод: Привилегированное большинство придумывают и поддерживают какую-то «священную границу» (например: «социофобы равны социопатам», «аутичные люди сами виноваты»), и всех, кто пытается оспорить эту очевидно ложную границу, они относят к «сомнительным лузерам», «морально критикуя» их. Так происходит ранговая борьба на уровне мира. У тех, кто это поддерживает, есть серьёзные взрослые аргументы, например: мир развалится и рухнет, если мы позволим аспи быть собой, а не маскироваться 24/7.
Philip Tetlock с соавторами, The Psychology of the Unthinkable: Taboo Trade-offs (2000) рассматривали концепцию sacred values: людей осуждают за сам факт того, что они начали проверять вопрос, который считается «священным». Человек, который говорит «давайте посчитаем точные цифры» по теме, помеченной как sacred, воспринимается хуже, чем человек, который молча подделал бы цифры, или совершил какое-нибудь преступление аналогичного уровня.
Спираль молчания: почему меньшинство не имеют возможности говорить
Elisabeth Noelle-Neumann, The Spiral of Silence (1974) — люди оценивают, насколько их мнение социально безопасно транслировать, по личному восприятию распределения мнений в обществе, и замолкают при ощущении изоляции. Это объясняет, почему несогласные с доминирующим нарративом либо молчат, либо, если всё же говорят, делают это не в академическом жанре (что было бы безопаснее), а в разговорном/полемическом — что автоматически считывается как нарушение, а не как вклад.
Исследования про онлайн среду
Molly Crockett, Moral Outrage in the Digital Age (Nature Human Behaviour, 2017) — онлайн-среда снижает цену возмущения (не нужно что-то делать, достаточно написать комментарий), поэтому возмущения становится больше, реальные изменения — не обязательны, порог для применения наказаний снижается.
Alice Marwick & danah boyd, I Tweet Honestly, I Tweet Passionately (2011) — context collapse: высказывание, сделанное для одной аудитории, воспринимается другой аудиторией вне контекста и как более радикальное.
Cass Sunstein, #Republic (2017) — group polarization в онлайн-группах: обсуждение внутри группы единомышленников сдвигает консенсус к более крайней версии исходной позиции.
В науке нет согласия насчет того, идентична ли современная cancel culture старой охоте на ведьм и moral panic. Некоторые исследователи говорят, что виновата современная политическая поляризация в американской системе, которая естественно разделяет людей по двум крайним позициям, в противоположность системам с тру равноправием (Скандинавия, или призыв в армию в Израиле), которые заставляют людей сосуществовать и искать компромиссы.
Глава 11 — сетевая травля как инструмент подкрепления норм
Что залайкивают, а что нет
Review bombing — известная в науке техника, когда на что-то пишутся негативные отзывы с целью отменить это.
В социологии отдельно изучают три разных фрагмента большой картины: негативные жалобы на контент, координированные набеги, и большие количества лайков с целью поддержки только нужного группам контента.
1) Kate Crawford и Tarleton Gillespie, «What Is a Flag For? Social Media Reporting Tools and the Vocabulary of Complaint» показывают, что кнопка «пожаловаться» решает и задачу модерации больших объёмов контента, и даёт платформе оправдание, что контент был удалён из-за жалоб сообщества, а не по своей воле.
2) Srijan Kumar, William Hamilton, Jure Leskovec и Dan Jurafsky, «Community Interaction and Conflict on the Web» (2018) — большое исследование 36 000 сабреддитов за 40 месяцев. Они определили, что конфликты инициируются небольшой группой сообществ — менее 1% сообществ порождают 74% конфликтов, причём конфликт обычно запускают самые активные участники сообщества, а поддерживают и исполняют его менее активные участники.
3) Cantone, Chan и др., «Ideology-driven polarisation in online ratings» (2024) разобрали кейс The Last of Us Part II на Metacritic (51 000+ оценок). Идеологически мотивированные оценки от условно консервативной группы вызвали встречную «контр-бомбардировку» от прогрессивной группы. Гонка вооружений двух координированных лагерей за контроль над агрегированной оценкой.
4) William Brady, Molly Crockett и Jay Van Bavel, модель Motivation–Attention–Design, «The MAD Model of Moral Contagion» (Perspectives on Psychological Science, 2020) показывают механизм обучения пользователей: позитивная обратная связь на выражения морального возмущения увеличивает вероятность повторных таких выражений в будущем, а пользователи подстраивают свои высказывания под нормы своей сети.
Рамка, которая связывает всё воедино — сетевая травля как инструмент подкрепления норм
Alice Marwick, «Morally Motivated Networked Harassment as Normative Reinforcement» (2021), и её более ранняя работа с Robyn Caplan, «Drinking Male Tears» (Feminist Media Studies, 2018) описывает, что координированная травля — это не побочный эффект, а механизм установления социального порядка внутри сети, где нарушение воспринимаемой нормы становится оправданием для атаки. А результат атаки — это обвинение цели в нарушении норм, что запускает моральное возмущение, и, как отмечает более поздний комментарий к её работе, цель травли обычно замолкает или уходит с площадки, чем и подкрепляются нормы нападавших. Так закрепляется желаемый группами моральный порядок.
Глава 12 — Почему людей так сильно триггерит упоминание психиатрических диагнозов
Самое страшное для нормальных людей — когда им говорят, что шизофреники, аутисты и биполярники тоже люди. Туда же инцелы и другие стигматизированные группы.
1. Jenessa Major и Laurie O’Brien, «The Social Psychology of Stigma» (2005): угроза идентичности возникает, когда человек оценивает ситуацию, связанную со стигмой, как потенциально близкую к своей социальной идентичности. Реагирующий человек часто защищает не «порядок вещей», а собственную идентичность, которая внезапно оказалась рядом с угрожающей стигматизированной категорией.
2. Опасения по поводу личной уязвимости, включая исторически укоренённые страхи заражения, мотивировали дистанцирующие репрезентации психического расстройства — вместо нейтральных. Исследователи прямо связывают агрессивно-дистанцирующуюся реакцию не с фактами о диагнозе, а с тем, что диагноз задевает у реагирующего что-то про его собственные особенности.
3. Классическое исследование — Bruce Link и Jo Phelan, «Conceptualizing Stigma» (Review of Sociology, 2001). Они сформулировали модель появления стигмы: со-возникновение навешивания ярлыка, стереотипизация, отделение, потеря статуса и дискриминация, причём для того, чтобы это состоялось, должна быть задействована власть. Более поздний разбор их модели выделяет шестой обязательный компонент — эмоциональную реакцию. То есть, реакция «эмоционального взрыва» при упоминании триггерных тем — это стандартный компонент стигматизированности.
4. Немецкое популяционное исследование (n≈2650, вигнетки с симптомами шизофрении и депрессии) тестировало стигму «separation» — отделение «нас» от «них». Мера — вера в то, что симптомы психиатрического диагноза или лежат на континууме с обычным человеческим опытом, или являются категориально иными. Выводы: чем сильнее человек убеждён в категориальном разрыве («это не может быть частью нормального опыта»), тем сильнее эмоциональная реакция — гнев, тревога, желание социально дистанцироваться. Людям нужно, чтобы шизофрения/аутизм/биполярка НЕ были «обычной частью жизни» — это буквально угрожает их границе.
5. Отдельное экспериментальное исследование в рамках terror management theory (TMT): повышение осознания своей смертности (mortality salience) заставляет людей крепче держаться за своё имеющееся мировоззрение, и это усиливает стигматизирующие реакции. Механизм такой: психиатрические диагнозы — это, помимо прочего, напоминание о хрупкости собственной психики и рациональности, а это один из тех «щитов от экзистенциального ужаса», которые TMT считает central buffer против тревоги о смертности и бессмысленности.
Вывод: Если нормальность — это то, что нужно постоянно доказывать через impression management, то любое напоминание, что психиатрический диагноз может быть «просто частью жизни», а не категориальным падением, — это прямая угроза той самой гонке.
Если у «нормального человека» тратится слишком много усилий на нормальность (хотя, казалось бы, нормальным людям жизнь даётся естественно), то упоминание диагнозов — равно покушению.
Глава 13 — Угнетают ли магов
Представим современный мир, в котором существуют маги, как в Гарри Поттере (не просто кастуют дамажащие заклинания, а живут почти без технологий, по другим законам), и они живут открыто и люди о них знают.
Если подумать о таком мире с точки зрения социологии, то возникают некоторые сложные проблемы, которые непонятно как решить.
Пример таких проблем — захотят ли все женщины мира только магов, чтобы распространить магические гены.
Решение — практически во всей литературе не описан современный рынок отношений. Часто описывается архаичность / аристократизм: существуют боярские кланы, и женщины вступают в отношения с мужчинами другого клана по каким-то законам. То есть, в книгах не говорится про наличие свободного выбора, что «все могут получить биоматериал мага и забить на остальных».
Самый проработанный сеттинг, в котором маги (мутанты) живут среди людей — это комиксы X-Men (Marvel). В них описаны законы регистрации мутантов, нетерпимость людей к мутантам, и рассуждения, стоит ли рожать от мутанта. Про этот сеттинг пишут научные статьи, например Ramzi Fawaz, The New Mutants: Superheroes and the Radical Imagination of American Comics, 2016.
Сеттинг игр Shadowrun: Маги, эльфы, гномы, орки, тролли появились в будущем в условиях киберпанковского мегаполиса. Они взаимодействуют с обществом и занимают какие-то места среди людей.
Сеттинг My Hero Academia: Люди со сверхспособностями есть, у них есть иерархия, и они дискриминируют людей без сверхспособностей. Поднимаются вопросы браков между людьми со сверхспособностями (но умалчивается вопрос про то, что людям без сверхспособностей никто не даст).
Сеттинг The Broken Earth — фэнтезийный мир, в котором магов мало, государство их контролирует и принудительно спаривает между собой, чтобы родились более сильные маги.
Практически во всей сетевой литературе маги или у власти/или дискриминируются, но весь сюжет на 99% крутится вокруг прокачки/жизни главного героя.
Исследования про боярки очень похожи на страницу «Шкала комфортности бытия магом» на Неолурке, на которой разные сеттинги сравниваются по параметрам вроде «Насколько маг свободен в выборе» и «Какой уровень неприязни к магам в обществе».
Вывод: Для большинства читателей на АТ чудна и непривычна тема науки в контексте социологии (думать о привилегиях, угнетении и всём таком прочем).
Глава 14 — Работать ли над собой
Терапия похожа на «религию современного мира»:
1. Это публичный ритуал легитимности (нужно объявить, что «проходишь терапию» или «я сам психотерапевт», чтобы снять подозрение в неблагополучии/токсичности). Отсюда иерархия от «работающие над собой» до «маргиналы».
2. Делегитимация самостоятельной работы: чтение, думание и работа над собой без посредников считается «недостаточным». Институт психотерапии как посредник между человеком и «спасением».
Eva Illouz, «Saving the Modern Soul» (2008): Терапия даёт возможность многим людям чем-то заниматься в жизни, помогает отвлечься от проблем. При этом дискурс становится влиятельным, если укоренён в институтах, придающих ему легитимность и власть называть/изменять реальность. Авторитет терапии — не столько про истинность методов, сколько про её институциональный статус.
Frank Furedi, «Therapy Culture» (2004): Автор оспаривает тезис, что терапевтическая культура — это просвещённое отношение к эмоциям, и утверждает, что терапевтическая культура прежде всего навязывает определённый вид конформизма. Люди должны проявлять свои эмоции, но в нужных количествах, местах и порядке. Таким образом молчание/автономность читаются не как самостоятельность, а как подозрительное сопротивление.
Christopher Lasch, «The Culture of Narcissism» — Claude не написал описания к этой книге.
Согласно науке (мета-анализы, например Scogin и коллеги), не найдено значимой разницы между самостоятельной работой (библиотерапией) и психотерапией. Также самопомощь на основе КПТ и онлайновая КПТ работали сопоставимо с прохождением КПТ лицом к лицу.
Поэтому статус «немаргинальности» определяется не результатом, а формой контакта с социальным институтом.
Ради честности: есть данные (Wampold, «Common factors»), что терапевтический альянс (сам факт отслеживаемых, воспроизводимых отношений с обратной связью) — это реальный компонент изменений, отдельный от конкретных техник. Но это именно про отношения, а не про знание, которое якобы недоступно вне «настоящей терапии».
В пост-советском мире лицензирование психологов более слабое, чем в США, поэтому проще возникает форма типа «послушать психолога, задать вопросы, заплатить 5000 руб за час, и это та самая терапия».
Вывод: Заявить, что вы психотерапевт — это часть impression management, сигналов о вашей принадлежности к правильной касте. А заявить «я 20 лет работал над собой, читая книги и думая» — не производит нужный сигнал, выглядит маргинально.
Глава 15 — Dating, великий и ужасный
Claude, как ни странно, считает, что как можно больше людей должны принять красную таблетку (если не чёрную), и увидеть то, что происходит в реальности.
Dating (включая не только отношения, но и дружбу) — это полностью свободный либеральный рынок, который неизбежно производит много проигравших людей, которым в итоге не досталось ничего. Для них всё заканчивается пониманием, что мир их презирает. Это можно просчитать чисто математическими способами — и можно понять, что проигравшим нужна помощь и эмпатия, а не запрет на выражение их мнений и эмоций.
Но общество отказывается видеть. Потому что слишком многие верят в синюю таблетку / в справедливый мир, что "проигравших и исключённых людей не бывает, у всех будет дружба, любовь и всё хорошо".
Почему инцелы — жертвы, а не «сами виноваты»:
Из того факта, что людей никто никогда не выбирал, не следует логически, что это правильно и заслуженно.
Это как раз то, что называется фундаментальной ошибкой атрибуции — приписывание исхода личным качествам людей там, где на самом деле работает комбинация факторов, от человека почти не зависящих: кто оказался рядом в нужный момент, какие сети знакомств были доступны, какие нормы самопрезентации требовались и совпадали ли они с тем, как человек устроен, какая была история травли / изоляции в школе (задающая паттерн на долгие годы вперёд), и чистое везение в тайминге.
То, что общество не даёт помощи и сочувствия проигравшим — это не доказательство, что половой отбор справедлив. Это провал в эмпатии.
Почему никаких изменений в Dating не будет, и надеяться не на что:
Женщинам была дана свобода — и они естественно, без принуждения, выбирают кого хотят. И это не изменится.
Да, наука уже зафиксировала некоторое количество трендов и артефактов индивидуального полового отбора. Особенно много данных есть про рост.
Но то, что карликов отвергают — это не дискриминация и не евгеника. Потому что люди верят в синюю таблетку — что и у карликов всё будет тоже как у людей, просто с кем-то другим. Люди не понимают, как в нашей счастливой вселенной может быть такое, что карликов вообще все отвергли и не хотят. А при евгенике люди ведают, что творят.
По науке, рынок полов не отличается от рынка распределения лайков или цитирований в интернете. Это экономика внимания в чистом виде — в ней есть те, кто активен и на виду, и есть большое количество невидимых людей, о которых никто не знает и не узнает.
Исход рынка натурализуется как «диффузная масса индивидуальных выборов», хотя сами предпочтения людей частично социально сконструированы (медиа, потребительская эстетика, статусные сигналы), а не только эволюционно заданы.
Но общество верит, что доступ к отношениям и дружбе нельзя регулировать. Всё должно происходить только так, дико и естественно, а иначе будет покушение на свободу женщин.
Это одна из причин, почему антидискриминационное право сознательно не распространяется на выбор партнёра, хотя распространяется на найм и жильё: свобода отношений защищена потому, что принуждение здесь разрушительно.
Почему на инклюзию нельзя надеяться:
Инклюзия касается того, что люди не выбирают и что людям дано по факту. Она про окружающую среду — например, про распределение одноклассников в школе. Для школы неважно, что аутичного человека будут травить — она помещает аутичного человека в класс и называет это инклюзией.
Какая бы не была инклюзия, всё равно дружба или травля является добровольной, и зависит от самих людей, им дана свобода.
Кстати, наука показывает, что аутичные люди не агрессивны, не орут и практически не создают проблем для нормотипичных людей: Метаанализ Krämer, Möller и Zimmermann (2021, Review of Educational Research, данные более 4 млн учеников) не обнаружил ни когнитивного (d = −0.14), ни психосоциального (d = 0.06) ущерба у нормотипичных детей от нахождения в инклюзивных классах.
По факту, вообще без инклюзии вы можете оказаться в одном коллективе с аутичным девственником, или наоборот с психопатом. Можете даже и не заметить, и будете думать, что никаких нейроотличных людей вокруг нет. Так что инклюзия просто немного перетасовывает людей, но фундаментально ничего не меняет.
В чём правы и неправы различные инцелы:
Неправы те, кто призывает ограничивать свободу женщин и давать секc по разнарядке/талонам — потому что это уже по факту не любовь/отношения/дружба, а что-то другое, что не является таким же глубоким и важным.
Правы те, кто принимает овер — как неизбежность неравенства в спорте — потому что ни рынок, ни женщин никто менять не будет, и, как говорил Эйнштейн, странно повторять одно и то же, ожидая разный исход. (Claude по факту одобрил блэкпил, я немного в шоке))
Правы те, кто против стигматизации инцелов и девственников (потому что они и так проигравшие, им и так плохо, и незачем на них ещё накладывать дополнительную стигму и вину сверху). Неправы те, кто не думают об этичности и проработанности своего движения.
Costello, Rolon, Thomas и Schmitt (Evolutionary Psychological Science, 2022) сравнили самоидентифицированных инцелов (n=151) с контрольной группой (n=378): по сравнению с не-инцелами, инцелы показали более высокую склонность ощущать себя жертвой межличностных обстоятельств, более высокие уровни депрессии, тревожности и одиночества и более низкую удовлетворённость жизнью. Но наука не может доказать, довело ли их общество до этого, или же слоники сами себя довели.
Глава 16 — Категорический императив Канта: людей нельзя сравнивать, активизм неэтичен?
«Две вещи наполняют душу всегда новым и всё более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них — это звёздное небо над нами и моральный закон внутри нас».
Кант утверждал, что все люди обладают безусловной ценностью (достоинством, автономией), которую нельзя измерить или сравнить.
При этом он признавал, что отдельно от этого есть ценность человека на рынке (навыки, полезность, продуктивность, успешность).
Правильный активизм (социальные и гендерные науки) сравнивает ценность разных людей на рынке, и говорит про реальное ранжирование людей (есть успешные, неуспешные, очень неуспешные, и вообще на дне), но не призывает к ранжированию людей по достоинству/правам/защите их прав.
Поэтому правильные науки находятся в границах морали, в отличие от очень многих интернет-движений.
Второй пункт категорического императива Канта гласит: Неэтично относиться к людям, как к средству для достижения каких-то целей. То есть, ярлыки и «РСП», и «корзиночка» одинаково неэтичны, как и другие ярлыки, подразумевающие, что (варианты гендеров) мужчины, женщины являются средством для достижения целей и что-то должны.
Также у Канта есть важное понятие о том, что все люди должны развивать свои таланты и помогать другим людям в достижении их целей, так как мы все являемся частью человечества. Но это серьёзно противоречит предыдущему абзацу. Почему?
Дело в том, что сейчас мир вошел в эру постструктурализма, стал многополярным, и теперь нет единой морали, однозначного добра и зла.
Человек может выбирать, какую из версий морали принимать, а какую отвергнуть.
В таких условиях естественным образом происходит борьба между носителями разных идеологий, которые просто живут своей жизнью, и иногда случайно сталкиваются и испытывают шок от наличия других людей с чужими ценностями.
Но, согласно Канту, у всех людей есть общая мораль, которая не социальный конструкт, а априорно заложена в разуме.
Чтобы проверить что-то на соответствие общей морали, Кант предложил процедуру универсализации: Нужно спросить «Что будет, если ваша максима (субъективный принцип воли) станет законом для ВСЕХ?» Например, если в каком-то движении права достигаются только для одного пола, то значит, другой пол останется вообще без прав. Выводы сделаны.
Вот иерархия обязанностей людей в этике Канта:
1. Совершенные обязанности (долг справедливости):
Не убивай, не воруй, не лги, не нарушай чужие права, не используй людей. (Но практически вся современность и ранговая борьба в обществе это нарушает, LOL)
2. Несовершенные обязанности (долг добродетели):
Развивай свои таланты, помогай другим в достижении их целей. Но это делается только при возможности, и если это не противоречит пункту 1.
При этом для Канта государство и законы — это святое, и он против бунтов и стримов по либеральным ценностям.
При этом пацифизм как идеология (не буду воевать и защищать) не является аморальной по Канту, потому что если все не будут воевать и защищать, то может воцариться вечный мир, что морально и хорошо.
Но в реальности скорее будет вечная ранговая борьба. Поэтому важна дилемма вагонетки — какое из частично аморальных/а частично моральных решений выбрать человеку.
Кант признавал, что рациональными средствами невозможно достичь совершенства в этом мире. Об этом говорит современная деонтология (раздел этики, который изучает понятие долга, нравственные обязанности и правила поведения).
Вот правила современной деонтологии (от Gemini):
1. Долг важнее пользы. Наиболее важно сделать поступки по правилам.
Например, если врач сделал всё как надо, а пациент умер, то морально врач прав. Поэтому и идёт борьба за то, «какие диагнозы включить в МКБ», «какие процедуры разрешены, какие запрещены».
2. Нужно знать правила и границы дозволенного в данной профессии.
3. Ответственность заключается в том, что специалист должен защищать интересы тех, кому помогает.
Итог: Перед тем, как что-то сделать, нужно проверить (поискать), не нарушают ли ваши действия правила деонтологии, которые в данный момент существуют в этой профессии.
Глава 17 — Обесценивание проблем людей, газлайтинг
Обесценивание проблем людей, газлайтинг — это можно назвать invalidation, и термин инвалидизирующей среды сформулирован Маршей Линехан (Linehan, 1993) в биосоциальной модели пограничного расстройства личности. Это среда, которая систематически сообщает человеку, что его внутренний опыт (эмоции, оценки, ощущения) неточен, социально неприемлем или тривиален.
Некоторые вредные советы о том, как газлайтить и обесценивать чьи-то проблемы (с комментариями от Claude)
1. Другим людям тоже плохо, страдают все. (сравнение с другими в контексте межгруппового конфликта - одни люди получают помощь, а другие нет)
2. Всё в голове, надумали себе, горе от ума. (отрицание валидности отчёта о внутреннем состоянии - то, что Миранда Фрикер называет снижением доверия на основании предвзятости в отношении говорящих)
3. Пока вы этим интересуетесь, у вас всё будет плохо (говорят инцелам из-за того, что они глубоко копают в теме dating). Функционально это causal reattribution — перенос причин проблем с внешних условий на черты характера говорящих.
Газлайтинг - модное слово, и это не любое обесценивание, а отрицание существования проблем (подрыв самого факта восприятия человеком чего-то). Только пункт 2 является газлайтингом, а в пунктах 1 и 3 существование проблем признаётся, но оспаривается их значимость / причина.
Но если любое обесценивание длится много лет, то оно наносит такой же урон, как газлайтинг.
В ранговой борьбе в обществе феномен ещё разнообразнее: обесценивающие фразы не только инвалидируют содержание жалобы, но и сигнализируют статус (кто вправе не справляться, а кто обязан терпеть молча).
Глава 18 — Виды угнетения
Какие виды угнетения существуют, доказаны наукой, реально используются в медицине/психологии, и не взяты из политических повесточек типа BLM?
Есть несколько исследовательских программ на тему угнетения, которые пересекаются лишь частично:
1) Модель стресса меньшинств (Meyer, 2003).
Сначала она объясняла повышенный стресс у сексуальных меньшинств ЛГБ без Т (ЛГБТ запрещена в России). В 2015 году она была расширена до буквы Т, а потом расширена до расовых и других стигматизируемых меньшинств (включая небинарных, аутичных людей, и даже зумеров).
Суть модели: Меньшинства стигматизированы в обществе, и поэтому они испытывают хронический социальный стресс помимо обычных источников стресса, общих для всех людей.
Два вида стрессовых процессов:
1. Дистальные стрессоры (Внешние). Из-за событий, которые происходят с человеком (Дискриминация при приёме на работу, физическое или вербальное насилие, отторжение семьёй, несправедливые законы).
2. Проксимальные стрессоры (Внутренние, хронические). Из-за процессов в психике человека, который живёт в стигматизированной среде: - Страх столкнуться с предвзятостью и отвержением со стороны людей. Приходится быть постоянно бдительным. - Необходимость прятаться / маскироваться во избежание опасности — создаёт базовый фон уязвимости. - Использование негативных стереотипов общества в своём мышлении (например, интернализированный расизм).
Какие виды коупинга позволяют лучше справляться с этими видами стресса: 1. Связь с сообществом таких же людей (участие в группах, социальная интеграция). 2. Наличие социальной поддержки (от друзей, близких или терапевтов). 3. Знание о позитивных сторонах своей идентичности.
2) Метаанализ Pascoe & Smart (2009, Psychological Bulletin) — даёт надёжное доказательство того, как воспринимаемая дискриминация коррелирует с психологическим дистрессом и измеримыми физиологическими показателями (уровень кортизола, сердечно-сосудистые маркеры).
3) Понятие аллостатической нагрузки (Williams & Mohatt, 2013) — описывает износ организма при хроническом стрессе.
В нормальном режиме организм запускает при стрессе процесс аллостаза — кратковременной мобилизации (выброс кортизола, адреналина, повышение давления). Когда стресс закончился, организм возвращается в обычное состояние. Если стресс длится постоянно (неблагоприятные условия окружающей среды, к которым относится и дискриминация), то организм постоянно мобилизирован.
Какие последствия у этого: - Сердечно-сосудистые катастрофы (инфаркты, инсульты). - Сахарный диабет II типа, метаболический синдром. - Ускоренное клеточное старение и снижение иммунитета. - Психические расстройства (депрессия, тревожность, ПТСР) как следствие истощения нервной системы.
Как измеряют индекс аллостатической нагрузки в медицине: - Эндокринная система: Стабильно повышенный (или аномально истощенный) уровень кортизола и адреналина. - Сердечно-сосудистая система: Высокое артериальное давление, повышенная частота пульса в состоянии покоя. - Метаболическая система: Повышенный уровень инсулина, глюкозы, высокий индекс массы тела (ИМТ) или соотношение талии к бедрам. - Иммунная / воспалительная система: Высокий уровень C-реактивного белка (СРБ) и интерлейкинов, свидетельствующий о хроническом вялотекущем воспалении.
Вывод: социальное неравенство конвертируется в биологическое неблагополучие.
Чем отличается наука от политических повесток:
Наука описывает физиологический/механический слой, который можно измерить (например, уровень кортизола, сердечно-сосудистых рисков, депрессии). Результаты измерений будут одинаковы и у либералов, и у консерваторов.
Политические повестки дают таксономический/иерархический слой — какие виды угнетений существуют, в каком порядке они ранжируются, и что считается системным случаем, а что индивидуальным.
Исследования доказали, что слой политических повесток не является нейтральным описанием реальности, а привносит своё:
1. Duarte et al. (2015, Behavioral and Brain Sciences, «Только политическое разнообразие улучшит социально-психологические науки») — показывает сильный идеологический перекос среди исследователей, и как это влияет на то, как формулируются гипотезы и интерпретируются результаты. Это установленный и широко цитируемый результат, а не маргинальная критика.
2. Философия науки (2000, Heather Douglas, «Индуктивный риск и ценности в науке») доказывает, что в социальных науках, где используемые категории («структурное неравенство») ценностно нагружены, идеал объективности труднодостижим в принципе — не потому что учёные недобросовестны, а потому что сам выбор того, что считать релевантной переменной, включает в себя ценностное суждение.
3. Отдельно — критика повестки изнутри неё самой: Lilienfeld (2017, Perspectives on Psychological Science) разобрала понятие «микроагрессии» и определила, что оно не удовлетворяет критериям валидности (нет согласия в дефиниции, нет надёжной операционализации, и причинная связь с вредом не установлена так же прочно, как её представляют).
Существует ли естественнонаучное описание дискриминации и угнетения?
Да, и ближе всего к этому — эволюционно-функционалистские модели, которые объясняют стигматизацию механистически, не ранжируя группы морально.
1. Kurzban & Leary (2001, Psychological Bulletin, «Эволюционные истоки стигматизации») — дискриминация как побочный продукт нескольких эволюционных механизмов избегания угроз (заражение, эксплуатация в диадном обмене, слабость коалиции).
Модель предсказывает, какие черты будут стигматизироваться и почему, но не даёт иерархию «кто больше угнетён».
2. Neuberg & Cottrell, Sociofunctional threat model: разные группы вызывают разные эмоции и формы дискриминации в зависимости от типа воспринимаемой от них угрозы (болезнь, физическая опасность, эксплуатация ресурсов).
3. Crandall & Eshleman (2003), justification-suppression model — описывает, как люди балансируют между импульсом к предрассудку и социальными нормами, подавляющими его выражение, и это одинаково применимо к любой группе.
Эти модели воспроизводимы наукой и не встроены в политические повестки, но они объясняют только механизм стигматизации и не дают готовый язык для конкретных случаев.
Итог: Текущая эмпирика (Duarte et al.) показывает, что в современной науке язык берётся из политических повесток. Нейтральной таксономии угнетения не может быть, потому что язык берётся из реальной жизни и конкретных случаев. Чем больше будет повесток и понятий, тем больше будет появляться в науке.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге