Радостные линии

Глава 1

Мне доверили бумагу и карандаш.

С них всё когда-то и началось. И я сделаю всё, чтобы ими же и закончилось. Насовсем и для всех.

Одно из первых детских воспоминаний: моя молодая и невероятно красивая мама. Мы лежим на ковре, болтаем ногами и водим карандашами по альбомным листам. Мама учит меня рисовать дом. Ловко тянет линию: раз, и замкнула квадратик. Крыша, окошко, дверь. Рядом сад с яблонями. Мама хихикает, а потом отчего-то серьёзно уточняет: «Четыре угла. Квадратик».

И в комнате тоже четыре угла, показывает она.

Какое-то время я рисую так, как меня научили. На каждой странице альбома – домик. Меняются цвета, пропорции, объёмы, но главное остаётся неизменным. Четыре угла – основа основ. С них всё начинается.

Позже появляется перспектива, меняется точка зрения. Подружки объясняют: а ты как будто посмотри сверху. Взгляд сверху не нарушает привычной правильности: провести цветную линию, сломав её нужное количество раз, а внутри расположить обстановку. Мы с девчонками увлечённо рисуем комнаты: сначала свои, потом королевские дворцы, сказочные башни, и всё повторяется. Какая бы ни была комната, а углов в ней всё так же четыре.

Вообще-то ничего обязательного в этом нет, но в школе на нас наседают снова. Пословицы заставляют меня впервые задуматься о правильности привычного. Дом о четырёх углах. Без четырёх углов изба не стоит. Если углов всегда именно столько, зачем привлекать к этому внимание? Для чего учить детей рисовать в единственной манере, припечатывая неумелые каракули повторяющейся формулой? Почему так важно, чтобы комната в любом доме – хижине ли, замке ли, лачуге бедняка или логове учёного – выглядела одинаково? Все знают, как выглядит дом сбоку или сверху. Но точно ли это так?

На уроке рисования я изображаю что-то слишком сложное. По листу ползут грязноватые потёки воды. Но истерику я устраиваю не поэтому. На листе мой класс рисования: мольберты, одноклассники, кабинет. Но – просто чтобы развлечься, честно-пречестно! – я изменил планировку. Вписал в пространство бумаги пятый угол. А когда поднял глаза – увидел его перед собой.

Перед глазами метались цветные искры, пол дрогнул и накренился, дышать отчего-то стало невозможно. Угол был там, где его никак не могло быть. Не сразу, но мироздание сдвинулось с мёртвой точки, а я с изумлением понял, что никто ничего не заметил.

После того случая я сделался одержим. Кто устоял бы перед соблазном? Я рисовал шариковой ручкой и гелевой, карандашом простым и цветным, акварелью, гуашью, потом перешёл к масляным краскам. Первые эксперименты оканчивались одинаково: я впадал в истерику, заболевал, странные видения преследовали меня, не давали покоя ни наяву, ни во сне. Стоило мне нарисовать несуществующий угол, и он незамедлительно показывался мне. Опыты эти говорили: узри, что всё необязательно такое, каким тебе описывали старшие! Изобрази – и увидь.

Я видел. И изображал. Замкнутый круг…

Пришлось развить скрытность. Рисовать одни только невидимые (но не-несуществующие) углы было невозможно. Я стал рисовать быстро, бойко, ярко. Преподаватели в художке, друзья, родители – все говорили о таланте, о замечательных данных, о необычном моём взгляде на вещи. Да если бы они только знали!

Если бы и я сам знал – стал ли бы продолжать свои злосчастные опыты? Сколько раз я задавал себе этот вопрос, столько же раз отвечал: да. Стал бы.

Со временем скрываться стало невыносимо. И в качестве первой курсовой работы я написал портрет своей комнаты в общежитии. Показал её истинный, ничем не прикрытый облик. Прямоугольная комната складывалась внутрь себя как бумажный листок, а потом выворачивалась, демонстрируя все свои измерения. Углов в ней было семь.

Откуда же мне было знать, что есть та грань, переходить которую никак нельзя!

Пять – безопасный максимум. Всего на один больше – и реальность начинала двигаться, ускользать, отталкиваться, извиваться, юлить, вырываться. Семь – и перемена обретала ясность и определённость. И делалась заметной для всех.

В тот вечер я вернулся в общежитие, но его не было. На месте несчастного здания творилась чертовщина. Из разлома в реальности сквозил космический ветер, бил невероятный свет другого измерения, вырывались щупальца неведомых чудовищ. Надо ли говорить о том, что всё это успели снять на фото и видео и показать всему свету? Тех, кто подбирался слишком близко, перемалывало чудовищными отростками. И это тоже снимали и выкладывали… Меньше чем за двенадцать часов всё закончилось, но невозможно было сделать вид, будто ничего не было. Здание было уничтожено. Погибли люди. Началась шумиха. Паническая слава пронеслась по всему земному шару…

Я не мог не понимать, что дело во мне. К чёрту все заявления о «таланте», «природном даровании» и даже «похвальном трудолюбии»! Удержаться было невозможно, я никак не мог остановиться и продолжал так увлечённо, как если бы моей рукой водила высшая сила.

Как вам такое слово: «проклятие»?

Потому что я проклят. Проклято и всё, что я делаю.

Даже то, что я немедленно отложил все дела и самолично сдался в лечебницу для душевнобольных – часть проклятья.

Вежливые медсёстры, понимающие врачи, приглушённый свет, сеансы релаксации, аккуратно подобранные лекарства, терапия движением, солнечным светом, ароматами и музыкой.

И арт-терапия.

Видят боги, я попытался укрыть себя от мира за очень правильными, очень квадратными стенами домика – он так похож на тот, что когда-то рисовала моя мать. Я был готов запереть себя в четвероугольной комнате и дать напичкать себя какими угодно таблетками, лишь бы только никогда не переживать этот кошмар заново.

Но меня привели в светлый кабинет, усадили за стол и дали в руки карандаши и бумагу.

Что вцепилось в бумагу моими руками? Что схватило карандаши так легко и радостно? Что начало выводить по белому фону безумные линии? Ответа у меня нет. Это не могу быть один только я. Что-то сжало меня, как пальцы – карандаш и рисует мною так же увлечённо, как впервые рисует маленький ребёнок. Что-то пользуется моими умениями, и альбом заполняется линиями, штрихами, игрой света и тени, цветными полосами и пятнами. Не знаю, сколько страниц уже позади, важно только то, что предел давно пройден. Вокруг меня кричат. Что-то взрывается и рушится. Свет из окна то меркнет, то дико разгорается. Потолок поменялся местами с полом. Рука моя покрылась чешуёй, превратилась в щупальце, стала жидкой, отрастила дополнительные пальцы. Зрение стало фасетчатым, выключилось, потом обрело невероятную остроту. Я заполнил собою всю вселенную. Сжался до размеров пылинки. Взорвался сверхновой. Поднялся в небо радугой. Эти метаморфозы неважны: важно то, что я продолжаю рисовать. Углов – увиденных, обозначенных, существующих на самом деле – всё больше и больше, и всё больше становится тех, кто в них скрывается. Предел давно пройден, и неважно, что за ним. Нарисовать как можно больше углов – вот единственное, что имеет смысл. Когда их будет достаточно, появится путь для тех, кто таится в каждом из углов.

Скоро придут Они.