Птицы

Глава 1

Мимо журналистов у входа Олег проскочил низко наклонив голову и прикрываясь взятым у водителя пакетом с продуктами. Журналисты пили кофе из термоса и на мужика в потертой куртке бросили лишь по рассеянному взгляду.

За дверью оказался древний турникет с примыкающим к нему обшарпанным столом, за которым восседал не менее древний вахтер.

— Куда?

— Туда, — ответил Олег и махнул “ксивой” перед носом вахтера.

— Не похож, — скучным голосом произнес вахтер, равнодушно глядя на Олега.

— А так? — спросил Олег, нацепляя очки и суя “ксиву” прямо в глаза вахтеру.

— Так похож, — тем же равнодушным голосом произнес вахтер и сделал какое-то незаметное движение, разблокируя турникет.

— Главврач где? — спросил закипающий Олег, проходя турникет.

— До конца коридора, подниметесь на второй этаж. Там дверь в конце коридора с табличкой. Но у него сейчас прием.

— Меня-то он примет без очереди, — злорадно бросил ему Олег.

— Примет, — согласился вахтер. — Вениамин Николаевич всех принимает. Хоть и не стоит…

С этими словами он повторил движение, блокируя турникет, и продолжил смотреть на входную дверь.

— Пусть пока здесь полежит, — небрежно буркнул Олег и бросил пакет вахтеру на стол. Вахтер не ответил, продолжив по уставному таращиться вперед.

Идя по коридору, застеленному вытертым линолеумом, Олег брезгливо осматривал старые рассохшиеся двери со вспучившейся краской, и поблекшие стены. Единственно, чему старость шла, это были картины, висевшие каждые пару метров на стенах. По стилю и размеру все они различались, как будто тот, кто их здесь размещал, совсем не разбирался в искусстве, а руководствовался лишь потребностью разместить их на стене через равные промежутки. Некоторые работы были очень даже неплохи, и Олег несколько раз останавливался, ищя на полотнах автографы художников, но лишь сумел обнаружить странные номера на простеньких рамах. Тем не менее он сделал себе пометку, что некоторые полотна стоит отсюда изъять. Повисят пару лет в мэрии, а потом можно и в частную коллекцию пристроить…

Дверь в кабинет главврача отличалась от остальных лишь обветшалой обивкой из дермантина, видимо призванной обеспечить дополнительную звукоизоляцию. Над дверью горела табличка “НЕ ВХОДИТЬ”.

Не обратив на табличку ни малейшего внимания, Олег толкнул дверь и вошел в кабинет. Внутри было двое мужчин, стоявших по разные стороны от большого стола. Один, сухонький старичок в мятом халате, очевидно был главврачом, а второй, сутулый мужчина средних лет с незапоминающимся лицом, пациентом.

Пациент, воровато оглянувшись на Олега, неуверенно пробормотал:

— Пойду я, Вениамин Николаевич. И… Еще раз спасибо вам за все.

— Ступайте, голубчик, — ответил ему Вениамин Николаевич. — Не меня благодарить надо, а ваше искреннее желание помочь себе и окружающим. И нашего библиотекаря.

При этих словах Вениамин Николаевич загадочно усмехнулся и указал на какой-то крупный предмет, стоящий на столе и накрытый плотным шелковым покрывалом.

— Да, — сказал пациент. — Вот, для библиотекаря… Я знаю, он любит… Специально из ростовской губернии привезли…

Он окончательно смутился и откуда-то — из под полы, как показалось Олегу — достал газетный кулек и положил на край стола:

— Вот…

— Спасибо, голубчик, — ласково проговорил Вениамин Николаевич. — Обязательно передам.

Пациент согнулся в чем-то вроде поклона и, пятясь, выбрался из кабинета. Вениамин Николаевич перевел взгляд на Олега.

— А вы, насколько я понимаю, Олег Николаевич?

Олег, не отвечая, сел в потертое кресло у стола, и хмуро посмотрел на главврача. Тот ответил ему невозмутимым взглядом.

Молчание затягивалось.

— Прискорбно, — наконец сказал Олег. — Крайне прискорбно. Если б не обстоятельства, то я бы крайне заинтересовался бы фактом получения… Вознаграждения в моем присутствии. Причем так топорно оформленном. Я же знаю, что никакого библиотекаря у вас нет. Ведете частную практику в рабочее время?

— Вознаграждения? — Вениамин Николаевич рассмеялся. — Да помилуй Бог… Вот, пожалуйста, полюбопытствуйте..

Он бодро вскочил из своего кресла и обошел вокруг стола, схватил кулек и развернул перед носом Олега, но тот продолжал смотреть главврачу в переносицу.

— Я же сказал, что я здесь не за этим, — ледяным тоном повторил Олег.

Вениамин Николаевич вздохнул.

— Да, говорили. Что ж, прошу прощения, мне надо отдать распоряжения по этому поводу. Нет, все готово, но с нашим кадровым голодом сотрудникам приходится трудиться на двух-трех ставках, поэтому нужно, чтобы нужные сотрудники собрались в подвале. Но сначала, если позволите…

Он развернулся к столу и сдернул покрывало, под которым обнаружилась большая клетка с большой птицей. “Ворона?” — подумал с удивлением Олег. Тем временем Вениамин Николаевич открыл дверцу клетки и протянул птице раскрытый кулек.

— Угощайся, Карлуша, — ласково сказал он. — Игорек не забыл о тебе, из ростовской губернии привез.

Ворон - почему-то Олег для себя решил, что это он — наклонил голову, придирчиво осмотрел содержимое кулька и вдруг неуловимо быстрым движением сунул в него клюв, на секунду замер и медленно кивнул головой.

— Вот и хорошо, Карлуша, что тебе нравится, — сказал Вениамин Николаевич и высыпал из кулька семечки в кормушку. — Я отбегу ненадолго, а ты посиди с Олег Николаевичем, чтобы он не заскучал…

Закрыв клетку, Вениамин Николаевич стремительно выскочил из кабинета и прикрыл за собой дверь. Олег остался в кабинете один.

Он обошел стол и подошел к окну. К стоящим у входа журналистам присоединилось еще несколько человек и теперь они дружной стайкой курили, напоминая в своих пуховиках встревоженных воробьев. Олег поморщился и отошел от окна.

Оглядев обшарпанные стены кабинета, Олег решил, что так и должно выглядеть логово истинного аскета. Либо бессовестного растратчика фондов. Он попытался вспомнить, на чьем балансе находится клиника, городском или областном, не вспомнил и сделал пометку уточнить это себе в телефоне. Сеть тоже ловилась едва-едва, так что полистать чатики надежда умерла, не успев родиться.

Олег по хозяйски плюхнулся в хозяйское кресло, ничем, впрочем, не отличающеюся от посетительского и уставился на стол. На столе, кроме клетки с рассматривающим его вороном, был только старый телефон с диском, несколько историй болезней и тонкая стопка цветных папок в картонных обложках.

Олег взял лежащую сверху, открыл и принялся читать…

***

“Жерар вошел в мастерскую и огляделся. Солнечные лучики весело перебегали по рейкам, веревкам, обрезкам ткани. Эмиля нигде не было видно.

Жерар чихнул, подняв облачко пыли и крикнул:

— Эмиль! Ты где? Выходи, разговор есть!

Из дальнего темного угла раздалось:

— Сей момент, иду!

Спустя пару минут на свет выбрался Эмиль, чья худощавая юношеская фигура и взъерошенная шевелюра удивительно гармонировали с общей картиной. В руках он держал моток бечевы.

— Чем могу… А, привет, Жерар.

— Привет-привет. Есть разговор.

Эмиль сморщился и бросил моток на стол.

— Ты же обещал, что больше не будешь.

— Знаю. Но обстоятельства изменились.

— Нет.

— Я знал, что ты так и скажешь. Но поговорить я хотел не об этом.

— Все равно нет.

— Я заказал столик на девять часов в “Месье Густаве”. Жозефин тоже будет, я послал ей приглашение.

— Эй, не смей её впутывать!

— Почему я не могу пригласить на дружеский ужин собственную сестру?

— Ну ты и свинья, Жерар.

— До встречи, Эмиль. Не забудь: в девять вечера в “Месье Густаве.

“Месье Густав”, модный ресторан, располагался в центре города, на крыше нового здания. Столик, заказанный Жераром, стоял на краю крыши, откуда открывался замечательный вид на город и широкую медленную реку, разрезавшую город напополам. Воздух дрожал, нагретый за день покатыми крышами зданий.

Эмиль сидел с бокалом игристого и лениво смотрел на город.

— Эмиль! — капризно сказала Элен, которую привел с собой Жерар. — Ну что ты молчишь! Скажи тост!

Эмиль оторвался от созерцания города, посмотрел в глаза Жозефин и поднял бокал:

— За вечер в приятной компании! И за любовь!

— Прекрасный тост! — Воскликнула Элен, и подняла свой.

Бокалы соприкоснулись с приятным звоном.

— Кавалеры простят своих дам, которым нужно попудрить носики? — кокетливо спросила Элен.

Эмиль и Жерар отсалютовали дамам бокалами. Элен хихикнула и утащила Жозефин куда-то вглубь ресторана.

— Я хотел извиниться, Эмиль, — тихо сказал Жерар. — За… все. Но ты и сестра, это единственные близкие мне люди. Люди, которым я верю.

— Я тебя прощаю, — мягко сказал Эмиль. — Но все равно нет. Жозефин… Я дал себе слово. Она не может переделать тебя, но не хочет, чтобы я был с этим связан. И я не хочу.

— Выслушай, — тихо сказал Жерар. — Я хочу уехать. Но не просто так. Я должен исчезнуть из этого мира. Все должны быть уверены, что меня нет и искать нет смысла.

Эмиль молчал, разглядывая в бокале остатки игристого.

— Об этом не говорят, но наш “papa” при смерти. Я это знаю, потому что сам искал ему докторов. И все они потом исчезают, никому ничего не рассказав. А раз так, то новый “papa“ устроит большую чистку. Все приближенные тихо исчезнут, чтобы всплыть ниже по течению. Или не всплыть, оставшись в тазиках с цементом. Так у нас принято, и уже начались опасные шевеления. Но это не для меня, я не хочу тихо исчезнуть, оставив сестру мучаться от горя.

— И что ты хочешь от меня? — хмуро спросил Эмиль. — Я не доктор, я инженер и изобретатель.

— Я знаю, — еще тише сказал Жерар. — Мне нужна стратегия отхода.

— Откуда?

— Отсюда. Здесь, на первом этаже находится банк. Раз в год в нем собирают довольно крупную сумму в ценных бумагах. Через неделю я возьму эти бумаги в кассе, и мне нужна стратегия отхода, что-то такое, что никому не придет в голову. Что-то, что придумать можешь только ты.

— Так просто? — иронично спросил Эмиль.

— Не просто, — понял его по своему Жерар. — Знаешь почему тут собирают так много денег? Потому что мы на острове. По первому же звонку полиция перекрывает мосты и выпускает патрульные катера на реку. Жилых кварталов здесь нет, отсидеться негде. Поэтому тут почти никогда не бывает никаких заварушек, а удачных так вообще лет сто не было.

— Недели мало, — нехотя буркнул Эмиль.

— Знаю, — сказал Жерар. — Но бумаги будут здесь через неделю, и “papa” вряд ли сильно дольше протянет. И если ты не поможешь, то я просто поднимусь сюда, разбросаю бумаги на окрестные улицы и спрыгну вниз. Лучше так, чем получить нож под ребра от своего ближайшего помощника.

— Жерар… Я подумаю, но.. — начал говорить Эмиль, но его прервало возвращение девушек. Весело смеясь, они стали рассказывать, что Жозефин в темноте влетела в ресторанный зонтик и он сложился вокруг нее, но ничего страшного, подоспевшие гарсоны вновь подняли зонтик и рассказали, что он сделан из модного алюминия и пропитанного шёлка и очень легкий. Так что ничего страшного, хотя Жозефин поначалу очень испугалась, и чуть было даже не сделала пи-пи не дойдя до дамской комнаты.

Гарсон принес еще игристого и веселье продолжилось…

…Неделя прошла незаметно. Жерар не появлялся, занятый своими делами, а Эмиль бродил по Старому городу, как называли квартал, расположенный на острове. Иногда он поднимался в “Густава”, и пил кофе за уже привычным столиком в углу, рассматривая окрестности в маленький дамский бинокль. Персонал посмеивался, глядя на эксцентричного посетителя, но из-за хороших чаевых не мешал ему. Порой он забредал в библиотеку при университете и подолгу листал там толстые тома справочников, о чем-то размышляя.

По вечерам он сидел в мастерской и занимался плетением хитрых узлов. Каждый узел он взвешивал на аптекарских весах. Иногда доставал блокнот с записями и что-то напряженно считал.

На седьмой день мелкий уличный оборванец принес ему записку, в которой было одно единственное слово “Сегодня”. Эмиль вздохнул, помусолил карандаш и написал с другой стороны “Как закончишь, поднимайся, я закажу игристого”, дал оборванцу мелкую монетку, с тоской оглядел мастерскую и начал собираться…

…Когда Жерар выскочил на крышу и выстрелил в воздух из обреза двухстволки, Эмиль бережно поставил фужер на стол и спрятался за стул. Дождавшись, пока Жерар с гиканьем и улюлюканьем загнал и заблокировал немногих посетителей на кухню, он быстро прошел к лифту, разжал двери и прикрепил небольшой заряд на трос и установил растяжку. Потом заблокировал двери на лестницы, снабдив их тоже небольшими зарядами и вернулся на крышу.

Жерар стоял у столика и пил игристое прямо из бутылки.

— Рано, — сказал Эмиль и отобрал у него бутылку. — У нас еще много дел.

— Каких? — дьявольские чертики в глазах Жерара тухли, уступая место усталости и безысходности.

— Важных, — отрезал Эмиль. Как всегда во время работы, его речь превращалась в отрывистые резкие команды.

Жерар кивнул:

— Говори, что делать.

— Принеси сюда четыре зонтика, — сказал он, и махнул рукой в сторону. — Они сложены за углом. Я пока расчищу место.

Жерар засопел, бросил саквояж, с которой выбежал на крышу, и пошел за зонтиками. Эмиль начал растаскивать столики и стулья в стороны.

Общими усилиями они сняли ткань с зонтиков. Эмиль кинул Жерару моток веревки.

— Теперь бери одну трубу и крепи вон в том углу с прицелом вон на ту крышу.

— Чем? Это не веревка, Эмиль, это какая-то мочалка, она и кошку не удержит!

— Я знаю. Просто крепи.

Жерар, сжав зубы, пошел в указанное место и попытался приладить трубу. Веревка расползалась в руках и он извел две трети мотка, пока хоть как-то зафиксировал ее в нужном положении. Пока он этим занимался, Эмиль быстро выложил на расчищенном куске крыши сложную фигуру из труб и быстро скрепил их между собой заранее заготовленными отрезками веревки.

Возвращаясь к Эмилю, Жерар бросил взгляд вниз. Было видно, что на мостах через реку движение застыло, а по воде скользили быстрые тени.

Эмиль накрыл тканью конструкцию на крыше и теперь быстро отрезал излишки ткани, которые собрал в кучу и отдал Жерару.

— Свяжи их между собой в веревку и привяжи к той же трубе.

Жерар открыл было рот, но Эмиль его прервал:

— Я знаю. Но так надо.

Когда уставший и раздраженный Жерар вернулся назад, Эмиль стоял на краю крыши и смотрел в бинокль куда-то вниз.

— Ты вовремя, — сказал он и указал на место возле своей конструкции. — Вставай здесь. И пей игристое.

— А ты? — спросил Жерар, принимая от Эмиля бутылку.

— А я обеспечиваю стратегию отхода, — отрезал Эмиль и пошел куда-то вглубь ресторана. Через несколько секунд там раздался глухой взрыв, раздались крики, повалили клубы плотного дыма и наружу выскочил Эмиль.

Он быстро занял место справа от Жерара, накинул ему петли веревки на ноги возле колен, обмотал ими же ноги себе, выхватил бутылку из рук Жерара, присосался к горлышку и откинул бутылку в сторону.

— Живем?

— Живем!

Эмиль захохотал, подхватил нижнюю трубу конструкции, сунув ее в руки Жерару, и засмеявшись во все горло, потащил Жерара к краю крыши.

— Эмиль!!!

— Вперед, Жерар, только вперед! — с этими словами Эмиль оттолкнулся от края крыши обрушил их с крыши.

Когда Жерар осознал, что он больше не орет во все горло и удара о землю так и не случилось, то он открыл глаза и тут же закрыл. Встречный воздух давил на лицо, заставляя жмуриться. Он мельком успел глянул на Эмиля, висящего справа от него, но тот видимо что-то такое ожидал, поскольку на нем были модные очки-”консервы”.

Жерар осторожно приоткрыл глаза и посмотрел вниз. Под ними мелькали едва заметные в утренних сумерках крыши, сверкнула полоса реки. Он поднял голову наверх. Над ними был треугольник крыла, вырезанный Эмилем. На ткани были выштампованы маленькие смешные птички, и Жерар, глядя на них, счастливо засмеялся. ”Как птица!”, подумалось ему. Он вспомнил как в детстве они с отцом запускали голубей в утреннее небо и подолгу сидели на крыше голубятни и смотрели на них.

Эмиль что-то крикнул ему и указал рукой вниз. Жерар посмотрел в указанном направлении: судя по всему, они уже вылетели за пределы города и летели в пригороде. Места были относительно знакомыми.

Приземлились они на поле у реки. Эмиль снял очки, достал нож и начал перерезать веревки.

— Фффух, — сказал он. — Вот не ожидал, ей богу, что нас так далеко унесет. И в том что на посадке кости не переломаем, тоже не был уверен, продумать и посчитать все не успел. Ты там как?

Жерар не ответил. Он стоял и смотрел, как Эмиль уничтожает столь чудесную конструкцию, давшую ему минуту счастья в его поганой жизни, и по щеке из глаза катилась предательская слеза. А когда Эмиль начал разрезать крыло, он зажмурился и заплакал по настоящему.

Кто-то вложил ему в руку флягу и он машинально глотнул. Коньяк. Пить не хотелось, хотелось вновь подняться в небо и лететь, лететь и лететь.

Так он и стоял, пока эмиль не сказал “Всё”. Тогда он открыл глаза. Перед ним стоял его саквояж, останков летательной машины нигде не было видно, лишь несколько обрезков ткани уплывало по течению реки.

— Ты свободен, Жерар. Все решат, что ты попытался спуститься с крыши по той трубе, и самодельному канату из обрывков ткани, но они не выдержали твоего веса и ты упал в реку, где и утонул.

Жерар кивнул.

— Если остатки крыла они найдут внизу по течению, то это лишь дополнительно убедит их в этом. Ты свободен.

Жерар вновь кивнул. Он вдруг порывисто шагнул и обнял Эмиля.

— Спасибо, брат. Ты всегда меня берег. И сделал такой подарок, который я не заслуживаю. И… Береги Жозефин. Я знаю, она тебя любит. И будет с тобой счастлива.

Он отступил от Эмиля, развернулся, и пошел в сторону деревьев, за которыми виднелся паровозный дымок.

— Жерар! Твой саквояж! —крикнул ему вслед Эмиль.

Жерар, не оборачиваясь, махнул рукой.

— Это вам! Мой подарок на свадьбу!

Эмиль стоял и смотрел ему вслед, пока его фигура не растаяла в утреннем тумане”.

***

Олег закрыл папку и недоуменно уставился на нее. В верхнем правом углу на ней был нанесен номер, чем-то похожий на номера на картинах в коридоре, больше никаких надписей и пометок не было. Он пожал плечами и положил папку на стопку сверху.

Дверь скрипнула и в кабинет вошел Вениамин Николаевич.

— Не заскучали, Олег Николаевич? — И, не дожидаясь ответа продолжил: — Всё готово, пойдемте.

Они прошли по коридору к лестнице и начали спускаться в подвал.

— Кстати, — сказал Олег. — Картины на стенах. Они на вашем балансе?

Доктор улыбнулся:

— Понравились?

— Не особо, — нейтрально сказал Олег. — Да я и не знаток искусства, как вы знаете. Но вот не уверен, что условия содержания полотен соответствуют всем положенным стандартам…

— Не волнуйтесь, Олег Николаевич, — ответил доктор. — С авторами заключен договор ответственного содержания. Они даже порой заходят проверить их, посмотреть на другие работы… Хотя в последние годы с пополнением коллекции есть проблемы.

— Бюджет?

— Нет, скорее препараты. Да и мы сменили методику.

— Методику чего?

— Лечения.

Олег открыл рот, чтобы переспросить, но доктор его прервал:

— Пришли.

Они стояли в тускло освещенном закутке перед дверью с табличкой “МОРГ”. Олег толкнул дверь и вошел.

Помещением, по всей видимости, практически не пользовались: плитка на полу отклеилась, лампа мигала, где-то слышалось капание воды, В центре комнаты стоял допотопный стол, на котором лежало тело, накрытое простыней. Возле стола стоял дед-вахтер в белом халате.

Олег повернулся к главврачу, кивнул в сторону вахтера и вопросительно поднял бровь.

— А это уже бюджет, Олег Николаевич, — развел руками Вениамин Николаевич. — Уборщица у нас одновременно кухарка, а Петр Петрович одновременно санитар, дворник и вахтер.

— Интересно, — сказал Олег. — И кто же сейчас вход сторожит?

— Никто, — монотонно ответил вахтер. — Я его запер. Как и всегда, когда от него отхожу.

— А если кто придет?

— Если кто придет, то по записи, мы заранее знать будем. А без записи тут никому делать нечего, у нас пациенты ранимые, не нужно их беспокоить.

— Понятно, — максимально язвительно сказал Олег. — А дорожка к черному ходу именно поэтому не почищена?

— Не почищена, потому что у нас ЧП.

— Какое же?

— Вот это, — сказал вахтер и кивнул на тело.

Олег подошел к столу и отдернул простыню с лица. Лицо матери почти не изменилось, как он опасался, даже было каким-то умиротворенным и почти счастливым. Казалось, она просто крепко спит. Олег набросил простыню обратно.

— Как это произошло? — глухо спросил он.

Доктор развел руками.

— После плановой госпитализации она была на амбулаторном лечении, приезжала раз в неделю. В этот раз она, как обычно, после беседы со мной, пошла в палаты, поболтать с пациентами. Во время беседы она запнулась, прикрыла глаза и… Умерла.

— Причина?

— Насколько я могу судить, сердечный приступ. Вскрытия не проводилось, сами понимаете, не наш профиль… Но вы можете перевезти в городскую больницу или прислать патологоанатома сюда..

— Не надо, — сказал Олег. — Давайте бумаги и покончим с этим. Машина из ритуального агентства придет завтра.

— Пройдемте в мой кабинет…

В привычном кабинете, пока Вениамин Николаевич заполнял бумаги, Олег потянулся к телефонному аппарату и набрал номер водителя.

— Миша? Я сейчас выйду. Подъезжай ко входу.

— Хорошо, Олег Николаевич, — отозвался Миша. — Сейчас подъеду. Только….

Повисла пауза.

— Что ”только”, Миша? — раздраженно переспросил Олег и подумал, что ему нужен новый водитель взамен этого мямли.

— Телевизионщики подъехали, Олег Николаевич. И установили камеры с прицелом на вход.

Олег раздраженно чертыхнулся себе под нос. С телевизионщиками ему сталкиваться не хотелось, а фокусом с переодеванием их не проведешь.

— Ладно, Миша. Стой, где стоишь. Я попозже наберу.

Положив трубку, он подошел к окну. Миша не соврал, на площадке перед входом появились еще два микроавтобуса с логотипами местного и областного каналов, и стояло несколько штативов с камерами. Олег посмотрел на серое небо и перевел взгляд на часы. Зимний день короток, но до темноты еще часа три. Что ж, можно и подождать.

Он набрал номер заместителя, выслушал дежурное “все штатно”, и предупредил, что проведет внеочередную инспекцию клиники.

Положив трубку, он обратился в главврачу:

— Я бы хотел побеседовать с пациентами, которые последние разговаривали с моей матерью. Где мне их найти?

— Первый этаж, с седьмую по девятую палаты, — рассеянно ответил доктор, изучая очередной бланк. Было заметно, что для него оформление подобных документов внове. — Побеседуйте с ними, побеседуйте… Курточку можете здесь оставить.

Олег снял куртку, бросил ее на кресло и молча вышел из кабинета.

На первом этаже он прошел к столу вахтера, уже сидевшего на своем месте и по уставному таращившемуся на входную дверь и взял пакет с его стола.

— Дверь открыта?

— Открыта, — согласился вахтер.

— А сегодня еще кто-то должен прийти?

— Нет, в списках не значатся.

— Вот и хорошо, — бросил Олег и пошел к палатам.

Палаты не сильно отличались от коридора, такие же унылые и обшарпанные. Тумбочки и кровати были явно сделаны при царе Горохе и Олег сделал себе пометку заехать в первый же магазин готового белья и сменить одежду во избежание распространения какой-нибудь заразы. Да и пациенты были в предпенсионном или сильно пенсионном возрасте. Телевизоры и радиоприемники в палатах отсутствовал, все коротали время в чтении уже знакомых Олегу папочек или тихих беседах.

Однако никто не жаловался на условия. Все вздыхали, выражали Олегу свои соболезнования со смертью матери, замечательной женщины, радовались гостинцам, которые Олег доставал наобум из пакета и хвалили Вениамина Николаевича и его передовые методы. Только один старичок посетовал, что порой не успевает добежать до туалета в конце коридора. Олег кивнул и пообещал разобраться.

Отличие нашлось только в последней палате. Ее занимали две девушки школьного возраста. Одной, на взгляд Олега, было лет четырнадцать, другой лет шестнадцать-семнадцать. Младшая с интересом посмотрела на Олега, а старшая, поджав колени к впалой груди, продолжила смотреть сквозь окно на стайку резвящихся на подоконнике воробьев.

— Здравствуйте, девушки. Я сын Марии Михайловны, — сказал Олег.

— Здравствуйте, — сказала младшая. — Жаль ее, хотя и немного завидно... Она хорошая была, добрая. Но я не знала, что у нее есть такой сын.

— Мы жили раздельно, — сухо сказал Олег. Он не любил общаться с молодежью, никогда не знаешь, что они скажут в следующий момент и как на это эффективно реагировать.

— А почему? — с интересом спросила младшая.

Началось, подумал про себя Олег.

— Ну, дети должны жить отдельно… Так принято.

— А смысл? Если мать старая, то кто ей помогать будет?

— Домработница, — буркнул Олег и полез в похудевший пакет.

— А если на домработницу денег нет?

— Значит, надо их заработать, — Олег шарил по дну пакета, но не мог ничего нащупать кроме пузатой бутылки коньяка.

— А не проще ли и дешевле мать к себе переселить? Ей приятнее будет сына видеть и внуков, да и по хозяйству всем проще.

— У меня нет детей. Да и дома я только ночую, да и то не всегда.

— А где еще? У любовницы?

— Отстань от него, Катька, — вдруг подала голос старшая. — Не хочет он ни с кем жить и не будет. А у Марии Михайловны хоть кот дома был. Красивый, она рассказывала, — добавила она со странной печалью.

Кот, подумал Олег, точно. Сам же дарил на день рождения. Надо заехать к ней на днях, проверить, чтобы животное на ковры не нагадило и мебель не погрызло.

— Кот это здорово, — сказала Катька. — А что он есть любит?

Блин, кота еще ж кормить надо, с досадой подумал Олег. Отдам Мише, решил он, пусть он с ним возится. Если кот еще не подох.

— Еду разную. Мясную.

— Какую? — с интересом спросила Катька.

— Шашлык. Котлету по-министерски. Люля-кебаб.

— А что такое Люля-Кебаб?

— А ты не знаешь? — удивился Олег. — Котлета такая.

— Ничего она не знает, — буркнула старшая. — Она детдомовская. Знает только как все таблетки в медпункте без разбора жрать.

— Зато знаю как вены правильно резать, — огрызнулась Катька. — В отличие от старых задавак.

Старшая развернулась на кровати и запустила в младшую подушкой.

— Трепло ты, Катька, — сказала она с горечью. — И ничего не понимаешь.

— Ну так пиши лучше, чтобы понятно было, без этих твоих соплей!

— Кто бы говорил…

Олег наконец нащупал что-то в углу пакета и вытащил это наружу.

— Семки! — восхитилась Катька. — Лизка, смотри, семки!

Старшая повернула голову.

— Семки? Можно нам чуть-чуть?

Олег протянул ей пакетик.

— Конечно.

Старшая протянула руку и взяла пакетик. На ее тонком запястье Олег увидел уродивые шрамы.

— Спасибо.

Она встала, приоткрыла окно и стала кормить воробьев семечками. Катька прыгала рядом, и громким шепотом говорила, что всё не надо, надо Гоше оставить.

Наконец явился Гоша. Это был крупный сизый голубь. Лизка кинула ему несколько семечек, голубь склонил голову, благодарно курлыкнул и принялся за угощение. Катька потянула к нему руку, но Лизка хлопнула ее по руке.

— Не пугай.

Она высыпала остатки семечек на подоконник и закрыла окно.

— Еще раз спасибо. Простите, я поначалу подумала, что вы обычный говнюк, но вы подарили нам семечки, а это здесь редкость.

— Да не за что, — сказал Олег. Он неожиданно почувствовал что-то вроде полузабытого удовольствия. — А что, вас не навещают?

— Кто? — вымученно улыбнулась Лизка. — Катькина воспитательница? У нее там еще два десятка катек бегает. А меня родители избегают, особенно теперь. Ну кому нужна психованная и неуравновешенная дочь?

Мне бы точно не понадобилась, подумал Олег. Хотя, можно нанять няньку с навыками психолога, чтобы она ходила… Лизка как будто прочитала его мысли:

— Да и мои родители по нынешним временам небогатые, нанять никого не могут. Да и брат младший есть, говорят, что я своим поступком нанесла ему психологическую травму. Так что некому. Вот только ваша мама заходила и болтала с нами как вы, семечки тоже приносила… Читала с нами… — она кивнула вездесущие папки на тумбочке.

Олега пронзили нехорошие предчувствия.

— А она что, здесь?...

Лизка отвернулась и подошла к окну.

— Да, — сказала она шепотом. — Она просто прикрыла глаза и откинулась на стуле, мы подумали, что она вспомнила что-то хорошее, с ней такое бывало… Но она сидела и молчала, а когда мы решились ее потрогать, она уже похолодела и было поздно, наверное… Простите нас.

— Да ничего, — сказал Олег. — Я понимаю, это вне вашей компетенции и не виню вас. Все таки мать была в возрасте, что уж тут скрывать.

— Да все равно, это неправильно, — вдруг зло сказала Катька. — Нечестно. Когда хороший человек умирает, а всякие говнюки ходят и портят всем жизнь.

— Неправильно, — согласилась Лизка. — Но она легко ушла, раз и всё, это тоже надо ценить, и сама не мучилась, и сын вон тоже не сильно расстроенный сидит. Я ей даже по хорошему завидую.

— Ну и дура, — сказала Катька. — Что ты об этом знаешь? Мы рождаемся с болью, и умирать должны с болью! Чтобы соблазна не было, это как испытание…

— Увянь со своими испытаниями, малолетка. Ты тоже ни черта об этом не знаешь!

— Зато я знаю, что это неправильно!

Олег откашлялся.

— У меня есть немного времени. Хотите, я вам почитаю?..

Девочки переглянулись и синхронно кивнули. Олег открыл первую попавшуюся папку и начал читать…

***

“В загоне было тепло, сухо и Кхерм. Последний сильно бесил Дума, но поделать с этим он ничего не мог. Ещё заходил Влишлз, но он был иной и в загоне не жил.

Вот и сейчас Кхерм висел у окна и не смотрел на улицу. Дум почувствовал прилив раздражения.

— Что там снаружи?

— А тебе какая разница?

— Мне интересно!

Кхерм открыл налитые кровью глаза и задумчиво посмотрел на Дума.

— Снаружи всё что всегда, — сказал он и прикрыл глаза.

Дум подошел и уставился в окно. Снаружи неистово светило Солнце, освещая пустыню до самого горизонта. Прямо под окнами была пустая в это время дня прогулочная площадка, окруженная осветительными мачтами.

Дум вздохнул. В душе его боролись противоположные желания. Хотелось выйти и пробежаться по пустыне. И не по площадке, а просто по пустыне. Или еще по чему-нибудь. И чтобы гадкий Кхерм куда-нибудь свалил. И…

И одновременно хотелось жить.

В загон неслышно вошел Влишлз, сел и уставился на задницу Дума. Кхерм вновь открыл глаза и начал наблюдать.

Наконец Влишлз подобрался и высоко подпрыгнул, издав душераздирающий вопль и цапнув когтем Дума по заднице.

Дум тоже подпрыгнул, правда не так высоко, и с размаху ударил головой на длинной шее по полу. Пол, покрытый толстой серой коркой привычно выдержал, а у Дума подкосились ноги и он рухнул на бок.

Кхерм схватился за сердце:

— Ну ты, блин, даешь. Каждый раз умудряешься так заорать, что у меня самого сердце прихватывает, хотя я и знаю, что будет.

Влишлз не ответил, он обходил Дума, внимательно осматривая его тело. От оттопырил веко и задумчиво посмотрел на неподвижный глаз, пощупал пульс на шее, осмотрел тело и вновь заглянул в задницу.

— Ну что ты там высматриваешь? Яйцо? Я же тебе говорил, что он парень. А такими фокусами ты его угробишь раньше времени.

Влишлз фыркнул.

— Жри давай, — буркнул он. — Ну и что, что угроблю, фиг ли в нем толку, если яйца не несет?

Кхерм вздохнул и спикировал к Думу, Там он примерился и ловко впился в шею Дума. Напившись, он неловко полез на свое место у окна.

Наконец Дум вздрогнул и открыл глаза.

— О, привет, Влишлз, — слабым голосом сказал он. — Вот смотрю на тебя и сразу легчает. Как тебе удается первым до меня при приступе добежать?

Влишлз перестал вылизываться и подозрительно посмотрел на Дума.

— Привет, — сказал он. И с ноткой сарказма добавил: — Опыт.

— Понятно… Что там нового? — спросил Дум.

Влишлз вернулся к вылизыванию.

— Ничего. Что у нас может быть нового? — невнятно пробормотал он.

— Понятно, — повторил Дум, неуклюже поднялся на ноги и проковылял к окну.

За окном темнело.

— Темнеет, — сказал Дум. — Надо бы прогуляться, свежий воздух на мою голову благотворно влияет.

И посмотрел на Кхерма.

— Да на что там влиять, у тебя там одна кость, — благодушно буркнул Кхерм. Он был сыт, расслаблен и ему совершенно не хотелось шевелиться. — И так пройдет.

Влишлз особенно громко лизнул лапу и посмотрел на Кхерма. Тот вздрогнул и примирительно сказал:

— Ладно-ладно, сходим. Как лампы включат, так и сходим..

Влишлз бесшумно встал и пошел к выходу из загона. Кхерм вновь прикрыл глаза. Дум вернулся к созерцанию пейзажа за окном. Едва контуры мачт стали теряться в вечерней дымке, как на их вершинах вспыхнули мощные лампы и осветили площадку.

— Кхерм, лампы.

— Знаю, — недовольно сказал Кхерм. — Ну подходи.

Дум подошел к нему и дождался, пока Кхерм переберется к нему на голову и устроится там.

— Тссс, — прошипел Дум. — Больно.

— А я тебе говорил, что не надо никуда переться, а остаться тут.

— Я тут и так целый день, — пробурчал Дум и направился к выходу из загона.

На площадке было тихо. Кхерм покрутил головой, прислушивася к одному ему слышимым звукам и расслабленно задремал, полуприкрыв веки.

Дум прошелся по площадке, глубоко вдыхая прохладный ночной воздух и здороваясь с подходящими приятелями. У всех на голове сидели сородичи Кхерма, но те предпочитали между собой не общаться.

На краю освещенного пятна Дум заметил какую-то кочку, поросшую бурой травой и подошел к ней, поскольку смотреть было больше нечего. Кхерм вдруг шевельнулся и шикнул:

— Замри!

Дум замер, наступив одной ногой на кочку, а Кхерм выпрямился на его голове, распахнув глаза и уставившись куда-то вдаль. Так он простоял довольно долго, потом опять расслабился, запахнулся поплотнее в свои кожистые крылья и вопроситель буркнул:

— Ты еще не нагулялся? Может, пойдем домой?

— Да вроде вышли только что…

— Вот и они вышли, — сказал Кхерм, мотнув головой в сторону темноты.

— Кто?

— Не знаю, и знать не хочу, — сказал Кхерм. — Хорошо, что они почуяли меня и предпочли подальше свалить. Но вдруг они только отошли, а не ушли? Я не хочу рисковать, никогда не знаешь, справишься с ними или нет. Может пойдем, а?

— Пойдем, — расстроенно согласился Дум и пнул ногой по кочке.

Кочка, к его удивлению, выворотилось из песка и отлетела на пару шагов. Дум осторожно огляделся — никто не обращал на него внимания. Тогда он воровато схватил камень, принятый им за кочку, спрятал его подмышку и побрел к своему загону.

В загоне Кхерм полез на свое место и сразу же закрыл глаза, показывая, что не собирается разговаривать, а будет спать. Дум вздохнул и отошел в угол загона, чтобы разобраться со своей находкой.

Внутри загона ламп не было, но проходящий сквозь окно свет давал какую-то видимость. Дум покрутил камень перед глазами и понял, что это скорее не камень, а кость с прилипшей к ней клочком кожи, покрытым побуревшей редкой шерстью. Он задумчиво подергал этот клок и тот достаточно легко отделился от кости.

Дум задумался и приложил клок своей голове. Клок оказался ровно по размеру. Дум закрутился в загоне, пытаясь посмотреть на себя в отражении, но пленка воды в поилке плохо отражала рассеянный свет от фонарей за окном. Пытаясь придумать, где еще можно посмотреть на себя, Дум прислонился к стене и незаметно для себя уснул.

Утром он ни о чем таком не думал. Привычно напился и поев из кормушки он подошел к окну, пытаясь вспомнить, что его беспокоило накануне. Кхерм, как обычно, дремал, прикрыв налитые кровью глаза.

— Что там снаружи?

— Все, что всегда, — лениво ответил Кхерм и приоткрыл глаза. — А вот в тебе что-то изменилось.

— Ай, что во мне может измениться, — буркнул Дум, продолжая пялиться в окно. — Все, что всегда…

При этом он задумался. Что-то в нем действительно изменилось — какое-то новое ощущение отзывалось в нем теплотой. Но что?

В загон неслышно вошел Влишлз, сел и уставился на задницу Дума. Кхерм вновь открыл глаза и начал наблюдать.

Наконец Влишлз подобрался и высоко подпрыгнул, издав душераздирающий вопль и цапнув когтем Дума по заднице.

Дум тоже подпрыгнул, правда не так высоко, и с размаху ударил головой на длинной шее по полу. Пол, покрытый толстой серой коркой привычно выдержал, а у Дума подкосились ноги и он рухнул на бок.

Кхерм привычно схватился за сердце:

— Влишлз, ты меня так доканаешь. Ну ты резкий как… Как не знаю что. Никак привыкнуть не могу.

Влишлз не ответил, он обходил Дума, внимательно осматривая его тело. От оттопырил веко и задумчиво посмотрел на наливающийся кровью злой глаз.

Время остановилось. Влишлз отпустил веко и попытался отпрыгнуть в сторону, но в загоне что-то мелькнуло, и его впечатало в стену, откуда он меховым ручейком стек на пол, где и неподвижно замер.

— Ты его убил!!! — захрипел Кхмер, выпучив от волнения глаза.

— Хорошо бы, — с тихой ненавистью процедил Дум, поднимаясь с пола. — Но вряд ли. Вы, твари, живучие, раз вас земля носит… Теперь, что касается тебя…

— Это не я! — взволнованно прохрипел Кхмер. — Это все он! Говорил, что раз яиц нету, то и толку от тебя! А я кровь пить не хотел, но он меня заставлял!..

Голова Дума на длинной шее вдруг резко ускорилась и оказалась перед глазами Кхмера:

— БУУУ!!!

Глаза Кхмера закатились, он разжал лапы и черной тряпкой упал на пол. Дум постоял над ним и плюнул на его тело.

— Тварь, — процедил он и вышел из загона.

На улице немилосердно светило Солнце и Дум сощурился, глядя в пустыню. Шею жгло в нескольких местах, но он уже знал в чем причина. Пройдясь несколько раз по площадке, он машинально глянул в сторону загона, в окнах которого торчали головы его вечерних приятелей.

Дум помялся, но вернулся в барак. Решительно прошагав мимо своего загона, в котором сейчас валяляся только один Кхмер, он направился вглубь, стуча во все двери других загонов. У последней — торцевой — двери с непонятной табличкой он остановился, но все же для порядка стукнул по ней. Потом опустил взгляд вниз, где была дверца по размеру Влишзла, и пнул ее ногой.

— Тварь, — повторил он. Ему показалось, что с той стороны что-то подтащили к дверце. Ну и пофиг.

Он обернулся. Из-за дверей загонов выглядывали заинтересованные шумом головы. Некоторые даже с сородичами Кхмера.

— Выходите! Я хочу сказать… То что давно наболело.

Головы молчали, продолжая смотреть на него.

— Я ухожу. Не хочу жить в этом мире, где тебя ежедневно глушат, чтобы эта тварь попила твоей кровушки, а другая тварь засунула своими меховые лапки тебе в промежность и ощупала твои яйца. Пойду на… Подальше отсюда. Не могу тут больше быть. Лучше сдохнуть, чем так…

Дум чувствовал, что связность речи теряется, поэтому махнул рукой и пошел к выходу. Проходя мимо загонов он ощущал на себе заинтригованные взгляды. У своего загона он на секунду замер, но зашел и начал глотать воду из поилки. Еще неизвестно, когда удастся нормально попить там, куда он шел.

— Хорошая речь, — сказал из своего угла Кхмер. — Правильная, и ничего лишнего. Молодец.

Дум пил, стараясь не обращать внимание, но Кхмер это почувствовал.

— У меня к тебе просьба, Дум. Возьми меня с собой.

Дум оторвался от поилки и смачно сплюнул в сторону кхмерова угла.

— Нет, ты дослушай. Можешь меня не кормить. Несколько ночей я продержусь и так, а тебя защищу. Ты же знаешь, на что я способен.

Дум вспомнил, как будучи совсем молодым он отошел за круг фонарей на десяток шагов, и как к нему бросились мрачные тени, и Кхмер взвился в воздух. От его криков закладывало уши и слабели ноги, но теням было еще хуже, они метались как безумные и отступили, все, кроме одной, и на ту Кхмер спикировал, и та завизжала в предсмертной тоске…

— Тварь ты, — сообщил он в пространство. — Нет тебе веры. Ну что тебе мешало попросить? Я бы потерпел, если бы раз в несколько дней.

— Тварь, — согласился Кхмер. — Но, понимаешь, меня повязали этим кровавым ритуалом. Делай так, и все будет норм. Я поначалу хотел тебе сказать, но как всё это объяснить в целом? А чем дальше, тем всё звучало бредовей. Так вот всё и получилось. Но я же свою работу делал? Делал. А мне здесь тоскливо чуть ли не больше чем тебе. Я ведь всего лишь придаток к тебе, если ты не понял. Ибо строили это место те, кому ты был нужен, а меня воткнули сюда походя и не волнуясь за мои интересы…

— Тварь, — тоскливо повторил Дум. Он повернулся и сгорбившись пошел к выходу. Через несколько секунд Кхмер взял разгон и взлетел за ним вслед.

На улице все также светило солнце. Кхерм приземлился на привычное место и огляделся.

— Печет, зараза. Как ты это выдерживаешь? А вот, в чем дело… — Он потоптался по куску кожи с шерстью, который остался на голове Дума со вчерашнего вечера. — Ну, тогда нам на юг. Там зелень и всякое такое. Если доберемся.

— Погоди, — буркнул Дум. Он рассматривал стаю своих сородичей, выходящих из барака. — Вы куда?

— Мы с тобой, — сказал первый из стаи.

— А зачем?

— А потому что они самки, — сказал Влишлз, появляясь откуда из глубины стаи. — Они так устроены. Идут за самцом, то есть за тобой, Дум.

— Ах вот как, — ядовито сказал Дум. — Как это мило. То есть до этого все было устроено как-то по другому, а теперь вот так, и понеслось. Офигительно, я б сказал.

— Да, — сказал Влишлз. Вид он имел какой-то потрепанный и смотрел в землю. — Ты все правильно понял. Поэтому я убедительно прошу взять меня с собой.

— Нет, — мгновенно среагировал Дум.

— Не спеши, — продолжил Влишлз. — Я умею читать. Я знаю все базовые команды механизмов загонов. Я даже помню строителей бараков!

— Да ну, — ехидно сказал Дум. — И что же написано на двери твоей комнаты?

— “Диспетчерская”, — глухо сказал Влишлз. — “Вход только авторизованному персоналу”.

— Ух ты, — злорадно сказал Дум. — Ты у нас, значит, авторизованный персонал. А что написано на стене около моего загона?

Влишлз не ответил, только поджал лапы и склонил голову еще ниже.

— Не знаешь, — мрачно констатировал Дум. — Опять вранье.

Он развернулся, чтобы оценить ситуацию.

— “Страусов не пугать”, — безысходно произнес Влишлз, и голос его упал до шепота. — “Пол бетонный”.

Он совсем не смотрел на Дума, а положил голову с закрытыми глазами на песок и под лучами яркого солнца было видно, какой он старый и облезлый.

Дум подошел и посмотрел на него сверху.

— Ты что ж, — сказал он, медленно цедя слова. — Думаешь, что я страус?

— Не знаю, — тихо ответил Влишлз. — Ты спросил, что там написано. Я ответил.

Дум отвернулся. Он задумчиво осмотрел свое покрытое перьями мощное тело, свои длинные ноги, свою гибкую шею…

— Черт с тобой, — произнес он. — Но нахрена это тебе?

Влишлз открыл глаза и посмотрел на Дума.

— Потому что я здесь лишний. Я был нужен для авторизованного персонала. А они однажды не приехали. И с тех пор я здесь слоняюсь, по привычке нажимаю за них какие-то кнопки, выполняю какие-то ритуалы, осматриваю вас… Но зачем? В чем смысл? Я не знаю. Мне страшно, Дум. Потому я и вел себя так — чтобы тебе не было страшно.

— Вел себя как тварь, — уточнил Дум.

— Возможно, — сказал Влишлз. — Ну а как я должен был себя вести? Я не знаю.

Дум вновь огляделся. Он чувствовал, что еще один вопрос и он добровольно вернется в загон и его решительность истает до конца. И он до конца жизни будет смотреть в окно, терпя кормежку Кхмера и унизительные осмотры Влишлза.

— Ладно, проехали. Кхмер?

Кхмер на его голове встрепенулся и осмотрелся.

— Готов. Направление на пять часов.

— Погнали.

… По древней дороге, взметая пыль, мчалась стая птиц. Возглавлял ее мощный самец, с Кхмером на голове и Влишлзом на крупе. Он летел вперед, зная, что подруги бегут за ним, и надеясь, что к ночи они найдут новый барак, окруженный сочной травой и не населенный разными тварями….”

***

Когда он дочитал и захлопнул папку, то уже темнело. Олег посмотрел на девочек.

— Да, — сказала Катька, глядя куда-то расфокусированным взглядом. — Вот так оно и бывает. Бежишь, бежишь куда-то, а толку и нету.

— Балда ты, Катька, — сказала Лизка, лениво растягивая гласные. — Вот так оно и бывает, но смысл здесь совершенно другой.

— А откуда ты знаешь? — взъярилась Катька. — Такая старая и умная, что уже готова всех поучать?

— Нет, — все с той же ленцой ответила Лизка. — Не такая уж старая и не такая умная. Но даже я понимаю, что все не так, как кажется.

— Да ну тебя, — беззлобно буркнула Катька и завалилась на кровать.

— Кстати, — спросил Олег, рассматривая папку. — А вы не знаете, что это за номер?

Он указал на цифры в правом углу папки.

— Знаем, — ответила Лизка. — Это номер карточки пациента.

— Какого пациента?

— Ну, нас, — доступно объяснила Катька.

— Хм. То есть эти истории пишутся для каждого пациента?

— Наверное.

— А где вы их берете? — Олег решил зайти с другой стороны.

— У Вениамин Николаевича.

— А он откуда их берет?

— Не знаю. Наверное, в библиотеке.

— Понятно, — сказал Олег и посмотрел в окно. Небо заволокло тучами и стремительно темнело. Стайка воробьев куда-то улетела, и лишь голубь Гоша важно вышагивал по подоконнику, косясь в сторону палаты блестящим глазом. — Ну-с, мне пора.

— Уже? — Катька резко села на кровати. — А вы еще придете? И еще семечек принесете?

— Катька, не приставай к человеку, имей совесть, — строго сказала Лизка. — И если ты еще что-нибудь ляпнешь, то он вряд ли еще придет.

Она повернулась к Олегу.

— Спасибо вам, за то что посидели с нами. И простите Катьку. Здесь покойно, но очень-очень скучно…

Олег кивнул головой и молча вышел из палаты.

В кабинете главврача было как-то по вечернему уютно. Верхний свет был выключен, на столе светила старая лампа с зеленым абажуром, при свете которой Вениамин Николаевич читал знакомые папки, делая пометки в толстом ежедневнике, и прихлебывал чай из кружки с изображением олимпийского мишки. Ворон Карлуша дремал в своей клетке.

— А, вот и вы, — сказал Вениамин Николаевич. — Осмотрелись, поболтали? Как вам у нас?

— Осмотрелся, — мрачно сказал Олег. — Поболтал. Вот только не до конца понял, что здесь у вас происходит.

— Ну как что, голубчик, излечение пациентов же.

— За счет чего? Чтения книжек?

— А почему нет? Если эти книжки подобраны индивидуально и раскрывают проблему этого человека?

Вениамин Николаевич вскочил со своего места и начал ходить по кабинету.

— Вот представьте себе, что у вас есть проблема. Но вы не готовы о ней говорить. Или как бы готовы, но некоторых вещей касаться не хотите. И спроси вас об этом, вы начнете отговариваться общими фразами. Это известная проблема, и модные сейчас психоаналитики за счет этого неплохо так расплодились.

А вот представьте себе, что кто-то возьмет ваш запутанный рассказ на эзоповом языке и передаст его в форме притчи? Хорошим языком и причем так, что читая его, вы сами увидите всю абсурдность своей ситуации? Взглянете на нее под другим углом? Или сможете ее обсудить с другими людьми, не распахивая перед ними душу?

— Ну допустим, — хмуро сказал Олег, рассматривая ногти на руках. — И как вы этого добились?

— В этом и есть наше ноу-хау, — улыбнулся Вениамин Николаевич.

— То есть это всё пустая болтовня, — медленно проговорил Олег. — И разбазаривание бюджета.

— Ну почему же, — кротко сказал Вениамин Николаевич. — Если вы специализируетесь в этой области, то не вижу смысла скрывать что-то от коллеги.

С этими словами он открыл тумбу своего стола и вытащил из него толстое издание какого-то журнала.

— Это официальное издание АМН. Здесь моя статья, где все довольно подробно описано.

Олег небрежно взвесил журнал в руке. Тот был ощутимо тяжел.

— Ну хорошо. А причем здесь картины? Кто-то рисует картины по сюжетам проблем пациентов?

Вениамин Николаевич махнул рукой:

— Форма не принципиальна, а отражает лишь степень развития и предрасположенность посредника, которого мы привлекаем для трансляции смыслов.

Карлуша вот предпочитает письменную речь. Орлик, царствие ему небесное, любил живопись. Вот и вся разница. Хотя, с бумагой опять же и нам проще работать, как-то современней и понятней человеку… Хотя возможны и поэзия, и скульптура, и даже макраме. Но тут уже проблемы восприятия. И бюджета.

Олег встал, подошел к окну и посмотрел на парковку. Телевизионщики уже уехали, а журналисты разбредались по своим машинам.

— Ладно, — сказал он. — Закончим на этом. Давайте бумаги.

Вениамин Николаевич вновь полез в свой стол, а Олег тем временем натянул куртку и позвонил Мише.

Он взял бумаги и по привычке огляделся, не забыл ли он чего-нибудь. Ах да, пакет с бутылкой.

— Вениамин Николаевич, мать вас очень ценила. Примите в дар, чтобы помянуть…

Он поставил бутылку на стол и не оглядываясь вышел из кабинета.

На первом этаже около лестницы он столкнулся с Лизкой.

— Я знала, что вы здесь пойдете, — смущенно сказала Лизка. — Я собственно, что… Ваша мама вот свою историю нам как-то читала, да так папка у нас и осталась. Теперь ей эта папка не нужна, ну а вам… Не знаю, как память…

Она окончательно смутилась. Олег взял папку из ее рук и сказал:

— Спасибо, Лиза. Все у вас наладится. И присматривайте за Катькой.

Снаружи было тихо, и лишь Мишин “Солярис” тихо тарахтел у крыльца. Олег забрался внутрь и долго сидел, рассматривая папку.

— Домой, Олег Николаевич? — наконец спросил Миша. — Или к Диане?

— Домой к матери, Миша. Помнишь, где это?

— Помню, Олег Николаевич.

— Хорошо. И останови по дороге где-нибудь, где можно купить кошачьей еды…