«Протокол чувств»

Глава 1

Тишина в кабинете главного врача клиники «Ангел-Хранитель» была особого свойства. Это была не мирная тишина, а густая, тяжелая, как сироп, насыщенная эхом тысяч детских травм, запертых за толстыми дверями палат клиника.

За массивным дубовым столом сидел Спенсер. Его высокая, некогда могущественная фигура в идеально сидящем костюме казалась островком порядка в океане хаоса.Его глаза, холодные, пранзительные и ясные, цветом изумруда или туманного дождливого леса изучали очередное дело. Не ребенка. Именно дело. Диагнозы, схемы лечения, отчеты медсестер. Так было проще. Любая привязанность здесь — профессиональная ошибка, слабость, которую безжалостно калечила реальность этого места.

Клиника была последним пристанищем для тех, кого мир сломал слишком рано. Дети, пережившие невообразимое и столь ужасное , находились здесь. Их взгляды были пусты, души забаррикадированы от ужаса, с которым не справился бы и взрослый.

Дверь в кабинет открылась без стука — лишь одна особа могла себе это позволить.

Лили вошла и Спенс оглядел её с ног до головы . Длинные черные волосы цвета крыла ворона, темные и столь необыкновенно завораживающие были собраны в небрежный хвост, под глазами легли темные тени усталости, но ее зеленые глаза, они были столь же редки по цвету, что и глаза Спенса, но они горели совсем иным огнем — состраданием и неистребимой надеждой. Она была арт-терапевтом. Там, где Спенсер видел диагнозы, она видела раны. Где он предписывал лекарства, девушка приносила краски и глину.

— Спенсер, мне нужно перевести Миру в палату к окну, — ее голос был тихим, но твердым. — В углу она рисует только черные спирали. Ей нужен солнечный свет.

Он поднял на нее взгляд.—Протокол не предусматривает смены палат по эстетическим соображениям. Её лечение…

— Её лечение встало на паузу ! — она не повысила голос, но в нем зазвенела сталь. Лили положила ладони на его стол.

— Ты читал мои отчеты? Видел ее рисунки? Она заперта в том подвале. Буквально! Так же как заперта в своей голове. Мы должны дать ей хоть немного света.

Между ними всегда было это напряжение. Он — рациональность, порядок, стены. Она — эмоция, интуиция, попытка достучаться. Их странный, никому не известный ритуал начался после особенно тяжелого случая, когда один из «спокойных» пациентов едва не выпрыгнул из окна. Спенсер, дрожащий от выброса адреналина и глубочайшей профессиональной неудачи, пришел к ней в кабинет к глине и краскам. И тогда не было слов. Была лишь грубая, отчаянная потребность чувствовать живое, теплое, целое тело под руками. Чтобы забыть о хрупкости сознаний, которые им доверили.

Для него это был сброс напряжения , физический акт, а вот для неё каждое прикосновение было одновременно мучением и блаженством, потому что это были его прикосновения, родные но все так же отдаленные и холодные. Потому что только в эти моменты она чувствовала, как трепещет под ее пальцами не непробиваемый директор, а израненный мужчина.

Все изменилось с появлением нового пациента. Мальчик, Тим. Он не разговаривал. Просто часами сидел, обняв колени, и качался. Его глаза были точной копией глаз Спенсера — зелеными и абсолютно пустыми.

Мужчина вел его лично. И терпел поражение за поражением. Лекарства, терапия — ничего не работало. Он чувствовал себя беспомощным, и это чувство разъедало его изнутри.

Однажды поздно вечером он зашел в класс арт-терапии. Лили не было , там был лишь мольберт , а на нем ее незаконченный рисунок — темный лес, и сквозь тучи пробивался один-единственный луч света. А в углу, на полу, под окном, сидел Тим. Он не качался как делал это всегда, а лишь смотрел на рисунок.

И Спенсер, увидел, как по щеке мальчика скатывается слеза. Молчаливая,единственная и одинокая.

В тот миг что-то рухнуло внутри доктора. Все его протоколы, его холодная рациональность. Он увидел не пациента, а ребенка. Свое отражение в самом темном зеркале.Он не помнил, как нашел Лили в ее кладовке. Встав на пороге, высокий, могущественный директор не мог вымолвить ни слова.

Лилия подняла на него глаза и все поняла без слов. Девушка подошла и молча обняла его, прижавшись щекой к его груди. Он дрожал.

— Я не могу, — его голос сорвался на шепот. — Я не могу их спасти. Всех. Я не могу…

— Мы не можем спасти всех, — тихо сказала она, гладя его по спине. — Но мы можем быть для них тем самым лучом света в темном лесу. Хоть на минутку.

Он отстранился, посмотрел на нее. В ее зеленых глазах он не увидел ни жалости, ни упрека. Он увидел понимание. И ту же боль, что глодала его. И ту же странную, упрямую надежду.

И впервые он почувствовал не влечение, не потребность. Он почувствовал… родственную душу. Того, кто несет то же бремя, кто сражается на той же войне.

— Тим… сегодня заплакал, — прошептал Спенсер.

—Я знала, что он сможет. Ответив Лили, посмотрела на мужчину и на ее губах тронулась улыбка.

— Я в него верила.

Он смотрел на Ли, на эту хрупкую, но невероятно сильную девушку , что пыталась лечить цветами и красками там, где пасовали сильнейшие препараты. И его крепость рухнула окончательно.

— Прости меня, — сказал он, и это были совсем другие слова, не те, что в больничных стенах.

— Прости, что я был слеп. Что я не видел… тебя.

Она прикоснулась к его щеке. Пальцы её рук были прохладными и нежными.

—Я всегда была здесь. С тобой. В одной крепости.

И в этот момент он наклонился, чтобы прижаться лбом к ее лбу, в тишине, нарушаемой лишь мерным гудением медицинского оборудования. Два уставших солдата на развалинах войны с чужим горем, нашедшие, наконец, друг в друге не просто тело, а причал. И надежду.