Простое вычитание

Вторник

Этот день у него совершенно не задался. Утром Юру остановил полицейский, прямо перед входом на платформу. Справедливости ради надо сказать, что современных полицейских редко увидишь рядом с платформой, да и ведут они себя вполне соответственно облику – аккуратно и твёрдо. Но уж день выдался такой. На бандане у Юры красовался какой–то бесформенный призрак, а на футболке был написан нарочито осовремененный лозунг, случайно выдернутая из Интернета шутка над «этой страной». На самом деле с наркотой он не связывался, на забулдыгу тоже не походил, но видимо, не глянулась служителю закона бандана с хищно скалящимся призраком, дерзкая надпись на футболке и бесформенный рюкзак. Вряд ли можно было пронести в рюкзаке бомбу, но придраться – всегда пожалуйста. И вот Юру ухватила за шиворот цепкая твёрдая рука:

– Ну–ка документы…

– Товарищ мили… Вы чего? – Юра ещё не успел привыкнуть к слову «полиция», уж слишком от него отдавало чем–то зарубежным, забугорным, пафосным. А служитель закона, видимо, тоже не успел ещё осовремениться в «полицейского». Зато дубинку держать не разучился. Лениво просмотрев военник, он цыкнул ругательство через зуб, пихнул Юру локтем:

– Пшёл вон… Совсем распоясались, черепа с костями носят, идиоты… А это что за ересь, совсем совесть потерял? – Палец ткнул в надпись на груди.

– Что хочу, то и ношу! – Юра юркнул через турникет, но небритый полицейский успел ткнуть его дубинкой – прямо в локтевой сустав, чувствительно и больно:

– Поговори мне ещё тут!

Юра зашипел – нервы в суставе словно током ударило.

В электричке Юрику с азартом оттоптали ногу, пихнули под ребро и начали активно дышать в ухо. Причём дышавший, по–видимому, завтракал бутылью пива, закусывая её луковицей. На передних скамьях отчаянно целовалась влюблённая парочка, настойчиво демонстрируя всему вагону, что у них–то любовь есть. Кто–то отпустил по этому поводу похабную шуточку. Через три пересадки плотный поток граждан прижал Юру к стене. Даже дышать стало будто труднее. Наушники сорвали с шеи, рюкзак дёргали в разные стороны, и он упорно вжимался в стену, желая лишь, чтобы всё это поскорее закончилось. Пересадка в метро тоже не обрадовала – эта станция была близко к платформе, а следовательно, народ валил сюда валом. Именно здесь можно было испытать непередаваемые ощущения, когда в вагон метро ты не входишь, не запрыгиваешь и даже не проскальзываешь – тебя вносит.

Глоток свежего воздуха, пробежка по тротуару с уклоном вверх, скабрезные шуточки парней, курящих в стороне от крыльца, стайка девушек, слетающая со ступеней. Мелькнуло золото волос, стройная фигурка на самом верху крыльца, казалось, светилась ореолом неприступной гордости. Настя! Поражённый Юрик остановился. Нет, он знал, конечно, что все девушки в принципе устроены одинаково. С физиологической точки зрения. Но есть девушки, а есть… девушки. Настя была из последних – умеющих ухаживать за собой, умеющих себя держать в обществе. А за ней увязалась Танька Черемшина – королеве всегда нужна фрейлина, принцессе – свита. За Настей ухлёстывали самые яркие и успешные парни университета, и поэтому Юрик безо всякой задней мысли спросил:

– Ну что, Настенька? Всё ещё не решилась сходить со мной в кино?

Вот это он определённо зря! Щёлкнул каблучок, прошуршала облегающая юбка, Настя задумчиво задержалась, поправляя тяжело падающее на спину расплавленное золото волос, остановила на нём пристальный взгляд голубых, как синева моря, глаз:

– А, Юрий, это Вы? Видите ли, меня вовсе не прельщают ухаживания неопытного юнца вроде вас…

И Юрик нашёлся бы, что ответить! – но подвернулся не вовремя острый Танькин язычок:

– Какие там ухаживания! Все же знают – до сих пор девственник!

Как кнутом огрела – вдоль спины, с оттяжкой!

Смущённый Юра отошёл, а вслед донёсся издевательский смешок, и оскорбительным эхом – гогот парней. Юра молча топал к расписанию. Уши у него уже давно не вспыхивали от стеснения, он знал, что такое «социализация», и понимал, что меньше чем за год обучения в универе сумел во многом стать иным. Но почему эта молодёжь считает престижным именно пресловутые постельные победы? Неужто секс – это такая ценность? Неужели он делает людей лучше, чище, мужественнее, сильнее, умнее, благороднее? Вот этого Юрик не понимал… А как же хотя бы подобие нравственности?

Первую пару вёл Заречный – самый настоящий «супербизон», из тех, у кого каждый опоздавший превращается в амёбу под микроскопом. На «пару» Юра опоздал – ждал приёмщицу в гардеробе. На бегу сорвав бандану, он влетел в аудиторию растрёпанной вороной, попытался было быстро проскользнуть на дальние скамейки, но Заречный остановил его высокомерным замечанием:

– А Вас, молодой человек, я на своих лекциях вообще предпочёл бы не видеть. Интересуетесь, почему? Зайдите к декану!

Словно на «губу» отправил.

Войдя в приёмную, Юра ткнулся животом в стол, а под своим носом обнаружил груду папок. Обычно здесь царила строгая и красивая Лина, но сейчас её место занял рассеянный, витающий в облаках Андрей Юрьевич Кнышов. С задумчивым видом он держал в одной руке лейку, собираясь полить не то кактусы, не то отставленные на подоконник проекты дипломных работ. Юру он пропустил без малейших вопросов. В кабинете декана первый стол со скрипом выдерживал ворох папок и документов, на втором многозначительно красовалась лакированная деревянная палица. Декан одним глазом косился на компьютер, вторым – в лежащий под рукой журнал, правой рукой азартно двигал мышку, а левой вяло отмахивался от девчат, просочившихся мимо Кнышова. Девчата назойливо жужжали про то, что они хорошие и отчислять их нельзя – история обычная. Юра умудрился втиснуться между девчатами, и острый взгляд декана немедленно поймал его в прицел.

– А–а, возмутитель спокойствия! Нарушитель общественных устоев!

– Вы это о чём? – холодея, спросил Юра. Декан, не глядя, схватил со стола невзрачную на вид газету и швырнул ему:

– Твоя статья? Или напишешь опровержение, или считай себя отчисленным!

– Валерий Сергеевич… Но вы же знаете этого Рыкова! Он же на самом деле и не думает долги по зарплате отдавать!

– А это, молодой человек, уже меня не касается, – холодно отрезал декан. – Вокруг его завода пересекаются интересы людей более могущественных, чем ты можешь себе представить. Ему выпутываться надо, а ты такого монстра утопить вздумал! Печатай опровержение, приноси мне номер. До тех пор в универ можешь не заглядывать.

Сбегая по лестнице, он чувствовал, как от несправедливости мутится и размывается в глазах. Такой ясный и понятный до недавних пор мир внезапно начал становиться сложным. Раздумывая над этим, Юра не заметил, как добежал до первого этажа и заскочил в холл гардероба. Не заметил он и чьего–то окрика за спиной. Очнулся, лишь когда тяжёлая рука легла ему на плечо:

– Воронин, ты? Иди–ка сюда, разговор есть…

Прямо ему в лоб уставился тяжёлый, как будто свинцом налитой взгляд Антона Тарасова. Юра проглотил внезапно возникший тяжёлый комок. Бритый лоб, кожаная куртка, тяжёлые челюсти – поговаривали, что Антон запросто пользуется кастетом, который у него всегда при себе. Небрежно поигрывая чётками, зажатыми в кулаке, он сплюнул Юрику под ноги:

– Ты сегодня к Настьке подкатывал, ушлёпок?

– Чего? – протянул Юра. – Это же шутка была!

В глазах потемнело, что–то хрустнуло в груди, Юра согнулся, ловя ртом воздух.

Словно бомбочка резкой боли взорвалась внутри.

Высящаяся над ним фигура размылась, ненавистный голос произнёс презрительно:

– Ещё раз увижу тебя рядом с ней – по стенке размажу. Понял? Вали давай!

От короткого тычка в бок на миг сорвалось дыхание, Юра выпрямился и увидел удаляющуюся спину Антона. Стиснув зубы, он поплёлся на крыльцо универа. Доковылял до остановки, одним видом распугивая стайки девушек – каждый смешок, каждая улыбка сейчас казались ему ядовитой насмешкой. Сунул руку за кошельком – и нащупал телефон. Катя! – пронеслась ослепительная мысль.

Но в трубке равнодушно–уныло длились гудки. Юра оборвал звонок, с трудом дождался нужной остановки, выскочил, чуть не ударившись лицом о толстого гражданина с авоськой и не менее объёмных размеров спутницу. Наскоро отмахнувшись от ехидных напутствий, почти вприпрыжку полетел в дому Кати, вспоминая, с какой стороны лучше зайти. Дом, где жила Катюша, находился на лестницу ниже дома на остановке. Вокруг ведущей вниз лестницы шелестел зелёный весенний звон молоденьких сосенок. Сочные листья вырезали из воздуха чёткий проём, в который Юра любил заглядывать, чтобы увидеть Катюшин подъёзд. И сейчас заглянул. И – увидел.

Словно ещё раз под дых получил.

А может быть, лучше и получил бы… Потому что Катя стояла спиной к нему. Потому что она прижалась всем телом к какому–то молодому человеку. Одну ножку закинула назад, лицо запрокинула, а чужие жадные руки властно расположились на её плече – и пониже. Юра задохнулся и прикусил губу, встряхнул головой, прогоняя наваждение, снова заглянул в проём. Да, это Катя – чужие объятия отпустили её, она рассмеялась, поправляя светлые волосы, не снимая своих рук с плеч этого нахала… да это же Дрон, он же Андрей Спурин! И не друг, и не враг, а так – просто шавка из приречной стаи, из товарищей Антона. Из товарищей – когда ему выгодно быть товарищем… Глубоко вздохнув, Юра направился вниз по лестнице.

Заслышав его шаги, Катя обернулась. Вздрогнула, отвела взгляд, Андрей непонимающе огляделся, и она попыталась спрятаться за ним. Стиснув зубы, чтобы не выдать, как ему больно, Юра спросил просто:

– Кать, зачем? Зачем играла?

– Тебе чего здесь надо? – вскинулся Андрей. Юра не обращал на него внимания – он хотел увидеть Катины глаза. Катя, наконец решившись, приняла страдальчески–горделивый вид и бросила почти через плечо:

– Юра, уходи. Я не хочу больше быть с тобой

– Да! Теперь она будет со мной! – вызывающе заявил Андрей и попытался надвинуться на Юру, расправив плечи и задрав подбородок. Юра медленно кивнул.

– Я думал, что где–то ошибся. Чем–то тебя задел. Но я ошибся, когда начал встречаться с тобой.

– Да и не надо! – обиженно надулась Катя, а Андрей уже почти придвинулся вплотную. Юре было всё равно. Он развернулся и поковылял вверх по лестнице.

Пока маршрутка делала солидный крюк через железнодорожный переезд, Юра равнодушно наблюдал, как за окном разворачивается серая лента дороги. Он знал, что Катюша решила это не просто так. Разрыв в их отношениях намечался уже не первый день. Но Юре было больно. Да ещё выбрала–то кого – не красавца, не силача, не папенькиного сынка с машиной… Слабо видневшееся отражение в стекле хмуро усмехнулось. А сам–то ты кто – красавец или силач?

Наконец он распахнул дверь квартиры, и нос сразу защекотали приятные ароматы не то омлета с сыром, не то пирожков с яйцом – а может, и того, и другого. Весело напевая, из зала вышла мама, держа в руках отглаженную простыню. Чмокнув Юру в щёку, скомандовала энергично:

– Ну–ка, молодой человек, ужинать! – и скрылась в кухне.

Кухня парила запахами, журчала вода, сердито бормотал чайник, с ним соглашался старенький телевизор, а на плите в кастрюле ворочался и булькал очередной кулинарный шедевр. Жизнерадостность Юриной мамы, казалось, ничто не могло смутить – ни исчезновение отца пару лет назад, ни загулы старшего сына, ни даже квитанция квартирной платы – бумажка, грозная для любой хозяйки. Мама у Юры была «первый класс» – вела в школе кружок пения, уже почти год доделывала макраме и учила детей в соседнем садике рукоделию напополам с украшательством. В её комнате висел белый холст, расчерченный под будущую картину Московского Кремля, но маме больше нравилось оставлять его незакрашенным. Юра заскочил в свою комнату, щёлкнул кнопкой питания компьютера, рюкзак отправил на кровать, а сам прокрался на кухню и стянул с тарелки сочащийся жиром чебурек. Но был замечен и остановлен шутливой командой:

– Куда! А ну–ка смирно, на первое–второе рассчитайсь!

– Ну мааам!

– Опять собираешься уткнуться в этот свой ящик? Только через мой суп!

Наспех заглотив чашку борща – борщ на самом деле вышел огненно–горячий, острый, дразнящий запахами, густой – Юра оставил телефон в зале, заряжать батарею. Вернулся в комнату. По привычке заглянул на форумы, в ярких красках описал утреннее происшествие на платформе и запустил анонимный чат, чтобы связаться со своим источником информации. Но на форуме уже вовсю развлекались, изощряясь в оскорблениях и издевательствах. У Юры чувство юмора отнюдь не пропало и не было заложено в ломбард, он сам ценил хорошую шутку и удачно подвернувшуюся остроту. Но вот этого постоянного стремления посмеяться, очернить, изругать, оплевать что угодно – не понимал.

Будто в самом деле – рассыпали бисер...

Юру на форуме уже успели обвинить в связи с государственными органами, когда дверь комнаты распахнулась. Сергей качнулся в проёме тёмной громадой:

– Слышь чё, Юрец. Иди–ка сюда.

Сердце у Юры сжалось, но он встал, вызывающе глядя на Сергея. Из кухни немедленно возникла мама, Сергей застыл посередине зала, как тот самый утёс над Волгой. Всё в нем было широкое, размашистое – щёточки бровей словно тушью смазаны, пальто чуть не трещало на широких плечах, широкие ладони–лопатки мяли шарф «Спартак». Старший брат для Юры не был ненавистным врагом, но и подарком его тоже нельзя было назвать – он смотрел на жизнь совершенно иначе, «куда–то в свою сторону», как однажды выразилась мама в сердцах. Он не был пьяницей, но Юре иногда досаждал. Приводил девушек, но и вещи в дом приносил. Одним умом его нельзя было понять, тут требовалось сердце, но Юра брата недолюбливал.

– В общем так, Юрец. Что–то ты давно девушку не приводил. В чём дело?

– Сергей! – попыталась было вмешаться мама. Сергей аккуратно отстранил её широченной ладонью и уставился на Юру.

– У тебя это… проблемы? Ты может того… до сих пор по ночам лысого гоняешь?

– А я тебе что, показывать должен, с кем я сплю и как? – Юра моментально пожалел о сказанном, но иначе у него не получалось. Если разговор начинался с обвинений, то внутреннее «я» моментально ощетинивалось. Сергей сощурился, недобро качнулся. Он никогда не бил Юру, но разговор с ним всегда оказывался пренеприятнейшим известием.

– Ты мне это… не дерзи тут. Я может это… тебя честно спрашиваю! Чего дёргаешься, стой! Ты можешь это… ещё чего похуже? Смотри, Юрка – не дай Бог найду, если чем балуешься! Ты у меня не слезами – кровью умоешься!

– Сергей! – ахнула мама. Юра схватил с журнального столика свой телефон:

– Да пошёл ты! – и вылетел в прихожую.

Это было неправильно. Нужно было просто выслушать Сергея со смиренным видом. Но Юрка этого не выносил. Да и какой юноша в его возрасте пошёл бы на примирение с братом? Лучше уж под холодным дождём прошвырнуться, глядишь, и эмоции остынут. А стоять и слушать…

Словно покорность из тебя выдавливают. Или волю. А покорность – вдавливают.

Он бездумно направился в сторону платформы, но через три переулка заплутал, озлобленно считая жестяные заборы. И вдруг понял, что начался частный сектор. Стиснув кулаки, он побрёл наугад, пересекая незнакомые дорожки, и вышел к небольшой, ещё не задавленной городом рощице. Здесь между платформой и рекой шелестела зелень, из–за оврагов и солидной лощины на эту местность особо никто не зарился. Юра спустился в уклон лощины, прислонился к стволу берёзки, глядя в небо. И услыхал – не голос, не мычанье, а нечто среднее:

– Эй, поц! Закурить найдётся?

Это было уже чересчур! Юре даже рассмеяться захотелось – рассмеяться озлобленно, едко. Для одного дня неприятностей было слишком много! Он ещё успел подумать – какого лешего, здесь же рядом ни бараков, ни пустырей, ни заброшенных новостроек, откуда здесь эта отрыжка дешёвых кварталов? Додумать он не успел. Их было трое – три приземистые фигуры в одинаковых серых кацавейках, и Юра, не раздумывая, даже не отвечая на вопрос, кинулся в драку. Гнев ослепил его, он дрался не так, как его учил Сергей, и потому Юре сразу же досталось по почкам и по спине. В глазах вспыхнуло и завертелось, ещё один удар прилетел в скулу слева, хотя и Юра успел кого–то задеть. Но тут первый из шайки толкнул его на подножку, второй завернул руку за спину, а третий – видимо, вожак – выдернул из кармана телефон:

– Эх ты, дешёвка! И телефон у тебя дешёвый! Ну отдал бы деньгу, никто б тебя не тронул! Санька, дай ему пару раз, и шухер!

Санькин носок врезался Юре под рёбра, выбив дыхание. Жестоко ожёг удар по уху, ещё один удар – и его швырнули ниже по берегу реки. Исчезло спёртое дыхание, исчез жёсткий захват чужих рук, вверх по берегу пронёсся дробный топот, который поглотил далёкий вой проходящей электрички. Юра в бессильной ярости скорчился, с трудом проверил карманы. Перевернулся на спину, заставил себя подняться на колени. Не телефона ему было жаль, а презрения, оскорбительного пренебрежения. Рёбра вроде были целы, зубы тоже оказались на месте, но невыносимо пульсировало ухо, гулкие удары сердца, казалось, заставляют всю голову вспыхивать резкой болью. Виски ломило, ныли ушибы, а в позвоночник кто–то всадил расплавленную пулю, и она с яростью вгрызалась Юре в спину. Он закрыл глаза и представил себя. Измазанный грязью, избитый, жалкий…

Будто ноги об него вытерли.

И тут небо потекло. Сначала его лица коснулось несколько капель, затем резко и мощно грянул гром. Ослепительная вспышка рассекла небо, и оно обрушилось на Юру тугими тяжёлыми струями. Юра скорчился, а небо хлестало его холодными каплями по спине, по рукам, по лицу, словно насмехаясь. Скрюченные пальцы нащупали в кармане нечто скомканное, Юра вытащил бандану, второй рукой скользя по грязи. Лощина быстро превращалась в размытый склон, нужно было спешить наверх, пока его самого не смыло в речку. Но Юре было уже всё равно. Задрав лицо в плещущее дождём небо, он яростно прокричал:

– Да пропадите вы все пропадом! Чтоб вы все провалились!

Яростно и хищно ухмылялся размытый призрак на бандане.

Именно этот момент он потом и вспоминал. То ли какой–то безликий, бесформенный призрак услышал его слова… то ли где–то в невообразимом, невозможном далёке чья–то рука легла на невообразимый пульт, переключив возможные вероятности. Просто выключив одну реальность – и включив другую. Где–то что–то пошло не так, подумалось ему – но это было не простое «не так».

Он ещё не знал, что отныне всё, абсолютно всё пойдёт «не так».

Среда

Юра заворочался. В сумеречном рассвете стрекотали птицы. Пробуждаться было невероятно тяжело, словно он пытался выплыть к воздуху через толщи воды, да ещё и с камнем вместо рюкзака. Вчера он приплёлся домой поздно, через силу принял душ и завалился спать, едва расслышав мамино: «А Серёжа тебя искать ушёл… Да что же это такое, опять подрался! Юра!»

Передвигаться было сложнее обычного. То здесь, то там стреляло в костях, синяки тянули мышцы каждый на себя, голова словно распухла и стремилась скатиться с плеч. И всё же холодная вода, а затем чашка кофе с огромным бутербродом и ветчиной немного привела Юру в чувство. Обнявши маму, он побрёл на остановку.

Забрался на платформу, мрачно косясь на чужие локти – они так и стремились задеть какой–нибудь синяк или ушиб.

Мужественно дождался остановки. Сумел ввинтиться в людской поток внутри вестибюля станции – чья–то ладонь шлёпнулась ему прямо в ухо, чей–то локоть нелепо и чувствительно уперся в живот, но по сравнению со вчерашним это были пустяки. Юра даже ухмыльнулся, увидев себя в стекле двери вагона. На лице у него не было ни единого синяка, но весь он был скрюченный, поникший и какой–то осоловелый. Юра заставил себя расправить плечи, вдохнуть полной грудью – и сжался от приступа резкой боли.

Позвоночник будто током прошило.

Выйдя на знакомый тротуар, Юра не бросился бегом, а начал глубоко дышать на каждый шаг. Так можно было если не укротить боль, то хотя бы немного притерпеться. Прихрамывая, двигаясь как–то зажато, он вышел к аллее перед воротами университета.

Перед воротами?!

Чёрные прутья бросились в глаза – как будто его самого хлестнули прутьями. Непонимающий Юра уставился на ограждение вокруг университета – пресловутый баран из пословицы рядом с ним сейчас выглядел бы американским профессором.

Ограждение.

Вокруг университета.

Там, где никогда не было ни ворот, ни замков, ни засовов, ни пропускного пункта. Ни видеокамер на углах. Ни башенки во дворе. Ни забитых фанерой ниш, где обычно красовались витражные окна. Ни решёток на окнах обычных – от первого и до последнего этажа, будто здание университета застегнулось в нелепые и оттого ещё более жуткие пуговицы–решётки. Юра застыл на месте, а из–за будочки КПП неспешно вышел охранник, жуя булочку. Эта булочка Юру добила. Он подошёл и потрогал прутья, ничего не понимая. Всё это было чертовски реально. Прутья твёрдо стояли каждый на своём месте, видеокамеры уставились на него бездушными глазницами, а булочка крошилась на асфальт. Охранник окликнул Юру:

– Эй, парень! Тебе чего?

– А… Извините… А что здесь случилось?

– Как это – чего случилось? Ты к кому–то пришёл?

– В смысле… – Юра резко помотал головой и уставился на охранника. – Как – к кому–то?

– Ну, повидать кого–то? Так это на приёмный день надо записываться. А так, иди–ка отсюда по хорошему. Нечего возле шараги шляться…

– Возле…. чего?! – Юра уже утратил способность удивляться. Он просто тупо воспринимал происходящее и не мог отвести взгляда от лица охранника. – Но здесь же…

– Что тебе здесь? Скажешь, библиотека или театр? А может, ресторан какой? – хмыкнул охранник и качнулся к Юре, недвусмысленно поигрывая дубинкой у пояса. – Исправительное заведение, оно же шарашкина контора. Кыш отсюда!

Юра через силу заставил себя отлепиться от решётки – ещё один тычок дубиной его вовсе не манил. Исправительное… заведение? Он проводил взглядом удаляющуюся спину, пока какой–то остаток здравого смысла не подтолкнул его:

– А что случилось с университетом?

– Чего? – обернулся охранник. Юра вцепился в прутья ограждения, отчаянно надеясь на какое–то невероятное недоразумение. Сейчас выяснится, что это временно… что университет перенесён, что это всё какое–то гигантское реалити–шоу! Но Юра уже понимал, что таких масштабных розыгрышей не бывает. Он видел перед собой чёрные прутья, рассекающие воздух, и побагровевшее лицо охранника:

– Университе–еет! Ах ты зараза!... – Страж порядка бегом кинулся к воротам. Юру словно ударом тока отбросило. Он развернулся и что есть силы метнулся прочь, вниз по тротуару, к остановке. В боку моментально дико закололо, кровь бросилась в голову, отчего буквально каждая косточка в черепе начала радостно приплясывать. Но Юре удалось добраться до проспекта. Задыхаясь, он непонимающе обводил взглядом остановку и проспект. Люди спешили по своим делам, с шумом проносились машины, обдавая его бензиновым дыханием. Всё так же пыхтели автобусы, мимо шли прохожие, осторожно косясь на молодого парня – мало ли какой наркотик принял, вот глаза и выкатил. Кто их разберёт, эту молодёжь, какими веществами они балуются… Юра опустился на скамейку остановки. В его голове колотились только две мысли.

Тюрьма. Вместо университета.

– Да вон он, товарищ старшина! А ну иди сюда!

Юру подбросило, как от удара током. Он успел заметить две фигуры в светло–синей форме. Спешно огляделся – мигает зелёный! И бросился через проспект наугад, едва успевая оглядываться. В спину ввинтилась трель свистка. Под визжание шин донеслось ленивое ругательство. Юра перемахнул проспект несколькими гигантскими прыжками, и пока красный свет задерживал полицейских, ринулся вниз – сквозь рощицу и между домами. После плутаний по дворам колотящееся сердце заставило его привалиться к прохладной стене. Поодаль смеялись девчонки, поочерёдно откусывая один стаканчик мороженоного на двоих. За решёткой парка отчаянно целовалась ещё одна парочка. Ветер нашёптывал что–то невнятное листве. Люди шли мимо Юры, неприкаянно торчавшего у стены.

Тюрьма. Вместо университета.

И видимо – околачиваться рядом с ней не стоит. Да что же это такое…

Руки у него ещё не тряслись. Но где–то глубоко, под слоями цинизма и недоверия, под логикой и здравым смыслом – тихонько скреблось сомнение. Словно сквозь дверь просунулась чёрная лапка – а с той стороны и вовсе нечто неизвестное. И не обязательно именно чёрная кошка. Юра поспешно купил в ларьке телефонную карту, долго и настойчиво жал клавиши полуживого аппарата, пока трубка не отозвалась заспанным:

– Алло..?

– Костя, – дрожащим голосом произнёс Юра. – Костя… Ты сегодня в университете?

– Где? – Костя спросонья не мог понять, чего от него хотят.

– В университет ходил с утра?

– Куда? Юр, ты чего? Гипносна перебрал, что ли?

– Что..?

– Ладно, потом поговорим! Смотри, если что – ставь программы полегче!

И короткие гудки. В боку снова закололо. Юра поглядел на трубку отстранённым взглядом йога, сидящего на углях. Гипносон. Он всё ещё не мог поверить, что реальность так резко и неожиданно изменилась. Потому что обычно это звучит слишком пафосно. «Реальность вокруг него рушилась, и воспалённый мозг тщетно пытался зацепиться за любые знакомые кусочки». Да только вот вокруг Юры всё было более чем реально. Лицо гладил свежий воздух. У газетного ларька темпераментный кавказец в чём–то жарко убеждал мобильный телефон, прижимая трубку к уху, а второй рукой обнимая пышнотелую, ярко и крикливо накрашенную блондинку. Продавшица кваса изнывала от жары, скучно поглядывая на Юру. Он заказал стаканчик кваса. Три холодных глотка привели его в чувство. Пустой стаканчик, сверкая, улетел в урну.

Номер телефона университета вдруг прорезался глухими короткими гудками, словно Юра звонил куда–то за Урал. Затем усталый голос, будто от мух отмахиваясь, пробурчал сонное:

– Дежурный, пятнадцатое отделение.

– Это… Простите, это университет? – Юра выдавил эти слова, кляня себя. Этого просто не могло быть – чего ему бояться? Голос в трубке раздражённо отрезал:

– Исправительное, пятнадцатое! Вам кого? Вы откуда звоните?

– Простите… А что случилось с университетом?

– Шёл бы ты! – посоветовала трубка, и обладатель усталого голоса резко отключился. Юра стиснул трубку, затравленно оглядываясь.

Видимо, он довольно долго бродил по городу, смотря под ноги и пытаясь понять, что же происходит. Ноги сами привели его к крыльцу дома, когда начало уже вечереть. Юра поднял голову и встряхнулся, стараясь выкинуть из головы две пульсирующие внутри мысли.

Тюрьма. Вместо университета…

Несмело положил он ладонь на ручку двери – и услышал голос мамы, что–то тихонько напевающий. Юра шагнул на кухню, окутанную паром, и попытался разглядеть мамино лицо. Мама вынырнула из плавающих по кухне волн пара, сняла перчатки, распустила волосы, быстро, птичьей поклёвкой чмокнула Юру в щёку:

– Ну, где был весь день? Марш к столу!

– Мама.. – сдерживая волнение, с трудом проговорил Юра. – Что случилось с университетом?

– С каким университетом? – Небрежно мелькнув мимо, она вернулась из кладовой и поставила на стол банку. Внутри банки красными боками теснились помидоры. Мама извлекла из ящика допотопный консервный нож. Юра терпеливо повторил:

– С университетом. В котором я учусь.

– А ну–ка пойди сюда… – Она быстро коснулась его лба. – Ой, Юрий… Горе ты моё луковое… Говори, где был! С кем гулял! Какой тебе ещё университет, когда всю ночь эта бубнилка шипит, будь она неладна!

– Какая бубнилка? – промямлил Юра и был усажен за тарелку с заманчиво пахнущим пловом. Плов одурманивал пряным ароматом, манил и звал, и Юра решил хотя бы плотным ужином восполнить себе дневные потери. И застыл с ложкой во рту, чуть не подавившись:

– Которую ты всю ночь слушаешь! Эх, чуяло моё сердце – ни к чему хорошему это обучение не приведёт!

– Гипно… обучение? – спросил Юра между двумя ложками плова. Мама страдальчески вздохнула, сложив руки на груди, и от дальнейших объяснений отмахнулась консервным ножом. Юра прикончил плов и прошёл к себе в комнату.

Рядом с компьютером неподвижной змеёй свернулся чёрный блестящий шнур. Юра недоверчиво потянул за него и извлёк на свет большущие амбушюры – накладки наушников, напоминающие половинки кокосового ореха. Длинный шнур уходил к компьютеру. Юра недоверчиво поглядел на наушники, сел на кровать – и обнаружил на подушке ещё одни, с маленькими каплями микрофонов. С великой осторожностью воткнул одну каплю в левое ухо. Микрофон мёртво молчал. Тогда Юра включил компьютер, с изумлением обнаружив там незнакомую программу «Гипнообучение». Пол не закачался у него под ногами, никто не выскочил из–за спины, не зашипел над ухом, но Юра испытал внезапное и очень неприятное чувство отвращения. В его компьютере была установлена незнакомая ему программа. В компьютере, где каждая папка и каждый файл находились под лично его, Юры, неусыпным контролем!

Находились ли? – мелькнула коварная мыслишка. Юра запустил программу, вставил наушники и растянулся на кровати. Вкрадчивый голос начал нашёптывать ему что–то банальное о том, что на людей не стоит обращать внимания, что их желания и его не должны пересекаться, что жизнь существует только один раз, и потому нужно спланировать её как можно тщательнее… Юра сам не заметил, как провалился в сон.

Четверг

Что–то больно жало висок и щекотало нос. Юра чихнул и проснулся. Уставился в потолок. Вот это да… Это и есть гипнообучение? Наушники всю ночь рассказывали ему всякую дрянь? Нет, нужно срочно что–то делать…

Он отбросил капли–микрофоны, как ржавые гвозди, уселся на кровати и медленно вслушался в тишину квартиры.

Что–то очень нехорошее, гнусновато–подлое, вползало в его сознание вместе с тишиной. Какое–то понимание или предчувствие весьма гадких событий. И Юра вдруг понял – тишина. Сама тишина была странной. На кухне ничего не журчало, не булькало и не шипело. Радио не распевало бодрые песни в комнате Сергея, оттуда не доносился жизнерадостный свист или бормотание телевизора. Вся квартира была до странности тихой.

Как будто по утрам и не просыпался здесь никто.

Ощущение было гнетущим, тишина словно давила на плечи. Юра заглянул в комнату Сергея и обомлел. Фотография, всегда стоявшая на комоде, исчезла. Вместо радиоприёмника на тумбочке с вызывающим видом торчал стакан с соломинкой. На месте спиннинга в углу внезапно оказался рулон обоев, а лежащие на полу гантели заменил ящик из–под обуви. Юра ошеломлённо мотнул головой и выглянул в зал:

– Мама! А где Сергей?

В зале повисло молчание. Страшная мысль вдруг обожгла Юру, как удар хлыста. Он кинулся в комнату матери – и замер на пороге. Нежно–розовые обои, чистое как слеза ребёнка зеркало, вышивка над кроватью – ничего этого не было. Как не было и самой мамы. Безмолвно белела кровать, заправленная грубой льняной простынёй. Молчало зеркало, почему–то задрапированное занавеской невыносимого зелёного цвета. Вся комната имела какой–то нежилой, пустующий вид.

– Мама?... – замирая, Юра вцепился в косяк двери. Сердце ухнуло вглубь груди, словно бетонный блок уронили в болото. Ничего уже не стыдясь, не страшась показаться смешным или наивным, он выскочил в зал. С зовом, с которым приходят раненые и умирающие к последней утешительнице, к последней надежде на земле:

– Мама!!!

Как будто сердце вынула холодная, равнодушная чужая рука…

Резко задребезжал звонок. Юра непонимающе уставился в прихожую. На деревянных ногах протопал к двери, потянул ручку на себя – как будто мешок с цементом поднимал. За порогом обнаружился сухощавый молодой человек в сером костюме, вцепившийся в твёрдый кожаный чемодан. Он скучающе отодвинул Юру плечом, проследовал в прихожую, вынул из нагрудного кармана ручку и обвиняюще прицелился ей в Юру:

– Юрий Воронин?

– Да… – онемевшими губами выдавил Юра. Молодой человек чмокнул губами, расстегнул чемодан и вынул пухлый кожаный блокнот:

– Сегодня вы не явились вовремя на общественные работы. Опять будете строить из себя невинную овечку? Поймите, Юрий, Служба общественного контроля очень озабочена вашим поведением. Ваши попытки подбить сверстников на неповиновению очень нас расстраивают. Ведь мы пытаемся сделать всё, чтобы вернуть нашу страну к величию и могуществу. А куда приведут Ваши жалкие потуги?

– Служба общественного контроля, значит, – повторил Юра недобро, и в его глазах зажглись нехорошие огоньки. Молодой человек не обратил на это внимания:

– Да! Мы понимаем вашу личную трагедию, поверьте. Но с тех пор, как погиб ваш брат…

Юра метнулся вперёд, выбросил руки и попытался вцепиться в это ненавистное лицо. Внезапный приступ гнева обуял его – ему хотелось заставить это бесстрастное лицо замолчать, заткнуться! Сухо щёлкнул зажим, и в грудь Юре вцепился электрошокер.

Тогда он узнал, что такое боль.

Вздрогнув, как ужаленный, он отшатнулся, и тело пронзили конвульсии боли. Он вытянул руки… точнее, попытался – ноги подкосились, и тело рухнуло навзничь. Юра попытался скорчиться, обхватить тело руками – не тут–то было! Тело словно стегали огненными хлыстами. А сквозь пелену боли доносился надменный сухой голос:

– … это очень неприятно для Вас, разумеется. Но вам пора бы уже привыкнуть и перестать строить из себя борца с системой. Ну что, пойдёте на общественные работы добровольно?

Длинная рука, казалось, удлинилась до самого пола, отцепила щокер, и ненавистное лицо оказалось у Юры над головой. Весь сжавшись от боли, ненавидя себя, он попытался плюнуть в это лицо, но пересохшие губы выдавили только хриплое бульканье. Молодой человек разочарованно покачал головой. Носок его лакированной туфли погрузился Юре в бок, и дальше всё окутала благословенная чёрная пелена забвения.

Сквозь эту чёрную пелену до него донеслось ритмичное заунывное уханье. Ухало тяжело и мощно, где–то поодаль, но каждый удар отдавался в ушах отдалённым раскатом грома. Непонимающе перевернувшись, Юра стиснул зубы. Виски ломило, в суставах постреливало, мускулы как будто превратились в мягкую текучую пластмассу, нагретую на огне. Кое–где суставы ещё сводила болезненная судорога, заставляя Юру сжаться в комок. Он уставился на чёрный потолок и размытый ореол белёсого света где–то слева.

Будто в больницу попал. Или прямо на операционный стол.

Свет приобрёл очертания – он лился из крохотного окошка под потолком. Юра заставил себя подняться с холодного жёсткого пола. Осмотрел странную комнату с толстой железной дверью, больше похожей на дверь сейфа. Рядом скорчился ещё один молодой человек. Трое других были брошены к стене, да так и застыли – Юра даже вздрогнул, подумав, живы ли они?! Их не прислонили и не толкнули, а просто бросили к стене, как тряпичные куклы, и каждый застыл в той позе, в которой был брошен – прислонясь или скорчившись, в позе эмбриона или с упрямо застывшей спиной. И ещё одно тело – в углу, у двери. Юра закусил губу и постарался туда не смотреть. Такого он ещё не видел.

«С тех пор, как погиб ваш брат…» Сознание Юры словно вскрыли огромным ржавым консервным ножом. Безжалостно и методично – оставив разорванные пласты непонимания, недоверия, страха, отчаяния.

Железная дверь лязгнула, в комнату… нет, в камеру! – шагнул тип в серой униформе, с дубинкой и в круглой фуражке. На поясе у него чернела коробочка шокера.

– Отказники – на выход! Шесть часов общественных работ плюс два часа за неповиновение. Кто будет ломаться – два дня карцера.

Лязгнув дверью, тип скрылся. Юра закрыл лицо руками. Он уже не хотел ничего понимать, ни во что вникать, никуда не хотел идти. Ему было почти всё равно – и при мысли о том, что домой не вернуться, сердце сжалось. Злость обуяла Юру, он попробовал вскочить – но лишь поднялся, кряхтя. Лежащий рядом среагировал быстрее – он был уже почти у двери, но оглянулся на Юру:

– Ну давай, что ли… За два часа хотя бы кусок хлеба к пайку дадут. Ты–то сюда как попал?

Юра ухватился за протянутую руку:

– Не явился вовремя…

– Всего–то? – сочувствующе цокнул языком его спутник. Они вышли в длинный неширокий коридор, и уханье стало более чётким. Прихрамывая на одну ногу, Юра без каких–либо эмоций разглядывал запотевшие трубы вдоль стен, железные двери и лампочки на одном шнуре. Дверь позади лязгнула, и в камере остались четверо. Юра мельком заметил, что туда направляется другой охранник, но сил думать об этом уже не было. Его спутник, видимо, хорошо знал это место. Потому что шёл вперёд, даже не оглядываясь, и руками размахивал, не боясь что–нибудь задеть:

– Совсем озверели, уже за опоздание в отказники записывают… Меня вон на рынке взяли. Опять, говорят, ищешь лёгкой наживы, Сенька? А я им и говорю – а где же она лёгкая бывает? Будто в нашем деле есть что лёгкое…

– Семён, значит? А я – Юра…

Коридор закончился лестницей наверх. Наверху оказался цех – к великому изумлению Юры, это действительно был цех. Примитивный, простой, с древними станками и конторкой учётчика, с часами на стене и зудящими свёрлами на станках. Правда, было здесь и кое–что, совершенно на цех не похожее – решётка. Она огораживала все станки, оставляя узенький проход рядом со стеной. И по этому проходу расхаживал охранник, помахивая дубинкой. Двое других только что прошли посередине цеха, осматривая «отказников».

Нет, не цех это был! А вполне себе мануфактура с крепостными!

Юра внезапно узнал здание. К его изумлению, это оказался колледж. Старенький технологический колледж, куда их команда ездила однажды на соревнования по «Что? Где? Когда?» районного разлива.

– Ну, давай, Юрка. А то не ровен час, дубинкой ткнут. Зверьё–то они, конечно, зверьё, но хотя бы кормят. А попробуешь бежать – шкуру спустят и места живого не оставят… Как–то оно так, сам понимаешь!

Лёгкий толчок направил его к станку. Юра двигался медленно, ноги отказывались его слушать, а голова отказывалась воспринимать происходящее. Окрик охранника и недвусмысленное покачивание дубинкой уже не пугали. Пугала эта простая, безыскусная суровость происходящего. Реальность походила на грубую изнанку театральных кулис, на гнилую сердцевину наливного яблока. Словно его разом вбросили в чужую ему реальность – не спросив и не предупредив.

Словно взрыв динамита выбросил рыбу на берег…

Станок оказался не самым сложным – сверло злобно жужжало, уставившись в подкладку для деревянной доски. Юра одел рукавицы и нерешительно остановился перед сверлом. К стыду своему, он ни разу не стоял у станка, и не из–за лени, а потому что не воспринимал промышленность своей страны всерьёз. Может быть, зря? К счастью, Семён оказался недалеко, и управляться ему пришлось с таким же сверлом. И нужно–то было всего вынуть доску из ящика слева, поставить в подкладку, опустить рычаг сверла, который одновременно поднимал защитную решётку. И всё. Но Юра мешкал, боялся и оглядывался – и заработал болезненный тычок дубинкой под рёбра:

– Ну, чего отлыниваешь! Хочешь ещё пару часов заработать?

Короткий разряд снова встряхнул Юру до последнего нерва, щёлкнули зубы, в глазах потемнело, и показалось, что каждая косточка, каждый сустав отозвались на болезненный удар ноющим зудом.Дёрнувшись к станку, он уставился на сверло и кое–как принялся работать. Гнев, непонимание и страх никуда не делись. Но и дубинка на поясе охранника никуда не делась. Юра огляделся. Да, можно было броситься на охранника, драться, пытаться отстоять своё право на свободу. Но Юра понял вдруг, почему вокруг всех станков идёт решётка. Это на случай, если отказники вдруг бросят работу и попытаются схватить двух охранников внутри. Тогда их просто достанут шокерами сквозь прутья. Он взялся за сверло – и что–то словно надломилось в его душе. Сергей… Мама… Заглушить боль можно было только однообразной работой.

Тяжёлое уханье, нагретый воздух, ругань и запах пота окутали его, как плотное влажное полотенце. Работать он постепенно приноровился, зудящая боль в суставах немного утихомирилась, но заныли мышцы рук, а ноги начали деревенеть. Юра уже почти падал, когда из–за решётки донёсся повелительный окрик, давший им перерыв. Все отказники как один кинулись к решётке, а охранник открыл окна. Жадно глотая свежий воздух, Юра вцепился в прутья вместе со всеми. Кажется, на улице по–прежнему шумели машины. И наверное, шла жизнь. Уже чужая, незнакомая, равнодушная и тем более страшная в своей равнодушности.

Он совершенно потерял счёт времени и только следил за тем, чтобы хоть иногда давать себе короткую передышку. Не таскать доски одну за другой – так быстрее устаёшь. Взяться за рычаг сверла – и глубоко вздохнуть. Положить просверленную доску в ящик, распрямиться – и секунды три постоять на месте. Поднять сверло – и немного откинуть голову, чтобы снова вдохнуть поглубже. Так учил его Сергей. Хотя бы раз в час нужно давать себе передышку на пять минут. Сергей… Юра вспомнил лицо брата. Тупой, глухой укол в сердце. «Когда погиб ваш старший брат…»

Погиб?!?

Юра уставился на сверло. Наверное, вот так же эта реальность должна была вскрыть его мозг. Сергей погиб. Почему в это не верится? Как мог исчезнуть этот большой, весёлый и добрый человек? Упрямый – да, настырный – да, как любой старший брат, не понимающий и не принимающий своего младшего брата. Он ведь ходил по земле. Дышал этим воздухом. Как, когда он мог погибнуть? А куда делась мама? Юра вцепился в рычаг сверла, станок грозно задребезжал, грозя выплюнуть расходящиеся детали. Резкий свисток и окрик упали на поверхность его сознания, как камень падает в пруд. И дошли до Юры только время спустя:

– Отбой! Хватит! Наработались, вашу мать! Отбой!

Решётка лязгнула языком замка, под грубые шуточки и окрики отказники поплелись на выход. Юра остался стоять у станка одурманенным манекеном, пока проходящий охранник снова не ткнул его под рёбра – но разрядник на этот раз был выключен:

– Ну, чего стоишь? Небось, счастью своему не веришь? Иди, ужин же!

Юра с трудом поплёлся на выход. Он настолько устал, что с трудом воспринимал происходящее дальше. Дальше были длинная очередь и окрики учётчика. Коридор с железными дверьми. Длинная комната с замызганными столами и обшарпанными стульями. И, к великому изумлению Юры – дымящийся в тарелке суп.

Упрашивать отказников не пришлось, и Юра еле–еле успел схватить свою тарелку и втиснуться между Семёном и длинным тощим усатым мужиком с тоскливым вытянутым лицом. «Суп» рядом с маминым борщом не стоял и близко, но сейчас было не время солить его слезами. В мутной похлёбке плавало нечто, напоминающее мясо (соевое?), и Юра с удивлением обнаружил, что это не только можно есть, но этим вполне можно набить желудок. Посуду сдавали мрачному человеку в поварском колпаке, тот, шустро орудуя подносами, передавал её куда–то за спину, в лязгающий пар мойки. Юра попытался встать, но пол внезапно чуть не ушёл из–под ног. Чья–то рука поддержала его, чей–то голос недовольно огрызнулся, и Юру пихнули к стене. Он вцепился в стену, слушая уже почти неразборчивый голос Семёна:

–… что ж ты так? Ну сразу бы и сказал, что первый раз!

Юра попробовал переступить с ноги на ногу. Идти было можно, но всё происходящее виделось ему словно сквозь пелену. Усталое тело отзывалось тупой болью почти на каждое движение, требуя отдыха. В голове образовалось нечто густо–тягучее, мешающее нормально мыслить, да к тому же получивший своё желудок тянул ко сну. Юра медленно шагал вслед за Семёном, каким–то краешком сознания понимая, что идёт он вовсе не домой:

– Я–то ладно, мне только до завтра потянуть, а потом свистну на поезде в Сыктывкар – и вася–кот! А ты чего, первый раз баланды попробовал, что ли? Ну давай–ка, может койку тебе и не найдём, но ночку перекантуешься

Из всего этого бодрого повествования мозг Юры уцепился только за слово «койка».

Койки здесь действительно были. Ещё один коридор, пара лестничных пролётов вниз – и Юра увидел огромный подвал, заполненный чем–то шевелящимся. Так ему показалось на первый взгляд. Люди здесь были повсюду, но виднелись только руки, ноги, головы, лица, животы, чьи–то носки, ладони, носы, лбы и лысины, оголённые плечи и поблескивающие в темноте глаза. От входа вдоль подвала тянулись ряды коек и исчезали в темноте – бледные жалкие лампочки с трудом рассеивали мрак. Пол сплошь был завален лежанками, сломанными диванами, просто матрасами, брошенными на пол, какими–то совершенно невообразимыми убитыми топчанами. Люди ворочались, сопели, храпели, присвистывали. Люди спали на сумках, на обрывках скомканных простыней, укрывшись рваными пледами, плащами, кацавейками, пальто, голову положив на пустые бутылки, чемоданы и чьи–то ботинки. Ступая через тела, Юра с трудом отыскивал место, куда поставить ногу. Он уже чувствовал, что сегодня до дома не доберётся, и понимал, что пока что здешняя ночлежка – неизбежное зло. Или неплохой вариант. Смотря как посмотреть.

Как сельди в бочке – но в этом подвале такая фраза прозвучала бы «как птицы на просторе».

Он с трудом отыскал себе место у холодной батареи, между толстым кучерявым старцем, мямлившим что–то во сне, и великовозрастным юношей с лицом и губами младенца на теле профессионального борца. Приткнувшись к какому–то топчану, накинув на себя чью–то подстилку, Юра прислонился к стене. Только тут, скорчившись и закрывшись от всего мира, он мог наконец дать волю эмоциям. Жуткая реальность сегодняшнего дня не до конца выбила чувства из него. Значит, он не до конца перестал быть человеком – это тоже фраза Сергея… Лица родных закрутились перед ним в водовороте красок и вспышек, Юра ощутил влагу на глазах. Затем подвал закрутился, пол его поднялся, навалилась усталость, и Юру унесло в сон, крепкий, почти как старшая сестра сна.

Пятница

Было холодно и неудобно. Блёклый свет щекотал ресницы. Юра высвободил из–под щеки затекшую руку, издал слабый стон и пошевелился. Он не помнил, как спалось, усталость ушла, но тело он ощущал как большой куль с мукой, местами слежавшейся. Все ушибы и синяки на его теле остались, огненная лава боли утекла из висков и коварной змейкой притаилась где–то в области поясницы. Там она усердно вгрызалась в позвоночник, не забывая хвостиком бить по рёбрам и суставам. Юра поднялся, охнул от стрельнувшей в локте щёлкающей боли – и непонимающе огляделся.

Огромный подвал был почти пуст. Ряды коек и топчанов сиротливо белели в скудном свете из окошка. Лишь поодаль, у самого входа, трое неизвестных копошились над ещё одним человеком. Люди исчезли, а вместе с ними – многие сумки и чемоданы. Кто–то снял с Юры подстилку, поэтому и было холодно. Подвал напоминал покинутый пионерский лагерь. Только обрывков, газет, окурков и бог знает чего ещё здесь было столько, сколько не оставит и орда дебоширящих пионеров. И неприятно пахло.

Покинутые прутья коек тускло блестели в сумеречном рассвете. Юра, цепляясь за них, начал красться к выходу. Один из троих, заслышав шаги, обернулся, что–то быстро сообщил остальным, и те заторопились к двери. Лязг железа, скрип бетона – и Юра остался один. Впрочем, нет – вот ещё один силуэт, застывший у самой стены, спрятанный за рядами коек… Юра почувствовал неладное, уже увидев, что силуэт прикрыт матрасом наполовину. И всё–таки он заставил себя подойти.

И лучше бы он этого не делал.

Она была молода и симпатична. Именно это и шокировало. Хрупкое, юное невинное лицо… и то, что крылось под матрасом. Конечно, при жизни это лицо могло быть не таким уж невинным. И вытворять далеко не невинные вещи. Но даже за это она не заслужила того, что произошло. Юра сглотнул и поспешно отвернулся. На еле слушающихся ногах заковылял к выходу. Человек, над которым копошились трое, застыл неподвижно. Юра увидел, что его карманы вывернуты.

– Эй… – слабо сказал он, уже поняв, что случилось. Нет, это был не человек – тело человека. Юра осторожно подкрался. За одно утро он увидал уже двоих ушедших из жизни. И тупо глядел на тело, не в силах чему–либо удивляться или не верить. Удивляться можно, сидя в уютном тёплом кресле дома, с кружкой горячего кофе в руках. Особенно если камин задорно трещит сучьями в такт шепчущему за окном дождю. Но удивляться, когда в твоей жизни происходит такое, уже нельзя. С какого–то момента Юра ощутил, что его, образно выражаясь, заклинило. Если есть какая–то стрелка на счётчике удивления, то у него она сломалась. Порог недоверия был превышен, бояться он просто устал. И тупо смотрел на мёртвое тело. Почему–то вспомнилось утро злополучного вторника. С каким удовольствием он сейчас вернулся бы туда!

Утро вторника… Какая–то мысль тоненьким звоночком засела в подсознании, звенела и зудела, и Юра хмурился, кусал губы от бессилия, стараясь её уловить. Спустился в столовую. Пара столов были сломаны, стулья разбросаны как попало, а прямо посередине столовой на колченогом табурете вызывающе торчала половинка батона. Над батоном задумчиво кружила сонная чёрная муха. Юра прогнал муху, схватил батон и вцепился в него зубами. Вспомнились мамины завтраки. Он только теперь начал понимать всю глубину такого расхожего выражения, как тепло родного очага. В универе над ним бы посмеялись – что, мол, за мамину юбку цепляешься? Да и пусть бы смеялись сколько угодно…

Юра перестал жевать. Дикий, невозможный приступ надежды вдруг обжёг сердце, поднявшись из самых глубин его существа. И вот странно – часть сознания понимала, что это невозможно, что вернувшись домой, он найдёт там лишь пустые комнаты. Но другая часть упорно ухватилась за призрачную возможность – вернуться домой! Увидеть мать! Лишь бы только её найти, остальное не страшно! Странное существо человек, то его пинками с дивана не подымешь, а то готов бежать за тридевять земель, лишь бы увидать свет в окошке…

Он вскочил и бросился к выходу. Стрелой пронёсся через коридор, рискованными прыжками прогрохотал по лестнице, вылетел в холл и замер на крыльце колледжа. Тёмный подвал, жуткая камера и душный цех остались позади. Юра жадно вдыхал свежий воздух, пытаясь вспомнить, как отсюда добраться домой. Ворота колледжа были распахнуты, он вышел к тротуару, слыша, как над головой шепчутся сосны. Оглядел улицу.

Снова что–то неявно изменилось. Улица подозрительно молчала. Чернели два разбитых окна в здании напротив. И сквозь их чернеющие проёмы словно изливалась нехорошая, густая тишина. Не было слышно шума автомашин и бормотания телевизоров. Не цокали по асфальту каблучки, не долетал лёгкий смех… Только сиротливое шуршание одинокой бумажки, ползущей вдоль улицы под присвисты ветра. И что–то было в этом молчании и тишине зловещее, нехорошее. Так в страшном сне ты идёшь медленными, тягучими шагами по незнакомому тебе городу, и чей–то взгляд сверлит тебе спину. И ты не знаешь, что лучше – не оборачиваться и бежать или обернуться – и увидеть.

Юра проводил бумажку взглядом и медленным шагом вышел на проспект.

И как будто перенёсся в знакомую до боли компьютерную игру. Только это была не игра – реальность.

Проспект почти зиял распахнутой пустотой. Парочка едва заметных силуэтов тащилась к подворотне в самом конце, у углового дома. Несколько машин пугливо жались к обочинам тротуаров тут и там. Витрины магазина метрах в пятидесяти буквально раскурочила и разнесла чья–то злобная воля. Из другой витрины, почти рядом с мостом, торчал кузов здоровенного грузовика. Все окна закрылись, и только одинокий фонарь посередине проспекта отчаянно мигал кому–то – посреди бела дня этот сигнал выглядел даже жутко. Юра не понимал, что ещё могло случиться, но уже знал наверняка – ничего хорошего. Он медленно направился к витрине магазина. Уловил краем уха размытое жужжание где–то позади, обернулся. Стреляя моторами и обдавая всё вокруг сизым дымом, сквозь проспект с рёвом пронеслась компания байкеров. Однако почему–то ни один из них не снял шлема и не перекинулся шуточкой с товарищем. Юра проводил их взглядом и вернулся к витрине магазина.

Он читал об этом не раз, и представлял себе подобное не раз. И как обычно, реальность оказалась совершенно иной. Она не вышибла пол у него из–под ног, не перехватила дыхание и не заставила глаза широко раскрыться. Разграбленный магазин выглядел не шокирующе – жалко, потерянно. Дорвавшиеся до вседозволенности неизвестные, видимо, сами не успели осознать, что здесь можно действительно всё. Покорёженный кассовый аппарат беззащитно выставил свои внутренности над поверженной торговой стойкой. На опустошённых полках царил хаос – видимо, продукты в буквальном смысле сметали прямо с полок. Пол усеивали обрывки бумажек, пакетов, обёрток. Торговые полки лежали одна над другой, под ними громоздилась буквально куча предметов – кастрюли, коробки, мешок с углём, несколько полупустых бутылок, раздавленные мандарины, разбросанные пачки из–под сигарет, ящик с картошкой и врезавшаяся в угол полки товарная тележка. Венчал все это нахально возлежащий на самом верху огрызок колбасы. Юра машинально огляделся. Видеокамер он не заметил, магазин был пуст и безлюден – и всё же протянуть руку и взять этот огрызок колбасы было трудно. Даже после вчерашнего сумасбродства в невероятном цехе, даже после принудительной работы. Окрики охранников были унизительны, но переступить через свою честность оказалось гораздо унизительнее.

Да какая там честность, подумал он, спешно хватая с полки шоколадку и копчёную куриную ногу. Совестью, увы, голодный желудок не набьёшь. Когда–то ему казалось, что если мир рухнет, то его останки будут держаться на верности и чести. И вот мир рушился у него на глазах – и никто не окрикнул, не остановил, не потребовал вернуть взятое. Юра вышел на проспект, в одной ладони зажав булочку, в другой – открытый пакет с копчёными колбасками.

Мир действительно рухнул…

По крайней мере, так ему подумалось, когда он снова увидал малолюдные улицы. Но они не были полностью пустынны. Некие подозрительные личности мелькнули, перебежав от одного подъезда к другому. Вдали, у углового здания, похожего на футуристический научный центр, едва различимая отсюда фигурка торчала посередине белеющего автоотбойника, а рядом с ней темнело пятно непонятной формы. Проходя перекрёсток, Юра заметил, как где–то в двух кварталах вдалеке пылает огонь. Отсюда люди виднелись почти как кукольные фигурки – греющие руки вокруг горящей игрушечной машинки. Чей–то дорогой джип подожгли, просто опьянев от свободы и вседозволенности.

По перекрёстку внезапно пронеслось слабое эхо сухого щелчка. Внезапный грохот упал на Юру, как падает сеть на ничего не подозревающего ленивца. Отскочив, Юра зажал уши и в панике огляделся. В окне четвёртого этажа возник мужчина, слегка приподнявший винтовку. Видимо, это он стрелял в тех, кто развёл костёр. Передёрнув затвор, мужчина вставил пачку патронов, погрозил Юре пальцем и вскинул винтовку к плечу. Юра бросился по проспекту со всех ног.

Куда идти, он не знал. Где теперь могли быть бравые ребята специальных служб, хмурые бородачи народного ополчения, где отважные служители закона? Всё это было далёким, каким–то киношным и воображаемым. А вот реальность обернулась зловещей тишиной. Юра поднял голову, ощутив на лице тень, и уставился на торговый центр. Двери–половинки, видимо, кто–то специально раздвигал ломом. Тёмные торговые ряды не вызывали доверия, и Юра решил внутрь не заглядывать – но тут заметил ещё кое–кого.

На обочине площадки перед торговым центром были выставлены три бетонных блока, ограждающих площадку от любителей парковаться где попало. Прямо посередине центрального блока восседал лысый мужчина в кожаной куртке – Юра видел именно его, когда стоял у магазина. Пятном непонятной формы оказалось нечто, спрятанное под курткой, и от него расползалась алая лужица. Юра сглотнул, хотел было отойти – но тут мужчина поднял взгляд и заметил его. Глаза его были не то чтоб пустынны и дики, но Юра вздрогнул. Он ожидал чего угодно – ругани, бреда, проклятий, исповеди – но мужчина вдруг сказал ироническим голосом, подняв указательный палец:

– Горе, горе тебе, город великий, драгоценностями которого обогатились все, имеющие корабли на море, ибо опустел в один час! Что, не ждал?

Юра уставился на мужчину так, будто изо рта у того прыгали лягушки. От какого–нибудь молодого человека в балахоне и с горящими глазами услышать такое было ещё как–то приемлемо и даже ожидаемо. Но вот их произнёс мускулистый тип в кожанке – и от этого они стали ещё страшнее. А мужчина продолжал:

– Да… никто не ждал! Кроме этих психов, которые мясо вялят и консервами запасаются! Вон, «Молот Люцифера» не читал? Там мужик целый грузовик с пряностями собрал. Да только не пригодился он ему. И ничто не пригодится. Я–то так и смотрю – а где же печати, где же саранча, где же звезда полынь? Нет! Всё так просто! И страшно. Я же чувствовал, что конец рано или поздно настанет. Чуял же, что всему этому каюк, даже лёд трещал! Но до чего же изобретательно! Никто, ни один самый распоследний хитрец не предполагал, что это произойдёт так. Если всех добрых людей забрали, значит, то остались только мы с тобой… и вот это вот… которое плавает в проруби.

– Забрали? – Юра вдруг понял, что в этом предположении что–то есть. То, что нёс мужчина, трудно было понять, но слово «забрали» прозвучало как пуля мимо виска.

– А как же ещё? Забрали. Я в одной книженции читал, как в аду устроен этаж с эгоистами. Представляешь – вечность, а никто тебе и кружки воды не подаст. Вокруг все с такими же выпученными голодными глазами, жаждут всё подгрести под себя, и никто тебе не поможет, и руки не протянет, и доброго слова не скажет! И так – вечность! Круто, а? Только нам и вечность не понадобилась. Никаких тебе сковородок, никакого огня, никаких чертей. Мы сами себе теперь – черти. Убийцы и насильники… среди таких же, среди воров, нариков, гопоты и чёрт знает кого ещё…

– А хороших людей, значит, забрали, – утвердительно сказал Юра, потихоньку пятясь от странного мужчины в кожаной куртке. Тот резко вскинул голову, когда Юра уже почти оказался на углу перекрёстка. И вытащил пистолет:

– Ты куда это? А ну иди сюда!

Юра бросился бежать, резко свернул в арку, там выскочил на соседний проезд, пересёк его и скрылся в кустах за бордюром. И услышал, как что–то грохнуло позади. Резкий свист щёлкнул по его нервам, и Юра на миг испытал обморочно–трансовое состояние, будто пуля всё–таки попала в него и он уже лежит на асфальте. Соскользнув по склону, усаженному кустами, он вылетел в двор, огороженный решёткой. Обогнул решётку и снова выбежал на проспект – прямо к двум машинам с распахнутыми настежь дверцами. В обе стороны тянулись белые стены домов и офисов. Поодаль, в тени дворовой арки, что–то происходило. Невнятные выкрики, возня, рваное дыхание и сдержанная ругань шёпотом. Юра шагнул было вперёд – и окаменел. Даже булочку выронил от изумления.

Трое типов в кепках и спортивных куртках без малейшего стеснения прижали к стене девушку и пытались сорвать с неё одежду. Девушка отчаянно брыкалась и вырывалась, но один из типов крепко удерживал её руки, а второй, с уже прокушенной ладонью, жадно обхватывал бёдра. Юра замешкался, и тут один из насильников заметил его. И неспешно побрёл навстречу – гаденько ухмыляясь, вихляющей походкой.

За спиной внезапно и резко завизжали шины. Юра отскочил, моментально обернувшись. К арке подкатил блестящий серебристый «мерседес» – сидящие внутри прекрасно могли видеть, что происходит. Возня внутри арки продолжалась, но третий насильник попытался выжать из себя остатки нахальства. Перед бампером «мерседеса» это выглядело особенно жалко:

– Ну чё уставился? Не видишь, у нас здесь свои дела! Катись, откуда приехал!

Дверца аккуратно щёлкнула. На асфальт опустился изящный каблучок. Одним движением, как грациозная нимфа, изнутри появилась такая девушка… Ну, в общем, такая, при появлении которой все как минимум ахают. В стильных чёрных туфлях, чёрном платье и почему–то в цветистой юбке в диссонанс. Гопник не ахнул – его просто «заклинило». Он выпучил глаза на девушку и с усилием двигал челюстью – очевидно, пытаясь этим помочь медленно движущимся мыслям. По этой самой челюсти девушка ему и засветила. Да так красиво и молниеносно, как Юра мог видеть разве что в кино.

Словно серп срубил вредный сорняк.

Впрочем, девушка двигалась быстрее и бодрее, чем любая героиня кинолент. Отлетевший гопник со стоном скорчился на асфальте, а двое уже вынуждены были обернуться. Их жертва времени даром не теряла. Пока из второй дверцы так же эффектно появлялся статный блондин, похожий на упакованного в белый пиджак римского гладиатора, пойманная девушка мигом двинула первого насильника в пах, одновременно что есть силы укусив его за ладонь. Второго она просто толкнула и бросилась бежать. На минуту потерявший равновесие насильник завертел головой и хотел было броситься вслед за жертвой. На его плечо опустилась мускулистая рука блондина. Голос у блондина был, что называется, «скорпион в меду»:

– Тихо, тихонько… Не спеши, сегодня уже не твой вечер.

Гопник, очевидно, кое–что в уличных драках понимал. Потому что не обернулся, а попытался дёрнуть за ладонь и одновременно рвануться вперёд. Блондин с удовлетворённым кряканьем дал ему добротного пинка, и Юра ахнул – девушка что есть силы обрушилась локтем на уже падающего гопника.

Далее под аркой слышалось только короткие выдохи и смачные, как кнутом по парче, резкие и хлёсткие удары. Юра потихоньку отходил к решётке за спиной, но девушка обернулась и успела заметить его. Очень быстро обогнув «мерседес», она улыбнулась жутковатой улыбкой вампирши:

– А куда это ты собрался? Ну–ка иди сюда, хорошенький!

Юра, не раздумывая, снова бросился бежать. Но взлететь вверх по склону не получилось – из–под туфли испуганно бросился скользкий камень, Юра шатнулся в сторону и упал на руки. Тут же ему на спину обрушилось нечто, разом выбившее весь дух. Тот же голос, скрывающий угрозу под толстым слоем патоки, притворно расстроился:

–Ай, какой нехороший молодой человек. А ведь когда Юля приказывает, надо идти!

Юра молча извернулся и попытался локтем попасть в живот блондину. Руку будто схватили стальные клещи, и его приподняли над землёй, как щенка. Согнувшись, Юра повис на локте у блондина, слабо дрыгая ногами. Он видел только цветистую юбку да часть «мерседеса». Юбка приблизилась, в поле зрения появилось лицо девушки. Юра понял, что не ошибался насчёт неё. Она улыбалась – но как неживая, одними губами. А в глазах у неё не было ничего. Холодная пустота.

Так может улыбаться маска смерти в японском театре кабуки, наверное.

– Что же ты старших не слушаешься? – задумчиво сказала девушка и вдруг взяла Юру за подбородок. – Ну подошёл бы, ну поговорили бы. А так только силы надрываешь. Ну что, будем говорить?

– О…чём… – хрипя, выдавил Юра. Девушка сделала знак рукой, и он внезапно рухнул на асфальт, снова ударившись руками. Многострадальный позвоночник только жалобно скрипнул. Юра поднял голову и заставил себя сфокусировать взгляд на лице девушки. Она уже облокотилась о бампер «мерседеса», распахнув переднюю дверцу.

– Ну садись, что ли. В дороге и поговорим.

Юра поднялся, пошатываясь, как марионетка. С опаской приблизился, заглянул в салон. Внутри пахло дорогой кожей, дорогими духами, звучала тихая спокойная музыка. А снаружи его встретил жёсткий взгляд блондина. Девушка в несколько движений оказалась за рулём:

– Ты едешь или как?

– Как будто я могу не поехать… – буркнул Юра, лелея ушибленный локоть. И забрался на сиденье справа от неё. Хлопнули дверцы, и девушка умело вывела «мерседес» на проспект. Асфальт тихо зашуршал под колёсами. Блондин в белом пиджаке, развалившись на заднем сиденье, лениво оглядывал дорогу.

– О чём говорить–то будем? – осторожно начал Юра.

– О чём? Ну, например, как жить дальше. Ведь придётся выживать, а не гражданское общество строить. Или о том, как и почему это всё случилось. А?

– Случилось, – кашель комом застрял у Юры в горле. Он мотнул головой, следя за проносящимися мимо стенами зданий, фонарями, рекламными стендами. – Случилось… потому что людей забрали.

– Ну не всех же, – полуутвердительно заметила девушка. Её холёная изящная ладошка нырнула внутрь бардачка и извлекла ярко–алое яблоко. Девушка аппетитно захрустела яблоком – зубы у неё были действительно как у вампирши, белые и неестественно красивые. – Ну и что дальше? Если людей забрали, а мы остались? Что делать–то?

– Нужно просто… чтобы люди вернулись, – негромко сказал Юра. Девушка крутнула руль, «мерседес» пересёк проспект и устремился по параллельной улице. Здесь с обеих сторон тротуары были буквально утыканы дорогими бутиками, магазинчиками, салонами красоты, кофейнями и соляриями. Юра в этом районе никогда не бывал. Девушка посмотрела на него и цокнула языком:

– Чтобы люди вернулись… Эх, наивная молодость! Нет, теперь придётся иметь дело с тем, что есть. Ты никогда не слышал такого выражения… «Ты должен сделать добро из зла, потому что больше его не из чего сделать». Знаешь такое?

Юра медленно кивнул.

– И теперь вы собираетесь… делать добро, значит. Из тех, кто остался.

– Ну вот! Всё понимаешь! Ты же сам всё видел, своими глазами. Ну скажи, как нам дальше быть… вот с этими? Которых мы в той арке отделали? Надо работать с тем, что есть. А не пытаться построить новый мир, полностью уничтожив старый. Людям это ещё ни разу не удавалось, знаешь ли.

Юра покачал головой.

– Нужно просто, чтобы все люди вернулись. – Он вдруг осознал это сам для себя. – Все. И плохие, и хорошие. Я не знаю, как сделать добро из зла, но это означает, что в людях только зло. А это неправильно. Люди разные бывают. И вообще, лучше всего об этом лишний раз не задумываться. Просто делать добро, пока есть возможность…

– Добро… – Голос девушки стал каким–то тусклым. – Да пойми ты, глупый! Никого ты не вернёшь. Всё, это конец. Нужно жить с тем, что есть. Нужно принимать то, что есть. Дальше может быть только хуже. И вот чтобы не стало хуже, мы должны сами что–то делать.

«Мерседес» миновал улочку с дорогими ресторанами и свернул на соседнюю, где торчали рекламы и решётка ограждения дорожных работ. И тут Юру осенило – резко, не раздумывая, он вцепился в руль и что есть силы рванул его влево. Девушка взвизгнула и попыталась оттолкнуть его локтем – и это была её большая ошибка. Истошно завизжав шинами, «мерседес» дёрнулся влево, как подбитая птица. И влетел в решётку ограждения – как таран, взломавший ворота крепости.

Резкий удар растянул молниеносное мгновение почти на целую тягучую минуту. Юра с удивлением и ужасом ощутил, как его тело стало тяжелее – конечности налились свинцом, а голова превратилась в пушечное ядро. Сам он не мог даже пошевелиться, но посторонняя сила приподняла его на сиденье и припечатала обратно – да так, что разом хрустнули все рёбра, а грудь превратилась в резиновую грелку без воздуха. И тут тягучее мгновение оборвалось. Юра обнаружил себя в салоне «мерседеса» жадно хватающим воздух и крутящим головой. Девушка, в отличие от него, успела пристегнуться и сейчас вяло боролась с подушкой безопасности. А вот блондину не повезло. Он мирно приткнулся виском в боковую дверцу, в волосах его застряли осколки стекла, а к голове дружески приложился угол тяжёлого ящика, выбитого с той стороны решётки силой удара. Юра кое–как сориентировался, заставил себя напрячься и открыть дверцу. Сделать это было не то чтобы трудно, но его на минуту охватило странное безразличие и лень.

Выплюнув это безразличие сквозь зубы вместе с ругательством, он выбрался из машины и побрёл куда глаза глядят. Бежать он уже не мог – саднило руки, плечо ныло тянущей болью. Перед глазами иногда плыло, но Юра стискивал зубы, прикладывался лбом к стене и снова заставлял себя двигаться вперёд. Он даже узнал место, где находился – второй по значимости проезд в городе, пролегающий почти сквозь все районы. Если идти по нему минут сорок, то можно было дойти до завода, а там Юра знал одно неплохое местечко… Вот только чем–то съедобным разжиться бы не помешало.

Он бессознательно свернул в подворотню, стараясь идти дворами и не выглядывать на проезд. В одном из дворов несколько молодых людей сосредоточенно кряхтели, пытаясь ломиком взломать дверцу огромного «форда». Внезапно один из них сделал резкое движение, и остальные посыпались на асфальт – их отбросила открытая дверца. Главарь же радостно заулюлюкал, на несколько минут скрылся в салоне и появился, жадно сжимая пачку зелёных банкнот. Его подельники подхватили улюлюканье и принялись прыгать вокруг машины, чуть не нося главаря на руках. Юра хотел было уже скрыться, но тут хулиганьё разом бросилось в арку, пролетев мимо него гнилым дыханием и радостным матом. Задержался только один, подпрыгнул, словно ему в ботинок впился гвоздь, издал вопль, швырнул в Юру парой бумажек и побежал догонять братву.

Дальше Юра видел развороченные двери подъездов, кем–то изрисованный спуск в метро, сломанные фонари, разграбленные магазины, покорёженные двери машин, раскуроченные урны для мусора. Время от времени возникали и те, кто творил все эти бесчинства – парочка молодых людей прямо на его глазах выбежала сквозь разбитую дверь салона сотовой связи. Проходя мимо супермаркета, Юра вдруг поймал себя на том, что думает о еде. Всего каких–то несколько часов без привычного порядка, ограничений, запретов, правил – и возможность бесплатно завладеть чем–то съедобным стала пугающе привлекательной. Достаточно было протянуть руку… У Юры возникло странное ощущение, которое он не сразу осознал. На город не напали, его не бомбили, не эвакуировали жителей, не объявляли тревогу.

И потому было непросто понять, что опустошённый город словно доживал последние часы.

Юра вышел из супермаркета, вооружённый на этот раз палкой колбасы и пакетом, который спешно набил соком, консервами, хлебом и бог знает чем ещё. Зажав пакет под мышкой, он жевал колбасу прямо на ходу. Лампы в супермаркете не горели, кассы и холодильники не работали, и не было видно ни души. Через некоторое время продукты начнут портиться, а выжившие будут объединяться в вооружённые группировки. Выжившие… Сейчас это вроде бы знакомое и привычное слово звучало как–то отстранённо–брезгливо. После чего – выжившие? По бедру хлопал неумело навешенный нож в чехле – сначала Юра вовсе хотел взять тесак, но обнаружил, что лезвие слишком велико. Вот и ещё один недостаток – он никогда не учился обращаться с ножом. Никогда не ожидал, что нужда в этом наступит.

Замерший на проспекте троллейбус грустно опустил «рожки» токоприводов. Чуть поодаль шикарный дорогой «джип» замер, словно от удивления, сумев разнести в щепки табачный ларёк. Юра вспомнил, что недалеко от этого места начинается высаженная тополями аллея, идущая до самого завода. Пошёл наискосок… В глубине аллеи, под тенью листвы, жгли костёр и орали похабные песни. Оттуда доносились ругательства и весёлые взвизгивания. Юра поспешил дойти до подземного перехода, заглянул в темнеющий проём – и вернулся на проспект. Оставалось только спуститься ближе к заводской проходной, огороженной решёткой. Прижимаясь к решётке, он брёл к воротам завода, почти прикончив колбасу. Иногда до него доносился визг шин, одинокие непонимающие голоса, один раз он услышал эхо потасовки и ускорил шаг. Через несколько минут перед ним открылась проходная завода. Юра почти бегом бросился через проспект, нырнул в очередную арку и сокрушённо уставился на пляшущие искры.

Но это был не праздничный фейерверк.

Бодро ревущий столб огня пожирал останки обветшалого домика с куцей пристройкой сбоку. Это была заброшенная голубятня, которую когда–то организовали рабочие завода. Рядом с проходной птиц пугали бы шумы и вредный дым, поэтому голубятню построили внутри двора соседнего дома. Здесь Юра надеялся укрыться. И нашёл как бы завершающий штрих, последний плевок в лицо уходящему миру. До дома было слишком далеко. Он не знал, куда идти. Двери подъездов недобро хмурились закрытыми глазами. Зарешечённые окна неприветливо смотрели в спину. И только посреди двора плясало весёлое пламя. Юра отупело смотрел на это пламя, как первобытный человек, у которого только что из–под носа убежал шустрый бизон.

Его сознание просто не принимало возможности переночевать где–то на улице. Как и всякий городской житель, он слишком привык к четырём стенам и крыше над головой. Об уюте он уже начал забывать, но и мысли не было о том, чтобы спуститься на набережную и там валяться на склоне под деревьями. Или забраться в разрушенный магазин… Стоп! В магазин! Юра спешно огляделся. Ему не нужен был магазин, но пришедшая идея вовсе не казалась совсем уж чудовищной. Нужно было только искать как можно более заброшенный и тихий дворик. Он не задавал себе вопросов, куда могли исчезнуть или пропасть люди, и почему – он только понимал, что большинство их просто исчезло. Но двери квартир наверняка остались запертыми. А в те, которые взломали, лучше не соваться.

Искомое он обнаружил через ещё пару часов блужданий, когда сердце упало на самое дно грудной клетки и там замерло раненой птицей. Угол дома завершали приткнутые к зеленеющему логу гаражи. В самом конце, наискосок к двум гаражам, торчала старенькая «копейка», а чуть поодаль от неё – скрытая разросшейся ивой и уже начинающая ржаветь «волга». Юра отложил пакет, сжал в кулаке рукоять ножа. Стекло хлипко задребезжало от удара, и этот звук, как ему показалось, разнёсся на весь двор. Вот сейчас в окнах появятся недовольные лица, обернутся бдительные прохожие, и прибежит разъярённый хозяин этой ржавой «баржи»…

Никто не появился во дворике. Ни одна занавеска не отдёрнулась в окнах.

Город словно ослеп, потеряв своё население.

Юра кое–как забрался в «волгу» и прижал к себе пакет с едой. Вот так он до вечера и сидел – поначалу сжавшись, скорчившись, в напряжённом ожидании сжимая нож… Потом шуршал пакетом и обёртками, оглядывая добычу, как лев, внаглую отнявший у гиен кусок сочного мяса. Потом выходил из «волги» по насущным делам. Страх то сжимал его в костистой ладони, то наступало обманчивое умиротворение. Потом Юра снова вспоминал, что мама и Сергей исчезли, вздрагивал и поудобней хватался за нож.

А потом его голова уткнулась на почти прогнивший подголовник. Юра почти заснул, но затылок скатился с подголовника, прогнав сонливость. Ещё добрый час он ворочался на сиденье, пытаясь устроиться поудобнее. Страх снова ушёл вглубь, усталость и сытый желудок тянули в сон. Завтра, решил для себя Юра. Завтра будем разбираться с остальными вопросами.

Он ещё не понимал, что даже сейчас вопросов накопилось слишком много. Даже сейчас его сознание пыталось спрятаться за привычным ритмом жизни, отгораживаясь от дневного шока знакомым распорядком.

Суббота

А вот теперь это уже была настоящая тишина.

Юра распахнул глаза, недоверчиво вглядываясь в окружающий мир. Казалось бы, больше уже ничто не может его тревожить. Казалось бы, все мыслимые и немыслимые перипетии уже произошли. Больше его уже не удивишь…

Двор чужого дома подозрительно молчал. Ветерок шевелил ветви ивы. Молча стояла на своём месте проржавевшая «волга». Юра через арку вышел на улицу. Теперь он готов был добраться до дома.

Но только зачем ему теперь дом? Когда вокруг только одичавшие от безнаказанности…

Юра вдруг остановился. Кто вокруг? Кто одичал от безнаказанности? Ни в окнах, ни на улице, ни на той стороне проспекта он никого не видел. И не слышал. Он вдруг начал понимать, откуда взялась эта жуткая, совершенно нереальная тишина. В романах обычно пишут «оглушительная» или «вязкая, как упавшее с неба одеяло тумана». Нет. Эта тишина не подкрадывалась исподтишка и не била в лоб. Она просто уже была в городе, и тем труднее было её осознать. Молчали окна квартир. Молча стояли замершие прямо на бегу машины. Безмолвие задрапировало витрины магазинов, перекрыло проспект, набросило невидимый колпак на дома, гаражи, завод… на весь город.

– Эй! – Юра вздрогнул от звука собственного голоса – таким он показался жалким и смешным! – Эй! Кто–нибудь? Что случилось?

Молчали автобусы, светофоры, моторы.

Не было слышно радио, не играла музыка, не доносился трёп телевизоров.

Даже птицы не пели, очевидно, чего–то сильно испугавшись.

Только ветер шуршал натянутыми проводами.

Юра прошёл на перекрёсток. Не гудели трансформаторы, не шумели шины об асфальт – и так же, как и вчера, не было слышно цоканья каблучков и мимолётного смеха. Но на этот раз голоса исчезли вообще. Не шаркала метла по асфальту. Не щёлкали переключатели, не шуршали щётки чистящих машин, не жужжали двигатели, не звенели телефоны. Мелькнула мысль – жалкая попытка иронизировать. Ведь сейчас, как в пошлом комиксе про ядерную войну, должны ожить рупоры радиооповещения… Но их нигде не было видно. Погасли вывески, обесцветилась реклама, страшной насмешкой смотрели со стен и дверей молчаливые вывески «Аптека», «Салон красоты», «Универсам».

Юра медленно пошёл вдоль улицы. Понять и принять то, что теперь исчезли попросту все, он не мог. До сих пор всё было как разложение на какие–то элементы, отдельные составляющие. Как всем известное школьное правило… от перестановки мест слагаемых. Только здесь нечто невероятное не складывало, а вычитало. Вычитало все составляющие, из которых складывается нормальная… или старающаяся хотя бы выглядеть нормальной жизнь среднего человека. Было убрано всё, из чего складывалась его, Юрина жизнь.

Он остановился, ошеломлённо глядя на полупустую тёмную витрину универсама. Он знал, как добраться домой, но не мог принять новую жуткую реальность. Пропали все люди.

Вообще все!

Сначала исчез университет.

Затем – родные. Он вспомнил пустующую комнату матери…

Затем – те, кто служил закону. Защищал граждан от бандитов… или хотя бы создавал прослойку. Но при этом был устоявшийся порядок, контроль. Пусть его так часто ругают… но те, кто его ругает, могли сами испробовать все прелести беспорядка.

И наконец – вообще все.

«Да пропадите вы все пропадом…»

Он вдруг сорвался с места и побежал. Топот шагов разносился дробящимся эхом по пустому проспекту. И Юре казалось, что реальность, за последние несколько дней вывернувшаяся наизнанку, гонится за ним пустыми подъездами, дворами, слепыми пятнами окон, прутьями решёток. На какой–то жуткий миг он оцепенел, остановился, почувствовав, будто оказался в том самом страшном сне. Посреди проспекта было только несколько пустых машин. И всё.

Нигде не стучал молоток, не визжала пила, не кряхтели лифты, не стучали двери. Не было слышно детского смеха или пикантного анекдота, не стучали стаканы с пивом, не сыпались семечки на асфальт, под благодарное курлыканье голубей. Не ходили трамваи, не мелькали быстрыми ласточками велосипеды. Только ветер иногда шуршал вдоль проспекта, прячась в зеленеющей листве – но от всеобъемлющей пустоты его шуршание становилось только более жутким. Словно это был ветер ночью на кладбище.

Юра огляделся. Ни движения, ни звука. Ни единого признака повседневной бодрой жизни большого города… ни единого дыхания огромных лёгких, которое складывается из десятков еле заметных уху и глазу мелочей. Он не видел ни одного животного, ни единого движущегося механизма, и ещё на один жуткий миг ему показалось, что теперь не будут двигаться все машины. В машинах на проспекте ключей, естественно, не обнаружилось… и Юра опустил занесённую для удара руку. А зачем ему теперь ключи?

Он начал медленно отходить к жилым домам. При свете дня эти здания выглядят нормально. Если спрятаться в какой–то квартире… отсидеться там можно. Но с наступлением ночи из–под кровати выберутся непрошеные призраки. Когда стемнеет, из подсознания к нему протянутся чёрные лапки давно ждущих страхов. Человек не может долго оставаться в одиночестве, он будет жаждать следа на песке, дыма вдалеке, флажка на шесте, стрёкота вертолёта. И если этих знаков появляться не будет… он выдумает их сам. Юра почему–то прижался к стене. Нет, паниковать ещё рано… Но он не мог отделаться от навязчивых образов.

Пустые сейчас стоят офисы… с чёрными пятами мониторов.

Молча замерли в депо вагоны электричек.

Молчат громкоговорители на платформах, динамики в проходных, телефоны в сотнях зданий.

Не горят яркие огни витрин, не манят блестящие рекламы салонов и бутиков, не хвалятся продукцией зазывалы на рынках – потому что нет ни продавцов, ни покупателей… Неподвижно стоят грузовики, не открываются дорожные работы, погасли светофоры, не движутся электронные двери. В чёрной глубине застыли мёртвые и молчащие вагоны метро – и ни одного огонька. Пусто поблёскивает стекло стендов в выставочных центрах. Молчат фойе станций метро, дворцов спорта, стадионов и концертных залов. Ни души на строительных площадках, никого нет на гидростанциях и теплостанциях, никто не запускает в работу станки, не забрасывает крючок в воду. Разве что вытащенные на берег лодки вздрагивают еле–еле от тихой волны…

Юра снова побежал, теперь уже к собственному дому. Может быть, там будет легче… Может быть, он найдёт хотя бы какие–то следы… Сознание тщетно цеплялось за убегающую реальность. Люди – это точки соприкосновения с реальностью, вдруг понял Юра. И через них мы тоже познаём окружающий мир… И если до сих пор его сознание возмущалось и ужасалось, то у него хотя бы оставались точки опоры. Точки контакта. Теперь говорить было не с кем, опираться не на кого, надеяться не оставалось ни на что.

Ведь все люди исчезли.

И это не укладывалось в голове.

Никого не было в проходных и цехах заводов.

Пустовали маяки, магазины, склады, хранилища, базы, офисы, даже камеры и спецхраны.

Пусто было во множестве квартир… только ряды молчащих домов, ни одного огня – и пустые окна, и пустые подъезды, и пустые комнаты, с молча глядящими в никуда видеокамерами, телевизорами, картинами.

Молча ждали корабли на приколе – но теперь к ним никто больше не придёт.

Молча ждали самолёты на взлётной площадке, бронемашины в парке, автобусы, трамваи, вагоны в депо, машины в гаражах. Молча ждали последней минуты. Безмолвно блестело оружие на стойках, замерли и погасли датчики, счётчики, радары, стрелки указатели. Мертвыми зверями стояли за заборами полигонов танки, уставив дула в небо. Зенитные комплексы слепо таращились вверх округлыми отверстиями дул. Где–то в глубине неведомых шахт всё так же ждали своего часа тупоносые рыла ракет. Где–то, наверное, уже нагревались стержни реакторов. Где–то застыли лифты между этажами, где–то случайно воспламенился пластик или бумага. Где–то замерли запущенные со вчера разделочные ножи, формовочные станки, мерно гудящие моторы удивлённо замолчали, перестали вибрировать холодильники. Остановились конвейеры, замерли лапы рабочих роботов, перестали ходить прессы и паровые молоты. Нигде не осталось ни души.

Ни души!

Через пустующий проспект он выбежал на переход. Паника нарастала – Юра огляделся в ожидании машины, что вот–вот вылетит из–за угла… В ожидании злого окрика, ругательства, визга шин. Он ждал, что ему подмигнёт лампа светофора, что откроются двери супермаркета, что прозвучит дребезжащий звонок трамвая. Улица была пуста. Не просто мертвенно пуста – это была пустота конца. Мир опустел, остался только он, Юра! Но мозг просто отказывался вмещать такое. Чувствуя, что земля уходит из–под ног, Юра подошёл к ближайшей витрине и с размаху заехал по ней кулаком. Он рисковал здорово порезаться, но прочное стекло, к его изумлению, выдержало. Только издало недовольное гудение. Юра всмотрелся в отражение собственного лица. Перешёл к соседней витрине, осмотрелся. Подобрал кем–то отброшенную урну.

Хрустальный звон ни в чём неповинной витрины разнёсся по проспекту. На какое–то время это его отрезвило – Юра отступил и недоумённо уставился на скачущие осколки. Солнечный свет искрился в крошечных бриллиантовых точках. Неужели это он сделал? Неужели это он, всегда бросавший окурок в урну, всегда следящий за собой?

Он медленно пошёл по проспекту. Как в какой–то давно забытой детской сказке… теперь доступны все деньги мира, всё золото мира, все сокровища и драгоценности. Впрочем, нет – деньги лежат в надёжно запертых сейфах, в кассах не такие уж и большие суммы по сравнению с тем, что покоится за надёжными металлическими стенами.

Да вот только все деньги мира ему теперь ни к чему. Ничего уже не купишь. Нет лотков с квасом и журнальных лавочек, закрылись киоски, опущены запирающие жалюзи на рынках и в салонах. Пусто в торговых центрах. Мягкая темнота заполнила залы кинотеатров, устроившись на сиденьях. Не журчат фонтаны, не работают аттракционы, не лезет в глаза назойливая реклама. Неужели везде всё то же самое? Он просто не мог себе представить статую Нельсона на Пикадилли, окружённую лишь воркующими голубями. А что в Вашингтоне, Калифорнии, Техасе? Что с Мексикой, Таиландом, Китаем, Индией? Неужели весь мир исчез из–за одного его желания?

Нет, мир не исчез. Исчезли вечно наполняющие его люди… Юра представил себе торжественно молчащие буддийские храмы. Суровые склоны Эвереста. Обрывки газет, клочки бумаги, шуршащие на вечно оживлённом Марсовом поле под стройными очертаниями «железной дамы». Мерно поскрипывающие флюгера где–нибудь в Канзасе. Пляжи Гоа – но там хотя бы слышен вечный шёпот моря… Ему снова начали мерещиться пустые квартиры. Сознание словно шагало на огромных высоких ходулях от одной точки опоры к другой… но каждый символ, каждый образ проваливался в чёрное небытие, и Юра уже не мог удержаться от непонятного ужаса.

Порты и причалы. Поля и заброшенные фабрики. Набережные и мосты. Колёса обозрения, вокзалы, автостанции, стоянки такси, рынки и барахолки, магазинчики и автомойки. Луга и овраги. Деревни и реки, горы и леса… и везде, везде – ни одного человека!

Отбежав от разбитой витрины, он оглядел опустелые улицы. Понёсся в аллею парка. Здесь, под шелестом зелёных листьев, ещё можно было на какое–то время попытаться удержать утекающее сквозь пальцы спокойствие. Здесь подползающая со всех сторон тишина была вынуждена отступить. Юра поднял глаза к небу и прошептал пересохшими губами:

– Я хочу, чтобы люди вернулись.

Встал, погрозил небу кулаком и закричал:

– Слышишь, ты? Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ЛЮДИ ВЕРНУЛИСЬ! Вернулись! Все…

Ничего не произошло. Пуст был проём в конце аллеи. Проспект не заполнился звуками. Не перечеркнул небо шум самолёта, за которым иногда остаётся белая полоса инверсионного следа. Нигде ни звука. Юра прошёл на зеленеющий газон, устало опустился на корточки, прислонившись спиной к стволу сосны. Закрыл глаза. И тут же обволакивающая его тишина словно подступила ближе. Юра вскочил, цепляясь пальцами за шершавую кору, снова закричал… рухнул на колени, в бессильном гневе колотя кулаками по траве, вцепляясь пальцами в рыхлую почву. Теперь можно было плакать – стесняться всё равно было некого. Ведь рядом с ним никого не было.

И не только рядом. Вообще никого не было.

Сквозь слёзы он уткнулся лицом в ладони, вдыхая запахи земли, устало повторяя одно и то же:

– Я хочу, чтобы люди вернулись… Чтобы все вернулись…

– Эй, парень! А ну вставай!

Юра недоумённо пошевелился и открыл глаза. Тело тут же свело судорогой, скрюченными руками он обхватил бёдра, стараясь выгнать из тела промозглую дрожь. Неужто он спал здесь целую ночь? Над ним возвышался полицейский – самый обычный живой полицейский, с дубинкой, с пристёгнутой к плечу рацией и кобурой у пояса. Зубы застучали так, что Юра побоялся откусить язык. Ухватившись рукой за ту самую сосну, он поднялся, ощущая, как его тело прохватил холод, как жёстко было спать прямо на земле. Полицейский недоверчиво всмотрелся в него, понюхал воздух около Юриного лица и приказал жёстко:

– Карманы покажи!

Юра послушно вывернул карманы. Со сна соображалось плохо, но он всё же нашёл в себе силы спросить:

– Что, значит… порядок снова установлен?

– А вроде не пил… Кыш отсюда! Не то покажу тебе порядок! – фыркнул полицейский, покачал головой и направился дальше по аллее. Прихрамывая и двигаясь, как дряхлый старик после матча с профессиональным боксёром, Юра вышел на проспект.

Сердце словно встряхнуло и обожгло невероятной, вернувшейся из непонятных далей надеждой. По проспекту снова мчались машины, светофоры мигали и испускали писк, разноцветными огнями загорелась реклама. Юра выпрямился, глаза его широко раскрылись. По проспекту шагали люди. Разговаривая по телефонам, засматриваясь на рекламу, на свои отражения в витринах, на огни светофоров – по проспекту шагали люди.

У разбитой витрины стекольщики аккуратно возились с листом стекла. Осколки уже подмели, урну поставили на место, и на крыльце магазинчика, скучая, курили коротенькая брюнетка и сногсшибательная блондинка. Юра завертел головой. Люди вернулись. Молодые парни засматривались на блондинку, она мерила их презрительными взглядами, а брюнетка рядом готова была просто–таки съесть свою приятельницу живьём, без соли и перца. Значит, вернулись девушки и молодые люди… полицейские, мамы с колясками, водители дорогих авто, продавщицы, официанты, рабочие, просто прохожие. Вернулись все…. И мама?!

Юра почувствовал, как земля под ногами закачалась, и горячая волна приподняла сердце. Отсюда до дома путь был неблизкий, но квартала через три он уже прекрасно понимал, где находится. Значит, снова ходят электрички, работают лифты, снова открыты магазины, а на крыльце университета перелетают с места на место стайки молодых студенток… Юра вдруг увидел, что вышел к своей улице, хотя и достаточно далеко от нужного дома – улица тянулась почти от самой набережной. Он шёл, чувствуя, как кружится голова, и грудь наполняется новым, незнакомым и щемящим чувством. Уж на что Юра недолюбливал людей – но сегодня он начал понимать, как жизнь может внезапно наполниться совершенно незнакомой радостью. Вот и переход рядом с библиотекой… магазинчик секонд–хэнда, парикмахерская, знакомые торговые ряды, кондитерский павильончик и ремонт обуви… Через двор он пролетел как на невидимых крыльях, вдавил кнопку домофона. Каждый коротенький дребезжащий звонок отнимал у него, наверное, по дню жизни – пока он не услышал голос в домофоне и обмер.

Просто обмер, чуть не сползая по двери. А голос – такой знакомый, пронимающий до слёз! – спросил недовольно:

– Ну кто там ещё?

– Мама… – замирая, вымолвил Юра. – Мама, это я…

Дверь, издав долгий писк, открылась. Он взлетел на свой этаж, дёрнул за ручку двери с такой силой, что дверь чуть не ударила его по носу…

И прямо в прихожей упал на колени, схватив родные, любимые руки, целуя их и едва не разрываясь на части… А мама непонимающе гладила Юру по голове и всё торопливо порывалась закрыть дверь, чтоб никто не увидел.

Эпилог. Пятница неделю спустя.

Юра шёл – и чувствовал на себе взгляды прохожих. Ему тоже казалось, что пиджак и хорошо выглаженные брюки будут смотреться на нём, как тряпка на палке. К его немаленькому удивлению, Сергей сам взялся научить его гладить. И теперь Юра чувствовал себя если не влезшим в новую кожу, то активно пробующим это сделать. Полицейские на платформе скучали поодаль, а тот, что задержал его в прошлый раз, проводил удивлённым взглядом. В электричке оказалось не так уж и много народу – парадокс, но чем ближе к восьми часам, тем больше людей в вагоне. А если встать пораньше, как Юра и сделал, или ехать в город после одиннадцати – то дышать вполне можно. В вагоне снова активно целовались двое молодых – уже другая парочка, но как будто слепо копирующая какие–то идиотские и совершенно одинаковые правила. Юра отвернулся, посмотрел в окно на несущийся мимо склон насыпи. Вспомнил, как думал про пустые электрички и остановившиеся поезда. И на его губах заплясала удивлённая улыбка.

В метро люди снова старательно отгораживались друг от друга, но Юра теперь начинал понимать кое–что. Нет смысла изображать аристократа, если уж ты пользуешься метро. Да, вернулись различные подозрительные личности в капюшонах и балахонах, с напульсниками и бесформенными рюкзаками… каким он сам был когда–то. Вернулись и создания, которых с трудом можно было назвать девушками – безвкусно и ярко накрашенные, почти размалёванные, в ядовито–разноцветных кофточках и юбках под самый живот. Но вернулись не только они. Женщины с усталыми спокойными лицами, мужчины в пиджаках и с портфелями, молодые люди с чертёжными рулонами, девушки с книгами в руках, рабочие с квадратными ящичками инструментов. Врачи, инженеры, учителя, лекторы… Ненавидя людей в метро, ты ненавидишь и себя, вдруг подумал Юра. Или по крайней мере, не приемлешь. Может быть, не всех людей надо стремиться переделать, часть их всё–таки стоит принять такими, какие есть?

Выйдя из метро, он вдохнул полной грудью. Стук начищенных туфель по тротуару, шелест берёз в аллее… Юра разглядел вдали крыльцо университета, курящих поодаль парней. Поодаль почему–то приткнулся полицейский «уазик» и ещё один тёмный микроавтобус с решётками на стёклах. Решительно направился к проходной – как раз когда навстречу из стеклянных дверей выскользнула стройная фигурка. Настя встряхнула обжигающе ярким золотом волос, заметила Юру и надменной походкой направилась навстречу. Но Юра её опередил. Быстро, в несколько шагов пересёк площадку, оказался перед девушкой, властно взял её за плечо и наклонился к самому лицу:

– Настя. Я тебя обижать не хочу. Вражды между нами нет. Но не играй со мной. Иначе я найду способ причинить тебе боль. А я не хочу этого.

Отпустил плечо – Настя поражённо замерла на месте, провожая его взглядом дивно глубоких синих глаз – и шагнул в проходную. Девушка резко вскинула руку, защищая лицо. В пронзительно синих глазах мелькнула обида – но, возможно, это была обида на глупых и примитивных молодых людей, не понимающих дел сердечных? Ведь мужчины просты и принимают сказанное за правду, не желая вникать в тонкие хитросплетения интриг…

На пару Юра не пошёл – Заречный ему просто не был нужен. Отправился сразу в приёмную декана – и с удивлением увидал толпящихся в коридоре студентов. Послышались чьи–то выкрики, затем строгий и властный голос отдал приказ. Как выстрел гаубицы, прокатился по тихому обычно коридору резкий треск дерева. Юра пробился в первые ряды – и вздрогнул. Около двери приёмной высились два рослых спецназовца в незнакомой форме и с тяжёлыми взглядами. В распахнутую дверь виднелся проём – щепки от выломанной двери белели на полу, в воздухе витали обрывки листков и чья–то квадратная спина в форме. Вдруг в двери нарисовался Кнышов – сквозь рассеянного и добродушного «профессора», словно только сейчас из советского фильма, вдруг проступил совершенно другой человек, властный, жёсткий, сильный:

– Декан задержан по подозрению в преступлении. Комментариев не будет. Рекомендую разойтись, молодые люди – университет приостановит деятельность на несколько дней.

– Эй, вы чего?

– Совсем беспредел уже…

– Как это задержан?

Среди студентов пробежал ропот. Юра отошёл к стене, вспомнил про лежащий в кейсе новый выпуск газеты, обернулся и сунул газету в первые попавшиеся руки:

– Вот. Читай. Очень просто задержан.

С лёгким сердцем он вышел через задний гардероб – обернулся и взглянул на здание университета. Вспомнил про ещё одно незавершённое дело. Лёгкость на сердце как ветром сдуло. Это было неприятно и немного страшновато. Но это нужно было сделать.

За остановкой росла огороженная рощица, в центре которой был пятачок «для курения». Здесь собирались кадры, про которых сложно было подумать, что это – студенты университета. Иногда здесь можно было встретить и Антона. Юра перемахнул лёгкий заборчик и крепче сжал кулаки. Антон в компании двух парней по–хозяйски осматривал смазливую девицу неопределённого возраста. Девица пыталась притвориться возмущённой. Юра направился прямо к Антону:

– Тарасов? Разговор есть.

– А ты кто такой? – обернулся Антон. Юра приблизился к нему вплотную:

– Это я. Помнишь? У меня к тебе разговор.

– Шёл бы ты отсюда, – растерянно и оттого раздражённо пробормотал Антон. По бокам возникла пара его подпевал. На физиономии девицы моментально проступило жадное любопытство. Юра немного отступил:

– Ну что. Давай драться. За Настьку. Один на один.

– Очумел, что ли? – непонимающе прошипел Антон, но рукой придержал маячащего рядом дружка. – Тихо… Ты чё здесь делаешь вообще?

Сердце начало отмерять бухающие удары. Юра снова повторил раздельно:

– Давай драться. За Настю. По–честному. Один на один. Пока один из нас не сможет встать.

И смерил Антона долгим взглядом – от носков до глаз.

Наверное, что–то было в этом взгляде. Пустые улицы. Мужчина с винтовкой. Девушка в роскошном «мерседесе». Пустые торговые центры и бутики. А может быть, Антон просто почувствовал, что Юра не шутит. И перспектива драки его не остановит.

– Вообще, что ли, с дуба рухнул, – недовольно фыркнул Антон. – Да ты кто такой вообще, чтобы я с тобой дрался? И нафиг мне какая–то там Настька! Дурак!

– Я в любой момент готов, – отступая, проговорил Юра. Сердце бешено колотилось. – В любой момент. Только назови время и место.

– Катись отсюда, пока цел! Дурак! Я если захочу, тебя в порошок сотру!

– Да–да, – пробормотал Юра, уже отступая к заборчику. – Только скажи, где и когда.

Глухие удары сердца постепенно замирали, и мир перестал делиться на тягучие мгновения. Свежесть утра была прекрасна, жизнь была прекрасна, видимо – можно было начать встречаться с Настей. И Юра вдохнул свежий воздух полной грудью. И чуть не подпрыгнул от зазвеневшего в кармане телефона:

– Юра… Прости меня.

– Катерина… – Он растерялся на миг. Вспомнил ночёвку в подвале, переполненном людьми. Избиение под аркой… кражу продуктов из супермаркета. Катерина, ничего этого не знавшая, набралась смелости и робко спросила:

– Юра… Может, ты придёшь? Этот Андрей такой… ну, как глупое дитё. Как первоклашка, честное слово…

– Катя, – мягко ответил он. – Помнишь, я сказал, что ошибся? Да, но не в тебе. Ты, может быть, и хорошая девушка. Я ошибся в наших отношениях… В конце концов, любить – не значить цепляться, это скорее когда понимаешь любимого… Прости меня. Я больше не приду.

Щёлкнула кнопка отбоя. Задумчивый, Юра спускался по аллее к проспекту.

Мир не исчез… достаточно было исчезнуть людям. Основной его составляющей.

Но жизнь даже без малого количества людей уже не была жизнью.

А теперь всё встало на свои места.

Может быть, стоит принимать некоторых людей такими, какие они есть?

Простые, честные, обычные люди. Учителя, врачи, астрономы, художники, рабочие, бармены, актёры, продавцы, курьеры, строители. Кровь народа.

Юра усмехнулся. Да, вместо того, чтобы переделывать мир, он столкнулся с ситуацией, когда мир без людей переделал его.

Но разве самому меняться не важнее?