Проскуровская лень

Глава 1

Часть I. Заморский груз и случайная находкаГлава 1. Бумажный кризис на ДворцовойПодглава 1. Размеренная жизнь провинциальной типографии Михельсона и острая нехватка писчей бумаги для текущих заказов.

Проскуровские утра в октябре всегда пахли прелой листвой, сыростью утреннего тумана, поднимающегося от речушки Плоской, и свежим хлебом из пекарен на Базарной площади. На главной артерии города — мощеной булыжником Дворцовой улице — жизнь текла своим чередом, неторопливо и размеренно, словно провинциальное время застревало в складках пыльных гардин и заспанных физиономиях извозчиков. Здесь каждый знал в лицо каждого околоточного, каждого купца первой гильдии и каждую бродячую собаку. Главными событиями уезда из года в год оставались приезд бродячего цирка-шапито, ярмарочные базарные скандалы да выборы старосты в ремесленном управлении.

В самом сердце этого благостного затишья, чуть в глубине двора под выцветшей жестяной вывеской с готическими буквами«Типографія и литографія М. М. Михельсона», с раннего утра уже кипела работа. Сам хозяин заведения, Марк Моисеевич Михельсон, человек пятидесяти с небольшим лет, с аккуратной залысиной, вечно в забрызганном типографской краской фартуке и с неизменным пенсне на носу, почитался в Проскурове образцом благонадежности, аккуратности и трезвого рассудка. Его заведение не претендовало на столичный размах, но исправно снабжало уезд необходимыми печатными радостями: бланками строгой отчетности для акцизного ведомства, афишами гастролей заезжих фокусников, объявлениями о продаже овец, соляными накладными и изредка тонкими поэтическими сборниками местного уездного меланхолика, предавшегося несчастной любви к белошвейке.

Марк Моисеевич любил свою типографию страстно и преданно. Он знал характер каждой литеры, помнил звук каждого зубчика в механизме старого чугунного пресса и лично проверял качество каждой пачки бумаги, поступающей на склад. В просторном помещении мастерской пахло густой олифой, свинцом, сухим клеем и отборным табаком. Подмастерье, сонный парнишка Семка, спозаранку растапливал чугунную печурку-буржуйку, разгоняя сырость, а печатник дядя Ефим методично протирал валы керосином.

Однако в эти октябрьские дни на лице почтенного Марка Моисеевича не было и слева прежнего безмятежного спокойствия. Над проскуровской типографией нависла угроза, пострашнее любой цензурной ревизии из самого Каменца-Подольского, — катастрофический, сокрушительный дефицит писчей бумаги.

Беда подкралась незаметно, как это всегда бывает в провинции. Крупный заказ на бланки для вновь открывающегося уездного акцизного управления и подоспевшие контракты на годовые отчеты земства требовали сотен и сотен стоп чистой, плотной белой бумаги. А склады Михельсона зияли удручающей, пугающей пустотой. Последние запасы местной фабрики давно разошлись по рукам, а оптовые поставщики из Киева и Одессы неожиданно заломили такие астрономические цены и задержали вагоны на узловых станциях, что у издателя едва не случился удар.

Марк Моисеевич метался по узкому кабинету, заставленному картонными коробками и старыми подшивками газет, сжимая в руке исписанный карандаш. Срок сдачи заказа горел ярким пламенем, грозя не только потерей солидного куша, но и сокрушительным ударом по безупречной репутации типографии, которую он выстраивал десятилетием упорного труда. Местные купцы и чиновники не простили бы ему подобной промашки, а злые языки в купеческом клубе только и ждали повода позлословить над оплошностью «незаменимого» Михельсона.

— Ну что за напасть, господи боже мой! — в сердцах воскликнул Марк Моисеевич, в сотый раз пересчитывая скудные остатки листов в угловом шкафу. — Хоть бери да пиши годовые отчеты акциза на обратной стороне старых афиш цирка-шапито! Без бумажной стопы типография — что без рук, слепой калека на паперти.

Семка-подмастерье опаздывающе вздохнул, робко перебирая в углах обрезки картона, а дядя Ефим молча покуривал цигарку, глядя на шефа сочувственным взглядом. Стало очевидно: сидеть сложа руки в ожидании милости от ленивых поставщиков больше нельзя. Спасти положение мог только отчаянный шаг — личная поездка к ближайшей австрийской границе, где, по слухам, можно было перехватить качественный заморский товар по сходной цене. Михельсон решительно снял с гвоздя суконный демисезонный сюртук, утер пот со лба и начал собираться в дорогу, еще не подозревая, что эта деловая поездка за простой писчей бумагой обернется для него и для всего сонго Проскурова началом грандиозного исторического переворота.

Подглава 2. Решение Марка Моисеевича лично отправиться за границу через пограничную реку Збруч для закупки партии бумаги.

Мысль о том, чтобы лично пересечь государственную границу и отправиться в сопредельные австрийские земли на поиски спасительных бумажных стоп, поначалу показалась Марку Моисеевичу безумием чистой воды. Одно дело — заказывать литеры по почте или выписывать краски из Одессы через надежных торговых агентов, и совсем другое — бросать налаженное хозяйство, садиться в пролетку и трястись по ухабистым дорогам до самого Збруча, разделяющего две великие империи. Проскуровский обыватель редко забирался дальше вокзала или ярмарочной площади, а поездка за кордон и вовсе казалась предприятием рискованным, требующим хлопот с заграничными паспортами, таможенными декларациями и объяснениями с бдительными пограничной стражи чинами.

Однако суровая реальность типографских будней не оставляла издателю никакого выбора. На следующий день после безрезультатных поисков по местным лавкам, когда в углу кабинета осталась ровно одна-единственная пачка оберточной бумаги, а подмастерье Семка уже тоскливо посматривал на пустые полки, Михельсон твердо ударил кулаком по дубовому столу.

— Хватит ждать у моря погоды! — решительно заявил он дяде Ефиму, завязывая тесемки на кожаном дорожном портфеле. — Если мы сейчас же не добудем бумаги, акцизное ведомство сожрет нас с потрохами, а купеческий клуб устроит публичное аутодафе из моих старых афиш. Поеду сам. Благо до Сатанова и пограничной заставы на Збруче всего ничего — день пути на перекладных. У австрийцев товар отменный, и фабрики ближе, чем в Петербурге.

Дядя Ефим лишь молча покачал седой головой, почесывая затылок, но отговаривать шефа не стал, прекрасно понимая всю безвыходность их текущего положения.

Уже в четыре часа утра следующего дня запряженная крепкой крестьянской клячей крытая пролетка Марка Моисеевича скрипела колесами по сонным, погруженным в густой октябрьский туман проскуровским улицам. Дорога на Сатанов лежала через холмистые поля и редкие перелески Подолии. Осенний воздух был остер и холоден, изморозь серебрила жухлую траву по обочинам, а унылый пейзаж за окном пролетки словно подчеркивал всю рискованность и одиночество затеянного предприятия.

Михельсон кутался в теплый дорожный тулуп, периодически похлопывая по карману, где лежали надежно зашитые в подкладку наличные деньги и новенький заграничный паспорт с сургучными печатями исправника. Он думал о том, как изменчива и хрупка провинциальная стабильность: еще вчера он был уважаемым, ни от кого не зависимым издателем бланков и афиш, а сегодня мчится к пограничной реке, уповая лишь на удачу да на сговорчивость австрийских торговцев бумагой.

Когда к полудню вдали показались полосатые пограничные столбы, бревенчатые домики кордонов и серебристая, петляющая лента пограничного Збруча, сердце издателя забилось чаще. За этой водной гладью начиналась совсем другая жизнь, чужая и манящая. Марк Моисеевич еще не ведал, что закупка бумаги обернется для него роковой встречей на таможне, которая навсегда перевернет не только его собственную судьбу, но и весь сонный, застоявшийся уклад мирного Проскурова.

Глава 2. Таможня в СатановеПодглава 1. Прибытие издателя на пограничный пункт в Сатанове и томительное ожидание оформления тюков.

Полосатые версты пролетели незаметно, и к исходу дня уставшая кляча Марка Моисеевича тяжело втащила пролетку на территорию пограничного пункта в Сатанове. Здесь, на крутом берегу пограничного Збруча, где сходились интересы двух могущественных империй, царила своя, особенная атмосфера — суетливая, деловитая и насквозь пропитанная запахом сырого дерева, дешевого табака, сургуча и казенной чернильной пыли. Воздух здесь казался гуще, а крики извозчиков и окрики часовых звучали резче, чем в сонном Проскурове.

Огромный просторный двор таможни был забит подводами, бочками с немецкой сельдью, тюками с мануфактурой и ящиками неизвестного назначения. Проворные коммивояжеры, усатые австрийские купцы в клетчатых сюртуках и местные контрабандисты, затаившие дыхание в ожидании легкой наживы, толпились у крыльца главного бревенчатого здания, обитого почерневшим от времени тесом.

Марк Моисеевич, поправив заиндевевшее пенсне и плотно запахнув дорожный сюртук, тяжело вылез из пролетки, отдал поводья наемному кучеру и направился к канцелярии. Его главная цель заключалась в том, чтобы оперативно разыскать доверенного торгового агента на сопредельном берегу, оплатить пошлину за закупленную писчую бумагу и переправить заветные тюки через мост. Но чиновничья машина Российской империи, перенесенная на окраину уезда, вращалась с удручающей, невыносимой медлительностью.

В душной, натопленной до сумасшедшего жара комнате пахло кислыми щи, папиросным дымом и старыми бумагами. За высоким конторским барьером сидел надзиратель таможни — чиновник с блеклыми глазами и хронически недовольным выражением лица, который методично, строка за строкой, переносил каракульными чернилами данные из австрийских накладных в огромную амбарную книгу.

— Ваша фамилия? Цель визита? Какое наименование товара? — не поднимая головы и даже не глядя на издателя, монотонно процедил чиновник, постукивая костяшки пальцев по столешнице. — Заявление подано? Акцизная марка уплачена? Ждите-с. Оформление торговых партий через границу в неурочные часы не производится.

Михельсон попытался было вежливо объяснить всю срочность своего дела, намекая на горящие сроки сдачи акцизных бланков и бедственное положение проскуровских печатников, но наткнулся на непробиваемую стену казенного равнодушия. Чиновник лишь тяжело вздохнул, ткнув пальцем в сторону скамьи у запыленного окна: — Все ждут, и вы подождите. Порядок есть порядок, батюшка. Без штампа инспектора тюки с места не сдвинутся.

И издателю пришлось покорно устроиться на жесткой деревянной лавке среди прочих просителей и торговцев. Часы тянулись томительно и бесконечно. За окном постепенно сгущались сумерки, над Збручем поднимался седой ноябрьский туман, а конца бумажной волоките все не было видно. Марк Моисеевич даже не подозревал, что это затянувшееся ожидание у заветного окошка сведет его с человеком, чья случайная находка навсегда разрушит привычный уклад его жизни.

Подглава 2. Встреча с русским таможенным офицером, который с мрачным видом изучает странную петербургскую брошюру.

Ожидание в душной канцелярии сатановской таможни грозило затянуться до глубокой ночи. Керосиновая лампа на столе надзирателя коптила, отбрасывая длинные тени на облупленные стены, а за окном окончательно воцарилась непроглядная осенняя тьма, в которой глухо шумел пограничный Збруч. Измученный долгой дорогой и бесконечной бюрократической волокитой Марк Моисеевич пересел на дальнюю скамью, поближе к зарешеченному окошку, надеясь хоть немного освежить лицо прохладным воздухом, тянувшимся из щелей.

В этот момент за массивной дубовой перегородкой, отделявшей рабочие столы чиновников от зоны досмотра, послышался тяжелый, надсадный вздох.

Издатель обернулся и заметил в углу небольшой заваленный пачками конфискатов и казенных циркуляров стол, за которым примостился молодой таможенный офицер в тусклом мундире с погонами коллежского секретаря. Офицер выглядел донельзя растерянным и уставшим. Перед ним лежала раскрытая тонкая брошюра в скромной серой обложке, издававшая едва уловимый запах свежей типографской краски. Офицер то судорожно хватался за голову, то водил пальцем по строчкам, словно пытаясь расшифровать секретный шифр, угрожавший основам его собственного рассудка.

На обложке печатного издания, обращенной к тусклому свету лампы, четко проступали затейливые буквы: «Лень и ея лѣченіе. С.-Петербургъ. Книжный складъ В. И. Кубинскаго. 1901».

Марк Моисеевич, в ком мгновенно проснулся профессиональный интерес издателя, невольно подался вперед. Глаз привычного к типографскому делу человека сразу зацепился за столичный шрифт и чистоту оттиска.

— Покорнейше извиняйте за беспокойство, вагончик ваш... то есть сочинение сие любопытную форму имеет, — тихо и вежливо кашлянув, произнес Михельсон, подходя ближе к столу. — Не из самой ли столицы привезено? Уж больно бумага хороша и шрифт петербургский, баронский...

Таможенный офицер вздрогнул от неожиданности, поспешно захлопнул брошюру ладонью и с досадой потер покрасневшие глаза. На его погонах казенная пуговица тускло блеснула в полумраке.

— Из Санкт-Петербурга, будь она неладна, друзья прислали для просвещения, — с горькой усмешкой процедил офицер, отодвигая книжку к самому краю чернильницы. — Читал я эту муть всю смену, Марк Моисеевич — я ж вас по нашим пограничным делам и проскуровским афишам знаю. Написано умно, черт побери! Про гигиену мозга, про бессилие воли, про то, что ленивец — это больной человек, а не злодей... Но как доходит до практических рецептов — у меня волосы дыбом встают! Автор прописывает каторжный режим: вставать ровно в семь, работать строго по часам, питаться черствыми корками, избегать соусов и каждый день мерить пульс. Прочитал — и чувствую себя не то что рядовым чиновником, а каким-то нравственным инвалидом. Тошнить от одной мысли начинает! Хочу вот разорвать ее к чертовой бабушке и выбросить в печку, чтобы глаза мои ее не видели.

Михельсон замер, чувствуя, как внутри у него с бешеной скоростью начинает работать коммерческий и интуитивный механизм. Уголок его рта чуть заметно дрогнул. Он еще не знал, какая именно лавина скрывается под этой скромной обложкой, но уже отчетливо понимал: перед ним лежит нечто гораздо более ценное, чем закупленные тюки писчей бумаги.

Часть II. Сделка на границе и уездный вердиктГлава 3. «Лень и ее лечение»Подглава 1. Разговор издателя с офицером о содержании столичного трактата В. Андреева (1901) про «больную, а не злую волю».

Марк Моисеевич осторожно переступил через порог служебного угла, стараясь не спугнуть молодого таможенника, и опустился на соседний свободный стул. В тусклом свете керосиновой лампы лежала злополучная брошюра, изданная в Санкт-Петербурге в типографии барона Креденера по заказу книжного склада В. И. Кубинского в 1901 году. Издатель бережно, двумя пальцами подтянул книжку к себе и раскрыл ее на первой странице, где красовалось звучное предисловие за подписью В. Андреева.

— Погодите-погодите бросать ее в печку, батюшка, — шепотом, но с глубоким трепетом произнес Михельсон, вчитываясь в затейливый столичный шрифт. — Зачем же добру пропадать? Вы только вслушайтесь, что здесь напечатано. Какая словесная ткань, какой полет философской мысли!

Издатель шепотом, но с выражением зачитал строки из предисловия: «Лень раньше нас родилась... Лень — мать всех пороков... Вот та народная мудрость, которой глаголет Глас Божий. И в силу этого убеждения на людей ленивых смотрят не то с сожалением, но с презрением. Больше с презрением».

Таможенный офицер тяжело вздохнул, упершись лбом в ладонь, и мрачно кивнул: — Да читал я это, читал. Трутень в муравейнике общественной деятельности, паразит... Знаем мы эту мораль.

— А вы переверните страницу, милый мой, дальше читайте! — с горящим взором возразил Марк Моисеевич, перелистывая листки. — Вот же она, соль земли и прогресс науки! Автор смело заявляет вслед за французским ученым Флера, что лень вовсе не порок и не распущенность. Лень есть болезнь, такая же, как прочие хвори, подлежащая медицинскому излечению! Флера отождествляет лень с безволием. Человек ленив потому, что обладает слабой волей.

Офицер недоверчиво прищурился, глядя на воодушевленного издателя. — То есть как — больной, а не злой? — переспросил он, чувствуя, как привычные устои его таможенной картины мира начинают трещать по швам. — То есть если какой-нибудь чиновник на службе целыми днями зевает, службу заваливает и дела в долгий ящик откладывает — он не лентяй презренный, а просто... больной невропат?

— Именно так! — торжествующе стукнул пальцем по столу Михельсон. — Смотрите, как глубоко копает столичный ум: «Для всех убежденных сторонников принципа „больной, а не злой воли“ тезис Флери безусловно симпатичен». Понимаете? Не каторгой и розгами надо исправлять уездных ленивцев, а гигиеной духа, усердием и медицинским надзором! Это же переворот в мозгах, батюшка! Настоящая научная революция, упавшая прямо нам в руки из петербургского тумана.

Офицер задумался, глядя на серую обложку уже совсем другими глазами. Идея о том, что его собственная утренняя лень и тоска по службе объясняются не порочностью характера, а тонким расстройством нервных центров, пришлась уставшему служаке по душе. Семена столичного вольнодумства упали на благодатную почву пограничной заставы.

Подглава 2. Покупка единственного экземпляра брошюры за бесценок и возвращение Михельсона с пачкой бумаги в Проскуров.

Завязавшийся разговор у запыленного таможенного стола быстро перерос в деловую и совершенно неожиданную сделку. Таможенный офицер, еще минуту назад готовый разорвать злополучный столичный трактат и отправить его обрывки в растопку, теперь с любопытством разглядывал серо-синюю обложку, словно диковинный трофей.

— Знаете что, Марк Моисеевич? — лукаво прищурившись, произнес коллежский секретарь. — Если эта столичная муть про «больную, а не злую волю» вам так приглянулась и кажется столь ценным научным трудом, забирайте ее себе. Мне от нее все равно никакой пользы, кроме головной боли от утренних побудок по расписанию.

— И почем же вы оцениваете сие петербургское сокровище, батюшка? — с деланной осторожностью поинтересовался издатель, прикидывая в уме перспективы приобретения.

Офицер махнул рукой, пренебрежительно отодвигая брошюру к самому краю чернильницы:

— Да отдаю за бесценок! Пятиалтынного с вас хватит, чтобы я мог в ближайшем буфете кружку чаю с сахаром взять да забыть про этот парижский гигиенический бред.

Марк Моисеевич не заставил себя просить дважды. Он молча полез в карман сюртука, извлек на свет звонкую серебряную монету и положил ее на стол, бережно подхватив драгоценную брошюру дрожащими от волнения пальцами. Для него было очевидно: эта случайная находка на пограничной заставе стоила гораздо больше уплаченных пятиалтынных. В этот момент за перегородкой канцелярии послышался долгожданный голос надзирателя, объявившего, что бумажные тюки Михельсона прошли досмотр и готовы к погрузке.

Клубящийся ночной туман уже укутывал пограничный Сатанов, когда запряженная клячей пролетка издателя, тяжело кренясь под весом туго увязанных стоп первоклассной писчей бумаги, тронулась с места в обратный путь на Проскуров. Всю дорогу, пока колеса мерно постукивали по ухабам уездного тракта, Марк Моисеевич прижимал к груди заветную брошюру В. Андреева, спрятанную в дорожный саквояж рядом с документами.

Холодный ветер свистел в щелях кузова, но издатель почти не замечал его. В его голове уже роились дерзкие, сумасшедшие планы. Он отчетливо понимал, что эта маленькая книжечка, изданная на Литовской улице в Санкт-Петербурге, станет не просто очередным чтивом для уездных обывателей, а настоящей искрой, способной всколыхнуть сонный, застоявшийся провинциальный мир. Вернувшись на рассвете в родной город, Михельсон бережно положил столичный трактат на свой рабочий стол, даже не подозревая, какой грандиозный и умопомрачительный бардак вызовет появление этого скромного издания в тихих стенах проскуровских гостиных.

Часть II. Сделка на границе и уездный вердиктГлава 4. Совет под председательством генеральшиПодглава 1. Михельсон представляет диковинку на закрытом собрании в особняке генеральши Корф.

Осенний вечер в Проскурове выдался на редкость промозглым и ветреным. Потемневшие улицы Александровской и Дворцовой тонули в непролазной грязи, а редкие фонари тускло освещали опадающую листву. В это время в самом престижном и неприступном особняке уезда — доме потомственной генеральши Анны Павловны Корф — царила атмосфера строгой, почти салонной конфиденциальности. Генеральша, женщина железной воли и непререкаемого авторитета, державшая в ежовых рукавицах не только собственное имение, но и половину проскуровской чиновной элиты, изволила принимать у себя узкий, избранный круг местной интеллигенции.

На этот раз повод для сбора был из ряда вон выходящим. Слух о том, что почтенный издатель Марк Моисеевич Михельсон привез из заграничной поездки за Збруч не только долгожданную писчую бумагу, но и некую загадочную столичную диковинку, мгновенно облетел уездных дам и мужей. Несколько экземпляров или даже слухи о них заставили Анну Павловну немедленно потребовать издателя к себе на ковер для объяснений.

В просторной гостиной, уставленной тяжелой дубовой мебелью и согретой теплом изразцовой печи, за круглым столом под зеленим сукном собрались сливки общества: супруга местного прокурора, надворный советник Петров, молодой амбициозный врач и сама генеральша Корф, восседавшая в глубоком кресле с неизменной серебряной тростью в руке.

Марк Моисеевич вошел в залу робко, слегка прихрамывая под тяжестью дорожного саквояжа, в котором лежала та самая заветная брошюра с Литовской улицы Санкт-Петербурга. На издателя смотрели десятки пытливых, настороженных глаз.

— Нус, дорогой Марк Моисеевич, что вы там такое привезли из ваших австрийских странствий? — сурово и властно вопросила генеральша, постукивая пальцем по подлокотнику кресла. — Говорят, какая-то крамольная столичная печать, возмущающая умы еще до того, как чернила успели высохнуть? До нас дошли слухи, будто в столице опять учат свободе, да еще под видом медицины. Докладывайте!

Михельсон почтительно поклонился, поправил запотевшее пенсне и, дрожащими пальцами извлекая из саквояжа серую брошюру В. Андреева, почтительно положил ее на зеленое сукно стола.

— Никакой крамолы, многоуважаемая Анна Павловна, помилуйте! — заискивающе начал издатель, чувствуя на себе взгляды всего собрания. — Чистая наука и петербургская гигиена. Трактат озаглавлен: «Лень и ея лѣченіе». Издано в столице, накладом склада Кубинского, дозволено цензурой еще в ноябре тысяча девятьсот нулевого года. Автор доказывает с карандашом в руках, что лень — суть не порок и не распущенность, а тяжелая болезнь духа, сродни диспепсии, и лечить ее следует не розгами, а строгим режимом и гигиеной мозга!

Гости в гостиной зашушукались. Надворный советник Петров скептически хмыкнул, а жена прокурора испуганно прикрыла рот кружевным платком, явно не ожидая от проскуровского издателя столь дерзких медицинских откровений. Генеральша же медленно придвинула брошюру к себе, надев золотое пенсне, и принялась с холодным любопытством изучать титульный лист.

Подглава 2. Официальное признание брошюры сомнительной и вредной, но разрешение на мизерный тираж (ровно 50 экземпляров) благодаря петербургскому цензурному грифу.

В гостиной генеральши Корф повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Особняк погрузился в раздумья: надворный советник Петров сонно моргал, пытаясь переварить услышанное, а дамы с опаской поглядывали на лежащую под зеленим сукном брошюру В. Андреева, словно на экзотического паука, случайно заброшенного в уезд из мрачных петербургских подвалов.

Сама Анна Павловна Корф медленно сняла золотое пенсне, аккуратно сложила его в бархатный футляр и тяжело оперелась на серебряную трость. Властный взгляд генеральши скользнул по лицам собравшихся членов совета, заставив каждого выпрямиться в кресле.

— Наука, говорите? Лечение болезней духа? — задумчиво, с легкой долей сарказма произнесла генеральша, нарушив молчание. — По мне так вся эта столичная философия — чистейшей воды смутьянство и баловство для умов, которым нечем заняться долгими осенними вечерами. Объявить лень болезнью! До чего докатился Петербург! Если нашим мужьям и чиновникам разрешить официально болеть леностью по медицинскому патенту, так они вовсе перестанут из дома выходить, а городские налоги за нас станут платить разве что призраки умерших исправников. Брошюра сия, безусловно, вредна и подрывает самые основы патриархального благочестия нашего уезда.

Марк Моисеевич испуганно втянул голову в плечи, мысленно прощаясь со своими типографскими надеждами, но генеральша неожиданно подняла палец, останавливая готового возразить прокурора: — Однако ж, господа, не будем спешить с крушением устоев. На титульном листе черным по белому напечатано:«Дозволено цензурою. Спб. 1 ноября 1900 года». Имеется и печать электрической типографии барона Креденера. А раз столичная цензура дала свое высочайшее добро, мы не имеем никакого юридического права объявлять сие сочинение вне закона, дабы не навлечь на наш тихий уезд гнев губернского начальства.

Генеральша выдержала театральную паузу, обведя залу победным взглядом, и вынесла окончательный вердикт:

— Посему постановляю: брошюру признать сомнительной, вредной для уездных нравов, но к распространению допустить. Ввиду же повышенной утонченности столичного текста и во избежание массового расстройства проскуровских желудков и мозгов, наложить строжайшее ограничение. Разрешить нашему уважаемому Марку Моисеевичу отпечатать в его типографии мизерный, строго конфиденциальный тираж — ровно пятьдесят экземпляров. Не больше и не меньше! И пусть каждый обладатель сего труда отвечает за него головой перед лицом нашего общественного совета.

Михельсон, едва переводя дыхание от охватившего его смешанного чувства ужаса и восторга, глубоко поклонился генеральше. Он еще не до конца осознавал, какой именно ящик Пандоры открывает этот крошечный элитарный тираж в пятьдесят номерных брошюр, но уже чувствовал: его типографский станок вот-вот запустит механизм грандиозного уездного переворота.

Часть III. Элитарный тираж и элитный неврозГлава 5. Выход в свет пятидесяти экземпляровПодглава 1. Типография Михельсона выпускает ровно 50 номерных экземпляров брошюры в серо-синих обложках.

Наступил тот день, когда тихий Проскуров должен был соприкоснуться со столичной мыслью о победе над нерадивостью. В типографии Марка Моисеевича Михельсона царила почти религиозная тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом ручного пресса да шелестом плотной бумаги. Приказом закрытого уездного совета под председательством генеральши Корф тираж был строго лимитирован — ровно пятьдесят экземпляров. Ни единым листком больше.

Марк Моисеевич лично контролировал каждый этап производства. Для столь деликатного издания была отобрана лучшая оставшаяся заграничная бумага, доставленная из-за Збруча. Обложки брошюр, отпечатанные на плотной синевато-серой матовой бумаге, выглядели строго, элегантно и внушительно, словно секретные циркуляры министерства внутренних дел. На первой странице каждой книжки сам издатель чернильной ручкой выводил порядковый номер — от единицы до пятидесяти. Первый номер, разумеется, предназначался для личной библиотеки генеральши Корф, второй — для прокурора, а последующие распределялись по строжайшему списку среди сливок проскуровского общества.

— Работай аккуратно, Семка, не заляпь краской поля, — шепотом наставлял подмастерье бледный от волнения Михельсон, наблюдая, как сохнут литеры. — Каждая брошюра на вес золота. Оплошаем — нас не цензура расстреляет, так генеральша со свету сживет.

Когда все пятьдесят нумерованных экземпляров были аккуратно сложены на чистом столе, они издавали едва уловимый, но упоительный запах свежей столичной типографской краски, смешанной с уездным предвкушением скандала. Это были не просто брошюры — это были капсулы с интеллектуальным вирусом, готовые взорвать сонное болото провинциальных нравов.

Подглава 2. Мгновенный расхват дефицитного столичного издания между проскуровскими дамами и амбициозными мужьями.

Едва весть о готовности тиража разнеслась по узкому кругу проскуровской элиты, тихий двор типографии Михельсона наполнился непривычным для утреннего часа оживлением. Возле крыльца конторы одна за другой останавливались добротные пролетки и фаэтоны. Местные чиновники, купцы первой гильдии, амбициозные судебные следователи и, разумеется, решительные дамы из ближнего окружения генеральши Корф штурмовали порог заведения с таким жаром, словно на кону стояло распределение казенных подрядов на поставку муки для всей губернии.

Ни о каком спокойном распространении по спискам не могло быть и речи. Каждый стремился заполучить заветный нумерованный экземпляр в серо-синей обложке немедленно, опасаясь, что дефицитный столичный труд достанется завистливым конкурентам.

— Марк Моисеевич, голубчик, ради всего святого, отдайте мне номер седьмой! Мой муж погряз в такой чудовищной апатии к делам, что без петербургской гигиены мозга мы разоримся через месяц! — горячо восклицала супруга акцизного надзирателя, настойчиво стуча зонтиком по конторскому барьеру.

Сам надворный советник Петров, пробившись сквозь толпу коллег, отчаянно торговался за двузначный номер, доказывая, что именно его интеллектуальные запросы требуют немедленного медицинского просвещения. В суматохе чуть не опрокинули столик с чернильницами, а бедный подмастерье Семка только успевал вычеркивать фамилии из специальной амбарной книги.

Меньше чем за два часа все пятьдесят экземпляров были расхватаны подчистую. Обладатели заветных брошюр прятали их в карманы сюртуков и дамские ридикюли, прижимая к груди с трепетом первооткрывателей. Никто из них еще толком не вчитался в суровые медицинские предписания автора, но каждый уже чувствовал себя причастным к великой тайне переустройства мира. Проскуровская элита получила в свои руки мощнейший интеллектуальный снаряд, даже не подозревая, какой разрушительной силы утренний террор и диетический хаос несут в себе эти аккуратно сшитые листки.

Часть III. Элитарный тираж и элитный неврозГлава 6. Утренний террор по уставуПодглава 1. Обладатели заветных брошюр начинают жить по «монашескому распорядку», поднимаясь строго в семь утра.

Утро следующего дня в престижных кварталах Проскурова выдалось на редкость тревожным и зловещим. Первые лучи октябрьского солнца еще только робко пробивались сквозь пелену утренней сырости, а в особняках тех самых пятидесяти счастливчиков, которым посчастливилось раздобыть заветный серо-синий экземпляр, уже разворачивалась драма, достойная пера шекспировских трагедий.

Обладатели дефицитного труда В. Андреева, допоздна просидевшие накануне за изучением параграфов о гигиене мозга и победе над безволием, приняли столичные заветы с фанатичной безупречностью новообращенных адептов. Автор трактата черным по белому предписывал: «Распределить употребление суток, подобно образу жизни монахов», и начинать борьбу с недугом немедленно, без малейших отговорок.

Ровно в семь часов утра в спальне надворного советника Петрова раздался резкий, безжалостный удар по металлическому подносу. Это его супруга, вооружившись секундомером и зажав подмышкой брошюру под номером одиннадцать, решительно распахнула портьеры, впуская в комнату холодный дневной свет.

— Иван Павлович, вставайте! Подъем! Седьмой час пробил, а вы все еще предаетесь греховной апатии на перине! — звонким, не терпящим возражений голосом возвестила она, стягивая с мужа теплое пуховое одеяло. — В брошюре черным по белому сказано: пробуждение должно быть мгновенным, дабы мозг не увяз в сетях утренней анархии!

Иван Павлович, еще секунду назад видевший сладкие сны о базарных убытках и тихих вечерах в купеческом клубе, с диким криком подскочил на перине. Отчаянно моргая и пытаясь нащупать ногами заспанные туфли, он залепетал что-то о воскресном дне и мигрени, но был безжалостно оборван суровой ссылкой на параграф третий: «Мозг человека создан не для того лишь, чтобы витать в сфере размышлений...».

Аналогичные сцены разыгрывались по всему элитному Проскурову. Уважаемые отцы семейств, судебные следователи и акцизные чиновники, еще вчера правившие уездом с вальяжной леностью, теперь судорожно выпрыгивали из постелей под строгим надзором вооруженных секундомерами жен. Спальни превратились в кельи строгого режима, где каждый шорох сверялся со столичным расписанием, а утренний сон объявлялся вне закона. Проскуровская элита добровольно надела на себя вериги петербургской гигиены, положив начало эпохе грандиозного домашнего террора.

Подглава 2. Жены берут на вооружение тезисы о гигиене мозга и начинают дрессировать домашних.

Едва утренний подъем по монашескому расписанию завершился триумфом женской воли, проскуровские хозяйки перешли к следующему, куда более масштабному этапу выполнения столичных предписаний. Обладательницы заветных брошюр в серо-синих обложках быстро осознали, что пассивное чтение трактата не принесет желаемого исцеления уезду от застарелого безволия. Внимательно изучив разделы о гигиене мозга и психологическом воздействии, дамы решили взять дело перевоспитания в свои собственные руки, превратив уютные домашние гостиные в подобие строгих научно-исследовательских лабораторий.

Анна Павловна Корф задала тон всему движению, немедленно разослав своим подругам циркулярные записки с призывом использовать метод «постоянного надзора и поединков воли». Проскуровские жены вооружились не только секундомерами, но и железной логикой автора брошюры, гласившей, что взрослый ленивец нуждается в постоянном внешнем руководстве. Домашние очаги мгновенно утратили атмосферу патриархального уюта, превратившись в полигоны для жесткой дрессировки.

Надворный советник Петров, едва успев проглотить утренний чай, был тут же усажен за массивный письменный стол под прицелом сурового взора супруги. Стоило ему лишь на секунду отвлечься на муху, ползущую по оконному стеклу, или позволить себе легкий зевок, как над ухом немедленно раздавался жесткий командный голос: — Иван Павлович, сосредоточьте внимание! В параграфе четвертом ясно написано: рассеянность есть первый признак умственного разложения! Пишите отчет, не смейте растрачивать нервную энергию на посторонние созерцания!

Подобная участь постигла сыновей, племянников и приказчиков во всех домах, где поселился дефицитный столичный труд. Женщины требовали от мужчин ежечасных отчетов о проделанной работе, устраивали внезапные экзамены на концентрацию мыслей и пресекали любые попытки уклониться от занятий под предлогом мигрени или усталости. Мужчины, еще вчера привыкшие почивать на лаврах домашнего деспотизма, теперь робко жались по углам, чувствуя себя подопытными кроликами в руках разъяренных вахтерок от медицины. Проскуровские жены искренне верили, что спасают своих благоверных от духовной гибели, но на деле в уезде разворачивался беспрецедентный, умопомрачительный домашний террор, перед которым меркли любые казенные циркуляры.

Часть IV. Диета из петербургского складаГлава 7. Кулинарная ревизияПодглава 1. Изменение меню в зажиточных домах: изгнание соусов, сдобы и жиров ради противогастрической диеты.

Если утренний террор и принудительные побудки по монашескому уставу нанесли сокрушительный удар по душеввному равновесию проскуровской элиты, то последовавшая за ними кулинарная ревизия произвела в уезде настоящий гастрономический апокалипсис. Обладатели дефицитных серо-синих брошюр, дойдя в изучении столичного трактата до третьего раздела, с ужасом обнаружили суровую правду: победа над ленью и восстановление истощенной нервной системы невозможны без радикального пересмотра пищевого рациона. Автор труда недвусмысленно заявлял, что тяжелая пища, переедание и послеобеденная сонливость — прямые союзники безволия.

Проскуровские кухни, славившиеся доселе обильными жирными обедами, ароматами жареного гуся, сдобных пирогов и наваристых бульонов, в одночасье опустели и погрузились в траур. Распоряжением хозяек, вооруженных цитатами из петербургской брошюры, из меню зажиточных домов было высечено всё, что составляло гордость и радость местных гурманов.

Безжалостной конфискации и изгнанию подверглись мягкий белый хлеб, сытные мясные супы, густые соусы с перцем, пряности, несвежая дичь, жирная речная рыба, устрицы, а также любые сырые овощи вроде редиски и салатов. Под строжайший запрет попали кислые продукты — уксус, щавель и томаты. Но страшнее всего стал удар по мучному и сладкому: свинина, жареный картофель, пирожки, сдобные булки, пирожные, молочные лакомства и свежие фрукты были объявлены злейшими врагами рассудка и воли.

Уважаемые купцы и чиновники, вернувшись домой после праведных трудов в присутственных местах, обнаруживали на обеденных столах удручающую пустоту. Роскошные хрустальные супницы и блюда с золотистой корочкой исчезли, уступив место скромным тарелкам с серыми очертаниями постной пищи. Проскуровские кухни в срочном порядке переходили на строжайшую противогастрическую диету, продиктованную холодным рассудком столичных клиницистов. Кулинарный мир уезда рушился, оставляя пресыщенных обывателей один на один с безрадостной перспективой пресного оздоровления.

Подглава 2. Мужья вынуждены давиться черствыми корками, шпинатом и чечевичным пюре под присмотром бдительных жен.

Наступил час обеда, и элитные столовые Проскурова превратились в филиалы суровых исправительных учреждений. Мужья, вернувшиеся из присутственных мест с легким румянцем предвкушения сытной трапезы, были встречены на пороге дома грозными взглядами жен и тяжелым, удручающим запахом постной варки.

Столы, еще вчера ломившиеся от изобилия жирных кушаний, теперь демонстрировали педантичное воплощение петербургской противогастрической диеты. Вместо разварной стерляди, жареных поросят и сдобных пирогов перед ошарашенными мужчинами красовались тарелки с черствыми корками хлеба, бледное пюре из зеленого горошка и чечевицы, водянистый шпинат да редкие ломтики тощей постной ветчины. В качестве десерта предлагалось довольствоваться малым количеством несладкого компота и сухими галетами.

Надворный советник Петров, с тоской глядя на эту унылую аскетическую палитру, попытался робко запротестовать: — Позвольте, матушка, но где же мой любимый гусиный потрох с соусом? Разве можно человеку умственного труда воевать с государственным аппаратом на одном лишь чечевичном пюре?

Однако супруга, сжав губы в тонкую нитку и прижав к груди заветную серо-синюю брошюру, молча ткнула пальцем в сакраментальный абзац раздела о диете: «Продукты вредные: мягкий хлеб, супы, соусы, различные пряности, жирные рыбы, пирожки, жареный картофель... Продукты рекомендуемые: черствый хлеб или корки, постная ветчина, пюре из зеленого и сухого горошка, из чечевицы, картофеля, пюре из вареных овощей».

Спорить с печатным столичным словом было невозможно. Под бдительным, немигающим надзором жен несчастные мужья были вынуждены давиться сухими корками и пресным шпинатом. Каждый проглоченный кусок сопровождался нравоучениями о вреде желудочных брожений и пользе клеточной интеграции. За обеденными столами проскуровской знати царило уныние, перемежающееся с глухим скрипом челюстей, перетирающих спасительные, но невыносимо жесткие корки. Уездная элита впервые воочию убедилась, что путь к сильной воле и здоровому духу лежит через тяжкие муки желудка, запечатанные в параграфах петербургского трактата.

Часть IV. Диета из петербургского складаГлава 8. Присутственные места на голодном пайкеПодглава 1. Чиновники городской управы клюют носами от недоедания и ранних подъемов.

Утро следующего дня в проскуровских присутственных местах выдалось на редкость унылым и сонным. Если раньше казенные коридоры городской управы, уездного казначейства и судебных палат наполнялись к девяти часам бодрым гулом голосов, запахом свежесваренного кофе из буфета и звонким стуком печатей, то теперь казенные учреждения напоминали скорее лазарет для уставших от жизни пилигримов.

Обладатели заветных брошюр в серо-синих обложках, истощенные внезапными петровскими побудками ровно в семь часов утра и лишенные привычной калорийной пищи, явились на службу в состоянии глубокого морального и физического упадка. Лица чиновников приобрели землистый оттенок, глаза воспалились от недосыпа, а животы издавали жалобные, утробные звуки, тщетно требуя утренней порции калачей или жирного бульона.

В просторном зале городской управы царила зловещая тишина, прерываемая лишь тяжелыми, надсадными вздохами и монотонным скрипом перьев. Акцизный надзиратель, обычно отличавшийся громким басом и задорным нравом, теперь сидел за высоким конторским столом, склонив голову почти до самой чернильницы. Каждые две-три минуты его голова судорожно клювала носом вниз, едва не задевая казенные ведомости, пока внезапный спазм не заставлял его вздрогнуть и остервенело вывести пару кривых строк.

— Эй, мил человек... Сидор Павлович... — слабым, шуршащим голосом обратился к коллеге сидевший напротив судебный писарь. — Ради Христа, не найдется ли у вас в кармане сухой корочки хлеба или хоть щепотки сахару? Моя домашняя тиранка утром устроила обыск в сюртуке и конфисковала последние мятные пряники. Говорит — противогастрический режим, борьба с брожением... Сил моих больше нет, в глазах темнеет, цифры в столбцах двоятся и тройятся...

Сидор Павлович лишь горестно махнул рукой, даже не поднимая век: — И не просите, батюшка. Сами второй день на чечевичном пюре и черствых корках из петербургского списка. Вон, начальник наш, надворный советник Петров, с утра пытался смету на мощение улиц составить, так заснул прямо посреди параграфа о расходах на щебень. Проснулся в холодном поту, кричит, что у него воля ослабела и клетки дезинтегрируют... Какой уж тут указ или отчет — тут бы душу до конца рабочего дня донести и не рухнуть с табурета.

Чиновники городской управы, еще вчера вершившие судьбы уездной торговли и налогообложения, превратились в бледных теней самих себя. Столичный трактат о гигиене мозга и победе над безволием принес свои первые плоды: производительность казенного труда упала до абсолютного нуля, а присутственные места погрузились в летаргический сон голодного рассудка.

Подглава 2. Судебные заседатели путают параграфы законов с диетическими предписаниями брошюры.

Кульминацией этого уездного помрачения умов стал чрезвычайный инцидент в окружном суде, разыгравшийся аккурат в разгар рабочего дня. Голодный обморок, витавший призраком над проскуровскими присутственными местами, наконец обрел вполне материальные и юридические очертания.

В просторной, обитой зеленым сукном зале заседаний рассматривалось заурядное дело о потраве лугов купца Пинхаса местным конокрадом. Председательствующий судья, почтенный старец с окладистой седой бородой, один из тех самых пятидесяти счастливых обладателей дефицитной брошюры в серо-синей обложке, с самого утра находился на грани полного нервного истощения. Под воздействием жесточайшей диеты и раннего подъема его мозг, истощенный дефицитом углеводов, отказывался воспринимать казенную юриспруденцию.

Перед судьей на массивном дубовом барьере лежали раскрытые фолианты: с левой стороны — потертый том Свода законов Российской империи, а с правой — заветный столичный трактат В. Андреева о гигиене мозга и победе над леностью.

— Подсудимый, — слабым, дребезжащим голосом начал судья, тяжело опираясь локтями на судейский стол и судорожно закладывая очки в футляр. — Вы обвиняетесь в том, что... что презрели святые устои общежития и допустили страшнейший грех против уездной морали. Взгляните на параграф девятьсот второй...

Судья рассеянно заглянул в страницы лежавшей перед ним брошюры, перепутав ее с судебным кодексом, и с трагическим пафосом зачитал первое попавшееся на глаза предложение: — «...Продукты вредные: мягкий хлеб, супы, соусы, различные пряности, несвежая дичь, а равно и упущение из виду гигиенических правил воли... За что приговаривается к изгнанию из меню сроком на три месяца с обязательным употреблением черствых корок и шпината!»

В зале заседаний воцарилась абсолютная, мертвенная тишина. Заседатели в первом ряду вытаращили глаза, прокурор выронил из рук пачку обвинительных документов, а сам подсудимый — перепуганный конокрад — шмыгнул носом и грохнулся на колени, совершенно не понимая, какое отношение сухой шпинат имеет к украденным у купца Пинхаса лошадям.

— Ваша честь! — вскочив с места, испуганно закричал прокурор. — Помилуйте! Какая же это потрава лугов и стерляжья уха? Вы цитируете главу о противогастрической диете столичных невропатов! При чем здесь кража конокрада Сидорова?

Часть V. Велосипедный экстрим и тонизаторыГлава 9. Механические средства спасенияПодглава 1. Внедрение по рецепту столичного автора массажа, холодных душей и умеренной езды на велосипеде.

После того как кулинарная ревизия и голодные обмороки в присутственных местах парализовали привычный деловой ритм Проскурова, уездная элита осознала: одними лишь утренними побудками и чечевичным пюре победить коварную лень не удастся. Требовались более решительные, действенные меры. Внимательно перечитав четвертый раздел серо-синей брошюры, где автор настоятельно рекомендовал отказаться от сомнительных пилюль в пользу «механических средств», проскуровские последователи учения В. Андреева решили внедрить в провинциальный быт передовые методы столичной физиотерапии.

Трактат не оставлял простора для сомнений, четко указывая: «Почти постоянно следует в данном случае отдавать предпочтение механическим средствам, вроде массажа, душей, физических упражнений, умеренной езды на велосипеде, статического электричества, лечения воздухом...».

Тихий уездный городок, еще не оправившийся от утреннего террора, в одночасье охватила лихорадочная тяга к оздоровлению. Поскольку статического электричества и сложных медицинских кабинетов в Проскурове отродясь не водилось, местная интеллигенция принялась воплощать в жизнь оставшиеся доступные пункты предписания. В банях и богатых особняках зазвучали отчаянные шлепки волосяных щеток и массажных рукавиц, а по утрам из окон ванных комнат доносились испуганные визги чиновников, впервые в жизни рискнувших встать под струи ледяного душа ради укрепления нервных центров.

Но главным символом наступившей эпохи механического спасения стал велосипед. Двухколесные диковинные аппараты, доселе редко заглядывавшие на проскуровские улицы из-за ужасного состояния местных дорог, вдруг приобрели сакральный статус медицинских тренажеров. Обладатели дефицитных брошюр кинулись штурмовать редкие лавки и выписывать через агентов диковинные машины, искренне веря, что мерное кручение педалей способно вытравить из организма малейшие зачатки безволия и направить блуждающую энергию мозга в строго полезное русло. Уездная элита готовилась выйти на новый уровень борьбы за крепкую волю.

Подглава 2. Пристав Кобелев под смех зевак крутит педали двухколесного аппарата по утренней проскуровской брусчатке.

Если для мирных купцов и надворных советников освоение механических средств ограничивалось домашним массажем и обливанием ледяной водой из кувшинов, то для городского пристава Кобелева исполнение столичных предписаний обернулось подлинным публичным испытанием. Человек солидный, весивший добрых четыре пуда, обладавший громовым басом и привыкший внушать благоговейный трепет любому нарушителю порядка от Базарной площади до самого вокзала, пристав волею судеб оказался владельцем дефицитного велосипеда марки «Смит и сын», выписанного из самой Одессы по личной разнарядке.

Согласно четвертому разделу серо-синей брошюры, умеренная езда на двухколесном аппарате признавалась важнейшим средством для тренировки мозговой мускулатуры и ликвидации утренней апатии. Кобелев, давший слово генеральше Корф неукоснительно следовать столичным заветам, не мог ударить в грязь лицом.

Ранним утром на главной, усыпанной острыми булыжниками Дворцовой улице развернулась картина, заставившая всю базарную шваль, извозчиков и зевак бросить свои дела и выстроиться вдоль обочин с разинутыми ртами. Пристав Кобелев, облаченный в парадный мундир, заправленные в сапоги брюки, с неизменной кокардой на фуражке, с трудом взгромоздился на высокий стальной велосипед.

— Ну-с, с богом, для укрепления воли и изгнания бесовской лени! — тяжело выдохнул пристав, сжав руль побелевшими пальцами.

Его помощник и пара околоточных с криками «Держи, ваше благородие!» толкнули аппарат вперед. Двухколесная машина с жутким металлическим скрежетом и звоном спиц покатила по ухабистой брусчатке. Кобелев бешено засучил ногами, бешено вращая педали, но гравитация и проскуровские выбоины быстро взяли свое. Вевелосипед вильнул вправо, зацепился за выступающий камень и вместе с державным седоком шумно рухнул в глубокую лужу, обдав грязью зевак и растерявшихся околоточных.

На улице поднялся гомерический хохот. Торговки с лотков хлопали себя по коленям, мальчишки свистели, а испуганная лошадь у соседнего извозчика шарахнулась в сторону. Однако пристав, проявив чудеса столичной стойкости и вспомнив заветы о непреклонности духа, тут же вынырнул из грязи, вытер мокрое лицо рукавом мундира, гордо поднял фуражку и, громыхнув басом на всю округу, закричал: — Чего пасть разинули, дармоеды?! Идет плановая медицинская тренировка нервных центров по петербургскому методу! А ну, подсобляй поднять аппарат!

Зеваки мгновенно притихли, а Кобелев, отряхнув мундир и вновь взгромоздившись на седло, продолжил свой тернистый путь к исцелению от безволия под испуганное молчание улицы.

Часть V. Велосипедный экстрим и тонизаторыГлава 10. Попытки элитарного сопротивленияПодглава 1. Обделенные брошюрой консервативные мужчины пытаются организовать тайный контр-совет в клубе.

Пока обладатели заветных пятидесяти экземпляров серо-синих брошюр мужественно крутили педали велосипедов, обливались ледяной водой, давились чечевичным пюре и тренировали силу воли под жестким надзором жен, в глубинах проскуровского общества назревал глубокий раскол. Остальная часть мужского населения уезда — те самые уважаемые купцы, чиновники среденго звена и помещики, которым из-за жесткого лимита не досталось заветного петербургского издания, — оказались выброшены за борты прогрессивного медицинского оздоровления.

Сначала они с недоумением наблюдали за утренними пробежками обезумевших коллег, за падениями пристава Кобелева в грязь и за массовым изгнанием сдобы из домашних буфетов. Но когда домашний террор жен стал угрожать их собственному привычному укладу жизни, когда уютные вечера за картами и рюмкой наливки сменились лекциями о гигиене мозга, обделенные мужчины решили действовать.

Поздним вечером в задней комнате дворянского собрания, за плотно задвинутыми тяжелыми бархатными портьерами, собрался тайный контр-совет. При свете тусклых ламп за круглым столом сидело с десяток влиятельных уездных старожилов, чьи желудки еще помнили вкус настоящих пирогов, а души отвергали столичные нововведения. Председательствовал отставной мичман в отставке, человек массивный и решительный.

— Господа! — глухим, заговорщическим басом начал он, стукнув кулаком по столу. — Мы дожились до позора! Наши собственные жены сошли с ума по какой-то петербургской макулатуре! Нас заставляют вставать в семь утра, морить себя голодом на чечевице и ломать ноги на двухколесных телегах во славу какой-то «больной воли»! Если мы немедленно не дадим отпор этому столичному наваждению, от нашего уездного покоя не останется камня на камне. Объявляем контр-совет! Нужно во что бы то ни стало добыть хотя бы один экземпляр крамольной брошюры, изучить ее изъяны и нанести сокрушительный удар по позициям женского комитета во главе с генеральшей Корф!

Подглава 2. Попытка бунта разбивается о цитаты из Флера и авторитет обладательниц дефицитного тиража.

Тайный контр-совет в задней комнате дворянского собрания бурлил праведным гневом. Обделенные брошюрой консервативные мужья искренне верили, что их решительный план заговорщиков сотрет в порошок столичные нововведения и вернет в проскуровские дома законный порядок, жирные пироги и право на утреннюю дремоту. План казался безупречным: раздобыть через подкуп какого-нибудь сомнительного приказчика хотя бы один из пятидесяти номерных экземпляров, разобрать его по косточкам, найти научные изъяны в рассуждениях петербургских авторов и публично объявить всю эту кутерьму с гигиеной мозга шарлатанством.

На роль главного переговорщика и разрушителя столичных мифов единогласно избрали отставного поручика Семена Семеновича — человека острого ума, славившегося в уезде своими едкими эпиграммами и умением заговорить любого исправника.

Уже на следующий день поручик Семенов во всеоружии предстал перед женским комитетом, который заседал в гостиной генеральши Корф. В кармане его сюртука лежал тайно перекупленный у пьяного околоточного сороковой номер серо-синей брошюры. Вооружившись этим трофеем, поручик вошел в залу с победной усмешкой на устах, намереваясь разбить оппоненток их же собственным оружием.

— Позвольте, многоуважаемые дамы и вы, многочтимая Анна Павловна! — с вызовом начал Семен Семенович, театрально извлекая на свет божий заветную брошюру. — Вы разрушили уездный быт ради сомнительной макулатуры! Позвольте зачитать вам подлинные слова французского доктора Флера, на которого ссылается этот ваш столичный сочинитель В. Андреев! Здесь черным по белому сказано, что безволие и лень есть лишь преходящее следствие...

Однако поручик не успел договорить. Генеральша Корф даже не соизволила подняться из своего глубокого кресла. Она лишь презрительно прищурилась, тяжело оперлась на серебряную трость и холодным, металлическим голосом оборвала оратора на полуслове:

— Стойте, поручик, и уберите свой сороковой номер обратно в суфлерскую будку. Во-первых, вы цитируете устаревшее издание Флера в вольном переводе петербургских фельетонистов, о чем русским по белому написано в примечании на странице двадцать первой. А во-вторых, забываете, милостивый государь, у кого находится первый, именной экземпляр учения.

К разговору тут же подключились жены заговорщиков, дружно ощетинившись против бунтовщиков. Супруга акцизного надзирателя мгновенно извлекла из ридикюля собственный экземпляр брошюры и с видом заправского профессора медицины ткнула поручика носом в параграф о сопротивлении больных нервных центров.

— Вы сами страдаете хроническим дефицитом воли, Семен Семенович! — сурово заявила она под одобрительный гул остальных дам. — Ваши протесты — это не голос разума, а типичный крик разложившейся нервной системы, не желающей подчиняться гигиеническому порядку!

Поручик Семенов попытался возразить, заикнувшись о кусках буженины и праве мужа на отдых, но был мгновенно засыпан градом цитат о вреде жиров, пользе чечевичного пюре и необходимости велосипедных прогулок. Авторитет серо-синих брошюр и железная воля генеральши Корф оказались несокрушимы. Тайный контр-совет потерпел сокрушительное фиаско еще на дальних подступах, окончательно утвердив в Проскурове эпоху непререкаемой диктатуры петербургской гигиены.

Часть VI. Погоня за «идеей-фиккс»Глава 11. Навязанные озаренияПодглава 1. Дамы начинают применять на практике методику «улавливания душ» и внедрения руководящих идей мужьям.

После того как тайный контр-совет в дворянском собрании потерпел позорное фиаско, а скептики были посрамлены железными цитатами из петербургского трактата, проскуровские дамы перешли к следующей, наиболее утонченной фазе реализации учения В. Андреева. Физическая дрессировка в виде утренних побудок, велосипедного экстрима и диетического террора с изгнанием жиров дала свои плоды: мужья сломались, сникли и больше не смели открыто пререкаться с жестким распорядком. Однако искушенные хозяйки салонов понимали, что заставить уездных чиновников и купцов просто механически выполнять правила — это лишь половина дела. Истинная победа над ленью требовала переустройства самой сути человеческого мышления.

Пятый раздел заветной брошюры в серо-синей обложке подробно описывал передовую методику так называемого «навязанного озарения» и «улавливания душ». Автор трактата утверждал, что ленивый мозг склонен к интеллектуальному застою, а потому нуждается в постоянной искусственной имплантации правильных, прогрессивных идей извне.

Анна Павловна Корф незамедлительно разослала подругам циркулярное предписание взять под тотальный контроль не только желудки и ноги благоверных, но и их сокровенные мысли. Проскуровские гостиные в мгновение ока превратились в психотерапевтические лаборатории.

Едва надворный советник Петров или акцизный надзиратель возвращались домой со службы, уставшие, голодные и мечтавшие лишь о тишине в уголке за газеткой, их тут же брали в мягкий, но непреклонный оборот. Жены больше не позволяли им погружаться в благотворную пустоту мыслей. Садясь рядом с ошарашенными мужьями и нежно, но цепко беря их за лацканы сюртуков, дамы начинали методично «внедрять руководящие идеи».

— Иван Павлович, голубчик, смотрите на меня прямо, не отводите глаз, — вперив пронзительный взгляд в супруга, вещала жена надворного советника, мерно раскачивая перед его носом чашечку с остывшим цикорием. — Ваша утренняя апатия при составлении сметы на мощение улиц происходит оттого, что в вашей голове царит интеллектуальный вакуум. Сегодня вечером мы озаботимся великой идеей переустройства уездного водопровода. Вы должны думать не о куске буженины, а о пользе чистого напора для гигиены всего Проскурова! Запомните эту мысль: напор есть воля, а тишина есть гниение!

Иван Павлович, моргая воспаленными глазами и чувствуя, как чужие, навязанные извне концепции водопровода и гигиены начинают вытеснять из его черепной коробки любые воспоминания о нормальной жизни, покорно кивал. Проскуровские мужчины оказались в ловушке абсолютного чужого разума, где каждое их размышление было заботливо спроектировано, проверено и одобрено женским комитетом во имя торжества столичной науки.

Подглава 2. Общая интеллектуальная растерянность: никто не понимает, где работа, а где навязанный невроз.

Метод «навязанного озарения» и бесконечной имплантации руководящих идей, внедренный проскуровскими дамами с фанатичным усердием, очень быстро привел уезд к грандиозному и совершенно непредсказуемому финалу. К исходу второй недели триумфального шествия серо-синей брошюры грань между подлинной служебной деятельностью, личной мыслью и искусственно взращенным петербургским неврозом стерлась окончательно. Проскуров погрузился в состояние сплошного, зыбкого интеллектуального галлюциноза.

Чиновники городской управы, судебные заседатели, купцы и акцизные надзиратели перестали понимать, кто они такие, чем занимаются и какими мотивами руководствуются. Утром они просыпались по звонку секундомеров, давились чечевичным пюре, крутили педали велосипедов под хохот зевак, а на службе и дома механически воспроизводили те самые «руководящие идеи», которые им ежедневно вколачивали в головы ревностные жены.

Надворный советник Петров, сидя за своим конторским столом в окружении отчетов по городскому благоустройству, уже искренне не различал, где заканчивается реальный параграф казенной сметы и начинается навязанный супругой психоз о гигиене водопровода и победе над леностью. Он ловил себя на том, что при составлении отчета о ремонте моста на Дворцовой улице думает исключительно о пропускной способности мозговых центров и вреде жирных соусов для государственной службы.

— Послушайте, Сидор Павлович... — растерянно шептал он коллеге, судорожно протирая очки платком и оглядываясь по сторонам. — Скажите мне ради бога, как честному человеку: мы сейчас что делаем? Мы казну спасаем от растраты или пытаемся победить безволие по рецепту столичных клиницистов? И почему мне кажется, что эта казенная ведомость пахнет не чернилами, а пресным шпинатом?

Сидор Павлович, бледный, с воспаленными от недосыпа глазами, лишь безнадежно махнул пером: — И не спрашивайте, Иван Павлович. Я сам уже три дня пишу рапорт исправнику, а в конце у меня почему-то получается цитата из французского доктора Флера о пользе холодных душей. Кажется, мы все сошли с ума, но самое страшное — доктор Флер утверждает, что это и есть абсолютное здоровье и торжество прогресса.

Проскуровская элита превратилась в армию сомнамбул, добровольно запертых в клетку чужих параграфов. Никто уже не помнил, каково это — жить своим умом, хотеть жирного пирога, спать до девяти утра или просто лениться без медицинского диагноза. Город жил, дышал и работал на единой батарейке петербургского склада В. И. Кубинского, где каждый чих и каждый вздох строго регламентировались великой наукой о победе над человеческой природой.

Часть VI. Погоня за «идеей-фиккс»Глава 12. Производительный труд против дилетантизмаПодглава 1. Горожане пытаются пересчитать свою мозговую энергию по французским формулам из брошюры.

Когда всеобщая интеллектуальная растерянность и навязанные озарения достигли своего апогея, проскуровские обыватели столкнулись с необходимостью придать этому безумию строгую математическую форму. В серо-синей брошюре В. Андреева, зачитанной местной элитой практически до дыр, имелся сложнейший шестой раздел, посвященный «энергетическому балансу воли» и расчетам коэффициента полезного действия мозговых центров по методам все того же доктора Флера.

Автор трактата утверждал, что каждый акт лени или, напротив, проявления усердия можно и нужно измерять в точных единицах умственной энергии, дабы избежать интеллектуального дефицита. Для провинциального уезда, где отродясь не ведали высшей математики, сие откровение стало настоящим вызовом.

Утро в престижных домах Проскурова теперь начиналось не с чая, а с глобальных арифметических вычислений. Мужья, едва оторвав головы от подушек по строгому сигналу секундомеров, усаживались за столы с обрывками бумаги, карандашами и логарифмическими линейками.

Надворный советник Петров, ссутулившись над листом бумаги при свете коптящей свечи, с безумным блеском в глазах выводил дрожащей рукой формулы: — Так... Если коэффициент утренней бодрости принять за икс, а количество съеденных за вчерашний день черствых корок — за игрек, то учитывая сопротивление нервных волокон при встрече с приставам на велосипеде... Боже мой! — в ужасе шептал он, хватаясь за голову. — У меня получается отрицательный баланс воли! Мой мозг сегодня с самого утра растратил на тридцать процентов больше нервной энергии, чем положено по петербургскому нормативу! Я — интеллектуальный банкрот!

Подобные сцены разворачивались по всему городу. Судебные следователи, акцизные чиновники и зажиточные купцы с линейками и калькуляторами в руках истово высчитывали свою производительность, пытаясь доказать женам, что их умственная деятельность соответствует строгим столичным стандартам. Проскуров превратился в гигантскую бухгалтерскую контору человеческого духа, где каждый житель отчаянно пытался спасти свой личный «энергетический баланс» от неминуемого краха под бдительным оком суровых домашних ревизоров.

Подглава 2. Локальный паралич дел: все заняты исключительно обсуждением своей воли и пищеварения.

Результатом этих беспрерывных арифметических расчетов, математических вычислений коэффициента полезного действия и круглосуточного мониторинга мозговых центров стал самый настоящий, абсолютный паралич всей уездной жизни. Проскуров, некогда славившийся хоть и сонной, но вполне стабильной административной и торговой рутиной, окончательно остановился.

В присутственных местах, купеческих лавках, на судебных скамьях и в гостиных не заключалось ни одной сделки, не подписывалось ни единого прошения, не рассматривалось ни одно дело. Все государственные и частные дела были отброшены за ненадобностью, ибо перед лицом великой столичной науки о победе над леностью любая текущая работа казалась мелкой суетой, недостойной внимания просвещенного ума.

В городской управе чиновники замерли над пустыми бланками. Вместо того чтобы составлять сметы или отвечать на запросы из губернии, они сбивались в кружки вокруг стола надворного советника Петрова и горячо, с пеной у рта дискутировали о тонкостях пищеварения и силе воли.

— Послушайте, братья! — с трагическим надрывом вещал акцизный надзиратель, прижимая руку к животу. — Какое мне дело до мощения Дворцовой улицы, если мой утренний баланс воли показывает дефицит в сорок единиц по шкале Флера? Я чувствую, как мои нервные волокна дезинтегрируют прямо на ходу! Мой организм требует немедленного пересмотра противогастрической диеты в сторону увеличения чечевичного пюре, иначе я не ручаюсь за чистоту своих интеллектуальных помыслов!

— А у меня жена вчера вечером обнаружила в моих мыслях следы скрытой лености при составлении отчета по казенным дровам! — подхватывал судебный писарь, хватаясь за голову. — Заставила полночи крутить воображаемые педали и доказывать, что мой мозг не подвержен брожению! О каком судопроизводстве вы говорите, когда тут судьба отечественной неврологии висит на волоске?!

Проскуров превратился в огромный дискуссионный клуб парализованных мыслителей. Купцы на Базарной площади забыли о ценах на муку и зерно, увлеченно споря с приказчиками о том, стоит ли считать зевок признаком необратимого распада личности или же это временное колебание энергетического баланса. Весь уезд погрузился в коллективный, упивающийся собственными неврозами транс, где реальный мир перестал существовать, уступив место бесконечным разговорам о воле, диете и спасительных заветах из петербургской брошюры.

Часть VII. На краю пропастиГлава 13. Угроза истощения элитыПодглава 1. Уездная верхушка доведена до ручки жестким режимом, голодом и непрерывной саморефлексией.

К исходу третьей недели триумфального шествия столичного трактата по уезду проскуровская элита являла собой поистине жуткое зрелище. Некогда цветущие, дородные купцы, вальяжные чиновники, судьи и амбициозные дамы превратились в теней самих себя. Беспощадный режим, навязанный брошюрой В. Андреева, возымел действие, далеко превصшедшее самые смелые ожидания петербургских авторов: уездная верхушка была доведена до абсолютной ручки.

Ежедневные подъемы ровно в семь утра по свистку секундомеров, ледяные ванны, велосипедный экстрим на ухабистых булыжниках, изнуряющий физиотерапевтический массаж и, главное, непрекращающийся, удушающий голод на чечевичном пюре и черствых корках сделали свое дело. Но еще страшнее физического истощения оказался террор непрерывной саморефлексии. Круглосуточный подсчет коэффициентов полезного действия, вычисление «энергетического баланса воли» по формулам доктора Флера и параноидальный поиск признаков скрытой лености в каждом движении мысли выжгли мозг проскуровских интеллектуалов дотла.

В особняке генеральши Корф, некогда бывшем бастионом незыблемого уездного порядка, царила гробовая тишина. Сама Анна Павловна, бледная, с глубокими тенями под глазами, сидела в своем глубоком кресле, бессильно уронив серебряную трость на ковер. Даже ее железная воля, казавшаяся несокрушимой, треснула под тяжестью непрерывных размышлений о «больной, а не злой воле».

В городской управе надворный советник Петров и его несчастные коллеги уже не пытались даже имитировать бурную деятельность. Они сидели за столами, уставившись стеклянными глазами в пустые бланки, и тихо покачивались в такт своим галлюцинациям, не в силах отличить реальность от навязанных столичных неврозов. Проскуровская элита подошла к самой грани полного физического и душевного коллапса, став жертвой собственной жажды прогресса и петербургской гигиены.

Подглава 2. Вмешательство генеральши Корф, которая решает положить конец этому камерному безумию.

Коллапс достиг своей высшей точки, когда в приемной присутственных мест рухнул в голодный обморок старый судебный пристав, перед падением успевший в бреду потребовать у пристава Кобелева «срочно пересчитать коэффициенты дезинтеграции шпината по методу доктора Флера». Этот вопиющий инцидент наконец пробил брешь в железной броне самообмана уездной верхушки.

Первой опомнилась та, кто эту заварушку и благословила, — сама генеральша Анна Павловна Корф. Тяжело опираясь на серебряную трость, она собрала последние остатки своей некогда безупречной воли и решительно заявила женскому комитету, что дальнейшее следование столичным заветам грозит полным истреблением проскуровского чиновничества быстрее, чем любая холера.

— Хватит! — прогремел над залой ее властный, хотя и слегка охрипший голос. — Мы собирались излечить уезд от лени, а вместо этого превратили город в сумасшедший дом с чечевичным уклоном! Если мы немедленно не прекратим этот петербургский эксперимент, хоронить чиновников придется прямо под аккомпанемент велосипедных звонков!

Генеральша потребовала немедленно собрать все пятьдесят номерных экземпляров злосчастной брошюры. Приказ был исполнен с молниеносной быстротой: перепуганные дамы, уставшие от бесконечного террора над мужьями и собственные неврозы, с облегчением стащили со всех полкáх серо-синие книжицы. Все до единого уцелевшие томики — от первого именного экземпляра Анны Павловны до сорокового, спасенного поручиком Семеновым, — были сложены на широком дворе городской управы.

Туда же под конвоем околоточных приволокли пристава Кобелева, который уже с трудом слезал со своего проклятого велосипеда «Смит и сын». Под общие аплодисменты истощенных чиновников и удивленные взгляды прохожих генеральша Корф лично поднесла к стопке брошюр пылающий факел.

Языки яркого пламени мгновенно охватили столичную макулатуру, превращая параграфы о гигиене мозга, формулы доктора Флера и противогастрические диеты в легкий пепел. Вместе с дымом над Проскуровом рассеивался и навязанный невроз.

Вечером того же дня в уездных домах впервые за три недели царила благословенная, звенящая тишина. Мужья и жены сидели за столами и с тихим, почти животным восторгом уплетали за обе щеки запрещенную буженину, свежий белый хлеб и ароматные пироги с капустой, навсегда забыв о том, что лень может быть чем-то иным, кроме как сладким, ничем не омраченным даром небес.

Часть VIII. Разумный компромисс и финалГлава 14. Ревизия столичных советовПодглава 1. Отмена изуверских диет и принудительных побудок по приказу мудрой генеральши.

На следующее утро Проскуров проснулся не от резкого и зловещего стука секундомеров, а под благословенное, уютное воркование голубей на карнизах и аппетитные запахи, доносившиеся из кухонь. Город возвращался к жизни после страшного трехнедельного кошмара, устроенного легкой рукой столичных гигиенистов.

Официальным декретом, разосланным во все присутственные места и зажиточные особняки за личной подписью генеральши Анны Павловны Корф, все изуверские нововведения были торжественно и бесповоротно аннулированы. Документ, составленный сухим, но исполненным здравого смысла языком, гласил: «Ввиду чрезмерной увлеченности столичными абстракциями и угрозы истощения умственных сил уездного чиновничества, предписывается немедленно оставить попытки излечения лености искусственными методами».

Первым пунктом декрета отменялись принудительные подъемы ровно в семь утра. Отныне каждый житель Проскурова — будь то надворный советник, акцизный надзиратель или судебный писарь — получал священное законное право нежиться на перине столько, сколько требовало его утомленное за годы службы естество. Сон был реабилитирован во всей своей красе, а любые попытки разбудить человека до того, как он сам соизволит открыть глаза, отныне приравнивались к нарушению общественного спокойствия.

Вторым, еще более радостным пунктом стало упразднение противогастрического террора. Кухни уезда с триумфом распахнули свои двери для изгнанных ранее кулинарных сокровищ. В закрома вернулись сдобные булки, наваристые бульоны на мозговых косточках, густые соусы, жареная свинина, свежий мягкий хлеб и щедрые порции жирной речной рыбы. Чечевичное пюре и сухие корки были преданы анафеме и отправлены на задворки истории вместе с пепелищем сожженных серо-синих брошюр. Жизнь в Проскурове вновь обрела прочный, надежный и бесконечно милый сердцу провинциального обывателя смак.

Подглава 2. Возвращение Проскурова к умеренному порядку и хрупкому равновесию.

После сожжения тиража брошюр и отмены изуверских циркуляров Проскуров погрузился в состояние долгожданного, блаженного умиротворения. В уезде воцарился тот самый традиционный, неспешный и благоразумный порядок, который веками охранял покой местных обывателей от любых пагубных веяний из столиц — будь то революционные брошюры, медицинские реформы или навязчивые идеи о победе над леностью.

Присутственные места вновь обрели привычный ритм. Надворный советник Петров, уплетая за обе щеки утренний пирог с мясом и запивая его настоящим, крепким кофе, с улыбкой вспоминал свои недавние кошмары о «дезинтеграции нервных волокон». Чиновники городской управы аккуратно и без лишней суеты заполняли бумаги, чиновницы занимались визитами и светскими беседами, а пристав Кобелев благополучно забросил злосчастный двухколесный аппарат в самый дальний угол сарая, вернувшись к солидной и безопасной езде на пролетке.

Никто больше не пытался вычислять коэффициенты мозговой энергии по формулам французских докторов, не делил пищу на «вредные» и «здоровые» фракции и не пытался дрессировать ближних во имя великой столичной науки. Проскуровцы поняли простую истину: уездная лень — это не страшная болезнь, требующая хирургического вмешательства, а естественная, богоданная основа уездного комфорта и душевного равновесия.

Жизнь вошла в свою колею. И лишь изредка, тихими осенними вечерами, сидя на верандах под сенью старых кленов, местные обыватели попивали чай с вареньем и с легкой ностальгической улыбкой вспоминали те три безумные недели, когда их тихий городок едва не сгорел в пламени петербургской гигиены ума.

Часть VIII. Разумный компромисс и финалГлава 15. Урок для издателяПодглава 1. Успокоившийся город живет без крайностей, а все 50 экземпляров брошюры бережно сдаются в домашние архивы.

Шум улеглась, страсти утихли, и Проскуров вернулся к своему извечному, благословенному течению жизни, в котором не было места ни столичным неврозам, ни фанатичной борьбе с природной ленью. Воздух в уезде снова пах свежесваренным кофе, печной гарью и неторопливой провинциальной негой.

Однако полностью предать забвению недавнюю бурю было бы несправедливо. Как выяснилось уже после того, как пепел на дворе городской управы остыл, из пятидесяти номерных экземпляров серо-синей брошюры В. Андреева погибли вовсе не все. Самые дальновидные горожане — те, что обладали истинной хозяйственной хваткой и ценили редкие курьезы печатного дела, — в разгар всеобщего сожжения умудрились подменить подлинники первыми попавшимися под руку старыми газетами или кулинарными блокнотами.

Так, первый именной экземпляр генеральши Корф, аккуратно заложенный в сафьяновый переплет, занял почетное место в резном шкафу ее гостиной рядом с альбомом видов Крыма. Номер одиннадцатый надворного советника Петрова благополучно перекочевал на антресоли, завернутый в оберточную бумагу, а спасенный поручиком Семеновым сороковой номер занял уголок в сундуке с семейными реликвиями.

Эти уцелевшие редкие книжки перестали быть орудием утреннего террора и превратились в милые домашние артефакты — живое напоминание о тех удивительных неделях, когда тихий Проскуров едва не покорил петербургскую науку о мозге, но предпочел ей куда более надежное и проверенное веками лекарство: добрый кусок пирога и право

Подглава 2. Марк Моисеевич Михельсон дает себе зарок впредь заказывать из столицы только мирные каталоги да учебники арифметики.

Пока проскуровская элита разбирала уцелевшие артефакты по домашним архивам и наслаждалась возвращением законных пирогов, сам виновник торжества — издатель и владелец типографии Марк Моисеевич Михельсон — сидел в своем запыленном кабинете среди кип свежей бумаги и со вздохом протирал пенсне.

Пережив три недели осады разъяренными дамами, штурмы конторского барьера и всеобщий психоз с коэффициентами доктора Флера, Марк Моисеевич дал себе торжественный и нерушимый зарок: с петербургскими залетными курьезами покончено раз и навсегда.

— Никаких больше брошюр о гигиене мозга, лени, психопатии и прочих столичных фокусах! — ворчал он в усы, собственноручно вычеркивая из амбарной книги сомнительные позиции в заказах. — Пусть петербургские господа сами лечат свои нервы велосипедами и чечевичным пюре, а нам здесь, в Проскурове, надобен покой и чистая прибыль.

Сотруднику Семке тут же было строго-настроено велено составить новый прейскурант исключительно на благонадежные издания. Отныне типография Михельсона обязалась выписывать из столицы исключительно мирные купеческие каталоги семян, путеводители по железным дорогам, календари с церковными праздниками да добротные, проверенные временем учебники арифметики для уездных училищ.

Марк Моисеевич бросил прощальный взгляд на чудом завалявшийся под шкафом клочок серо-синей обложки, аккуратно подцепил его щипцами и отправил в печь, где весело потрескивали дрова. Проскуровский издатель вернулся к привычному, спокойному и безупречно доходному ремеслу, навсегда закрыв для своего уезда двери в сомнительные дебри столичного прогресса.

o