Прошлогодняя трава

Глава 1

Эту историю рассказала бабушка Люда. Ну хотя бабушкой можно назвать ее с некоторой натяжкой. Да, она в возрасте, имеет кучу внуков и надеется дожить до правнуков, но она бодра и весьма активна. Ругается с мужем, потому что тот «ничего не петрит в интернете», знает как лучше все надо делать и вообще молодец.

Она послевоенный ребенок, бабушка Люда. Родилась в год смерти Иосифа Виссарионовича. Ее собственный дед был расстрелян как враг народа, мать бабушки Люды выросла сиротой и во время войны скиталась по углам. А уж после встретила молодого бравого солдата Саньку и в год смерти Сталина родила старшую дочь Людмилу. Смерть отца народов молодая мать страшно переживала и всю оставшуюся жизнь вспоминала его с тоской и светлой грустью. Потому что в ее вселенной Иосиф Виссарионович был святой человек. А то, что отца записали во враги народа, так это неучи на местах. Сам-то Сталин такой глупости не допустил бы…

Жила тогда молодая семья в бараке. Это деревянный дом в два этажа с коридорной системой. Поднимаешься на этаж — слева и справа длиннющие коридоры и двери, двери, двери. За каждой — комната, где жила семья. Перед дверями стояли огромные лари. Кто-то там вещи зимние хранил, кто-то картошку.

Жили все дружно, помогали друг другу. После войны прошло всего-то лет 10, все прекрасно помнили то страшное время. Взрослые уходили на работу, на завод. Мама и папа у Люды работали посменно. А сама она с другой ребятнёй была предоставлена сама себе. Но вы не думайте, что росли дети как сорная трава. Вовсе нет! Чужих детей не бывает — это не просто слова того времени. Так и было. Соседи могли и присмотреть, и накормить, и поругать, если было за что.

Кухня была общая, двери в комнаты не закрывались, а если и закрывались на ключ, то убирали его здесь же, под коврик. Перед уходом на работу родители своих отпрысков обязательно кормили, обед на столе оставляли, наказывали, что и как делать. Но малышне разве это интересно? На улице солнце, небо, трава. И парк!

Да-да, в честь сколько-то лет победы Октября завод на краю квартала бараков построил дом культуры. Красивый, с желтой штукатуркой, балконом на втором этаже, красивым портиком над балконом и с торжественными белоснежными колоннами. А за домом культуры разбили парк с летней эстрадой. До парка было рукой подать: перейти через двор да перебежать дорогу. И дети целыми днями резвились в этом парке как молодые козлята. Прятались в кустах, когда играли в казаков-разбойников, устраивали засады, да просто было здорово свернуть с дорожки парка и все! Тебя уже не видно! Трава была зеленая, пахла одуряюще и мягко щекотала своими колосками. А если потянуть травинку аккуратно, то она выскальзывала из своего коленца и показывался нежный, бледно-зеленый, даже почти белый, кончик молодого участка растения. Он был мягонький и сочный. И очень сладкий.

Целыми днями Людка носилась в траве с другими ребятами. Иногда они валились все в кучу и просто разговаривали о том, о сем. Хвастали своими родителями, братьями, сестрами, колошматили друг друга, если заслуги старшего брата оказывались менее впечатляющими, чем у оппонента. Устраивали цирковые представления, всяческие соревнования или просто ходили босиком по лужам, погружаясь в ощущения. Чувствуя, какая теплая и мягкая грязь на дне. Как приятно эта мяша пролезает между пальцев. Как пятки опускаются глубже и глубже и словно примагничиваются к дну лужи. И с каким смешным чпокающим звуком отчпокиваются на свободу.

Но наступила осень, трава начала желтеть, лужи стали холодными, начались дожди. Все реже ребята выбирались в парк. Кто-то пошел в садик от завода, кто-то теперь уже играл в прятки и казаков-разбойников прямо в бараке.

Взрослые ругались, когда стайка детей носилась по деревянному бараку, звонко стуча голыми пятками или старыми сандалиями. Иногда взрослые выходили и просили играть потише, человек со смены пришел, дайте отдохнуть! И тогда дети притихали на время, играли в прятки. Но крышки деревянных ларей были тяжелые, и если решишь туда спрятаться, то нужно быть очень аккуратным, чтоб она не бумкнула на весь коридор. В результате то и дело то тут, то там раздавался грохот деревянных крышек или треск и скрип ларей, за которые пытался протиснуться кто-то очень маленький, тощий, но жилистый. А у кого хватало сил, упорства и «соображалки», те отодвигали ларь от стены и прятались за ним. И тогда это был не гулкий «бум!», а жуткий «крррррракс».

В конце концов, у кого-нибудь из соседей сдавали нервы и по коридору неслось: «Васька, марш домой, а вам сейчас задницы надеру!». Добывался какой-то прут из веника или из метлы и под его звонкий свист дети мелким горохом сыпались на другой этаж. Однажды старшая по дому решила положить таки конец этому безобразию. И на выходной был назначен сбор всех жильцов дома.

Взрослые вместе с виновниками в час Х собрались на кухне и слово взяла та самая управдом. Мол, плохо вы, товарищи родители, воспитываете своих детей! Да как же вам не стыдно-то! Люди приходят с работы, хотят отдохнуть, а тут такое непотребство! Носятся дети как оглашенные туда-сюда, топают, грохочут, кричат! Да как же так-то, граждане родители! Многие взрослые стали поддерживать: ну действительно, хочешь после ночной смены отдохнуть, а тут такое! Надо с этим что-то делать. Брови родителей хмурились, а губы сурово поджимались. Дети притихли, понимая, что вот-вот грянет расплата за все, и где-то в позвоночнике (а у кого-то и чуть ниже) заныло в неприятном ожидании воспитательных мер.

И тут слово взяла «политическая». Появилась она в их бараке не так давно, жила одна. Она была невероятно красива. Худая, со впалыми щеками и огромными темными глазами, лихорадочно блестящими и от этого казавшиеся еще более чудными и загадочными. Волосы темные с нитками седины были убраны в строгую шишку на голове. Простая блузка, скромная черная юбка. Поговаривали, что она отсидела из-за сестры. Что там было с сестрой ее - никто из детей не знал. Спрашивали у родителей, но те только шикали и на том весь сказ. Между собой взрослые звали ее «политическая», но не обижали и вроде даже уважали. По крайней мере, и за солью к ней могли заглянуть, и совета иной раз спросить. А дети никак не звали. Она жила замкнуто, и если и встречала кого из детей, то как-то особенно ласково смотрела на них, иногда вроде даже хотела погладить по голове, но убирала руку и уходила к себе.

- Как вам не стыдно! - строго возвестила она и продолжила:

- Ведь вы же все — фронтовики! Вы для кого кровь свою проливали? Ради кого вы умирали там, под пулями, в окопах? Разве не ради них? Разве не они — ваше будущее? Они — просто дети! Да, они шумят, кричат, хохочут и бегают, потому что он СВОБОДНЫ! Благодаря вам они живы и могут бегать и веселиться! Разве не ради этого вы четыре года терпели голод, боль? Разве не ради них вы рисковали, теряли близких?

Она оглядела притихших заводчан.

- А сейчас вы слушаете какую-то клушу, которой помешали дети. ВАШИ дети! И готовы их наказать. За что? За то, что они счастливы? За то, что они есть? За то, что они ПРОСТО ДЕТИ? Эх вы!

Она махнула рукой и гордо вышла с кухни. А на кухне повисла тишина. Дети ничего не понимали, они только видели, что взрослым стало не по себе. И кажется, немного стыдно. А еще поняли, что «политическая» говорила про войну. А у них у каждого отец воевал. Или дядя. И не все вернулись с фронта.

И тут Людкин отец шевельнулся, оглядел хмуро соседей из-под все еще насупленных бровей. Губы все так же сурово поджаты. Глаза красные от недосыпа. Он недавно пришел с ночной смены на заводе, еще не успел ни умыться, ни отдохнуть.

- А правду ведь она сказала, - произнес Людкин папа, - Ну-ка, малышня, брысь отсюда!

Всех виноватых вытолкали в коридор. Они пытались подслушивать, но взрослые тоже не лыком шиты. Ребят быстро раскусили и выдворили подальше, велели пойти к одному мальчишке компот пить, мать его компот как раз наварила.

Как дальше был разговор у взрослых, что там происходило — так никто и не узнал. Только дети все так же носились по коридорам, играли в прятки, топали по деревянным доскам и радостно орали. Но иногда, видимо, когда уж совсем невмоготу становилось, их загоняли в гости к кому-нибудь в комнату. К счастью, скоро закончилась осенняя слякоть и грязь, выпал первый снежок и можно было носиться на улице, играть в снежки, строить крепости и просто валяться с снегу.

За зимой пришла весна. Она тогда выдалась ранняя и дружная. Буквально за неделю растаял снег, земля просохла и ребята снова стали бегать играть в парк. Появились первые листочки, пушистые мать-мачехи и одуванчики, лето набирало силу. И снова так здорово было бегать в парке, играть в ромбики и казаков-разбойников, устраивать засады и соревнования, пропускать между пальцев теплую мяшу со дна луж.

Одно омрачало ребят. Парк даже утратил свою особую прелесть из-за этого. И многие разговоры тем летом в парке были об этом:

- Вот классно да ведь? Только что ж в этом году трава такая?

- А видимо в эту весну посадили другого сорта траву, ростом ниже.

- Это как это — сорта?

- Ну вот яблоки есть красного сорта, есть зеленого. Так и трава есть высокая, а есть низкорослая, эх ты, шляпа!

- Даааа… что ж они траву низкую-то посадили? В этой траве и в прятки уже не поиграешь!

- Точно! Та-то, прошлогодняя, с макушкой скрывала, а эта только до подбородка дотягивается…