Проклятие разума: СтеклоВатный Writober-24

Предисловие

Это было моё первое участие в челлендже подобного рода. До этого если я и писала рассказы, то по одному. А здесь — целый сборник историй, и каждая разная. Только одна история не совсем история, потому что она настоящая. В любом случае у меня была цель попробовать написать рассказы в жанре триллера, и это мне удалось. Также здесь есть обожаемая мною фантастика с космосом и биопанком, а также просто русреал. Приятного чтения!

Список тем:

Держитесь крепче, мы начинаем наше шоу кошмаров, муа-ха-ха-ха!

1. Случай на похоронах

Простенький гроб, купленный вскладчину, парни из похоронного бюро медленно опускали на верёвках в яму. Вокруг стояли жители посёлка Трудовой: женщины с покрытой головой, как и в церкви, мужчины без головных уборов. Молодых почти не было, все старше сорока, а то и шестидесяти. С одной улицы, потому что второй в дачном посёлке и не было. Майский день выдался тёплым и солнечным, но на лицах читалась искренняя тоска.

— Ай... — зашипел кто-то из опускавших. Верёвка выскользнула из рук, гроб завалился на бок. Остальные тоже не удержали верёвки, и тело в деревянной рубашке ухнуло в яму.

Поднялся шум, испугавшаяся и возмущённо ругающаяся толпа поспешила заглянуть в яму.

Раскрытый гроб валялся на боку. На серую землю вывалились подушка, погребальное покрывало, крестик, иконка, даже рукописание.

— Вот криворучки, прости господи вас грешных! — гневно воскликнула Ильинична, староста посёлка. — За что ж так с покойницей? И за такое вы с нас тридцать тыщ стребовали?!

Женщина помоложе, которую звали Галина, внимательно всмотрелась в беспорядок на дне ямы, пытаясь определить степень вреда. Её худое лицо вытянулось.

— Соседи мои... а где же Катерина?

Все приумолкли и тоже стали всматриваться.

Действительно: в перевёрнутом гробу тела не было. Облачение было, а Катерина точно испарилась.

Затравленная тишина стояла несколько секунд, а потом взорвалась возмущёнными криками:

— Украли, ироды!

— Куда потеряли, где оставили?!

— Да как же так? В церкви все видели, все подходили целовать...

— Где наша Катерина?!

— Уже и хоронить нормально разучились!

Сотрудники похоронного бюро мотали головами, махали руками и заверяли, что машина от церкви до кладбища ехала без остановок, что они до самого приезда даже не трогали гроб, и зачем им вообще похищать какую-то старушку, у которой даже денег не было.

Жители посёлка ещё долго на них наступали, требовали то показать документы, то поднять гроб, но потом поняли, что работники всё-таки не похитители, разве что попросту раздолбаи.

— Не бюро, а контора умалишённых, — ворчала Ильинична. — Неужели не ощутили, что гроб пустой? Что же это, если человек одинокий, что и хранить его некому, так надо с ним обращаться подобным образом? А перед богом вам не стыдно?

Катерина ведь действительно никому не была нужна. Жила она одна безвыездно на своём участке, никакие дети или внуки к ней не приезжали. Либо бросили, либо и вовсе никогда не было. Кем была Катерина до пенсии, оставалась неизвестным, хотя версии у жителей Трудового были разные: кто-то говорил, что профессором, кому-то послышалось, что врачом, а кто-то считал, что ветеринаром.

С животными у Екатерины действительно всё было хорошо: держала она птицу, кур да гусей, и никогда от неё ни одного цыплёнка или гусёнка не убежало, да и не болел никто. А послушные были, что дрессированные! Катеринины гуси ни на кого не бежали щипать или бить крылом, а куры не забредали на чужие участки.

Если кто приводил к Катерине какую-нибудь опаршивевшую овцу или курицу со сломанной ногой, то возвращался домой уже со здоровым животным. Добрая была Катерина, бескорыстная. Кто чего у неё просил, то и получал. Потому и забеспокоились все, когда она перестала, как обычно, с трудом переставляя ноги, выходить из дома. Ближайший из соседей, Сергей по прозвищу Лещ, зашёл к ней, а она на кровати лежит и не дышит. Кожа холодная, глаза закрыты. Тихо во сне умерла, значит...

Вскрытие не делали, некому было разрешить. Да и чего тут вскрывать: от старости помер человек. Хранились в разбитой тумбочке ордена с Великой Отечественной.

Пусть и откладывала себе Катерина на похороны, но уж больно мало вышло. Не думала, значит, старушка, что так скоро белый свет покинет. Оно и понятно: человек полагает, бог располагает, и лишь свыше известно, как в итоге обернётся. Вот и пришлось всему посёлку скинуться деньгами, чтобы соседку достойно похоронить. Никто не жадничал, никто на Катерину зла не держал.

Хотели доброе дело сделать, а оно вон как обернулось...

— Значит так, — распорядилась Ильинична, — Вот вы здесь оставайтесь, вытаскивайте гроб, а мы ещё раз машину осмотрим и пойдём по дороге от кладбища до церкви. Вдруг эти остолопы её уронили, когда случайно задняя дверь открылась?

Галина пошла с теми, кто решил брести по пыльной просёлочной дороге до окраины города, где и была церковь.

Травы только начали образовывать бурьян на обочинах, потому отчётливо был виден всякий мусор. Но ничего, что могло выпасть из машины, не попадалось. Участники импровизированного поискового отряда во главе с Ильиничной, конечно, понимали тщетность своих усилий, но надо ведь было что-нибудь сделать? А если совсем ничего не выйдет, то придётся вызывать следователей.

Галина отчего-то смотрела не на обочину, а дальше, на спуск к дубраве. И тут ей померещилась... нет, не померещилась: от дороги до дубравы действительно шла свежевытоптанная тропинка. Кто-то, сильно раскидывая ноги в стороны, резко свернул с дороги и побрёл сквозь траву.

Неужели это?..

Галина повернула голову на своих соотрядников: те ушли вперёд.

Впрочем, лучше проверить всё одной. В конце концов Галина могла просто нафантазировать себе.

По силам ли Катерине, пусть и погружённой прежде в летаргический сон, бодро вылезти из гроба, открыть задние двери машины, выпрыгнуть из неё и после таких приключений уйти в дубраву? Даже если она выбралась, то почему в дубраву, а не домой?

Галина почувствовала, как у неё замёрзли плечи.

Нет, лучше проверить и ошибиться, чем не проверить и продолжать об этом думать. Она свернула с дороги и побрела сквозь сорную траву.

За дубравой начинался луг. Прежде здесь пахали и сажали, но после развала Союза всё было заброшено. Теперь здесь только луговую клубнику собирали, коров пасли, да гонял кто-то на этих новомодных квадроциклах.

Никаких людей не было.

"Конечно, я себе навыдумывала, — начала рассуждать Галина, — Неужели действительно Катерина могла быть живой? Конечно, нет, она точно не встала бы из гроба, после смерти пять дней прошло ведь..."

В густой сизо-зелёной тимофеевке лежало что-то тёмное.

Сердце Галины пропустило удар. Но она быстро успокоила себя, что это просто кто-то покрышку бросил. И всё же подошла поближе, чтобы точно... чтобы убедиться... что это не Катерина.

Это была Катерина.

Она выглядела почти так же, как и на отпевании, бывшем около двух часов назад. Глаза завязаны, одежда чистая, но с ней явно что-то было не то. Руки и ноги были сухими, как и всегда, но голова и тело...

Галина почувствовала, что у неё в ушах начинает звенеть, а к горлу подкатывает тошнота. Катерину как будто сдули, или выпотрошили. Череп провалился, грудной клетки точно не было.

Это была Катерина, но с ней произошло что-то ужасное. Что-то необъяснимое, отвратительное. И частью этого отвратительного был тот факт, что тело находилось здесь, в пятнадцати минутах ходьбы от кладбища.

И кажется, сюда оно дошло само.

Или нет...

Галина наконец сумела отойти — нет, отскочить! — от теперь уже точно мёртвого тела. Ноги были точно вата, шум в ушах не умолкал, но теперь сквозь него неожиданно пробился писк, похожий на мышиный.

Сначала Галина решила, что это галлюцинация её мозга, но потом осознала, что у писка есть источник. И сам звук не однотонный и непрерывный, а как будто чья-то речь. Точно полёвки между собой спор завели.

Пищат где-то в небольших зарослях шиповника, который изредка рос на местных лугах и о который иногда можно было очень больно обдереть ногу.

Галина постаралась выпрямиться, потому что до этого её скрутило из-за тошноты. Раз уж она здесь, придётся осмотреть всё. Медленно, почти не ощущая, что нога коснулась земли, женщина подошла к источнику писка.

Их было трое. Размером меньше футбольного мяча. Трясутся и вздрагивают так возбуждённо, точно стоят над тракторным двигателем. Цветные, как желе или мармеладки: один зелёный, второй синий, третий жёлтый. Только внутри плавает что-то мутное, органы должно быть. И пищат между собой.

И вот о чём они пищали.

— ...Не могу включить передатчик, он не работает! — волновался синий.

— А я говорил вам: не перегружайте нашу оболочку, здесь просто нет нужных металлов на запчасти. Такая планета, с другой геологической историей развития, — сообщил зелёный.

— Толку-то? Нам теперь здесь никак остаться нельзя, нас местные бактерии с грибками очень бодро съедят. Только уходить, хотя бы и не на наших кораблях, — сокрушался жёлтый.

Синий, воюющий с передатчиком, наконец сдался.

— Мои полномочия исчерпаны. Будем ждать подмоги. Кончились наши исследования с применением десанта.

Зелёный затрясся всем желейным телом:

— Мы в тысячах световых лет от дома и в сотнях от ближайшей межсистемной станции, ты какую помощь планируешь ждать и сколько?

А жёлтый ничего не сказал. Жёлтый обнаружил, что Галина наблюдает за ними, не понимая ни слова. Вслед за жёлтым на Галину обратили внимание два его товарища.

Женщина не могла понять, чем именно обратили на неё внимание трое мармеладок: фоточувствительными ли клетками или какими-нибудь невидимыми для человеческого глаза отростками с подобием глазных яблок. Она просто пронзительно завизжала.

Зелёный и жёлтый сплющились к земле, точно стараясь в ней раствориться, один сказал другому:

— Видишь, без оболочки здесь нельзя, мы среди них и часу не протянем.

А синий аж подпрыгнул, но не от ужаса, а от радости:

— Передатчик заработал! Видимо, триггер от превышения порога громкости! Теперь на МКС, а дальше автостопом до края Солнечной системы, а там уж до базы параподией подать!

Крик Галины оборвался. Она попыталась прийти в себя.

Возле шиповника никого не было.

Женщина ещё долго оставалась на месте, то ли набираясь смелости, то ли выжидая.

Сделала шаг вперёд, чтобы получше рассмотреть то место, где до этого были пищащие желе. Там ничего не было, только трава слегка примята. Совсем слегка. Её могли примять и полёвки, и перепела, и вороны...

Это всё неправда, это всё померещилось, это всё неправда, это всё померещилось...

Тело Катерины было в том же опустошённом состоянии.

Галина медленно поднесла руки к вискам.

Если это правда... Если Катерина выбралась из машины... А до этого она умерла... нет, до этого она отключилась...

Если эти трое желе были Катериной, а та Катерина, что все они знали, была оболочка...

Столько лет, обманывать людей столько лет...

Нет. Так не бывает.

Но Катерина перед ней здесь, а не там, куда её положили, причём и при Галине.

Женщина смотрела на смятую старуху, и внезапно поняла, что больше не ощущает отвращения. Только грусть. Только обиду из-за того... что всё было так.

Но, в конце концов... Когда человек умирает, от него по сути тоже остаётся только оболочка. Жизнь угасает, как догорающая лучина, и душа, если она существует, уходит из тела. Куда-нибудь в космос, как инопланетяне.

Значит, Катерина мертва также, как и остальные люди, которых больше нет с нами.

А это значит, что ей есть место рядом с остальными.

Что они могут с ней проститься по-настоящему.

Кем бы она ни была на самом деле.

Галина достала телефон.

— Алло, Наталья Ильинична?..

2. Цифровой талисман

У меня есть цифровой талисман. Это карась Микула, которого мне тогда давно, ещё в классе пятом, нарисовал в "самом настоящем Фотошопе" Игорь. Нарисованный Микула очень яркий, неровно залитый рыжим, с глазами, находящимися на разных уровнях, а плывёт он по вырвиглазному градиенту озера. Настоящего карася Микулу я уже не особо помню: игрушка потерялась, когда мы переезжали. Всё, что сохранилось из детсадовских лет — фото, где я с Микулой на горшке. Не самый лучший вариант сохранения памяти о друге детства.

Поэтому Микула у меня остался только на той картинке, которую мне нарисовал Игорь.

С Игорем мы давно не общаемся: сначала он перевёлся в другую школу, а потом у него появились свои друзья. Не скажу, что я забыл о нём, но подозреваю, что он стал другим человеком. Прошло уже достаточно много лет, а мы были детьми и занимались дурацкими детскими вещами вроде попыток в Фотошоп и аркадных компьютерных игрушек с плохой графикой.

А карась Микула остался. Однажды я прикола ради распечатал его на кружке в одном из многофункциональных копицентров. Так у меня появилась любимая кружка. Другие мои кружки от чего-то вскоре побились. Ну как скоро: в течение пяти лет. Так и осталась у меня кружка с Микулой. Микула на ней, правда, сильно побледнел и перестал быть таким ярким.

Микула же стоит у меня на аватарке в нескольких сайтах и соцсетях. Мои новые друзья с неё угорали. Не знаю, зачем я его поставил. Наверное, потому что ни у кого больше нет такого карася Микулы. И потому что это настолько плохо, что даже хорошо.

Микула стоит у меня и на обоях в телефоне. Там он, конечно, приглушённый, иначе я бы не видел ни одного ярлыка. Это его пятый телефон, если не шестой.

Ещё карась Микула у меня фоном на клавиатуре стоит. Его почти не видно, но я знаю, что он там есть.

Карась Микула умудрился пережить и настоящего друга, и окончание школы, и первую любовь, и распад старой компании приятелей, и моё окончание универа, и провал на первой работе. Я менялся, а карась Микула оставался всё таким же странным, кривым и ярким.

Иногда я думаю о том: это так странно, что из множества вещей в моей жизни постоянной осталась почти только эта дурацкая картинка. Вспоминаю, как нам говорили, что в интернете всё потеряется и лучше хранить всё в материальном мире.

Многое изменилось. А карась Микула остался.

А если учесть, что он уплыл в виртуальное пространство и находится даже по поиску в браузере, подозреваю, что Микула останется и после меня. И после тех, кто останется после меня. До тех пор, пока будет жив мир цифры.

Кривой и яркий карась Микула, которого мне нарисовал Игорь в пятом классе на память о моей любимой игрушке, которая потерялась при переезде.

3. Дубликаты

Андрей Лютня — тощий и долговязый подросток с длинными русыми патлами и в униформе с чужого плеча, зато в настоящем взрослом лабораторном халате и сплошных защитных очках — бежал по коридору блока исследований, звонко топая поношенными кроссовками, напечатанными на 3д-принтере из переработанного пластика. В руке он сжимал две драгоценные вещи: флешку на несколько терабайт и первый ключ от лаборатории, который давал доступ ко входу по ДНК-паспорту. Двойная защита, без этого дверь не открыть, разве что ломать. А ломать жалко: красивая дверь, градиентная, изолирующая.

Так-то Андрею в силу возраста, когда способность к познанию наивысшая, положено было учиться. Он и учился — онлайн через многочисленные виджеты и планшет, иногда у какого-нибудь специалиста, но часто самостоятельно. Трудно каждый раз ходить в новую школу, привыкать к чужим людям и адаптироваться к социуму, если постоянно кочуешь с планеты на планету, причём часто эти планеты не имеют городов, лишь базы. Детям там не место. Взрослым некогда ими заниматься, у них работа за световые годы от родного дома.

Поэтому теперь Андрей ещё и помогал матери, главной виновнице своих скитаний по обитаемой вселенной — работал лаборантом. Дело у него было пока несложное: отобрать образцы грунта, сделать вытяжку, посеять на чашке Петри при помощи шпателя Дригальского — и в термостат. А там умный глаз автоматической системы определит, что это за бактерии или грибки и имеет ли смысл что-то рыть в этом месте. Мать надеялась, что рано или поздно начнёт стабильно выкачивать ресурсы из недр экзопланет, но пока её проекты были недолгими. Тем не менее многие шли за ней — любое изучение чужих миров могло пойти на пользу. Пусть не всегда практическую, однако никто не знает, когда пригодится знание... а например о том, что кора планеты Аспер-8 образована преимущественно базальтом и в ней много железа и серы, что было довольно нетипично для космических тел её типа? Экзопалеогеологи считали, что бо́льшая часть поверхности этой планеты в прошлом была покрыта океаном, на дне которого были множественные разломы, и у таких подводных гейзеров жили железо- и серобактерии.

На чашках, кстати, они выросли. Андрей очень гордился, что принимал участие в этом эксперименте.

Впрочем, его ещё интересовали те бактерии и грибки, которые жили рядом с людьми: в палатках, под куполом базы, в скафандрах и защитных костюмах, на одежде, на обувной подошве, во рту, на волосах, под ногтями в конце концов. С недавних пор он стал вести свою коллекцию бактерий с разных мест. Из-за чего стал куда тщательнее мыть руки.

Но сейчас он не думал ни о бактериях, ни о руках, которые вообще-то всегда грязные и их ничем таким не отмыть, чтобы навсегда избавиться от всех бактерий. У него была очень важная флешка, где хранилась информация обо всех проектах матери за последние пару лет: координаты, цели, результаты и — самое главное — бюджет. Особенно сметы. Андрей знал, что предпринимательница-колонистка неверно отчитывается о расходах и скрывает это от ряда нанятых специалистов. Но какой сын не заступится за мать?

Не то чтобы это была единственная флешка вообще, однако проблема была в другом: это была единственная флешка, которую могли отжать, чтобы смотаться с ней в космопорт и оттуда прямиком к варп-вратам.

Если альтернативно инициативный человек сделает всё быстро, то успеет и на корабль, и на врата, и его уже не догонят. Так что у него оставался последний час, чтобы забрать флешку, а по сути — сдать свою начальницу со всеми потрохами и бактериями внутри них.

— А ну стой, ксенобиотик несчастный! — гремела ему вслед на общем английском, пусть и со слэнговыми словечками, Вики Вудпайл, техноэколог. Это была коренастая рыжая женщина, усыпанная, точно песком, веснушками. Характер у неё был как у кабана: если всё тихо, то её почти не слышно, но как что-то начинает происходить, она идёт в атаку. Вот и теперь решила снискать внимания, а заодно увеличения ценника на свои услуги, сдав семейство Лютней под предлогом того, что они некомпетентны и не заботятся о тех, кого нанимают. А в космосе, особенно за пределами Солнечной системы, важен каждый человек, если он угоден государству и умеет работать, так что аргумент весомый.

Андрей пусть и был угловатым и неуклюжим, зато юным и быстрым, но главное — привыкшим преодолевать разномастные препятствия на своём пути практически не сбавляя скорости.

Так что его бегство от техноэколога-кабана успешно продолжалось уже минут двадцать. Но рано или поздно это закончится, потому что Андрей уже устал. Взрослых — точнее, "своих" взрослых — поблизости нет, и он слышал, что Вики закрыла дверь блока. Так что рано или поздно женщина просто прижмёт его к стенке и вырвет флешку из ослабевших пальцев. Потом быстро выйдет из блока, сядет на трак и укатит через пустошь в космопорт. Андрей, конечно, позовёт кого-нибудь из, например, геодезистов, геологов или шахтёров, но пока он добежит, пока за Вики организуют погоню... А поскольку до этого техноэколог Вудпайл вела себя тише воды и ниже травы, Андрею ещё и не сразу поверят.

Единственный способ уйти — спрятаться в микролаборатории, к которой у Андрея как раз доступ есть, а у Вики нет: другая зона ответственности.

Но чтобы попасть туда, бежать надо в противоположное крыло, лестница только там. А это означает, что Андрей скорее упрётся в тупик, чем проскользнёт мимо Вики.

— Хватит дурить, там дальше ходу нет! Просто по-человечески отдай мне флешку, твоя мать закон нарушает! — Вики даже не запыхалась. Реально женщина-кабан, её не одолеть.

Андрей это и сам понял, когда забежал в коворкинг. Помещение просторное, но бегать по кругу долго не удастся. К тому же ноги уже плохо слушаются и мышцы агонизируют от молочной кислоты.

Лучше бы он занялся спортом, а не наукой...

— Ну всё, парень, — Вика, сбавив шаг, приближалась с мрачным торжеством. — Гони флешку и отдыхай. Ведёшь себя как маленький ребёнок, космочёрт бы тебя взял. Твоей вины во всём этом нет, просто пойми: людям нужна справедливость.

Андрей тоже сбавил шаг, потом остановился. Людям, может, и нужна справедливость, но Андрею нужна мать.

Не только ему, конечно, но...

Но здесь он один.

Вики подошла вплотную и попыталась схватить подростка за плечо, тот увернулся и стал к ней лицом.

— Вы просто скандала хотите! Тут же ничего не происходит, вот и хотите скандала!

Большой веснушчатый нос дёрнулся.

— Чёрт, парень, ты просто ничего не понимаешь. Дай флешку и возвращайся к своим козявкам в чашках.

— Серобактериям, — с ноткой снобизма поправил Андрей. Неожиданно его лицо из обречённого стало каким-то радостным, но Вики не придала этому значения. — Вот вы же эколог, а значит биологию изучали, должны знать!

Женщина осклабилась и сделала шаг вперёд.

— Не учи учёного, получишь леща копчёного! Мне ремень достать или подзатыльника хватит?

Андрей отступил, почти прижимаясь спиной к стене.

— А в декларации говорится о недопустимости применения физического насилия к детям!

Вики даже фыркнула:

— Тю! Ты уже большой парень, в твои годы можно и морду получить!

Неожиданно юный микробиолог замахнулся левой, пустой рукой. Вики была не робкого десятка, но машинально отшатнулась. В этот же момент Андрей кинул ключи и флешку, которые были пристёгнуты к одному кольцу, куда-то техноэкологу за спину.

— Ты серьёзно? — опомнилась женщина и развернулась, чтобы подобрать флешку.

И тут она поняла, что допустила большую ошибку: не проверила одного человека.

Человека, который вроде бы должен мотаться на челноке далеко за пределами базы. В целом не самого надёжного сотрудника, если вообще можно было назвать его сотрудником. И далеко не самого сильного. Однако этот человек относился к тем, кто наверняка бы постарался вставить в колёса не то что палки, а целую сваю.

Перед нею в коридоре стояла точная копия Андрея, но одетая не в униформу, а в синтбрезентовые штаны, водолазку и курточку, с массивными сапогами на ногах. Те же патлы, те же черты лица, те же глаза и улыбка, то же телосложение, разве что покрепче.

Это был Матвей Лютня. Один из немногих людей, являющихся полными клонами.

Либо клоном был Андрей, а от Матвея взяли клеточное ядро...

Неважно.

Главное, что их было двое и что Андрей обманул её, отвлекая беседой, пока его больше чем брат, который, как оказалось, остался на базе, спешил на помощь.

Крепко сжав флешку и ключи, Матвей, бодрый и весёлый, припустил к лестнице в противоположном крыле. Вики так-то была против насилия к детям, но этого демона просто мечтала вздуть за всё хорошее, которое остальные ему спускали.

— А ну стой, мелкий ты бандит! — она побежала за ним, а за ней из последних сил побежал Андрей.

В отличие от двойника, Матвей предпочёл прокачивать мозг и остальное тело в равной степени. Он учился управлять разными транспортными средствами, учился стрелять, даже освоил резьбу лазерным лучом. И поэтому Вики, которая до этого бегала за Андреем, точно не смогла бы его догнать.

Марш-бросок по узкой пластиковой лестнице был быстрым, и вот уже Матвей стоял возле двери в лабораторию с уже открытым индикатором для приложения ДНК-паспорта. Вики застыла в пятнадцати шагах от него, слыша, как тяжело дышит ковыляющий за ней Андрей.

Матвей высокомерно заложил руки за спину и смерил женщину оценивающим взглядом. Очень нагло для подростка.

— Вот по тебе точно плачет исправительная колония, — процедила сквозь зубы техноэколог. — Ты эту дверь не откроешь, так что... вы оба — флешку отдали и марш учить уроки! Вы растёте в недопустимых для растущих организмов условиях, я про это тоже упомяну! И вас отправят в интернат!

— О-о-ой! — протянул Матвей. — А что же мне, к чёрным дырам, делать? Бедный я, бедный! Ещё и брат у меня паразит...

Он быстро махнул правой рукой вперёд. Но Вики успела сообразить, что выпад ложный, как и у Андрея, поэтому подскочила в противоположном направлении — влево.

Приём сработал — Матвей действительно швырнул брату связку, но женщина её перехватила.

— А вот помехи вам!

Она посмотрела на добычу.

Лицо её вытянулось: в руке было только кольцо и дурацкий брелок, а ключа и флешки не было.

Этот мелкий хулиган открепил оба драгоценных предмета, пока держал руки за спиной! Вот же космопортовый карманник!

— Эй!..

Вики увидела только захлопнувшуюся дверь.

Замок снова был заблокирован. Ключ оказался внутри, как флешка. Изнутри глухо донёсся спешный топот: Матвей явно торопился что-то сделать.

— Но... как? — Вики стыдно было это признавать, но её обвели вокруг пальца. И она не могла сообразить, каким образом можно было обмануть один из самых надёжных видов замков практически за секунду.

Из-за спины донёсся хриплый смех Андрея.

Краснеющая от злости женщина обернулась на него.

— Что всё это значит, радиационное ты убожество?

Андрей устало качнулся в сторону.

— Я и Мэт ведь не близнецы, а двойники. Клоны. Копии. Отражения. Дубликаты. И паспорта наши идентичны, нам всё можно оформлять на себя по одному разу. Очень удобно, кстати.

Подросток всё-таки сумел гордо приосаниться, хотя колени у него тряслись как желе в кабине пилота.

Вики смотрела на него. Потом на запертую дверь. В её голове начало закипать. Отчего-то она начала трогать на левом запястье наруч — персональный мини-компьютер, заменивший смартфоны и многие сенсорные планшеты.

Андрей медленно закрыл глаза и, ссутулившись, опустил голову, считая, что всё уже закончилось. Вдруг Вики мгновенно оказалась прямо над ним.

— Ах! — Подросток подскочил и случайно задел техноэколога по лицу. По крылу эхом разлетелся хлопок от пощёчины.

— Ой, простите, я нечаянно... — Андрей попятился назад, но женщина схватила юного микробиолога за ухо и вывернула раковину так, что несчастный запищал от боли.

— Нечаянно старших по лицу не бьют! — злорадно ответила Вики.

Тут Андрей понял, почему она что-то набирала в наруче: включила камеру и сняла его удар. Теперь камера уже не записывает: у Вики есть доказательство, что будущий потерпевший, кем станет он, если выживет, начал первым. А превысить самооборону для Вики не так страшно, если она получит флешку. У неё и так почти не осталось времени.

— Эй, клонированный! — закричала она в сторону двери. — Если не откроешь и флешку не отдашь, твоему братику очень некосмически будет!

С той стороны промолчали, потом глухо ответили:

— Ой, боюсь! Что обосрусь!

Вики засопела. Не понимает мелкий бандит, что тут никто не шутит.

Она быстро перехватила Андрея за руку и вывернула уже её, поставив подростка на колени. Послышался пока ещё негромкий хруст, зато куда более громкий писк.

— Сдавайся, или ему будет ещё больнее!

— Да мне по планетоиду, — также неопределённым голосом ответила дверь.

Вики толкнула ногой Андрея, и тот упал на холодный, залитый синтетическим покрытием пол. Женщина придавила его коленом и сильнее выкрутила руку. Послышался уже вопль.

— Я сломаю ему руку, если ты не откроешь.

— Ломай-ломай, мы миллиардеры-колонизаторы! — Очевидно, Матвей вообще ничего не мог воспринимать всерьёз. Неудивительно: этих двоих вообще никто не воспитывал. Они, кажется, даже психологический осмотр не проходили.

— Вот как тебя любит твоя генетическая копия! — по-маньячески сообщила техноэколог Андрею, а затем снова прокричала в сторону двери: — Считаю до десяти, и твой брат испытает сильную боль из-за тебя! Раз! Два!

— Три-четыре, раз-два! — ответили из-за двери.

— Три! — не унималась Вики.

— ...Ста! — последовал ответ. — Соси у программиста!

— Четыре, пять, шесть! — быстро проговорила техноэколог и крепче сжала и без того синеющую руку Андрея. Тот находился в коленнопреклонной позе, придавленный коленом, и не пытался сопротивляться. Впрочем, уже и не кричал, максимум шипел от боли.

— Семь! Восемь! — считала Вики дальше.

— Восемь на семь, семь на восемь! — Матвей опять шутил.

— Девять! Слышишь, девять! — Вики перехватила руку Андрея у запястья и сдавила его, послышался хруст. Андрей, впрочем, не издал ни звука.

— Какой же упрямый у тебя брат... — прошипела Вики, осознавая, что придётся либо отступить, либо сделать что-нибудь весьма ужасное, чтобы Матвей сдался.

Выжидать времени не было: в блок рано или поздно кто-нибудь войдёт, да и корабль из космопорта улетит...

— Слушай... как там тебя, Эндрю? — обратилась техноэколог к Андрею. — Скажи своему брату, чтобы отдал мне флешку, и тогда я тебя отпущу. Иначе я действительно сломаю тебе руку. В наше время это пустяковая травма, просто будет больно.

Андрей молчал, повернув голову вбок и лёжа правой стороной на полу. Он слушал. Слушал, как внизу гремит топот дюжины ног.

Вики этого не слышала.

— Эй, мелочь! Я не шучу! Через пять секунд точно ломаю руку! Раз, два...

Они уже на лестнице...

— Три, четыре...

Почти поднялись...

— Пять!

Андрей показалось, что сейчас ему руку с мясом оторвут. Но Вики ещё блефовала: надеялась, что Матвей откроет дверь.

Но оттуда донеслось:

— Шесть, семь, восемь, девять, десять...

Счёт продолжился дальше. Вики услышала, как Андрей с облегчением выдохнул.

Слишком поздно поняла, почему: за её спиной выбежали из лестничной клетки несколько молодых парней и девушек из специалистов, которых возглавлял... Матвей. Он был весь в чёрной грунтовой пыли и сильно хромал: левая коленка была разбита.

— Стоять, бояться! — хрипло завопил он, целясь в техноэколога ключом от микролаборатории, точно пистолетом.

Специалисты быстро сообразили, кто прав, а кто виноват, а потому быстро схватили Вики под руки.

— Эй, что это за самоуправление? — попыталась отговориться та. Вырываться из шести крепких рук было проблематично. — Я из группы экспертов, а эти молодые необразованные люди сами на напали!

— Нападёшь на вас, как же! — засмеялись в ответ. — А флешки-то на рабочем столе нет, хотя эксперты за информацию ответственность несут!

Оставив взрослых самостоятельно между собой разбираться, Матвей приковылял к Андрею и спросил того уже на русском:

— Эн, ты жив?

Андрей с трудом поднялся и осторожно размял руку, которую ему чуть не сломали. После чего пощупал горящее раздувшееся ухо.

— Процентов на семьдесят. А ты?

Матвей обворожительно улыбнулся. Как всегда, что бы с ним ни происходило до этого момента.

Андрей оглядел его.

— Ты положил флешку на стол и сиганул из окна? С третьего этажа?

Матвей кивнул, поджимая больную ногу.

— Я как ты, ты как я, вместе мы Лютня: одна музыка, две струны.

— Струна порвётся — и музыка закончена, — продолжил их клятву Андрей и нервно засмеялся. — Ты псих!

— А то ты меня, к чёрным дырам, не знаешь! Вот что булки болят, это уже обиднее.

Андрей слышал, что за дверью голос, который Вики приняла за речь Матвея, продолжал считать секунды.

— Давай зайдём в лабу, там есть аптечка.

— Мне не больно! — гордо заметил Матвей, однако старался не ступать на левую ногу.

— Я знаю, как тебе не больно! — хохотнул его брат-двойник.

— Ну это только потому, что я позволяю тебе обо мне заботиться, иначе наш счёт героических движений сильно бы перекосился в мою сторону!

Они снова открыли лабораторию. На полу лежал планшет, в который Андрей заносил данные, там был включён виртуальный помощник, который и отвечал Вики на протяжении пары минут, достаточных для того, чтобы Матвей успел позвать на помощь.

— Я там ещё диктофон включил, — сообщил он Андрею. — Так что эта рыжая дочирикалась!

— Ловко ты, — похвалил Матвея брат и подошёл к лабораторному столу, где лежала флешка. — Надо её форматировать.

В ответ раздался полуистерический смех:

— Хочешь, чтобы тебе наконец-то влетело от мамы за дело?

Андрей задумался, посмотрел на Матвея.

— Нам и так из-за неё досталось, там же смета...

Матвей бодро подошёл к столу, схватил флешку и спрятал её в кармане куцой курточки, в которой обычно катался на челноке.

— Здесь целая папка с 4д-фотками, где мы изображаем балерин, а ещё полноразмерные видео наших покатушек с Юноны-7. Если ты это сотрёшь, я сам тебе руку сломаю! А сейчас найди уже эту аптечку, на моей коленке бактерии уже Атлантиду построили!

—————————

Андрей и Матвей Лютня — персонажи повести "Четыре струны Лютни", в рассказе продемонстрирован эпизод из их отрочества. Прямого отношения к повести рассказ не имеет, но мир тот же.

4. Звонок от мертвеца

Мой телефон, лежащий на столе, зазвонил. Это мне не понравилось.

У меня выходной. Я никуда не иду. Стою у окна кухни и никому не мешаю. Зачем мне звонить?

Я поставила на подоконник полторашку отстойной воды, из которой поливала своих детей, дифенбахию и амазонскую лилию, и посмотрела на включившийся экран.

Номер незнакомый. Это мне ещё больше не понравилось. С незнакомых номеров обычно звонили либо спамеры, либо мошенники, либо и те и другие одновременно, которые называли себя Светлана или Марина и принадлежали к какому-либо оператору сотовой связи.

Можно было подождать, когда звонок сам сбросится, но звонивший был упорным.

Пришлось брать трубку.

— Алло? — буркнула я.

В трубке защёлкало, как будто динамик обо что-то потёрся.

— Та-а-ась? — наконец прозвучало мне в ответ. — Ты?

— Ну я, — Чуть не плюнула, честное слово. Голос такой, будто звонит кто-то пьяный. Как можно нализаться в час дня?

— Эт-то Мак-кс-сим... — ответил телефон.

Я чуть не завершила звонок в ту же секунду.

Максим, мать его в УФСИН! Я надеялась, что больше никогда это имя не услышу. Познакомились на "Дайвинчике", он сразу настоял на личной встрече, во время которой устроил истерику, что мне сразу не понравилось и я ушла. Он звонил мне. Писал. Требовал встречи. Я везде его блокировала. Он звонил и писал с других аккаунтов и сим-карт.

Потом нашёл, где я живу. Стоял, блин, у подъездной двери, я выйти боялась, приходилось ментов вызывать, говорить им, что меня мужик преследует, названивает постоянно и всякое такое.

Звучит смешно, но на деле кошмар. К счастью, это не продлилось долго, всего месяца четыре, а дальше этот придурок исчез из моей жизни, как и другие бывшие.

И вот — нате, хрен в томате — нарисовался!

— Чего надо? — зачем-то решила вести диалог я. Из любопытства, наверное. Всё-таки это было два года назад, а он, получается, всё это время помнил мой номер. Хотя стоп, я же его поменяла...

— Та-а-ась! — снова произнёс Максим. — По-омнишь, я г-говорил... тебе, чт-что буду... лю-любить тебя... до самой с-смерти? А?

Помню. Конкретно это не помню, но помню, что он говорил мне всякий бред. Что я вечно буду его, что наш союз самой судьбой предначертан, что я зря его обижаю, что я самая прекрасная на свете, что мне нельзя убегать или сомневаться. Много всяких опасных для мозга вещей.

Это было. И это должно было остаться в прошлом. Зря я взяла трубку.

— Макс, я блокирую твой номер.

— С-стой! — просипел Максим. — По-помнишь?

— Помню, — кивнула я. — Не звони мне больше.

Ответ был неожиданным.

— Б-больше... н-не буду... Н-но... ты помнишь... любить т-тебя до с-самой смерти?

Я устала закатила глаза и убрала телефон от уха. Красный кружок на белом экране выглядел как мишень, куда нужно попасть. Попасть и забыть навсегда этого маньяка-идиота.

— Н-ну так в-вот... Я люблю тебя и п-после смерти! — последняя фраза прозвучала почти чётко. — П-пос-сле с-смерти!

Максим в трубке засмеялся, это больше походило на кашель туберкулёзника.

— Иди нахер, — поставила точку я и бросила трубку. Тут же внесла номер в чёрный список. — Нахер.

Я убеждала себя, что меня это нисколечко не трогает, но на самом деле моё сердце бешено билось. Несправедливо. Неужели мало моей крови было выпито, неужели мало нервов потрёпано?

Мир несправедлив к женщинам...

Или это я дура...

Ну и к чёрту!

Положила телефон на кухонный стол и вернулась к поливу. Тропические у меня друзья, воду любят.

Закончив, я добрала в бутылку воду из-под крана и поставила за тумбочку — пусть отстаивается, гидрокарбонаты осядут.

Почему-то мой мозг решил залипнуть в окно.

И чего я там не видала?

Ну осень. Ну листья вяза раскрасились в пятьдесят оттенков жёлтого, начиная с лимонного и кончая охрой. Ну прыгают по облысевшим ветвям черноугольники галок. Каждый год одно и то же. Но мы всё равно ведёмся на это, всё равно смотрим на становящееся серо-прозрачным небо и медленный медно-золотый дождь листьев. А потом кутаемся в свитера, варим кофе в турке и, завернувшись в плед, смотрим с кем-нибудь фильмы.

Эта осень будет другой. Со мной никого не будет. Никого, кто понавесит мне на уши лапши, займёт денег и бросит. Или кто будет преследовать меня хлеще чем тот маньяк в "Крике". Меня вполне устроит одинокая осень. Лучше так, чем с кем-либо из этих идиотов.

Не приходите ко мне и не звоните, пожалуйста. Исчезните из моей жизни навсегда.

Люди по улице шли не спеша, в пока ещё лёгких курточках. Кто-то с детьми, кто-то один, кто-то — тьфу! — парочками...

Тут среди обычных пешеходов, на подходе к моему дому, я заметила одного человека, который странно шёл: шатаясь и волоча ноги, но не как пьяный, а как будто они у него плохо работали. Он размахивал руками, чтобы держать равновесие, в одной руке был телефон. Одет в костюм, точно школьник-выпускник, но почему-то весь в земле, а кожа какая-то синюшная, местами даже... лопнула?

Это костюм зомби? Но до Хэллоуина ещё далеко, да и не колядуют у нас...

Неожиданно костюмированный парень поднял голову вверх. Посмотрел в окно. В моё окно. На меня.

Криво улыбнулся гнилым ртом.

Максим!

Вот же... хренов шутник! Ещё и нарядился в зомби, да так натурально, точно его на новый сезон "Ходячих" гримировали.

Всё, я точно звоню в полицию! Это уже ни в какие ворота не лезет!

Я схватила телефон не с первой попытки, руки дрожали. Но удержала, в тот самый момент, когда он завибрировал.

Это было сообщение от МЧС.

Я попыталась его прочитать, но буквы отчего-то плыли перед глазами.

"Заражение... биотехническое предприятия у кладбища №4... просьба немедленно покинуть улицы... контакт может быть опасен..."

Ничего не могу понять.

Читаю ещё раз, и снова, и снова, и мне всё больше кажется это какой-то тупой шуткой. Какое заражение? Какое кладбище?

Я не выдерживаю и спрашиваю у Яндекса.

Потом включаю телевизор. Там экстренный выпуск.

Минут за десять я проверяю просто кучу источников чуть ли не одновременно. И в моей голове наконец-то складывается картина: люди — на улицах, на работе, дома — получают подобное сообщение или послание от диктора, начинают оглядываться, и вдруг замечают, и вдруг до них доходит, и вдруг начинается и паника, и бегство, и крики. Прямо сейчас. Прямо сейчас всё начинается. Если это шутка, то её долго не забудут. Но это не шутка. Мы уже не раз слышали, что зомби-апокалипсис возможен из-за распространения прионов и что нам лучше кремировать мёртвых.

Кто же знал, что начнёт это наш город...

Во что это выльется? Наверное, это будет похуже пандемии, но это будет в отдельно взятом районе, где мы живём, и...

...и неизвестно, что будет с нами.

Зачистят?

Наверное.

Мы все умрём.

И я умру...

Блин. Обидно.

А Максим...

Я проверила. Это невероятно для меня, но я нашла последнюю из его страниц. Он был в сети год назад.

Это костюм, в котором его хоронили. Он был на том кладбище, он выбрался из-под земли, как и остальные, потому что на этом месте из-за очень плотной породы сильно глубоко не опускают, жители даже ворчали из-за этого.

Он позвонил мне и сказал, что любит и после смерти. Дошёл до моего дома. В это время дверь в подъезд открыта, чтобы проветривать вонючий подвал.

Я сидела на кухне неподвижно и слушала, как ко мне ломятся, беспорядочно молотя полусгнившими руками.

Наверное, в конце концов щеколда не выдержит...

5. Лестница в пустом доме

София решила, что этот дом выглядит наименее пострадавшим, а значит, ступеньки не ухнут вниз прямо под её ногами.

Впрочем, даже если панелька мгновенная рассыпется в прах, девушка не умрёт. Она успеет испугаться и её снова куда-нибудь выкинет, протащит сотней невидимых рук через туннель пространства-времени, или же только пространства, неважно. София не физик, тем более не квантовый физик, она обыкновенный врач. Наверняка специалиста восхитило бы то, что с ним происходит, как он теряет адекватный контракт с окружающими предметами, как его рука проходит сквозь стену и её пронзает тысячеиглой болью, отдалённо напоминающей судорогу, невралгию или туннельный синдром, как мир перестаёт казаться реальным, как перестаёт иметь смысл социализация, эмпатия, большинство полученных навыков, материальное благополучие.

Быть может, увлечённый эксперт по жизни, мультивселенным, и вообще, как бы оно там ни называлось, легко отказался бы от семьи, друзей, родного дома и вообще всего привычного мира, чтобы узреть другие варианты реальности и никогда не задерживаться ни в одной из них. Как в тех фильмах про множественные миры.

Быть может...

Человек есть продукт общества, от рождения и до смерти. София лишилась этого общества. Точнее, это общество лишилось её. Элемент вне любой системы, девушка не могла как либо влиять на реальность. И всё же стать бродягой без крыши над головой и воровкой всякой мелочи, чтобы не умереть от голода и отсутствия лекарств, это не то что не помешало, даже помогло. Тебя никто не видит и рука может проходить сквозь стены. Так же как и нога случайно может проходить сквозь пол. Надо очень хорошо управлять своим телом, думать о каждой из своих конечностей ежесекундно. Это сильно утомляет, но иначе можно провалиться на метры под землю. И будет ли смерть мгновенной или медленной и мучительной, неизвестно и пробовать не хочется.

Но, честно говоря, это и не жизнь. Постоянные скитания и вылетания через пространство — это не жизнь. Это бессмысленное выживание ради ничего.

София слышала про этот остров, когда смотрела тревел-передачи, и он очень её впечатлил. Как выяснилось, в этой реальности он тоже существовал. Хасима — когда-то чуть ли не самый густонаселённый уголок на планете, а ныне город без жителей. Он находился всего в семнадцати с чем-то километрах от Нагасаки и своей формой напоминал военный корабль. Здесь добывали уголь — до тех пор, пока он не кончился и все шахты с заводами не закрылись. Школа, магазины, многоэтажки, госпиталь, детская площадка, пара красивых частных домов — всё было пустым и обветшалым. Точно картинка, которая упала в грязную лужу и размылась.

В мире, где София родилась и откуда её выкинуло в многопространственное одинокое бродяжничество, остров пустовал около полувека, но потом туда стали пускать туристов. Здесь, кажется, время текло немного по-другому: здания казались новее, и некоторые плакаты с иероглифами ещё не выцвели. Но каменные джунгли уже потихоньку начали замещаться джунглями настоящими, зелёными.

Вот и на крыше девятиэтажки раскинулся сад.

Поэтому София хотела подняться до самого верха по пыльной лестнице в пустом доме — поглядеть на него. Посидеть в его тени, хотя и так было не особо солнечно. Окинуть взглядом свой новый дом на ближайшие... быть может, сутки, или двое, или неделю, или месяц, или полжизни.

Пустой остров. Вымерший город. Место Никого для девушки Нигде, для жизни Никогда, с девизом Никак.

С одной стороны, не придётся так остро ощущать свою изолированность от общества, чувствовать себя лишней абсолютно везде, вечной чужестранкой, которая зачастую не понимает не только языка, но и простейших сигналов: в каких-то мирах у людей сложились другие жесты для "да" и "нет", где-то переходили на красный сигнал светофора, где-то пешеходы шли по центру улицы, а автомобили по краям. А где-то женщинам нельзя было ходить с непокрытой головой.

Софию, конечно, не замечали, либо относились к ней как к оптической иллюзии, но иногда у девушки устанавливался контакт с каким-либо предметом, и автомобиль всё же мог её сбить, пусть и не всегда.

На этом острове можно было отдохнуть от шума, который пронзает насквозь, и от чужих движений через собственное тело.

Одно было плохо: нечего есть. В рюкзаке есть запас, но он иссякнет рано или поздно. Но это ничего, всё ничего. В конце концов она вполне успешно выживает, уже три месяца.

А когда станет совсем невмоготу, можно подняться на крышу. Спускаться на своих двоих не обязательно. Вертикально вниз куда быстрее, и останется только надеяться, что, даже если тело пройдёт сквозь асфальт, его рано или поздно раздавит.

Но не сейчас, не сейчас. София ещё хочет немного побороться.

Хочет немного побороться и всё-таки пройти каждый из пролётов.

Надо думать о ноге. Очень хорошо думать о ноге: как она касается ступеньки, чуть-чуть проваливается в пыль, но дальше там бетон. Надо ступить на бетон. Вот так... Теперь следующая ступенька и другая нога.

София доползла до седьмого этажа и сильно устала. Вытащила из рюкзака стопку газет, положила их прямо на пол и села.

Вверху светло. Внизу мусорно. Вокруг такие же серые дома без стёкол, больше похожие на огромные прямоугольные тёрки.

Когда не думаешь о своём теле, в голову начинают лезть всякие другие мысли. Как правило, ужасные. Поэтому София сосредоточилась на своих бёдрах: они должны лежать на горизонтальной поверхности, а не проваливаться в неё. Должны лежать...

Может, Софии поспать? Прямо здесь. Она не привязана больше к каким-либо ориентирам. Может делать всё что захочет и когда захочет.

Поэтому девушка подтянула к себе колени и опустила на них голову.

Ей действительно удалось поспать около двух часов. Проснулась она оттого, что ощутила чьё-то присутствие.

В целом в этом не было ничего страшного. Люди, птицы, животные, насекомые... Для них для всех здесь нет никакой Софии. Они могут пройти сквозь неё, сесть там, где она сидит. Они ничего ей не скажут. А София может хоть пополам разорваться, пытаясь обратить на себя их внимание. Даже если они её обнаружат, то забудут секунды через две.

Софии нет в их системе. София — ошибка. Софии не существует.

— Коничива? — произнесли сверху.

София едва не вылетела из этой реальности в другую. Она вскочила, споткнулась о собственную ногу и полетела кубарем по лестнице. Это было удивительно: падалось очень больно, лестница отлично ощущалась, и никакая из ног не провалилась вглубь бетона.

Наверное, никто другой не был бы так счастлив, как София, скатившись с дюжины ступенек и получив дюжину синяков.

Девушка с трудом встала, ощущая, что вся в пыли и что ногам очень твёрдо. Словом, чувствуя, что она живой человек.

— Чертовски больно... — сказала она вслух и подняла голову. И чуть снова не споткнулась о ногу.

Наверху на том месте, где до этого сидела София, стояла другая девушка. Явно живая. Скорее всего азиатка, если кожа желтоватая и глаза узковатые. Красивая: каре цвета бубль-гум, розовые шортики-фонарики, белый топик, сверху коралловый кардиган, на ногах полосатые чулочки и чёрные ботиночки, как у школьницы, на голове бордовый берет, точно желудёвая шапочка.

Японка, возможно, или южнокореянка, они любят всякий там кавай. Хотя... раз это другой мир, то у девушки может быть совершенно иная расовая и национальная принадлежность, о которой София может даже не подозревать. Быть может, у неё даже волосы натурального цвета, а не крашеные.

— Коничива, ика гадеска? — произнесла розовая девчонка.

— Чего? — не поняла София.

Глаза розовой девчонки стали чуть круглее.

— Ты в порядка, спрасивать? — сказала она уже на более понятном языке.

— В порядке, — поражённо ответила София. — А ты что, меня видишь?

Розовая девчонка спустилась к ней на одну ступеньку.

— Я видеть, а сто такая?

София почувствовала, что её голова слегка кружится.

Как? Как это возможно? Что произошло?

Неужели... неужели она встроилась в систему?

— Меня обычно никто не видит, — пробормотала София.

— Я видеть, — с забавным удивлением произнесла розовая девчонка и спустилась ещё на пару ступенек. — Ты чего делать?

— Чего? — София машинально отступила на шаг.

— Здесь чего? — уточнила розовая девчонка, продолжая медленно спускаться.

— Не знаю... — задумалась София. — Ничего не делаю. Я здесь случайно. А ты как сюда попала? Ты что, туристка?

— Случайно, — повторила за Софией розовая девчонка.

Девушку это немного позабавило.

— Как тебя зовут?

— Рефлексия, — ответила розовая девчонка.

— Это не имя, — улыбнулась София.

— Это моё имя, — уверенно ответила Рефлексия. — Как твоё имя?

— София. Просто София.

Девчонке оставалось пройти лишь пару ступеней.

— Ты грустная, — заметила Рефлексия, хлопая ресницами.

София дёрнула плечами:

— Трудно быть весёлой, когда не живёшь нормально.

Рефлексия забавно наклонила голову вбок.

— Хочесь живёсь нормально?

— Хотелось бы, конечно, да только на этом острове вообще никто не живёт, — девушка сама не поняла, почему ответила именно так. Вообще от чего-то думать ей становилось всё сложнее, хотелось говорить какие-то глупости и оставаться на месте. Ведь и так было хорошо. Её наконец-то заметили! Она чувствует себя живой! А это значит, что всё будет в порядке. Прямо сейчас всё будет в порядке. Мозг сможет отдохнуть.

— А ты живёсь?

— В смысле, на острове?

— Вообсе.

София попыталась задуматься, но мозг не работал.

— Наверное... Не знаю.

Рефлексия очутилась прямо перед ней.

— Грустно?

— Немного...

От Рефлексии сильно пахло клубникой. Настоящей клубникой! София любила раньше клубнику. Её нос невольно потянулся вперёд... и коснулся чужого носа.

— Больсе не будет грустно, никогда-никогда, — произнесла Рефлексия прежде, чем впиться своими пухленькими светло-розовыми клубничными губками в рот Софии.

В следующий миг из горла девчонки, подобно вторым челюстям мурены, вылетело трубковидное образование с иглой на конце, влетело через чужие зубы и пробило нёбо, а заодно несколько мозговых оболочек.

В полость черепа влился замораживающий яд.

Когда Рефлексия с легким чмоканьем отпустила рот Софии, кровь у той уже начала загустевать, а нейроны застывать и прекращать пересылать сигналы.

В глазах у Софии мутнело, тело становилось тяжёлым. Это была последняя минута её жизни.

Рефлексия смотрела на неё спокойно и даже скучающе.

— Хоть бы чистила ты зубы, очередная странница сквозь миры, — пробормотала она. — Было бы неразумно жаловаться на отсутствие работы, но как же вас, горе-попаданцев, много...

Она вытащила из внутреннего большого кармана кардигана длинный кинжал с тончайшим лезвием, сняла ножны и осторожно начала примериваться к шее Софии.

Спустя секунд десять Рефлексия, которую на самом деле звали Фрагария, что с латыни переводилось как клубника, уже держала голову девушки за чёрную лохматую косу. Кровь из шеи не стекала: превратилась в желе.

— Работа обменника закончена, за остальным телом пусть приходят ликвидаторы, — Фрагария осторожно нащупала рукой что-то в пространстве и разорвала себе проход между реальностями. Хорошо быть межпространственным демоном грибницы: путешествуй сквозь миры и при этом можешь не бояться одиночества, потому что таких как ты примерно полмиллиона. Во всей мультивселенной, правда, но всё же...

Спустя пару минут на лестнице в заброшенном доме никого никогда не было.

————————————

Рассказ основан на сеттинге цикла "Адская мультивселенная", однако сюжетно никак не относится к основной истории, эти персонажи больше нигде не появляются.

6. Шрамы

"И, закрывая глаза,

Я новый рисую шрам.

Когда я чувствую боль,

Мне легче..."

Я осталась с Олей Оладушкой наедине. У остальных участников нашей компании по обмену вещами и сплетнями нашлись дела. В конце концов кто-то работал, у кого-то были парни-девушки, кто-то хотел заскочить на какой-то движ.

Хата у Оладушки хорошая, а комната вообще прелесть. Собственно, недаром мы называем себя "Подземельем штук": привязанные к мелочам, мы превращаем их в искусство: перья в букет, цветы в карты, ракушки в подставку, открытки в плакаты, газетные обрезки в маски из папье-маше...

Точнее, они называют. Они превращают. Ведь всё это было до меня.

Здесь очень много всяких штук: старые украшения разных стилей, кастомная одежда, банки с камушками, кусочки ткани с нашитыми на них пуговицами, огрызки ароматических свеч. Свечей здесь много и они часто зажигаются, это ведь "Подземелье". Я нигде не чувствовала подобной смеси ароматов. Часто к запаху воска примешан запах старья. Он всем нравится... кроме меня.

Оладушка, которая и создала "Подземелье", живёт в окружении сокровищ: на стенах, на полках, над кроватью, на полу. Она как дракон. Честно говоря, похожих на неё людей я ещё не встречала. А вот её друзья...

Возможно, они хотели считать себя какими-то особенными. Но я видела, я знала таких как они. Они были со мной в школе, они остались со мной в университете. Окружающие. Не замечающие меня. Замечающие только мои провалы. Толпа моего одиночества.

Но я не могу злиться на таких как они здесь, в "Подземелье штук". Они называют. Они создали. Это их штуки. Очередной мирок, который был создан до меня и без меня.

Только Оладушка дарит мне тепло. Я удивляюсь тому, какое у неё большое сердце. Она удивительный человек.

Но...

Я приносила ей плакаты метал-групп. Я дарила ей браслеты с побрякушками и значки. Оладушка обычно куда-нибудь пристраивает подарки от друзей.

Ни одного плаката, ни одного значка не было видно на стенах, холстах и ватманах "Подземелья".

Мне было неловко спрашивать, где они. Оладушка могла их отдать какому-нибудь панку из своих знакомых. Она имела на это право. Я ведь не кто-то особенный для неё.

Я осталась с ней наедине, когда всё закончилось и на улицы опустился тёмно-синий осенний вечер.

Тишина была такая, что уши выдавливало. И страшно и неловко мне казалось произнести хоть слово.

— О чём хочешь поговорить, Стась? — спросила Оладушка. — Ты весь день молчала.

Мы сидели прямо на полу. Мне в моих узких чёрных джинсах было неудобно, но здесь обычно все сидели на полу, потому что нас набивалось под дюжину человек.

— Просто не хотела тебя отвлекать, пока ты разговаривала с другими. Мне... перестало быть так одиноко, когда все ушли, — попыталась пошутить я. Вышло несмешно, потому что это была не шутка.

Кругловатое лицо Оладушки с бледными чертами немного вытянулось.

— Тебе здесь некомфортно?

Вовсе нет, вовсе нет. Я чувствую, как сильно Оладушка заботится о том, чтобы всем было хорошо.

— Не, просто это так обычно бывает, когда народу много. Типа... зачем кому-то тусить со мной, когда есть другие? — Я улыбнулась. Очевидно, очень криво. По привычке покрутила левый напульсник с "Металликой".

Я решила стать металлисткой, чтобы перестать быть серой мышью. Надеялась, что тогда ко мне будут нормально относиться, потому что я буду типа крутой. Ну или по крайней мере я себя буду больше уважать и одеваться нормально. Кучу денег на косуху и проколы в ушах спустила.

Да, мне вроде бы нравится, как я выгляжу... Но это не сделало меня счастливой.

Оладушка смотрела на мои запястья, скрытые чёрной эластичной тканью.

"...И, закрывая глаза,

Я новый рисую..."

На секунду мне показалось, что она может догадаться... но нет, она просто смотрела.

— Знаешь, — произнесла она, — мне кажется, на самом деле ты многим нравишься...

Я почувствовала, что мои глаза начало жечь. А Оладушка, вонзив в меня словесный нож, продолжила резать наживую:

— Наверняка многие пошли бы за тобой, просто не всегда же понятно, что в голове у человека. Я не то чтобы сильно придерживаюсь каких-то эзотерических теорий, но вокруг человека образуется определённая аура, и некоторые чувствуют её, не чувствуя человека настоящего.

Я молчала, а глаза жгло всё сильнее.

— На самом деле мне кажется, что ты красивая.

Мне показалось, что я ослепла, хоть я и знала, что это лишь слёзы. Оладушка убила меня всего тремя ударами. Я вскочила на ноги и... нет, не прокричала, просто сказала чуть громче:

— Ну можно не надо, а? Ну правда... Где эти многие, где они были всю мою жизнь? Если я типа закрытая и если меня аура не та, так я же никогда не была злой, я же даже не стараюсь не ругаться, стараюсь со всеми общаться... Но это всё бесполезно, понимаешь? Будто у меня изнутри гнилой стержень...

— Ничего не гнилой, — покачала головой Оладушка. Она была очень спокойна. — Просто ты кажешься очень независимой, как будто тебе никто и не нужен.

Я поджала губы.

— Полно независимых людей, которые со всеми общаются...

Я знала, что дальше будет. Что Оладушка дальше будет убеждать, что меня любят. И от этого всё было только хуже.

— Прости, пожалуйста, — я медленно направилась из комнаты в коридор, глуховато топая ногами в носках. Надо было сказать что-то нормальное, несмотря на то, что меня чёрной тоской выворачивало наизнанку. — День обмена штуками очень хороший выдался, спасибо тебе, правда...

Пока я обувала свои высокие боты с цепями, Оладушка стояла рядом, чтобы проводить меня и закрыть дверь.

— Прости, если это было очень резко... — произнесла она куда мягче, но всё так же спокойно.

— Это ты прости, никто не обязан выслушивать чужие проблемы...

"И, закрывая глаза..."

Вроде бы сложно отнести этого автора к металу, но песня всё не выходит из головы. Песня про меня.

Я возле раковины. Напульсники сняты. На запястьях белые чёрточки, как будто их начертили мелом на тюремной стене. Я готовлюсь провести новую — знак, что выдался ещё один день, когда меня довели до слёз. Это моя стена в тюрьме, где я одна.

"И, закрывая глаза, я новый рисую шрам.

Когда я чувствую боль, мне легче.

Не верят моим словам разбитые зеркала,

Я в их осколках останусь навечно". ©Asper X

—————————

Песня реальная, а ситуация, к счастью нет)))

7. Ошибка печати

А вот сейчас реальная история, причём история о семье и событиях довольно печальных. Будем считать, я вас предупредила.

Несколько лет назад, ещё в школьное время, мне нужно было написать сообщение о своём прадедушке, который участвовал в Великой Отечественной.

К сожалению, прадедушка Саша, отец моей бабушки по папиной линии, умер, когда я была ещё относительно маленькой, так что из первых уст я ничего не знала. Да и не узнала бы, прадедушка о войне рассказывать не любил и не хотел. Работал после войны в колхозе, сейчас точно не скажу в каком, сообщение моё где-то глубоко на жёстком диске, но не суть важно.

В общем, мне нужны были конкретные данные, и к счастью, их было откуда взять.

Книгу Памяти Кабардино-Балкарской республики я достала с верха шкафа.

Сразу скажу, как так вышло, что я из Тулы, а республика Кабардино-Балкарская. Бабушка у меня оттуда переехала в город, где и встретила дедушку, ну а мамина семейная ветвь почти местная: Калужская область. Вот такая география.

Короче, достала я пакет, куда завернули книгу. Была она старой и красной. Я стала листать её, ища фамилию прадедушки.

И сильно удивилась, когда прочла: "Погиб 04. 1944. Похоронен — Бобруйская обл., д. Рудня".

Собственно, я поняла, почему так. Прадед Саша был тяжело ранен, но его выходила белорусская семья и он ушёл в белорусские партизаны. Однако фашисты его поймали, и кончилось дело тем, что попал прадедушка на завод в городе Дуйсбург, а уже после Дня Победы его освободили американские союзники. Это если коротко рассказывать без лагерей, побегов и собак...

Конечно, хорошо, что это лишь ошибка, но это ошибка в "Книге памяти", которая основана на документах. А это значит... Страшно представить лица родных прадедушки Саши, когда они получили похоронку.

Но на этом ошибки, как выяснилось, не закончились: другие мои родственники по папиной (точнее, бабушкиной) линии, с которыми мы не пересекались, провели своё исследование и узнали... что прадеда заживо хоронили дважды. В какой именно момент и где был второй раз, я не разобралась.

Вот так вот. Ошибка печати. Дважды постановили, что погиб человек.

А он вернулся. Живой. Работал всю жизнь. Даже рождение и раннее детство правнучки застал.

А ошибка в "Книге памяти" до сих пор есть, даже через сайт её пробить можно.

Впрочем, эти другие наши родственники ещё кое-что нашли и где-то опубликовали. Напечатанный их текст я видела, много там было интересного, но больше страшного.

Всё-таки война очень страшная штука...

8. Букет от смерти

Радимира заболела. Она, конечно, бродила по замку, отдавала приказы прислуге и делала какие-то несложные дела, однако сил ей не хватало и бо́льшую часть дня она лежала, закутавшись в одеяло, хотя осень только-только наступила. Лекарь, круглолицый болван, никак не мог определить, что это за болячка, поил Радимиру какими-то отварами, но они не помогали. Впрочем, лекарь и не утверждал, что хорошо разбирается в травах.

Барон Володарь Норблен был на него зол, однако лекарь хотя бы был надёжным человеком, пускай и не лучшим специалистом. И человеком — нелюдям здесь не доверяли. Норблен любил свою жену — больше как собственность, конечно, но любил. И не принуждал её к хлопотам по хозяйству и исполнению супружеского долга. Тем не менее ему очень хотелось, чтобы Радимира побыстрее поправилась: стоило бы нанести несколько важных визитов прежде, чем дороги развезёт от холодных дождей и гнилой сырости.

Барон решил выехать в город, чтобы немного развеяться. Обычно он проезжал по широким улочкам в карете, но на этот раз сел на коня.

Проскакал через подъёмный мост, свернул на каменную набережную, а спустя время приехал на рыночную площадь.

Сегодня был базарный день, в город съехались купцы и торговцы не только из других городов, но и бродяги с дальних земель. Они торговали пряностями, редкими тканями, заморскими фруктами, оружием, украшениями из перламутра, амулетами, зельями, была и передвижная лавочка со старинными книгами на непонятных для людей языках. На площади сновали и люди, и дварфы, и драконорождённые, и полурослики, и эльфы. Барон Норблен пристально оглядел толпу и убедился, что в окружающем сброде никто из неприкасаемых нет: в городе не было места оркам, тритонам, но главное — предавшим род человеческий тифлингам. С этой заразой, поклонявшейся демонам и понимающей инфернальный язык, барон поклялся разобраться на всех землях своего короля. Частично свою клятву ему уже удалось исполнить: Норблена за его походы на север уже нарекли Истребителем Демонов. Сам он мечом махал немного: его главная заслуга была в том, что он собрал умеющих воевать людей. Впрочем, нужды в великом боевом искусстве не было, тифлинги не оказали достойного сопротивления, и их дома и целые поселения были выжжены, а пепел отпет, чтобы земля со временем очистилась от проклятия. Несмотря на то, что и тифлинги, живые и мёртвые, были долго терзаемы железом, а затем сожжены, Норблен всё равно был убеждён, что их души справедливо попали в ад на вечные муки.

Тут барон заметил странного цветочника: на лице маска, на голове чалма, сам низенький, тощенький. Зато цветов на его тележке, запряжённой осликом, оказалось видимо-невидимо, и были среди них совсем уж невиданные. И так свежи и здоровы были растения, что вся грязь и разнообразная вонь рыночной площади пала под стрелами райского аромата. Вокруг тележки толпились молодые люди — хотели, видимо, собрать букетик своим возлюбленным. Впрочем, были и барышни: хотели украсить свой дом, а то и посадить что-нибудь на оконце или возле крыльца.

Барон Норблен пожал плечами и поехал дальше.

Но как-то так получилось, что он опять столкнулся с этим цветочником, хотя вроде бы и полного круга по площади не проехал. Однако теперь у цветочника немного было покупателей: видимо, разошлись.

Цветочник окликнул барона:

— Эй, ваша милость! Не желаете ли приобрести букет своей любимой?

— Сиди где сидишь, чернь, а со своей любимой я сам разберусь, — привычно прикрикнул на него барон Норблен, а потом задумался.

Лекарь-то в травах ничего не понимает, а этот цветочник наверняка искусен, раз вырастил себе целую оранжерею. Наверное, человек восточный, судя по чалме, там, конечно, народ хитрый, но мудростью большой обладает.

Подумал так барон — и спешился.

Предыдущий покупатель расплатился за букет роз и поспешил убраться подальше, дабы не попасть под клинок грозного барона.

Цветочник без страха смотрел на Норблена снизу вверх. Под маской нельзя было понять, улыбается ли он или нет.

— Чего желает ваша милость? Тюльпаны как символ счастья? Лиловую сирень с надеждой на продолжение чувств? Может, маргаритки как согласие?

Барон нахмурился, очень он не любил сентиментальность.

— Слушай, чалма, мы ваш народ мечами стращали столетия назад и ещё постращаем, если непокорными будете, так что ты мне шутки не шути.

Цветочник покорно кивнул.

— Всё что угодно для вашей милости! Есть у меня растения с юга, есть с востока, есть из совсем дальних мест, я прорастил их с семян! Есть частые, есть редкие, а есть такие, которые прежде никто не видел.

У цветочника был странный голос. Высокий, но как будто его искусственно пытались сделать ниже. Впрочем, барон не обратил на это внимания.

— Дай же мне таких цветов, которые любую болезнь изгонят. Но если обманешь, быть тебе битым да в острог брошенным. Подвалы в моём замке глубокие.

Цветочник просиял, вскочил с козел и залез в тележку.

— Цветы есть жизнь! Цветы спасут от смерти! Я соберу вам такой экзотический букет, который избавит от всех болезней! И глотошных, и брюшных, и падучих, и трясучих!

Он вытащил несколько незнакомых барону растений.

— Вот иностранка цербера, есть ей вера! Вот аконит — здоровье подарит! Вот вёх — сок его неплох. Вот клещевина, на вкус не дурнина. Вот лютик — пожуй его, Анютик! Вот красотка-беладонна, от неё глаза бездонны. А вот лаконос, закапай его в нос! Вот букет от всех болезней, в свете нет его полезней. Букет от смерти!

Барон с трудом удержал пышный букет, в котором были и тёмно-зелёные разрезанные листья, и белые крупные цветки, и мелкие белые цветки, и округлые жёлтые цветки, и поникшие сиреневые цветки... Сложно было назвать этот букет красивым, хотя каждое растение по отдельности смотрелось неплохо. Впрочем, как сказал цветочник, это всё для лечения.

— Пять золотых монет, ваша милость!

Барон чуть не выронил букет.

— Много хочешь, чалма!

— Хорошо, три! — быстро согласился цветочник. — Это очень хорошие растения, они вылечат от всех болезней, если их принять!

— Две, — Норблен бросил золотые монеты на грязный булыжник площади и побрёл с добычей к коню.

Барон кое-как добрался до замка, держа в одной руке букет, тычинки цветов даже касались его носа, и странный аромат пробирал до дрожи.

Буде ладно, всё для здоровья Радимиры.

Лекарь выслушал то, что посоветовал сделать цветочник, и приступил к изготовлению отвара из растений. Барон устало потёр глаза. Цветочник и этот дурацкий букет сильно утомили: один своей трескотнёй, другой своим благоуханием.

Он побрёл к себе в кабинет, хотел сесть за дела, но едва не уронил голову на стол, до того стала она свинцовой, да и разум туманом заволокло. Дышать стало тяжелее, яркий свет начал слепить.

— Что за демонщина?! — выругался барон и на всякий случай осенил себя крестным знамением. — Кто своё проклятие творит?

Он вынул из-за пазухи амулет, который вот уже многие годы защищал его от проклятий, но тот не поблёк, кристалл не помутнел. Никто не ворожил на барона Норблена, отчего ему так плохо?

Тут послышались неровные, спотыкающиеся шаги. К барону влетел лекарь. Глаза у него стали чёрными, сам он весь посинел, а руки раздулись, точно их ужалила сотня ос.

— Ваша... милость... — с трудом проговорил лекарь, ворочая разбухшим языком. — Ваша... с... супруга...

Он не удержался на ногах и упал лицом в ковёр. Норблен встал со стула, подошёл к нему и носком ботинка перевернул. Лекарь мелко дрожал, лицо бы было тёмным, изо рта шла пена. Прошло несколько секунд, и он успокоился. Барон нагнулся к лекарю: тот не дышал.

Умер.

Не помня себя, Норблен бросился к покоям Радимиры. Ноги заплетались, глаза застилал туман, дышать было тяжело, но он спешил.

Жена лежала ровно на спине на своей кровати. Глаза у неё были таким же чёрными, как и у лекаря, и кожа посинела. Она была мертва.

Барон заревел, как дикий зверь, как чудовище, что было готово растерзать целую деревню, как варвар, вошедший в состояние берсерка. Но это был рёв ярости и боли.

Заслышав эти страшные звуки, часть слуг попрятались, точно тараканы, а другие поспешили на помощь.

— Найти! Мне! Цветочника! — яростно выплюнул он. Говорить было тяжело.

Цветочника не надо было искать. Цветочник пришёл сам, причём чуть ли в тот же миг. Он знал, что так будет.

Цветочник шёл, за ним семенила охрана барона, которая выглядела растерянной, а кто-то тёр глаза: от чалмы и одежды исходил очень резкий цветочный аромат.

Барон смотрел на цветочника мутными глазами, яростно дыша и капая пеной изо рта, точно бык. А цветочник не дрогнул. Даже слышно было, даже чувствовалось, что он там, под маской, ухмыляется!

И поскольку барон Норблен не смог вымолвить ни слова, цветочник сам всё сказал:

— Барон, мой милый барон, Истребитель Демонов! Ты просил у меня букет, что избавит от всех болезней. Я его тебе дал. Букет от смерти, от самой смерти, коей являюсь я, ибо смерть избавляет нас от всех болезней и несчастий. Не так ли ты думал, когда убил сотни невинных жителей, виноватых лишь в том, что они родились такими как я?

Цветочник размотал чалму, снял маску, распахнул восточный халат.

Если бы барон не задыхался до этого, то сейчас точно бы начал: рога, демонические глаза, ожог на пол-лица, смуглая кожа и толстый хвост с треугольным кончиком. Это была девушка-тифлинг.

— Вёх ядовитый удушает. Белладонна расширяет зрачки. Аконит останавливает сердце, даже если его лишь подольше подержать в руках. Лютик и клещевина не столь опасны, но отравиться ими можно вплоть до смерти, стоит только отправить в рот. Ты не знал даже этого, барон, зато знал, какие мы грешные и ужасные. Я видела, как ты сжёг заживо моих родителей, а потом меня забрали друиды. Теперь твоя очередь умереть. А церера скроет причину.

Когда цветочник в чалме и маске беспрепятственно покинул замок и покатил по каменной набережной свою тележку, барон Норблен, Истребитель Демонов, был уже мёртв.

—————————

Про ядовитые свойства растений правда, но я точно не могу сказать, могло ли в описанном выше случае быть антагонистическое взаимодействие.

Мир основан на вселенной ДнД, по крайней мере упомянутые расы, а так это ближе к альтернативной истории.

9. Я слышу шёпот

Агата Виленовна Петерман, мой психиатр, поправила очки-полумесяцы и положила привычный блокнот на стол. Я от невроза несколько раз провела ногтями по джинсам. Ногти у меня неровные: грызу. А ломкие от авитаминоза: мне тяжело заставлять себя нормально питаться.

— Агата Виленовна, вот честное слово, я не понимаю, откуда это всё появилось! Вы же сказали, что у меня точно не может быть шизофрении, но... — У меня кончился запал, я глубоко вдохнула.

— Диагнозы себе не ставим, самолечением не занимаемся. — У Агаты Виленовны был очень мягкий успокаивающий голос. На меня он действовал куда лучше убойной дозы успокоительных, от которых меня только плющило. — Пожалуйста, скажите, что чувствуете на самом деле.

Я сжала похудевшие за последнее время пальцы.

— Шёпот. Или голоса, как правильно называется, но вообще голос один. Такая вот звуковая...

"Сообщение местной форме жизни: наш корабль находится за поясом, однако уже скоро мы осуществим посадку".

— ...галлюцинация.

Агата Виленовна задумчиво стукнула ручкой о блокнот.

— Антидепрессанты принимаете как положено?

Я быстро закивала:

— Да-да, но меня не должно это быть от них, там в побочках не прописано! Да даже на нейролептиках такого не было! И!.. — я опять запнулась.

Пить столько всего, тратить деньги, ради которых ползаю на работу, как на китайскую казнь… Чтобы очередная нечисть вылезала мучить меня… Почему… За что?!

— Спокойно, никто не делал великие вещи в панике, — сказала психиатр обычную свою фразу, на этот раз что-то записывая. — Возможно ли определить, что вам говорят?

Я снова царапнула джинсы.

— Вообще да. Там что-то про корабль, по пояс, про посадку... Не знаю, какая-то бредовая космическая фантастика! И оно повторяется! Внутри меня!

На самом деле про пояс было только последнюю неделю, до этого шёпот рассказывал о продвижении через ледяную атмосферу Нептуна (точнее, восьмой планеты от звезды, я уже сама определила, что это Нептун), затем про объекты мелкой формы вокруг седьмой планеты (это Уран), после речь пошла про множественные планетоиды. Если выводить логически из сказанного ранее, то это спутники Юпитера либо Сатурна. Загадочный шёпот путешествовал по Солнечной системе, причём довольно быстро. Я не увлекаюсь астрономией, но... но да. Тыкать пальцами в телефон ещё есть силы, проверить несложно. Сложно удержаться от желания наконец сдаться и выйти в окно. Лишь бы оно заткнулось и оставило меня мучиться со всем остальным. Или вообще не мучиться. Это было бы прекрасно.

— Можете точно воспроизвести? — Взгляд Агаты Виленовны стал острее.

Произнести одно предложение, которое в моей голове играло как заевшая пластинка, сложности не составило.

Агата Виленовна снова что-то написала, на этот раз на отрывном листочке для рецепта. Вскоре она протянула его мне. Я удивилась: быстро она. Обычно традиционно держит по часу. Лучший час в проклятом месиве месяца, хотя я иногда и рыдаю.

— Слуховые галлюцинации могут возникать не только при шизофрении, но и при неврологической патологии, что уже ближе к вашему случаю, — начала Агата Виленовна. — Факторы, которые провоцируют слуховые галлюцинации, чаще всего представлены физиологическими изменениями, органическими повреждениями тканей мозга и...

Я не смогла вслушаться дальше. Но это и не было нужно.

На листочке для рецептов было написано: "Постарайтесь сохранять спокойствие, это сообщение слышим я и ещё как минимум около десятка человек".

Наверное, не стоило произносить это вслух, но я не удержалась:

— Это что, массовая истерия или типа того?!

Агата Виленовна прервала лекцию и посмотрела на меня очень грустно. Меня начало трясти, но я постаралась начать правильно дышать, и это остановилось. Хоть не паническая атака, уже хорошо.

— К сожалению, нет. Боюсь, это действительно сообщение извне. Оно информативно и меняет содержание согласно системе, галлюцинации такими не бывают. И возможно, сообщения способен принимать только мозг, подвергшийся органическому изменению и из-за этого сменивший частоту.

— Типа… это слышат только психи вроде меня?

— И те, кто ранее переживал подобное состояние, — горько улыбнулась Агата Виленовна. — Сами понимаете: лекарства от этого нет. Нам придётся жить с этим.

Инопланетный контакт через частоту волн мозговой активности, о котором нас предупреждают заранее?

Конечно, кто же нам поверит. Кто поверит мне, зная, во что я превратилась? Я же теперь никто. Пациентка психиатрички. Считай, уже не личность. Даже несмотря на то, что дееспособна… пока.

Но отчего-то… просто назло, просто из чувства, отдалённо похожего на любопытство… хочется пожить. Чтобы узнать, чем всё закончится. И, возможно, сдохнуть со всеми за компанию. Как говорится: инопланетяне — жгите.

Я могла только одно: отслеживать изменения, записывая каждое новое сообщение, которое отобразится шёпотом в моей голове. Там уже были записи и про Нептун, и про Сатурн...

Очень скоро шёпот начал считать:

"Сообщение местной форме жизни: мы находимся возле астероидов, захваченных четвёртой планетой. Посадка будет осуществлена через 42 дня".

"…через 41 день".

"…через 40 дней".

"…через 39 дней".

Четвёртая планета — Марс. А третья — уже Земля.

И с каждым вечером число сокращалось на один.

И тут я поняла… что пошли они к чёрту.

Я хочу пережить их счётчик.

Раз я не смертельно больна, раз мой разум ещё не откинулся, то смогу наконец жить.

***

Быть может, мы — около пятидесяти человек, которые через соцсети и клинику нашли друг друга — и были невротиками-пароноиками-шизофрениками и так далее, но когда северо-восточное небо разорвало в клочья вспышками двигателей огромного космического корабля, а города смело мощной волной из-за резкого снижения скорости, мы успели уехать далеко в глушь со всем необходимым для выживания.

На время, пока все остальные не привыкнут.

Я хочу пережить…

10. Обновление системы: сбой

Я с трудом разлепила глаза. Ощущение, будто аэротакси влетело через панорамное окно в гостиной и грохнулось прямо на меня, пока я лежала в кровати. Башка будто не прогрузилась, а все суставы точно залагали... Твои же нейроляпы... Утро начинается, как говорится, не надо было тестить до двух ночи.

Всё, кончаю с недосыпом, с сегодняшнего дня я за здоровый образ жизни, пускай и с энергетиками и долгим залипанием в виртуал.

Что-то писка будильника не слышно... Где мои ДафтПанки ненаглядные? Очень надеюсь, что я просто проснулась раньше часа на два, со мной иногда такое бывает. Можно просто закрыть глаза и доспать...

А если я уже проспала и мне в универе на киберковоркинге микропроцессоры на глаз натянут?

Не, так не должно быть, меня в любом случае растолкала бы бабушка. Хотя бы для того, чтобы я сгоняла на почту, пока там народ не набился. Апгрейд апгрейдом, но некоторые вещи можно получить только через почту, никакие маркетплейсы и доставки курьером (живым или искусственно живым) на них не переключаются. У бабушки нога заменена протезом, но ей всё равно тяжеловато подниматься и спускаться с девятого этажа. Лифт у нас стабильно не работает.

Собственно, поэтому я живу с ней с тех пор как поступила. Не, бабуля у меня мировая, даже разрешила капсулу подключить. Обычно киберготов вроде меня называют интерманами, но это не так, мы нормальные. Обычные люди, не связанные с разработкой и тестированием, не меньше времени в виртуале проводят, полностью игноря красоту реальной жизни.

Почему перед глазами всё серое?

Я понимаю, в квартире потолок серый, но он не бесконечный во все стороны!

Начинаю барахтаться в кровати, чтобы выбраться из-под одеяла... а одеяла нет, и кровати тоже. Я чего, опять на пол упала? Так пол у нас не серый, бабушка по старой доброй традиции ковры стелет...

— Эй, Ындекс! — уже вслух бурчу я. Мы с бандой по приколу в любой непонятной ситуации зовём нейроассистента Ындекса, даже когда вообще-то не зовём. Лично у меня он вообще отключён, заколебал подслушивать, стукач. Донесёт Росинтерприсмотру, что я читер и какой-нибудь чёрно-белый хакер.

Сейчас бы Ындекс пригодился: пояснить, почему вокруг меня бесконечное серое пространство. Либо это такой сон внутри сна, либо я не знаю.

— Эй?

Ничего не происходит.

— А-у-у-у...

Опять ничего не происходит. Тогда вспоминаю свою любимую команду:

— Система, вызов!

И тут перед глазами вылетел текст:

"Обновление системы..."

— Чего? — спросила я у пустоты. Попыталась даже руками помахать. Я как будто чувствую свои руки, но мне их не видно.

Или я их не чувствую, но думаю, что чувствую, а рук-то у меня и нет на самом деле...

И что это за система, а? Мне вообще-то умываться надо...

Текст перед глазами изменился:

"Обновление системы: сбой".

— Класс... — произнесла я опять же в пустоту.

Если штука пишет сбой, то надо попросить её трижды уточнить, и только потом уже думать, что что-то может быть реально не так.

Текст опять изменился:

"Просим свои извинения. Запустить обновление?"

— Да запускай, твои ж нейроляпы...

"Запускаю", — ответил текст.

И тут мне реально стало страшно. Ничего не чувствую, ни тела, ни запаха, ни вкуса какого-нибудь. Я точно не сплю, потому что во сне у меня не бывает такого пришибленного состояния. Но я и не бодрствую, потому что не могу находиться в бесконечном сером пространстве.

Тогда где я?

И что это за текст?!

"Обновление системы: сбой".

Я что... я умерла?

Это какой-то киберпространственный рай?

Или киберпространственный ад...

Неужели энергетиков было слишком много? Неужели не стоило так много проводить в капсуле экспериментальной модели?

"Обновление системы: сбой".

— Помогите!!! — завопила я.

И тут сверху постучали.

Бесконечное серое пространство отступило, разорвалось напополам, внутрь хлынул прохладный свежий воздух и желтоватый цвет ламп.

Сверху на фоне серого потолка на лежачую меня смотрела бабушка.

— Ульянк, ты чего тут лежишь и орёшь? Всю ночь что ли в монстров своих рубилась?

Я ничего не понимаю. Потом медленно вытягиваю вперёд руки и касаюсь... крышки капсулы.

— Сколько времени?

— Да уж пора вставать, как раз хотела тебя проверить. А ты тут в саркофаге аки Тутанхамон, скоро сверху пирамиду из хлама нанесёт. Хорошо хоть в пижаме, а то эти ваши новомодные эластичные лямки вам кровь к мозгам пережимают...

С трудом встаю и осознаю, что у меня болит голова и сильная слабость, точно от ОРВИшки какой-нибудь.

А потом понимаю, что случилось. Точнее, вспоминаю.

Вчера у меня днём заболела башка. Конечно, я не терпила какая-нибудь, потому и съела таблетку. Таблетка хорошая, помогает быстро, только её лучше чем-нибудь крепче чая не запивать. А у нас недалеко лаба биотехнологов, у меня Таська оттуда, и вот они из-под этих своих бактерий... тьфу, не бактерий, а дрожжей каких-то хитроумных... в общем, какой-то хитроумный спирт набодяжили и прикола ради решили распить, вот Таська меня и угостила. Мне понравилось, только потом у меня давление сильно упало. Не особо это ощущаю на самом деле, но последствия бывают. А мне домашним заданием тестировать виртуальную игрушку. Так что я в капсулу залезла, а потом меня там вырубило. На всю ночь.

Собственно, неудивительно, что игрушке надоело меня ждать и она тоже вырубилась, а потом не смогла врубиться.

Что же, тоже интересное замечание можно сделать...

А ещё можно сделать хороший вывод, что надо помнить о своих мелких недостатках и таблетках, которыми их гасишь.

Ну и ложиться спать вовремя... А то без своей бабушки на стальной ноге так бы и думала, что капсула теперь мой гробик.

11. Воскреси меня

Кто-то знал её как готессу Инессу. Кто-то как Инку Иванченко. Кто-то вообще по имени не знал, но много раз видел. Потому что забыть старшеклассницу, которая постоянно носит либо чёрные, либо полосатые чулки, тёмную юбку с сеточкой и блузку с рукавами-фонариками, застёгивает на ногах массивные высокие боты, постоянно наносит на глаза чёрную как бездонный колодец подводку, а русые волосы красит в фиолетовый, было сложно.

Особенно если с этим готическим чудом столкнуться вечером либо ночью на старом городском кладбище, которое теперь выполняло скорее мемориальную и рекреационную функцию, потому что в последний раз там хоронили в начале прошлого века, а теперь люди, гуляя под дубами и липами, читали имена тех, от кого уже и костей не осталось.

Довольно часто девчонок с девятого по одиннадцатый класс обыкновенной общеобразовательной школы можно разделить на две группы: на угловатых серомышек с неяркими чертами лица и ещё мягкими детскими щёчками, которые основное время уделяют учёбе либо одиноким увлечением, и на тех самых старшеклассниц с сформированным телом, которые умеют пользоваться косметикой и влюблять в себя противоположный пол. Словом, только что распустившиеся розы. Но если кто-то, приходя мимо розового куста, просто нежным взором поглядит на цветы, то другой непременно сорвёт. И хорошо, если поставит в вазу. А то бросит под ноги, оставив умирать, скручивая буреющие лепестки. Виновата ли в этом роза? Лишь в том, что природа не заложила ей шипы подлиннее или смертельный яд, вызывающий нервно-паралитический эффект при касании.

Готесса Инесса была слишком чёрно-белой и пафосной для серой мышки. А если другие красивые девчонки были розами, то Инка являла собой абсолютнейший чертополох. Тоже красиво, только рвать чревато.

Инка, впрочем, не осознавала своё счастье отпугивать любителей рвать розы, и её девичье сердце при детских пока мозгах, пускай и задурманенных подготовкой к госэкзаменам, жаждало страстной любви.

Но не той сопливой подростковой романтики или зависимых отношений с сомнительными мужиками. Ей хотелось готического безумия.

Собственно, поэтому она и обожала тусоваться на старом городском кладбище, слушать "Evanescence", "Ghost", "My Chemical Romance" и другие непопулярные среди своего окружения группы, рисовать в альбомчике скелеты, кресты, гробы и чудовищ, а ещё читать романы про вампиров, мертвецов и прочую романтизированную мистику всех сортов.

Она могла бы многое рассказать про Брэма Стокера, Мэри Шелли, сестёр Бронте, Эдгара По, Роберта Стивенсона и многих других авторов, популярных среди дарк-академичной тусовки, но ей было не с кем. В реальной жизни с ней никто не хотел искать вампира, чтобы напоить его своей кровью, или залезть в заброшенное поместье где-то в области, чтобы разбудить призрака его обитателя.

Наоборот: Инку стыдили за её увлечения и внешний вид, просили взяться за ум и гулять с нормальными парнями. Если быть точнее, за ум требовали взяться родители, а гулять с нормальными парнями предлагали одноклассницы, и никак иначе.

Готесса Инесса не хотела ни того, ни другого.

Этот уголок старого городского кладбища был мало посещаем, потому что там не было дорожки из плиток. Даже Инка наткнулась на него случайно, когда опять отправилась в любимое место пока ещё тёплым октябрьским вечером.

В окружении елей стоял... самый настоящий склеп! Правда, очень старый, погружённый в серую землю с ржавчиной осенних листьев и ковром игл камень весь почернел, лепнина осыпалась, побелку уничтожила плесень.

Готесса Инесса дёрнула за ручку маленькую узорчатую дверь — та оторвалась, петли остались в камне.

— Расцениваю это как приглашение! — решила Инка и, согнувшись в три погибели, вошла внутрь.

Каменный саркофаг на подставке и надгробная плита. Всё поросло лишайником, нигде не удавалось найти ни одну разборчивую надпись. Но Инка была счастлива:

— Блин блинский, тут точно мог бы лежать какой-нибудь вампир!

Она осмотрела саркофаг под крышкой и ей показалось, что там белёсые следы, какие получаются от трения камнем о камень.

— Точно вампир! Он выбирался отсюда!

Звучало бредово, но почему бы и нет? Город у них старинный, городских легенд про неупокоенных много, люди иногда пропадают без следа, и даже "Лиза Алерт" не всегда их находят. Почему бы, в самом деле, в забытом уголке старинного кладбища не проживать какому-нибудь вампиру?

Готессе Инессе хотелось, пусть бы и прикола ради, встретиться с чем-нибудь сверхъестественным. Однако ждать ночи не хотелось.

Инка поступила просто: вырвала листок из альбомчика и написала:

"Я готесса Инесса, живу на Первомайской, напиши как захочешь встретиться".

Вот так, легко и просто. Раз ответит, значит, существует. А не ответит, так не ответит. Всё бывает.

Не дожидаясь наступления полной темноты, Инка побрела с кладбища домой, не утруждая себя оглядыванием по сторонам. Как-никак надо делать уроки, да и парочка любимых книг заждалась.

На следующий вечер готесса Инесса, ни на что на самом деле особо не надеясь, решила проведать обнаруженный ею склеп.

Ей показалось, что альбомный листок как будто изменил положение...

"Меня зовут Вениамин. Я рада, что ты сумела обнаружить мой гроб. Приходи завтра после наступления темноты и возьми с собой нож. Воскреси меня".

Буквы были написаны неровно, что неудивительно при отсутствии ровной поверхности, но тем не менее изящно, готично, явно не кем-то похожим на Инкиных быдло-одноклассников.

Девчонка едва не завизжала от восторга. Потом её бросило в холод от осознания, что она могла натворить что-то страшное, но потом снова стало радостно. Ей ответили! Ответили! Как в романах!

Новый день прошёл в мучениях. Инка не могла ни на чём сосредоточиться: ни на пробнике по математике, ни на сочинение по русскому языку, ни даже на Тургеневе, хотя литература была чуть ли не единственным школьным предметом, к которому она искренне положительно относилась. В голове всё проигрывалось: "Воскреси меня. Воскреси меня".

Страшно и сладко было об этом думать. Пафос начинал куда-то улетучиваться. Если это шутка, то она может плохо закончиться. А если это всё по-настоящему... то тоже может плохо закончиться. Всё-таки не стоит забывать, что у того же Стокера в "Дракуле" бедняжка Люси всё-таки погибла, а Мина была заражена.

Но готесса Инесса не трусиха, не попса и не такая банальная, как остальные девчонки! Она возьмёт нож и придёт ночью к склепу!

Его зовут Вениамин... Да, его зовут Вениамин, он вампир и требует свежей крови. Вампиры существуют, Инесса это докажет.

Фонарь, тёплая куртка, термос в рюкзаке, походный нож в чехле. Инка была на месте.

Заброшенный склеп в темноте казался сырой пещерой, и от него веяло таким холодом, точно там открылся портал в Антарктиду. И тишина... На кладбище всегда тишина, даже в час пик. Поэтому романтичные натуры любят это место, даже если они не готы.

— Э-э-эй... — протянула Инка. — Тут есть кто?

Она думала, что ей никто не ответит.

— Я здесь... — неожиданно раздался тихий голос.

Девушка взвизгнула и чуть не выронила фонарик. Ей стало реально страшно.

— Ты здесь?!

— Я здесь... — повторили ей. Голос шёл точно из склепа, но как будто бы откуда-то ещё... Очень страшно, а ещё страшно интересно!

Инка издали посветила в склеп. Внутри никого не было, но на саркофаге было что-то нарисовано мелом. Кажется, пентаграмма с символами на иврите. Очень любопытно. Вот только не в характере вампиров... Хотя кто знает?

— Ты там? — ещё раз решила уточнить Инка.

— Я здесь, Инесса, — тихо ответил голос, который оказался довольно хриплым. — Войди же ко мне. Мне нужна жизнь, пролей свою кровь, чтобы оживить меня из того ничтожества, в которое я превратился за столько лет одиночества. Воскреси меня...

Ванесса вынула нож из чехла. Резать себя она пока не собиралась, однако аккуратно вползла внутрь.

— Приветствую в моей обители, — прохрипел голос. — Спасибо, что ты пришла ко мне. Воскреси меня...

Инка смотрела на загадочные символы. Смотрела на нож. Смотрела на руку...

Тут возле саркофага что-то щёлкнуло.

Инка взвизгнула, слегка подпрыгнула, ударилась головой о низкий каменный свод и смачно выругалась.

Кажется, за пределами склепа кто-то пошуршал листьями.

— Блин блинский, что за...

Инка осторожно обошла саркофаг, ища место, где можно было бы встать поудобнее, и тут фонарь выхватил что-то тёмное на полу.

Инка посветила в упор.

Это была включённая рация.

Инка соображала недолго, всего секунд семь, прежде чем поднять рацию и заорать в динамик:

— А ну выходи, вампир ты липовый! За такие розыгрыши у нас в школе в толчке мочат!

Она быстро выбралась из склепа и начала светить фонариком по сторонам, ища юмориста. Наконец определила на звук, где скрывался хозяин обители, а если точнее — хозяин рации.

За елями неуклюже сидел на корточках длинноволосый парень с накрашенными чёрным глазами. Он то ли смеялся, то ли плакал: вроде изо рта вырывалось что-то похожее на кашель, однако он и щёки тёр, будто слёзы смахнуть пытался.

— Ты что? — спросила Инка. Точнее, она хотела спросить "Ты кто?", но это было не столь важно, ведь у неё был в руке нож.

— Я... это... я тут... — промямлил парень. По рации он говорил куда внятнее и смелее.

— Это ты Вениамин? — смягчилась на чужой слабости Инка.

Парень быстро закивал головой.

— Я тут... видел... гуляешь... встретиться решил... понимаешь?

Инка подошла к нему поближе. Вениамин всё-таки оказался похожим на вампира: не дутая куртка, а настоящее чёрное пальто, вместо вязаной шапки берет, вместо шарфика нашейный платочек. Свой, гот.

— Поэтому решил дурацкий розыгрыш устроить?

Парень длинно и криво улыбнулся тонкогубым ртом.

— Х-хотел, чтобы тебе понравилось... Ин-нес-са...

Инка постояла. Подумала. Убрала нож.

— Лады, блин блинский, погнали отсюда, прошвырнёмся по проспекту. Заодно расскажешь, как тебе в голову пришла эта очешуительно идиотская идея.

Вениамин, осознав, что отправлять его к покойникам не собираются, бодро выпрямился и осторожно приблизился к девушке. Высокий и тощий, бледный как смерть... Инка почувствовала, что её голова немножечко кружится.

— Знаешь песню? — неожиданно произнесла она.

— Какую? — не понял Вениамин.

Тогда Инка напела, и парень тут же изобразил бэк-вокал:

Wake me up, wake me up inside

(Разбуди меня, разбуди меня внутри)

I can't wake up, wake me up inside

(Я не могу проснуться, разбуди меня внутри)

Save me, call my name and save me from the dark

(Спаси меня, назови мое имя и спаси меня от тьмы)

Wake me up, bid my blood to run

(Разбуди меня, заставь мою кровь бежать быстрее.)

I can't wake up, before I come undone

(Я не могу проснуться, пока не погибну окончательно.)

Save me, save me from the nothing I've become

(Спаси меня, спаси меня от того ничтожества, которым я стал).

—————————————

"Bring me to life" группы "Evanescence", кто не знал. Как по мне, просто идеально к теме.

12. Изгнанные из памяти

— Ё-моё, ребят, вот увидеть вас на косплей-фесте было максимально неожиданно! — смеялась Ганна, поправляя ворот своего кимоно: она изображала довольно сексуальную героиню одного популярного аниме. А рядом с ней в обыкновенной своей одежде находились её бывшие одноклассники: Артём и Олюся встречались, а Толя пока был сам по себе, с гитарой в чехле.

Они встретились в выходной день августа на самой широкой улице Бреста, где собрались и местные, и приезжие, и иностранные туристы, где по вечерам со своей приставной лесенкой ходил фонарщик и зажигал газовые фонари, где звучала музыка, где были лавочки мастеров, где гуляла молодёжь.

— Ну чё, как вы, братаны? — весело спросил высокий тощий Толя. — Раньше мы с вами были бандой, помните?

— Да-а, раньше было круто, — кивнул более коренастый Артём, — Мы с Люсей вот в Минске учимся, я на международном, она на биологии. Нам всё в кайф, особенно местный транспорт. Яркий такой, нравится мне, но дома всё своё, родное.

Олюся, куда более скромная и невзрачная по сравнению с Ганной, зато с красивыми голубыми глазами, кивнула.

— Минск очень широкий, ехать долго от точки до точки.

— О-о-ой! — хлопнула в ладоши Ганна, — Так мы на выпускном были в Минске! Или в Пуще...

— В Беловежскую пущу ездили после девятого, — вспомнил Толя. Тут его тонкие брови приподнялись: он заметил кого-то в толпе. Остальные отследили его взгляд.

— А это не Оля Лимончикина? — спросила Ганна, глядя на чернявую девушку возле столика с украшениями из синтетической смолы.

— Кто? — не поняла Олюся, и троица странно на неё посмотрела.

— Лимонка, она же с нами зависала, не помнишь, что ли? Ты же с ней постоянно была! — удивился Артём.

— Ай, точно, вспомнила, — девушка, соврав, неловко улыбнулась своему парню. Не помнила она никакой Лимонки.

Остальные решили нагнать бывшую одноклассницу. Раз уж так случайно встретились в центре города, надо собрать всех.

— Лимонка! Эй, Лимонка!

Девушка даже головы не повернула. Заметила бывших друзей, только когда они её нагнали и коснулись плеча.

Точно Лимонка — густые чёрные волосы, раскосые тёмные глаза, серёжки в виде половинок лимона, браслеты на руках. Только почему она так странно смотрит?

— А-а-а... вы кто?

Толя аж замер, раскрыв рот.

— Оль, мы ж твои друзья и одноклассники, забыла? — дружелюбно улыбнулся Артём. — Ну хоть Олюсю помнишь, а? Подружаня твоя была!

Девушки неловко улыбнулись друг другу.

— Не помню, — виновато покачала головой Лимонка. — Вы меня с кем-то перепутали, наверное.

— Блин, да не перепутали, точно нет! — Ганна с остервенением начала листать галерею смартфона и наконец нашла фото. — Вот! Наш выпускной в Минске! Мы тут все вшестером, сейчас в нашей банде только Юрчи не хватает, он уехал в Москву.

Лимонка всмотрелась в экран. Точно, на фотографии она. Значит, это её класс, её ребята... Теперь она видела сходство, но мозг упорно не желал проводить связи. Люди, которые улыбались на фото, и люди перед ней были абсолютно чужими.

— Да-а... — вздохнула она. — Только я вас не помню. Правда, простите, пожалуйста.

На лицах троицы отобразилось жгучее разочарование. Только Олюся понимала Лимонку: для неё это фото тоже не существовало в памяти.

— Простите, — ещё раз произнесла Лимонка прежде, чем поспешно скрыться в толпе. Народ собирался: скоро должен был появиться фонарщик.

Четверо ребят стояли как оплёванные.

— Почему она нас не помнит? — спрашивал у никого Толя.

— И на каких основаниях мы изгнаны из памяти? — скрестил на груди руки Артём. — Люсь, а тебя я вообще не понимаю: вы же очень хорошо ладили!

Олюся почувствовала, как покраснели щёки. Но Артёма она любила и не хотела ему врать.

— Ребята, простите: я забыла Лимонку так же, как она нас.

Четвёрка, как и в старые добрые времена школьных учебников, командных проектов и подготовки к централизованному экзамену, находилась в квартире Ганны. Только теперь её комната была завалена париками, тканями, готовыми костюмами, специфической обувью. Девушка отлично научилась шить со школьных времён, и её клипы с образами персонажей набирали тысячи просмотров.

— Короче, — произнесла Ганна, держа смартфон в руке, — чистить контакты никогда не надо.

— Хорошо, что у тебя сохранились телефоны родителей Лимонки. И хорошо, что хоть они нас помнят, — кивнул Артём. — Даже спрашивали про Люсю.

Ребята посмотрели на Олюсю.

— Вот с тобой главная проблема, — Толя выпрямился во весь рост. — Если поймём, почему ты не помнишь Лимонку, то станет ясно, почему Лимонка не помнит нас.

— Когда мы были с ней в последний раз? — спросила Ганна.

— Как раз в Минске, — вспомнил Артём. — Мы тогда ходили в музей искусств, осматривали костёлы, были в Ботаническом саду...

Олюся почувствовала, что внутри у неё всё похолодело. Артём это заметил.

— Что, наклюнулось, солнышко?

Олюся медленно выдохнула.

— Мы ведь больше не были в той части Ботанического сада.

— В какой? — не поняла Ганна.

— У прудов, — медленно сказала Олюся. — Все ходят к прудам, но мы никогда больше не были у прудов.

— Потому что ты не горишь желанием туда идти, — проворчал Артём.

— Ну да, именно... — Олюся задумалась.

Толя включил смартфон.

— Короче, я типа слышал, что надо на ассоциации воздействовать. Раз ты не помнишь про пруды, то давай мы тебе включим про них видосы и ты всё вспомнишь, окей? Их тут куча разной продолжительности.

Ганна с сомнением посмотрела на него.

— Как-то слишком просто ты предлагаешь лечить амнезию...

— Не, давайте попробуем все способы, которые только придумаем, — согласился со старым другом Артём. — Люсь, ты же не против?

Олюся кивнула, нервно улыбаясь.

Толя вручил ей свой смартфон и включил воспроизведение. Девушка смотрела, как по водной глади в окружении деревьев плывут грязно-белые лебеди...

***

На пруду лебеди не плавали. Они сидели на траве под ивами и, завернув свои длинные шеи, чистили что-то под хвостом. Посетители Минского ботанического сада могли подойти к ним достаточно близко, птицы не шугались.

— Вот какие некультурные, скажи? Мы к ним пришли, а они нам свою дырку показывают! — пошутила Олюся. Однако Лимонка не улыбнулась.

Девочка подошла к ней поближе.

— Что-то случилось, Оль?

Лимонка посмотрела на неё своими чёрными глубокими глазами.

— Да так, ничего...

Олюся заметила, что Лимонка постоянно теребит браслеты на запястье. Ей даже показалось, что она видит там шрамы. С Лимонкой точно что-то случилось в конце марта. Она ходила вся бледная и зашуганная, не могла ничего внятно рассказывать, оценки её ухудшились. Трижды у неё были истерики из-за этого, она была убеждена, что никуда не сможет поступить, потому что не сдаст экзамены. Но потом всё это стало позади. Оценки за экзамены у неё были нормальные, хотя, наверное, и не такие, какими она хотела бы их видеть, но... Но жизнь на этом не заканчивается, верно?

Олюся утешала Лимонку как могла. Но та только коротко кивала в знак благодарности.

— Погнали в оранжерею! — предложила Олюся. — Там, говорят, самый настоящий банан растёт.

— Ты иди, я догоню, — ответила Лимонка.

— Хорошо, — Олюся пожала плечами и двинулась вниз по дорожке.

Признаться честно, ей надоело постоянно бегать за Лимонкой, целиком погружённой в меланхолию и не дающей никакой обратной связи. Хотелось гулять с остальными ребятами, особенно с Артёмом. С ним было очень круто, он так много всего знал, а ещё был сильным, а ещё всегда внимательно её слушал... По сравнению с ним бывшая лучшая подруга сильно меркла как интересный собеседник.

Олюся точно решила, что не будет ждать Лимонку, но на середине пути её кольнула совесть. Всё-таки они так долго дружили вместе, ещё до образования банды...

Нет, надо вернуться.

Возле прудов Лимонки не было. Но Олюся сообразила, что подруга могла уйти по дорожке в хвойники. Ей вроде бы хотелось посмотреть на мексиканскую сосну.

Олюся решительно пошла на поиски Лимонки, чтобы на этот раз уже не уговаривать её, а решительно взять за руку и потащить в оранжерею, к остальным.

Под пологом еловых лап и сосновых веток было куда темнее, чем возле ив. Тем не менее вскоре Олюся нашла ярко-зелёную футболку и жёлтые шорты Лимонки. Она стояла к ней спиной.

— Оль! Оля! Пошли!

Лимонка не пошевелилась. Кажется, возле неё кто-то был. Кто-то яркий, худой и высокий. Потом была вспышка.

— Оля?

Там точно кто-то был.

— О!..

Внезапно Олюсе показалось, что её просверлили насквозь тысячи глаз. Они возникли из ниоткуда, они заполонили собой всё пространство. От них исходило ужасное гудение, как от трансформаторной будки, но хуже. И жар. Ватный жгучий жар, который заставлял кожу плавиться как воск. И голоса. Голоса, которые проникали сквозь разум.

"Брось!"

"Брось!"

"Брось!"

Олюся не могла раскрыть рта, не могла пошевелиться. Ей было плохо, очень плохо. Она не видела Лимонку, всё заполонили глаза, вездесущие всевидящие глаза. И в тоже время... это были не глаза. Они знали о каждой её постыдной тайне, знали о её предательских мыслях, знали о её рождении и о её смерти. Они видели всё, жизнь каждого, оставаясь при этом незамеченными. Только сейчас явили себя...

"Оля!" — хотела крикнуть Олюся, но у неё не получилось.

"Оля!"

"Оля!"

— ООООООЛЯЯЯЯЯ!

Жар исчез. Гудение прекратилось. Бесконечные взгляды, повергающие в бесконечный стыд, перестали воздействовать на разум.

Олюся поняла, что лежит на земле, и хвоя прилипла к её вспотевшей коже.

— Оля, Оля!

Она вскочила и, шатаясь и спотыкаясь, побежала в ту сторону, где видела Лимонку.

Та стояла неподвижно. По-прежнему спиной. Вокруг неё земля как будто была горелой.

Олюся осознала, что ей очень страшно увидеть лицо подруги. Очень страшно коснуться её. Потому что... это может быть не Лимонка. Или хуже — это может быть Лимонка, которая сошла с ума.

— О... О... Оля?

Как будто никакой реакции.

Однако спустя некоторое время неподвижного ожидания Олюся услышала бормотание Лимонки.

— Заповедный напев... Заповедная даль...

"Беловежская пуща" Песняров? Да, Лимонка любила эту песню.

— Мне понятна твоя... вековая... печаль...

Она бормотала её, точно мантру.

— Беловежская пуща... Беловежская пуща...

— Оля!

Олюся совершила немыслимое: схватила подругу за плечи и развернула её.

Глаза Лимонки, прежде узкие, были круглыми как монета. Рот растянут до ушей. Олюсю точно молнией прошибла, так страшно это выглядело.

Лимонка некоторое время продолжала бормотать... а потом заревела.

— А-а-а-а-а-а-а-ани у-у-у-у-у-убили его-о-о-о! Уби-и-и-и-и-или! А-а-а-а-а-а-а-а...

Олюся поспешно обняла подругу.

— Кто они? Кого убили?

— Его-о-о-о! Он ска... сказал, что всё ис-исправит! Что всё ис-исправит, чтобы эт-этого не-не-не... А они-и-и... Убили!

— Кто они? Эти многоглазые?

Лимонка зашлась в истерике.

— Д-д-да! Он-ни уб... убили! Он об... обещал... что покажет др-др-др...

— Друга? — попробовала угадать Олюся.

Лимонка отрицательно шмыгнула.

— Не-не... Др-др-др... уг-уго...

— Другой? — догадалась Олюся.

— Другой мир! — наконец внятно выпалила Лимонка. — Где меня не изнасиловали! И я не завалила из-за этого экзамен! Где у меня всё хорошо и где есть мы! Где всё хорошо! Не здесь! А они убили его! Они всё видят, они из другого измерения! Они не дали ему помочь мне!

— Всё хорошо, Оль... — Олюся медленно гладила подругу по спине, и та понемного успокаивалась. — Всё хорошо, Оль... будет и в этом мире...

Она закрыла глаза и тоже стала бормотать:

— Заповедный напев, заповедная даль...

***

— Люся!

— Ах!

Артём держал её за плечо. Ганна и Толя выглядели очень обеспокойными.

— Всё в порядке? — спросила Ганна.

Артём нежно приобнял сзади.

— Ты очень глубоко ушла в себя. Что-нибудь удалось вспомнить?

Олюся пыталась отдышаться. В голове точно шлюз открылся, и все самые ужасные события её жизни, самый сильный шок, встряхнули разум.

— Ты вспомнила Лимонку? — надавил Толя.

— Да... да... — Олюся кинула. — Она не сказала нам, что в апреле её изнасиловали, она никому не призналась.

Глаза Толи округлились, Ганна закрыла лицо ладонями.

— Из-за этого у неё случилась амнезия? Да?

Олюся набрала в грудь воздуха... и медленно выпустила его.

— Да, из-за этого.

Она поняла, что не сможет это объяснить. Не сможет объяснить ужасное ощущение от столкновения с чем-то, чьи способности к познанию мира и взаимодействия с ним многократно превосходят человеческие. Не сможет сказать, кого убили прямо на глазах Лимонки так, что от него и горелых костей осталась. Не сможет объяснить чужой пересказ о параллельных мирах.

Потому что... если признать, что они рядом, что это всё рядом... то только остаётся, что сойти с ума. Всё что угодно может произойти.

— Человеческая память — удивительная вещь на самом деле, — неожиданно произнесла Олюся. — Она сохраняет приятные воспоминания и стирает негативные. Поэтому такая в общем-то печальная вещь как жизнь кажется нам очень классной.

— Ты точно в порядке? — спросил Артём, когда они вдвоём в вечернем полумраке уходили от Ганны. — Выглядела очень бледной...

— Просто мне тогда было очень жаль Лимонку, — соврала Олюся. — Ей же нравилось быть лучшей, а потом её вот так сломали. А мы ей не помогли. Может, оно и к лучшему, что она всё забыла.

— Ну, знаешь!.. — Артём сердито поставил руки в бока. — Если забывать абсолютно всё плохое, что же тогда от жизни останется?

Олюся не ответила. Ей показалось, что она слышит гудение трансформатора.

———————

И вновь история по сеттингу "Адской мультивселенной", но опять же это никак не пересекается с основным сюжетом.

13. Я состою из сожалений

Я состою из сожалений.

Из опавших листьев вяза, усыпавших дорогу к маленькой городской библиотеке, куда я так и не вернула книгу. Там сейчас мало кто бывает, и драгоценные тома человеческой мысли медленно, но верно покрываются пылью, тесно жмутся друг к дружке в стареньких стеллажах, куда легко могут добраться мыши и книжные черви, однако есть враг и пострашнее — плесень. Плесень приходит с затяжными осенними дождями, и победить её очень сложно. Я состою из плесени.

Я состою из сожалений.

Из гниющих плодов каштана, которые я не пинала носками расхожих кроссовок, когда они, свежие и сверкающие, валялись на дороге. Я боялась выглядеть инфантильной, глупой и нелепой, я боялась неодобрения окружающих, которым на самом деле было всё равно на меня. Они, наполненные тоской о безвозвратно ушедшем лете, брели по своим делам, погружённые в нерадостные мысли. Я состою из нерадостных мыслей.

Я состою из сожалений.

Из мятых пластмассовых бутылок, грязных скомканных полиэтиленовых пакетов, рваных картонок, алюминиевых банок из-под энергетиков и разбросанных крышечек, которых много во дворах возле буроватых четырёхэтажек. Это не мой мусор, но мне больно, что вокруг меня его так много. Если есть возможность, я доношу этот мусор до урны, но вижу, что она переполнена. Мир вокруг меня переполнен мусором. Я состою из мусора.

Я состою из сожалений.

Из незаконченных рисунков, скетчей, зарисовок, из недописанных предложений, из заброшенных на середине дневников, из строчек с нарушенным ритмом, из песен без нот, из моделек без анимации. Из всего того, что мне не хватило сил или таланта довести до конца. Я открываю соцсети и смотрю на чужие работы, работы тех, кто смог что-то сделать в отличие от меня. Я чувствую зависть. Я состою из зависти.

Я состою из сожалений.

Из диалогов, где мои ответы односложные, а на мои вопросы нет ответа. Из бесед, где никто не общается либо все общаются без меня. Из контактов, которым я давно не пишу и не хочу писать. Из пользователей, которые никогда не напишут мне. Я состою из переписок с реальными людьми, которые кажутся мне всего лишь выдумкой, существующей в мире, где мне нет места. Я состою из выдумок.

Я состою из сожалений.

Из игр, в которые я не поиграла. Из фильмов, мультфильмов, сериалов и мультсериалов, которые я не посмотрела. Из книг и комиксов, которые я не прочитала. Из выставок, представлений, спектаклей, постановок, мастер-классов, которые я не посетила. Из удивительных людей, с которыми я не пообщалась. Бесконечное море упущенных возможностей. Я состою из упущенных возможностей.

И когда я начинаю задумываться, что есть я на самом деле, мне приходится раскапывать себя, определять, из чего я состою.

И тогда я нахожу лишь оболочки, в которых отсутствует содержимое.

Потому что моя жизнь была потрачена на сожаления.

14. Не моя остановка

Я ехала домой с другого конца города на автолайне. Автолайном в Туле называют маршрутные такси, которые раньше были от фирмы "Автолайн", но потом название стало нарицательным.

У меня в руках был чехол с платьем и рюкзак с недешёвой косметикой, париком, наличкой за выступление и папкой с документами. Я аниматор: выступаю для детей на празднике. Может показаться, что это очень лёгкая работа, но на самом деле надо не только постоянно улыбаться и знать наизусть текст, но и не срываться на непоседливых и плохо управляемых маленьких людей. Однако хуже непоседливых и плохо управляемых маленьких людей только люди взрослые. Особенно если они считают, что девчонки-аниматоры чем-то им обязаны. В этом плане меня поражали папаши, которые просили стриптиз им устроить. Не, батеньки, это вам надо в другую организацию, мы детьми занимаемся.

Мне нужны деньги, это вторая работа за месяц, поэтому я тащу все заказы, которые только могу. Быть кому-то должной унизительно, это удел неудачников.

Дорога долгая и тёмная. Несмотря на относительно поздний час, народу набилось много. Я сижу, поскольку еду с конечной. В этом микроаду, наполненном мокрыми куртками и грязными джинсами, мне жить как минимум полчаса. Город, конечно, не сплошные каменные джунгли, но большой и серый. Нет ни высоких остроконечных крыш, ни огромных многовековых деревьев, а вместо каменных мостовых сплошь асфальт не самого лучшего качества. Особенно грустно осенью — кажется, что здесь вообще нет жизни помимо человеческой. Из птиц только врановые да голуби. И иногда появляются бродячие собаки.

От нечего делать переписываюсь в соцсетях и скроллю ленту. Там лишь суррогат того, что мне хотелось бы видеть, но ничего не поделаешь.

"Привет, ушастая", — неожиданно написала мне Маха, тоже аниматор от той же организации.

"Однако приветствую", — натыкала я ей ответ.

"Ты сегодня брала заказ на Золушку?" — спросила Маха. Я как ни в чём не бывало записала: да, брала, как раз сейчас оттуда еду.

"А на каком основании ты взяла мою Золушку?"

Я несколько раз моргнула. Чего это Маха несёт? Костюмы общие, мы все на них сдаём. За кем-то может быть закреплена какая-либо роль, но если человек болеет или по другим причинам не может, её отдают другому. Это нормально. Никто никому ничем не обязан. Только мы начальнице. Это классические феодальные отношения.

"Почему твою?" — решила уточнить я.

Маха выдала просто гору текста в кратчайшее время:

"Какого хера ты отнимаешь у меня работу?! Думаешь, ты типа самая красивая и талантливая, да ещё и худая? Хочешь намекнуть, что я жирная, да? Золушка — это моя роль! Хватит уже отжимать мою работу, мразь ты ушастая! Сегодня я должна была играть Золушку! Немедленно верни мне платье и деньги!"

Это было изложение без мата, повторов и малопонятных слов.

Транспорт был полон народу, но я не удержалась и неприлично громко засмеялась.

Ну и Маха! Рассудок покинул человека: мерещится ей, что её считают уродиной. Она же не орк, не тролль и не дварф, с чего бы ей быть намного хуже, чем остальные люди?

Надо что-то ей ответить.

"Дражайшая Мария, прошу вас, успокойте своё сердце и выслушайте: костюм общий, вы изволили заболеть, потому роль вручили другому человеку, подходящему по фигуре".

Маха написала ответ, но я прочла его не сразу: отвлеклась на мужчину средних лет, который прямо передо мной расстегнул ширинку. Пришлось спросить, что он делает, хотя мне было понятно, что он делает.

Привычное дело: до меня часто, как это правильно и современно называть, домогаются на улице, в транспорте, на заказах. Я на это смотрю со снисхождением, ибо знаю, что хороша, но если кто начинает уж больно сильно руки распускать, вынимаю кинжал. Иногда просто бью ногой, но считаю, что это не эстетично и не приличествует такой прекрасной женщине как я.

Наконец прочла ответ Махи:

"Ты отдаешь мне деньги за заказ, поэтому что незаконно забрала мою работу".

Прежде чем ответить, смотрю в окно, где я, и наконец опознаю вывески.

— На следующей, пожалуйста! — громко оповещаю водителя.

Наконец-то покину это ужасное унизительное место.

И тут мне приходит новое сообщение от Махи:

"Я жду тебя на твоей остановке, ушастая шлюха".

Некоторое время я не понимаю смысла этого сообщения. Особенно оскорбления в конце, потому что я не вступаю в половые контакты с людьми. Потом извиняюсь перед рядом сидящим человеком и пристально вглядываюсь в окно, что непросто из-за угла разворота.

Вижу Маху: у неё у одной такая ярко-жёлтая куртка. Но с ней двое парней. Высоких и плечистых. Я вовремя вспоминаю, что парень Махи то ли хоккеист, то ли ещё какой-то деятель спорта.

Автолайн останавливается. Останавливается и моё сердце.

— Девушка, — сказала мне одна женщина, — вы вроде выходить хотели?

Я быстро собираюсь с мыслями и решаю отступить. Против троих не выстою, а в случае поражения у меня ещё и документы с косметикой заберут, насколько я могу знать Маху. Не то чтобы я так панически боюсь потерять вещи, а просто меня наверняка попробуют избить, а это так унизительно, когда человеческие руки отставляют отметины на твоём теле...

— Ой, простите, пожалуйста! Я перепутала, это не моя остановка!

Водитель ворчит, потому что кроме меня никому здесь выходить не надо было, и автолайн едет дальше. Я вижу сквозь мутное окно, как ярко-жёлтая куртка Махи остаётся позади.

Маха знает мою остановку, но не знает, в каком именно доме я живу. А я дойду туда в обход пешком. Это пустяковое расстояние, да ещё и по ровной поверхности.

"Я расскажу об этом Анне Николаевне", — пишу я и добавляю неадекватную человеческую даму в игнор-лист.

Что же, придётся менять работу... Или, может, ещё обойдётся, но, кажется, другие девочки тоже начинают чувствовать что-то не то.

Наконец выхожу из транспорта.

Улица безлюдна, а я выгляжу как бард, разве что без лютни. Лютня у меня дома есть.

Чувствую, что вся вспотела, и из-за стресса, и из-за пребывания внутри толпы. Решаю, что накладные круглые уши можно и снять. Мои родные острые уже упрели, отчего я долго чешу их тонкими изящными пальцами, щуря глаза с лиловой радужкой, которую все принимают за цветные линзы.

Угораздило же меня, светлую лесную эльфийку, попасть в мир, где живут исключительно люди. Да хоть бы дварфы в придачу, было бы привычнее. И вековых лесов мало осталось... Уже пятый десяток лет всё выживаю-выживаю, а с возвращением обратно пока особых подвижек нет.

Хотя мне со эпохой и модой ещё повезло: в целом большинство людей будут думать, что ты всего лишь косплеер. Раньше приходилось много дома сидеть, в журнальчики писать. А сейчас хорошо, могу хоть куда податься, никто ничего не заподозрит.

Если бы не периодическая возня с документами и новыми именами и не такие люди, как Маха или тот мужчина с расстёгнутой ширинкой, жизнь можно было назвать прекрасной. Я столько обязанностей пропустила и правил нарушила, но никто мне ничего сказать не может, здесь этих правил нет.

Надо было только пережить зиму, а там наступит весна и мне станет немного уютнее. Уйду в лес, поживу там немного, трав наберу. Может, снова хижину на дереве возведу. Если туда люди не доберутся.

15. Нечаянное желание

Женя Курочкина, бледноватая студентка третьего курса юриспруденции, сидела на своей кровати в общаге и смотрела по ноутбуку романтическую комедию. Ей было не особо смешно и интересно, но досмотреть чисто для галочки всё-таки хотелось. По крайней мере с Аликом такого не посмотришь, тот высмеивает "девчачьи" произведения, то есть любые произведения, где девушки не на втором плане. Просто не совпали вкусы в одном аспекте, ничего страшного.

Соседки Таськи не было, ушла на собрание профсоюзного актива. Повезло человеку: красивая, амбициозная, много энергии, куча друзей. Участвует везде где только можно, её много где знают, она выигрывает различный мерч. Правда, спит по три часа и немного раздражает своей слишком продолжительной ночной активностью. Но зато Женя... но зато у Жени есть парень, причём с квартирой, а Таська встречалась только в школе и её бывшие полные отморозки.

В дверь постучали. Женя поставила фильм на паузу. Таська традиционно стучит четыре раза с определённым интервалом. Ребята из других комнат просто барабанят. Коменда чуть ли не ломится в дверь. А тут так чинно и аккуратно: тюк-тюк-тюк.

— Кто там? — спросила Женя.

— Я к вам с интересным предложением! — ответили низковатым и дерзким женским голосом.

Женя поёжилась: в последнее время возле корпусов ошивались сотрудники банка и спрашивали у прохожих, есть ли им восемнадцать. После чего начинали впаривать кредитную карту. Поэтому студентка подумала, что эти гады уже и в общагу проникли. Неудивительно: заболтать они могут безо всяких проблем.

— Не надо предложений, нам и так хорошо! — неуверенно крикнула в сторону двери Женя.

Однако женский голос за дверью не сдавался:

— Очень зря, вам наверняка никогда не предлагали подобного.

— Да мало ли, что мне не предлагали... — попыталась контраргументировать девушка.

— Это нечто гораздо удивительнее кредитных карт и тарифов, не говоря о сексе.

Женя начала лихорадочно соображать, что бы такого ответить, чтобы от неё отстали.

— Мы нищие студенты, у нас нет денег!

За дверью бархатно рассмеялись:

— Это мне прекрасно известно! У людей всегда нет денег на то, за что они не очень хотят платить. Тем не менее моё предложение совершенно бесплатно, то есть — даром.

Студентка вцепилась ногтями без маникюра в плед, которым было накрыто постельное бельё. Страшны предложения сотрудников банка, но желание отдать тебе что-то даром, высказанное незнакомым человеком, ещё страшнее.

— Да мне не надо ничего даром... — пробормотала Женя, и тут ей пришла в голову идея проявить свой характер: — И вообще: я не хочу ни с кем разговаривать! Так что, пожалуйста, со мной не разговаривайте! Вот!

Незнакомка некоторое время молчала, но потом чарующим голосом произнесла:

— Что же, очень жаль... что вы так и остались маленькой девочкой, которая не рискуют брать на себя какую-либо ответственность и избегает любой неизвестной для неё ситуации. Хорошо: если хотите дальше наслаждаться своим инфантилизмом и стагнацией, я уйду.

За дверью стукнули каблуком. Одновременно с этим звуком Женя почувствовала, как замёрзло и оборвалось её сердце.

— Не, не, стойте! — Она сама не поняла, почему поддалась, почему ей не хватило твёрдости...

"Ладно, лучше один раз, чем ни разу, пусть это будет очень стрёмно с моей стороны, но по крайней мере никто этого кринжа не увидит", — оправдала себя девушка.

За дверью хихикнули.

— Мне войти?

Женя спустила ноги с кровати и начала искать дырявые затёртые тапочки.

— Входите, я сейчас открою...

Вставать ей, как оказалось, было совершенно необязательно: незнакомка прошла через дверь насквозь. Точно дверь была голограммой. Просто сделала два шага вперёд.

Так и не всунув ноги в тапочки, Женя замерла с открытым ртом.

Незнакомка была явно знойной: ровная смуглая, почти тёмная кожа, прямые бордовые с нежно-розовым мелированием волосы острижены довольно экстравагантно где-то до плеч, приталенный пиджак и узкие брюки яркие, цвета фуксии, а на ногах... Студентка даже растерялась, не зная, как это осмыслить. Вроде каблуки, но пятка висела в воздухе, а носок причудливо изогнулся в нечто похожее на лезвие конька. Какая-то очень высокая мода, с такой немудрено упасть и все ноги попереломать.

Ещё женщина была вся в бусах и бусинах: на поясе, на шее, на запястьях, на щиколотках, на ушах...

— Меня зовут Маджента Лими́т, я из Ада, — произнесла вошедшая, заставив студентку переключиться с костюма на лицо.

— Ч-чего? — не поняла Женя.

Незнакомка протянула визитку. Самую настоящую, тоже цвета фуксии, блестящую.

— Маджента Лимит, Ад.

— Лилит?! — Лицо девушки вытянулось. Пока всё происходящее подозрительно смахивало на галлюцинации от сочетания сильнодействующих таблеток и алкоголя.

— Лимит, что означает предел, а именно предел человеческих возможностей, — сказала Маджента, обворожительно улыбаясь жемчужно-белыми зубами, которые почему-то казались очень острыми. — Видите ли, я из того самого Ада, который упоминается в Библии, который описывал Данте, но и в который верят представители других религий.

Женя из-за ослабевших коленей вынуждена была сесть, но промахнулась мимо кровати и шлёпнулась на пол. Лимит изящным движением руки помогла студентке встать. Рука её оказалась нечеловечески сильной, несмотря на тонкость и изящество. Женя обратила внимание на ногти: длинные, острые, розовые и со стразами. Ей остро захотелось сходить на маникюр, но надо было экономить.

— Реально из ада? Из того самого, что под землёй? — уточнила девушка приглушённым голосом. Ей хотелось думать, что это вовсе не так.

— Он не под землёй, он в отдельном в кармане пространства-времени, — Лимит грациозно мотнула головой. — Карман велик, но, честно говоря, не бесконечно, пусть и постоянно расширяется, отчего температура растёт и кое-кто реально начинает гореть. Кое-кто — не грешники в котлах, как вы привыкли думать, попутно желая такой участи всем тем, кто выходит за рамки вашей парадигмы, а наблюдение реально увеличивающейся температуры газа, в котором пребывают остатки вашего бытия, так называемые души, в виде скопления квантовой информации, способной, однако, к коммуникационному взаимодействию.

У Жени отвисла челюсть. Лимит аккуратным и быстрым движением закрыла ей рот обратно. Девушка, осознав это, невольно схватилась за подбородок.

— Я что, умерла и попаду в ад?! К горящим в газе душам?! — едва не завопила она.

Розовая женщина опять бархатно рассмеялась.

— Пока точно нет, если вас кто-нибудь не прибьёт в ближайшие сутки! Я точно не жнец, я всего лишь увеличиваю степень энтропии в земном мире, уменьшая её в нашем пространственновременном кармане, что немного снижает температуру из-за вашего постоянного пребывания в неё. Хотя, на самом деле, по моему скромному мнению, мы могли бы направить эту энергию в куда более захватывающее русло и наконец-то открыть свой рейв-клуб на кольцах Сатурна, а не пользоваться услугами выходцев с Луман 16 [1].

Женя попыталась сообразить, как бы это переводилось на человеческий, но ей эта задача оказалась сейчас не по силам.

— Энергия? — наконец произнесла она.

Лимит заходила по комнате на своих чудо-каблуках.

— Всё есть энергия, масса и скорость в своих взаимных превращениях. Но есть ещё информация, она содержится в том числе в вас. Именно она и отправляется к нам после смерти вашего физического тела. Так что, грешите или не грешите, вы всё равно все попадёте в Ад.

Девушка почувствовала, что у неё похолодели руки и заколотило где-то внутри черепа.

— Н-но... это нечестно.

Лимит хмыкнула:

— В вашем или сейчас существует более пяти тысяч действующих религий и множество ныне мёртвых. Согласно большинству из этих религий неверные после окончания жизни попадут в очень плохое место, то есть в ад. И это лишь один из противоречащих друг другу пунктов различных догм. А если вспомнить, что огромные группы людей даже в текущее время продолжают желать уничтожение либо полное унижение и лишение базовых прав разумного существа для другой огромной группы людей, чьё отличие является лишь нейтральным врождённым параметром... Так что, согласитесь, это очень даже честно всем попадать в одно место.

Женя наконец узнала, как ощущается экзистенциальный кризис.

— А если я не умру... сейчас... тогда зачем вы здесь?

Лимит осветила её лицо взором накрашенных тёмным глаз с пурпурной радужкой и пышными ресницами.

— Я сообщила вам с самого начала: хочу отдать кое-что даром.

Женя не заметила, в какой именно момент в её руке появилась большая розовая бусина.

— Это транскриптор. Иначе говоря, волшебная лампа, способная исполнить одно ваше материальное желание. Но с одним интересным условием... — Лимит кровожадно улыбнулась. — Думаю, угадаете, какое?

Женя захлопала глазами. Почему-то в голову начали лезть всякие ужасы.

— Надо отдать то, что имеешь и о чём не знаешь?

А сама неожиданно подумала: "Блин, а мы с Аликом каждый раз предохранялись? Ему это не очень нравится, он мог снять, и тогда я могла залететь, и тогда эта странная женщина заберёт нашего ребёнка..."

Она успокоила себя мыслью, что ребёнка они всё равно сейчас не потянут и что в Аду ему будет лучше. Но тут же прокляла себя за эту мысль: как можно сдать ребёнка в ад? Он тоже будет по общагам ходить с визиткой???

Кажется, даже Лимит этот вариант если не озадачил, то по крайней мере заставил мысленно поставить галочку в голове.

— Нет, есть другое частое условия при исполнении желаний.

Студентка запустила пальцы в светло-русые волосы.

— Отдать половину?

Женщина отрицательно мотнула головой.

— Нет.

Женя попыталась вспомнить ещё варианты, но в конце концов виновато улыбнулась.

Лимит — опять же грациозно — закатила глаза.

— Я думала, вы догадаетесь. Что же, вот условие: ваше желание сбудется не только у вас, но и у вашего главнейшего врага, причём тройном объёме.

— В тройном? — удивилась Женя. Её мозг наконец-то напомнил ей о подобных сделках. — Разве не в двойном?

Опять кровожадная улыбка.

— Мы посчитали, что это немного устарело, тем более люди всё равно спускают желания на всякую ерунду. А единственное желание заставит их поступить поистине неожиданно и очень забавно для нас!

— Ну вы садисты... — пробормотала девушка, сжимая в кулаке бусину и удивляясь тому, как это она так дерзко сказала.

— У вас много возможностей пойти по пути пацифизма, — развела красивыми руками Лимит.

— А что за враг? — быстро спросила Женя.

У неё был достаточно здравый подход в отношении людей, которым она не нравится. Нравится всем невозможно, потому что всем нравятся только деньги, да и то не всегда, а только тогда когда они есть либо же их нет ни у кого. И не бывает такого, чтобы все тебя ненавидели, потому что в мире полно отбитых извращенцев. Некоторые люди не любят котиков, другие бананы, третьи пирожки с вишней, четвёртые песни Элвиса, пятые фильмы Гая Ричи, но вовсе не потому, что эти вещи (и не вещи) их оскорбили, кинули за шиворот снег, отжали шаурму или отказали, когда их пригласили на медляк. Они просто есть. Вот и кто-то может не любить тебя просто потому, что ты русская, женщина, слушаешь Меладзе, не слетела со стипендии или не встречаешься с мамкиными задротами. Бывает.

Но кто такой главнейший враг? Это типа как самый злой из бывших?[2]

Лимит умилительно прислонила пальцы к щекам.

— Тот, кто много времени проводит рядом с тобой, кто получил не совсем верные ориентиры от родителей и на тёмную сторону которого вы не обращаете внимания. Впрочем, после моей подсказки наверняка обратите!

После этого женщина прогнулась назад, прохрустывая поясницу.

— У-у-ух, вроде всё... Теперь точно в отпуск на Венеру, упарюсь там до вылета из всех изменений!

Женя только моргнула — а Лимит нигде не было.

Девушка даже позвала её. Но никто не отозвался.

А бусина была в ладони. Тёплая, как будто даже пульсирующая. Ключ к исполнению любой мечты... которая будет омрачена чужим счастьем.

Сначала Женя, немного удивлённая тем, что как-то быстро поняла происходящее за объективную реальность, отмахнула мысль о том, что её сожрёт зависть. Всегда ведь найдётся тот, кто умнее, красивее, богаче, а ведь главное в жизни быть счастливым.

Но потом она подумала, что немного обидно делать счастливым плохого человека.

А затем стала рассуждать, кто её главнейший враг и вдруг он не плохой человек, а просто её... антагонист? Его или её же можно сделать счастливее за счёт исполнения желания? Да, но не в тройном объёме...

Можно сделать себе вред, и тогда кто-то получит тройной урон, но это как-то глупо. И злобно. Лимит ведь сказала: из-за того, что люди друг друга ненавидят, все попадают в ад. Точнее, в Ад. Даже хорошие, потому что "круговая порука мажет как копоть"[3].

Ладно...

Ладно.

Кто враг?

Вряд ли это бывшие одноклассники. Они, конечно, были плохи с ней, но не из искренней ненависти. Вдобавок Лимит сказала, что это тот, кто рядом, а их рядом нет.

Сестра? Она, конечно, жуткая вредина, но точно не враг, а просто мятежный подросток.

Все другие родственники тоже мимо, потому что незачем.

Остаются те, кого она считает друзьями...

Макс-староста? Они не особо близки.

Лиза? Да ей всё равно, она отличница и олимпиадница, ещё и живёт с родителями недалеко от универа.

Наташа Калаш? Они уже давно вместе не тусят, вдобавок про её тёмную сторону Женя знает: бывшая каратистка сломала бывшему парню челюсть и ей ничего за это не было, да ещё она себя виноватой не считает. Возможно, так и есть. В общем, она под тайного врага не подходит, Женя её и так боится.

Кто же тогда...

Внезапно мозг студентки вспышкой озарила догадка. Таська!

Точно. Они с Таськой вынуждены много времени проводить вместе. Женя не так много про неё знает. И у Таськи — вот ещё важный момент! — напряжённые отношения с родителями из-за того, что отец обесценивал все её достижения, а мать требовала наивысших результатов. Возможно, это одна из причин, почему Таська так много на себя берёт.

Женя начала вспоминать все те моменты, когда Таська относилась к ней с снисхождением, когда она случайно — и это "случайно" точно в кавычках — забывала про свои обещания, когда она без спросу брала Женьки вещи и оправдывалась, будто бы забыла, что это не её. Как подставила Женю на собрании, сказав, что проект не готов, когда Женя успела сделать его за пять минут до начала, как забывала попрощаться и просто уходила, как не вернула шестьдесят рублей за сосиску по-русски...

Спустя пятнадцать минут размышлений Жене стало очевидно, что её враг Таська.

Теперь надо придумать желание...

Вот можно попросить себе, например, пять миллионов рублей! Или миллион долларов. И тогда у Таськи будет в три раза больше и она сможет даже уехать за границу учиться...

Нет, деньги тлен. Они обесценятся, вдобавок наверняка кто-то решит расследовать, а откуда они взялись. С электронного счёта их украдут, а для хранения в бумажном варианте нужно место, вдобавок опять же украдут.

Но сумочки от Гуччи, наряды от Баленсиаги, золотые украшения с бриллиантами — тут тоже, что и с деньгами. Хотя... три сумочки... Кому нужны три сумочки? Хотя их можно продать, вопрос кому.

Можно пожелать квартиру... и у Таськи будет три квартиры. Дом — и три дома. Крокодил — и три крокодила...

Стоп, откуда взялись крокодилы?

Короче, всё ерунда.

Нужно то, что Таське не нужно, а Жене очень даже.

Например, пятёрка по теории права. Таське ведь бесполезно иметь сразу три пятёрки...

Можно пожелать пятёрки по всем предметам. Но это как-то мелочно, тем более у Жени с учёбой всё нормально. Она может пожелать себе знание всего того, что будет на экзамене, и у Таськи это будет в голове в тройном объёме, получается три раза одно и то же...

Это ведь всё ещё материально или уже не очень?

Может, попросить себе котика? У Таськи аллергия на кошек, и она точно отдаст котиков Жене. Вот только в общагу животных нельзя, и все четыре котика будут жить у Алика, а ему это не понравится.

Женю аж трясти начало от своей нерешительности. В конце концов она решила просто попросить какую-нибудь сумму денег, и неважно, что там Таська, без денег нельзя, а с деньгами можно и квартиру снять, и котика завести, и сумочку купить... всё можно! И плевать на остальных! Всё равно ни у кого из её окружения не будет столько денег, сколько их у депутатов Госдумы.

И тут в дверь снова постучали.

— Курица, открывай!

Это Алик! Прошёл по пропуску, тоже ведь студент. Женя сунула бусину в карман домашних штанов и пошла открывать.

— Привет, милый!

Алик — рослый, чернявый, с густыми бровями и жиденькими усиками — ввалился в комнату.

— Ты неожиданно, — произнесла ему в спину Женя, закрывая дверь.

По правде говоря, Алик часто приходил без предупреждения.

— Подружка твоя надолго свалила?

— Точно часов до девяти, — хмыкнула Женя и непривычно для себя прибавила злобно: — С бюрократскими подлизами болтается.

— Ну вот и круто, — Алик, как был, в уличной куртке и давно не странных джинсах, плюхнулся на кровать. Женя осторожно опустилась на клочок свободного места рядом. Алик тут же с размаху опустил ладонь ей на бедро: — Ну чего, поскачем?

Женя неловко улыбнулась. Ей не нравилось, когда Алик предлагал это вот так, резко и без романтики, но романтика у него не получалась.

— Знаешь, мне что-то как-то...

Алик посмотрел на неё как на дуру.

— Ты чего, Курица? Я после работы к тебе приехал, скоро роллы тебе закажу на заплату, а ты тут выёживаешься?

Женя почувствовала, как у неё покраснели уши. Она не понимала, почему: то ли ей стыдно, что она такая неблагодарная, то ли ей неприятно, что Алик продолжает называть её Курицей, хотя она просила так не делать.

— Просто... это же общага, понимаешь? Стены картонные.

Алик крепко взял её за оба запястья и притянулся поближе. От него пахло дешёвым дезодорантом, по́том и синтетикой.

— А ты рот не раскрывай, никто и не услышит.

Женя поняла, что хочет максимально оттянуть момент.

— Ты резинки хоть взял?

— Не, дома остались, — Алик неуклюже поцеловал Женю в щёку. — Да ты мне не доверяешь, что ли?

Девушка почувствовала, что её уши снова краснеют. Но на этот раз чувство, что ей неприятно, было сильнее: конечно, Алик против резинок, не ему же рожать... А будет ребёнок, он и вовсе может...

Может...

Как его отец...

Новая вспышка в мозгу, на этот раз она осела горькими стружками сомнений — сомнений в чувствах и уверенности в фактах.

— Окей, — Алик встал с кровати и притянул к себе Женю. — Тогда ко мне на хату, раз тебе так хочется с резинкой и шуметь.

Неожиданно для парня Женя убрала свои руки за спину и села обратно на кровать.

— Не понял? — Алик встал напротив неё, грозно возвышаясь. — Курица, это что за номер? На что ты опять обиделась, дура?

Женя отпустила глаза. Смотрела на свои старые тапочки.

— Алик, ты меня любишь?

Парень аж отступил на шаг, точно ему нанесли удар кое-чем тупым, а именно вопросом.

— Ты чего тут? Эй, слышь, я тебе цветы дарил? Дарил!

— Один раз, розу в целлофане, — быстро вставила Женя.

— Ну а... блин! — Алик развёл руками. — Тебе их и ставить здесь некуда, ты же в камере живёшь, потому что это типа к сраному универу близко?

Женя смяла ткань штанов.

— Просто ответь, любишь или нет. Тут одного слова хватит.

И сама испугалась того, что говорит.

Алик присвистнул, похлопал себя по джинсам, потом скрестил руки на груди.

— А ты?

Женя посмотрела на него. Посмотрела обратно на свои руки.

Алик...

Отец ушёл за хлебом, у матери были проблемы с мужчинами, в детстве она сына избивала, потом как-то переключилась на короткие романы с выходцами из дружественных стран. Собственно, поэтому-то Алик своих родителей ненавидел... но эту ненависть перенаправил в другую сторону.

Кажется, Женя теперь поняла Лимит.

У неё в кармане доступ ко всем материальным благам. А перед ней человек, который не может перестать назвать её Курицей.

"Все попадём в Ад", — вспомнила девушка.

— А я нет, Алик. А я не люблю тебя... больше.

Женя сумела поднять глаза на парня, которого собиралась сделать бывшим. Лицо её горело, глаза увлажнились. Она чувствовала, что вырывает стрелу из сердца.

— Ты называешь меня Курицей. Ты ужасно трахаешься, ещё и не хочешь презики надевать, и тебе всё равно, что я могу забеременеть на третьем курсе. Ты раз в месяц заказываешь мне самые ужасные суши в городе и называешь это вложением денег в меня. Мы с тобой уже почти полгода бываем только у тебя на хате, никуда больше не ходим. И... — Женя утёрла рукой хлынувшие слёзы. — И мне было лучше без тебя! И тебе лучше без меня, слышишь? Потому что ты меня на самом деле ненавидишь!

Девушка не видела и не слышала, что происходит. В ушах шумело, перед глазами плавала солёная муть.

Она сказала, она это сказала! Теперь Алик её бросит! У неё есть желание, но больше не будет её Алика! Зачем, зачем она это сделала?

Туман вокруг реальности рассеялся, когда Женино горло обхватили сильные и грубые пальцы Алика. Он приподнял её и прижал спиной к стене возле кровати.

— Ах так, тварь? Всё тебе было мало! Все вы, бабы, продажные шлюхи! Ценила бы, что у тебя есть секс, что я работаю, иначе бы члены на трассе сосала, как твои подружки!

Из горла Жени вырывались неясные клокочущие звуки. Она пыталась разжать хватку вокруг своего горла, но это было бесполезно. На помощь тоже не позвать, тут ни одного слова из себя не выдавить.

— Чтоб ты сдохла, с-сука... Все вы, бабы, шлюхи, а как что не устраивает...

Лицо у Алика нечеловеческое. Какой же приятной казалась Лимит из самого, чёрт возьми, Ада...

Руки девушки бессильно опустились вдоль тела.

"Хоть бы... минутку... без воздуха..." — подумала она.

Её большой палец коснулся кармана, где была бусина.

Алик разжал руки, схватил себя за горло и начал хрипеть, как в приступе астмы. Женя осела на пол, также держась за горло. Ей никак не удавалось вдохнуть. Как будто в воздухе не было кислорода.

"Что происходит?! Почему я не могу дышать?!"

Агонизирующий мозг в последние минуты жизни наконец начал работать.

"Желание! — выдал он. — Желание бусины! Минута без воздуха! Мы имели ввиду хотя бы минуту без воздуха продержаться, чтобы сразу не отрубиться, но нас лишили воздуха на минуту!"

Дрожащими непослушными пальцами полулежащая студентка вынула из кармана подарок Лимит. Бусина больше не была розовой, она поседела. Значит... значит...

Алик явно страдал. Носился по комнате, сбивал вещи на пол, ударялся о шкафы, стол, кровати. Он не мог вдохнуть, он сжимал свою шею, он пытался давить на рёбра — ничего не помогало, и паника становилась всё больше, опутывала щупальцами разум. Наконец он начал раздирать себе горло, дюжиной вспыхнули алые полосы, но и это не помогло. Тогда он в истерике вытащил из кармана складной нож и резанул по трахее. Брызнула алая кровь.

От ужаса Женя зажмурилась. К ней вернулась способность дышать, но она не могла двинуться с места, так сильно бесновался задыхающийся Алик. А сейчас от него исходили отвратительные свистящие звуки, и он дёргался, бился.

Наконец всё стихло.

Женя не знала, прошло ли три минуты без воздуха, или меньше, или больше.

Она наконец открыла глаза и приподнялась, чтобы посмотреть на Алика.

Он лежал на спине, судорожно скрючившись. Из разодранной и разрезанной шеи потоком вытекала кровь, образуя лужу.

Нечего было и проверять: от такого умирают и без предварительного удушья.

Это было ужасное, мерзкое, выворачивающее наизнанку зрелище, но Женя не могла оторвать взгляд, точно маньячка.

Она ничего не слышала ещё долго.

И только потом различила сквозь шум мглы разума, что в дверь опять стучат. Много-много, беспорядочно, аритмично.

Женя не смогла встать — ноги не держали.

К двери пришлось медленно ползти на четвереньках, точно квадробер.

Она убила человека.

У неё был шанс стать владельцем Газпрома или Роснефти, и плевать на то, что стало бы с Таськой... нет, не с Таськой, а с Аликом. Но она убила человека. Который, правда, чуть не убил её и не изнасиловал труп.

Вот сюрприз будет соседке в придачу к хроническому недосыпу, болезненному перфекционизму и человеку, который настолько плохо о ней думал...

Все будем в Аду.

1. Луман 16 — двойная система коричневых карликов, входит в десятку ближайших к Солнцу звёзд. Была открыта в 2013 году. Используется в тексте вместо заезжанной Альфы Центавра.

2. Возможно, это отсылка на "Скотта Пилигрима", если я правильно понимаю этот сюжет, потому что я не читала исходный комикс.

3. "Наутилус Помпилиус" как смысл жизни, вселенной и вообще.

—————————

Это не "Адская мультивселенная", это больше переосмысление рассказа Роберта Шекли со схожим сюжетом, но тут и Гейман с Пратчеттом немножко рядом постояли, для вдохновения.

16. В шкафу висит чужой плащ

Биометрический ключ наконец впустил меня домой. Я вошла в коридор, закрыла тяжёлую некрасивую дверь человейника, построенного по госстандарту. Меня встретил огонёк камеры, прослушка издала тихое гудение, срезонировав с планшетом в сумке.

Живёшь под присмотром электронного глаза, говоришь под динамик, засыпаешь под сигнал отбоя, встаёшь под звуки пропаганды... Разве так можно? А мы ведь тут никакие не солдаты, обычные граждане. Что поделать, если сейчас идёт война и на нас в любой момент могут посыпаться удары с Луны от Союза Нового Света?

Я стянула с себя запачканную "чистым старосветским воздухом" куртку и собралась повесить её в шкаф под чистящий чехол. Тут моя рука остановилась.

Мои глаза меня не обманули: в шкафу висит чужой плащ. Вот сестрина куртка. Вот мой и её дождевик. Вот старое пальто матери, которое никто из нас двоих не носит. Вот джинсовка: носить не носим, а выбросить жалко, больше такие нигде не производит, качество скатилось в минус. А вот это нечто, ровного чёрного цвета, с кучей карманов и явно недешёвое, однозначно не наше. И сестра не могла купить себе такое.

— И-и-иза! — прокричала я из коридора.

Сестра выглянула из комнаты.

— Чего, Лид?

Глаза ехидные, явно попёрла против того, о чём я просила.

— Я же просила никого в дом не приводить! Это моя двухкомнатная ячейка и я устанавливаю здесь правила!

Изе до совершеннолетия всего год остался, а осторожности ни на мегабайт.

Вслед за сестрой выглянула ещё одна девчонка. Лицо круглое, носик приплюснутый, кофта большого размера сидит идеально. Мы с Изой, две вешалки, с трудом находим себе нормальные вещи: всё на бесконечные фронты, гражданским дефицит. Кажется, это и есть та самая Алекс, о которой сестра периодически говорила, добавляя, что она классная. Я знаю, что классных людей нет, мы все страдаем из-за съехавшей крыши.

— Да ладно, Алекс тебе не "никого". Мы в твою комнату не заходили, — и злорадно добавила, уходя к себе: — Не трогали твою порнографию!

— Иди ты!.. — Мне кажется, что я раздуваюсь, как лягушка.

— Сама иди, пускай слюни на воображаемых парней, реальных-то нет! — и Иза захлопнула дверь.

Я у себя. Точнее, я изначально у себя, это сестра ко мне переехала от родителей, ей здесь до школы ближе, а предки смогли к себе бабушку взять. Сейчас на окраинах жить вовсе невозможно, каждый день кто-то стреляет. У нас тут камеры с прослушками, а за человейниками даже убийц и насильников не ищут. Особенно если они вернулись с фронта с дешёвыми протезами вместе изначальных частей тела.

Когда всё станет совсем плохо, когда "нюхачи" выйдут на мой след, мне придётся бежать туда, и жить там, в мирке анархии. Я ведь знала, на какую дорожку ступаю.

Шутка Изы про порнографию и моя злость на это — всего лишь спектакль, пусть у меня на стенах и висят красивые картинки. У нас же прослушка и камера в коридоре. Конечно, у Старого Света нет ресурсов, чтобы постоянно следить за каждым, но суперкомпьютер вполне может объединить в подборку наиболее неблагонадёжные слова или записи. Так что мы давно привыкли говорить одно, а думать другое. В этом есть и плюс: лучше научились друг друга понимать и чувствовать.

Я захожу в свою комнату, подхожу к столу, ставлю планшет в разъём, подключённый к сети, раздвигаю его до экрана побольше и достаю свёрнутую в коврик клавиатуру.

Есть определённый плюс в том, чтобы потратить значительную часть жизни на учёбу: становишься специалистом в такой области, которую понимают очень немногие. И потому о-о-очень мало кто знает, чем я занимаюсь в молекулярной лаборатории помимо разработки средств нейтрализации биологического оружия нашего противника, который всего-то лет пять назад был другом. Не весь, но частично. Это же Союз Нового Света, там минимум государств двадцать.

Мы — уже не моя сестра и я, а группа очень нехороших товарищей — придумали пару ходов дестабилизировать обстановку и закончить происходящее безумие. Возможно, будут жертвы, но на войне погибает гораздо больше людей, не говоря уже о тех, на кого набредают "нюхачи". Лично я разрабатываю РНК-вирус на основе кори. И параллельно антитела к нему. Точнее, вещества, которые будут очень быстро обнаруживать поражённые вирусом клетки и уничтожать их вместе с вирионами. Это будет тяжёлая болезнь и тяжёлое лечение, но я считаю, что оно того стоит. Прошлая пандемия смогла предотвратить разжигание конфликта на Юго-Востоке.

На планшете отображается моя плазмида и её сайты. Один из них надо будет вырезать, синтезировать на его матрице РНК и погрузить её внутрь капсида, после чего начать размножение вирионов на клеточной культуре. А потом начать распространение, тут уж подключатся мои друзья.

Но пока мне нужно добиться создания нужного сайта на плазмидах.

Живот урчит. Я вспоминаю, что нормальные люди, приходя с работы, хотят есть. Топаю на кухню, чтобы сварить себе пайковую бурду с дневной нормой питательных веществ. С едой теперь тоже туго, нормальная стоит дорого. Когда-то деликатесом считались омары, а сейчас просто бутерброд с ветчиной, зеленью и сыром. Честно говоря, не помню, когда последний раз видела сыр.

Я уже готовлюсь сесть за уцелевшую половину кухонного стола, как ко мне входит Алекс. Ребёнок-колобок, которому без пяти минут во взрослую жизнь. Наверное, она в своём дорогом плаще смотрится очень комично. Интересно, кто её родители...

— Привет, — я постаралась сказать это без агрессии, хотя лично меня все друзья Изы напрягали. Как можно быть такими раздолбаями при таком-то режиме...

— Лидия Эбергард? — спросила Алекс моё имя.

— Ну да. — Я отправила в рот ложку бурды. Невкусно и грустно.

Что-то сестра притихла...

— Иза у себя?

Неожиданно перед моим носом появился ствол. Причём не какой-нибудь пневмат или огнестрел, а самый настоящий доминатор "нюхачей".

У этого страшного оружия три режима: задержание, парализация и ликвидация. Я не могу понять, какой режим стоит у Алекс, я слишком мало дел имела с "нюхачами", мой мозг перестаёт соображать.

— Твоя сестра, Изабелла Эбергард, задержана, — ледяным, совершенно не детским голосом произносит Алекс. — Что же касается тебя, то доказательств причастности твоей персоны к организации, виновных в терроризме и госизмене, что карается смертью, более чем достаточно, так что я не буду тратить ничьё время.

Звуки плывут по тёмным волнам моего разума, будто это запись через повреждённые наушники. Всё кажется таким нереальным, какой-то больной фантазией. "Нюхач" нашла меня дома... "Нюхач" у меня дома... "Нюхач" меня убьёт...

"Доминатор переходит в режим ликвидации", — слышу я из наушника Алекс голос искусственного интеллекта.

Ствол смотрит мне в лоб. У меня изо рта медленно вместе со слюной вытекает бурда. Я не могу моргнуть, не могу нормально вдохнуть. Ничего не могу сделать. Я просто замерла.

"...Режим ликвидации..."

Там что-то ещё, но я не слышу.

Вот и всё. И темнота.

— Твою ж!.. — Алекс встряхивает доминатор. Я прихожу к себе после попытки умереть прежде, чем меня разнесёт на доведённые до состояния плазмы кусочки.

Алекс с досадой смотрит на меня маленькими глазками.

— Не могу запустить ликвидацию из-за того, что ты не сопротивляешься.

— А, — говорю я. Даже решаюсь вытереть рот салфеткой. — Понятно.

Точно, на этом оружии есть сканер, который помогает целиться и определять степень агрессии противника. Чем сильнее тот сопротивляется, тем больше вероятность, что он лопнет как мыльный пузырь. Даже если его преступление не было наказуемым смертью. Поэтому с "нюхачами" бесполезно драться. Это карающая длань Старого Света.

Я зря расслабляюсь: Алекс снова наставляет доминатор мне в лоб.

— Но тебе было лучше умереть, лживая учёнишка. У нас в кабинетах такие как ты сдаются быстро и быстро сдают своих товарищей. Так что спокойной ночи, это будут твои последние часы без адской боли.

Из дула вылетает вспышка.

Мир стремительно уносится вверх.

17. Глубина страха

На Карибском море наступил вечер, и небо окрасилось в черничный с добавлением тёмно-синего сиропа. Солнце перестало жечь, поэтому русалки — или атлатетис, как они сами себя называли в честь предполагаемых предков-атлантов — смогли подняться с глубин к мелководью. Надо было отслеживать перемещение этих сушеходов, этих выродков, побочной ветви человечества. Они назвали этот остров Эспаньолой, сейчас возле него находилось множество их проклятых грязных кораблей, которые, умирая, обрушиваются на дно и отправляют его.

Скоро с этим будет покончено.

Тишина стелилась над солёной водой — тишина перед бурей. Перед тем, как всё окрасится в алый.

Двое рядовых находилось на посту, охраняя один из лагерей. Здесь было много крупных валунов, на которые можно взобраться, поэтому они и взобрались, хотя без ног это было, наверное, сложнее, чем с ногами.

На теле панцири, на голове кассис — шлем древнеримского типа, всё из бронзового сплава. За спиной арбалеты, на поясе обоюдоострые широкие кинжалы. Это, конечно, не оружие высших военных, но ведь и постовые не отличались высоким уровнем владения холодным оружием. Ведь, как и многие их сёстры по несчастью, они были рождены на тёмной глубине Средиземного моря, куда сверху падали трупы.

А теперь им пришлось переместиться на другую половину земного шара, чтобы уничтожить враждебный клан Трихехо и распространить власть Артемиды Анасис на всю Среднюю Атлантику.

У Вири был большой нос и короткие волосы, которые у корней начали зеленеть. У Ланаблюзи глаза представляли собой щёлки, а собранные в гульку патлы у корней стали синеть. Изменение цвета началось из-за переизбытка меланина, который раньше был в дефиците, но обе русалки принимали это за знак своей обречённости.

Под водой говорить крамольные вещи небезопасно, звук стремительно разносится на сотни метров вокруг. А вот на суше можно спокойно болтать о чём угодно. Особенно когда темнеет.

— Интересно, сколько наших падёт? — произнесла Вири. — За десятки атак на корабли сушеходов и несколько стычек с Трихехо мы потеряли под полсотни атлатетис. Причём наших, не союзников. Где они вообще?

— Впереди битва страшная, — вздохнула Ланаблюзи. — Я слышала, как совещались в палатке центурионов. Оружие уже выковано и киты пойманы.

— Вот как...

Вири и Ланаблюзи некоторое время молчали.

— Ты хочешь в битву? — наконец спросила Ланаблюзи.

Вири сделала жест отрицания и опустила голову.

— Мне страшно. Там будут другие атлатетис и сушеходы. Там будут ядовитые иглы, там будут обжигающие металлические шарики сушеходов. Я не хочу, чтобы мне было больно.

Ланаблюзи долго смотрела на грустную Вири.

— Я тоже не хочу драться, — произнесла она. — Не хочу убивать. Видеть, как из глаз уходит жизнь и тело превращается просто в пищу для тех, кто живёт на дне.

Вири улыбнулась.

— Мы живём на дне.

— Жили, — поправила собеседница. — А сейчас мы живём на поверхности. Здесь жарко, грязно и светит страшное солнце. А ещё это не наше море.

— Не наше, — согласилась Вири. — Поэтому я хочу вернуться на глубину. Работать. Делать опоры для коралла. Это тяжело, но зато мне не страшно.

— Я тоже хочу работать, отлавливать донных изоподов, крабов и прочих тварей. Мне не нужно убивать атлатетис или сушеходов.

Обе снова промолчали.

Тут со стороны берега, до которого было всего хвостов тридцать, из колоссальной чёрной щётки тропических зарослей, послышались дикие, по-прежнему непривычные звуки. Это просыпались исконные ночные жители Карибских берегов и начинали умирать, рождаться, есть и быть съеденными.

Наступила ночь, стало темно. Теперь ориентироваться можно только по звукам: русалки почти поголовно по сравнению с людьми суши были близорукими.

Вири и Ланаблюзи долго напряжённо вслушивались в чужой мир. Но пока опасности не было.

— На глубине хорошо, — пробормотала Вири, — там всё знакомое.

— Ага, а тут демонщина, будь она акулой съедена... — согласилась Ланаблюзи.

Тут послышались шорохи. Кажется, именно так звучат шаги.

Постовые быстро сняли со спины арбалеты и привели их в боевое состояние, готовясь стрелять на поражение.

— Видишь? — горячо зашептала Вири.

— Ничего не вижу... — обречённо ответила Ланаблюзи.

Там, в чёрных зарослях на берегу, кто-то был. А они, на фоне тёмно-синего неба и тёмно-синего моря, не могли его видеть. Стрелять вслепую мало того что бесполезно, так ещё и пристукнут за бессмысленную растрату игл.

Тут ночь разорвало резким, страшным непродолжительным шумом: кто-то из черноты выстрелил из мушкета.

Пуля просвистела прямо между Вири и Ланаблюзи. Они мгновенно почувствовали её тупую жгучую ярость.

— Тревога! — завопила Вири и быстро спрыгнула с камня в воду, больно ударившись лбом о песок.

Ланаблюзи разрядила свой арбалет противников, ориентируясь на возможный источник распространения шума. С той стороны слегка зашумели, переговариваясь, что-то щёлкнуло.

"Беда", — подумала Ланаблюзи и тоже решила нырнуть. Бесполезно тягаться с зорким противником в среде, где острота зрения играет решающую роль.

Они были далековато, не на самом берегу. Но им ничего не стоило подойти поближе, чтобы выстрелить наверняка. Они ненавидят атлатетис после того, что те сделали с жителями Санто-Доминго. И пусть центурия Вири и Ланаблюзи не была там, разве это важно?

Вири плыла впереди к лагерю, чтобы предупредить о сушеходах. Но донесение получится такое себе: нет данных ни о количестве, ни о месте размещения, ни о вооружении. Просто сушеходы с оружием, которое выпускает жгучие шарики.

Просто сушеходы... которые их чуть не убили. В темноте, в родной темноте, наступившей в чужом месте.

Сколько постовых не приплыли в лагерь? Сколько было убито тихо на суше, на мелководье, где нельзя спрятаться? Алатетис убили намного больше сушеходов, чем сушеходы атлатетис, но разве это отменяет того, что каждая может умереть? Даже не заметит, как это случится. А дома, далеко-далеко, остались родня и соседи, остались голодать и работать на износ, чтобы живой подводный город сохранял свою жизнеспособность.

А здесь — смерть.

Вири и Ланаблюзи, как и многие им подобные, хорошо знали глубины своего моря. Но глубину страха, отчаяния и боли им ещё предстоит узнать. Война между Анасисами, Трихехо и сушеходами за господство на Карибах, скверная война в чужой воде, только началась.

——————————

Рассказ создан как зарисовка по моей книге "Алые воды «Карибского супа»", эти персонажи в основном повествовании не появляются, однако здесь упомянуты события основной истории: близость первой из больших сражений войны на Карибах и "Борщ" в Санто-Доминго.

Атлатетис (русалки) в мире "Атлантической цивилизации" — народ с городами, множеством правящих кланов, оружием из бронзы, матриархатом и расизмом по отношению к людям. Действие происходит в начале XVII века.

18. Проезд

Она медленно поднялась в вагон трамвая. С распущенными русыми волосами, конопушками, тёплой кожей, в рваных джинсах, в пыльных кедах, в футболке, с запахом черёмухи и не иссушенного пока что лугового разнотравья, с шелестом выкидываемых школьных тетрадок, с горьковатым вкусом предэкзаменационного невроза и сладким — начала каникул.

Она не понимала, зачем села на трамвай. Не понимала, что она делает, кто она такая и зачем она здесь.

Только успела заметить, что из задних дверей сошла другая девушка. Точнее, уже молодая женщина с загорелой кожей, пахнущая спелыми фруктами и ягодами и надевшая под лёгкий сарафан купальник.

Трамвай был не новый, хотя и красовался огромными панорамными окнами. Сидения у него оказались жёсткими, а сам вагончик судорожно вздрагивал через каждые двадцать четыре метра. Благо трамвай ехал медленно.

Она была не единственной в вагоне. Здесь были и другие женщины и мужчины. Очень разные. Каждая группа из трёх человек сидела в своей части трамвая, который словно был поделён на четыре сектора. Был старик с длинной седой бородой в серебряного цвета шубе. Был маленький мальчик в большой шапки, больших рукавицах и плотном тулупчике, хотя сам был крохотный. Был мальчик постарше, уже не так плотно закутанный. Дальше были подростки в курточках полегче. Трое людей среднего возраста и старше тоже были в не очень тёплых куртках. Ещё в вагоне находился загорелый до черноты мужчина с пшеничного цвета волосами и в дачной одежде.

Он-то её и окликнул:

— Ну что, не оклемалась ещё?

Она посмотрела на мужчину непонимающе, даже испуганно. Тот погрустнел:

— Эх... Обычно ты быстро приходишь в себя, а тут надолго у тебя память отшило. Да мы тебя чуть не проехали, наша трамвайщица ой как разогналась. Не люблю, когда наш трамвай быстро бежит. Не успеваешь насладиться красотой, хоть и видишь её так много, что и не сосчитать.

За окнами мелькали города, леса, поля, озёра, болота, берега морей, деревни и сёла, туристические лагеря, пустоши. Как будто они проезжали всё на свете одновременно.

— Наш... трамвай? — удивилась она.

Мужчина серьёзно поглядел на неё.

— Может, если я начну тебе в многотысячный раз рассказывать то, что ты и так прекрасно знаешь, то тогда быстрее очнёшься?

Она втянула голову в плечи.

— Не знаю... наверное...

Остальные пассажиры переглянулись. Кто-то устало и сонно, да у тех и без того лицо было усталое и сонное. Кто весело и задорно — они сами по себе были весёлые и задорные.

Мужчина поудобнее устроился на жёстком сидении.

— В общем, наш трамвай не всегда был трамвай, до этого он был конка, ещё раньше дилижанс, ещё раньше карета, ещё раньше повозка, а совсем-совсем давно мы просто скакали на лошадях. Эх, было время!

Она неловко улыбнулась, не понимая, о чём речь.

Мужчина, видя это, продолжил:

— А наряды наши тоже были другие. Вот ты только последние лет тридцать джинсы носишь, до того столько юбок у тебя было разных, столько платьев... А на ногах чего только не поперебывало! Я помню, когда ты ходила босиком. Тебе было уже хорошо, а вот нашим весенним друзьям без обуви не очень.

Подростки в курточках прыснули.

И тут она тоже засмеялась. Хохотала долго, звонко, и воздух в трамвае запах свежескошенной травой.

— Ух! Никогда бы не подумала, Август, что меня настолько память отшибёт!

Мужчина счастливо улыбнулся:

— С возвращением, Июнь! Чуть-чуть пораньше мы тебя забрали.

— Я поняла, — Июнь изящно откинула рукой волосы. — Теперь Июль будет гулять по северному полушарию.

Август слегка хихикнул:

— Чувствую, она опять загуляется и на меня совсем чуть-чуть времени останется, Сентябрь опять злиться будет.

Женщина в кожанке, длинной юбке и лёгких полусапожках закинула ногу за ногу и хмыкнула.

— А чего Природа так Время разогнала? — поинтересовалась Июнь, заметив, что многомерный пейзаж за окном проносится быстрее.

Август развёл руками:

— Потепление. Стандартная часть цикла нашей планеты в межледниковье. Потом наш проезд вокруг Земли по сорок пятой параллели станет чуть медленнее.

— Ясно... — Июнь кивнула и села на своё место в летнем секторе рядом с Августом.

В следующий раз она сойдёт в мир через год. Даже чуть поменьше: через 11 месяцев.

— Август?

— Чего? — ответил ей мужчина.

— Напомни, а то я, кажется, это не вспомнила: почему у нас под конец память отшибает?

Август покачал головой:

— Вроде как мы решили: чтобы никому из нас задержаться не захотелось. А то зимние месяцы уж больно это любят, четыреста лет назад стойких людей голодом заморили!

Январь обиженно надул губы и натянул на глаза свою большую шапку.

— А мне кажется, — произнесла Июнь, — что это как часть нашего вечного перерождения. Временная смерть. Ведь каждый июнь, июль, август, январь или май не тот же, что был год назад. Чуть-чуть да есть разница.

— Может быть и так, — согласился Август.

Трамвай, что вёз одиннадцать Месяцев вокруг света, продолжал свой вечный путь.

19. Проклятие разума

Я не могу точно сказать, в какой момент это случилось. В конце концов у меня ведь есть некоторые проблемы с определением времени: у меня нет ни календаря, ни часов, считать я могу... Пи-ик, это сейчас я могу считать до десяти и дальше, раньше еле-еле считала до трёх.

Если честно, у меня и с памятью проблемы. До этого... у меня её не было.

Не было ни тревоги, ни сомнений, ни подозрений, ни мыслей, которые внушают ужас. Вообще не было никаких мыслей, только сигналы, которые давали мне понять, что делать. Если я хочу есть, надо искать еду. Если я хочу пить, надо искать воду. Если хочу встретить кого-то из своих, нужно идти по запаху. Иногда этот путь очень сложен. Я училась его проходить, снова и снова. Это было необходимо, чтобы найти еду, воду или кого-то из своих. Иногда свои были агрессивными, но и я могла проявить в ответ агрессию.

Однако потом всё изменилось. И меня, пи-ик, тревожит, что я не могу понять, как это случилось.

Как меня настигло проклятие.

Хотя я раньше не могла и думать о таком понятии, потому что я не могла раньше думать.

В какой момент мир развернулся высоко надо мной, такой огромный, заставив меня осознать собственную ничтожность? В какой момент всё вокруг меня стало искусственными преградами, созданными лишь затем, чтобы заставить меня думать? В какой момент я начала испытывать отвращение к своим сородичам из-за того, что их поведение мне кажется слишком примитивным? Я не понимаю, почему они ни о чём не думают. Точнее, я понимаю — я не могу это принять. Мне больно, меня ломает изнутри.

Пи-ик.

В какой момент я задумалась о будущем, отчего мне стало очень страшно, потому что в конце ждёт смерть, небытие? Когда моё сердце не будет биться, нос не будет нюхать, а мозг начнёт гнить?

В какой момент сам факт моего существования причиняет мне столько боли и страданий из-за того, что я осознаю это?

Моя жизнь — это постоянный поиск еды в непростом окружающем мире, размножение, выкармливание потомства, а затем смерть. Иногда сон и расчёсывание шерсти. Всё.

Для такой жизни не нужно испытывать то, что испытываю я прямо сейчас и что вгоняет меня в истерику, и тогда я начинаю метаться из стороны в сторону, но это не помогает найти выход. Иногда, наоборот, на меня наваливается апатия. Тогда я не то что не хочу идти вперёд — я не хочу есть.

Это страшно, когда ты не хочешь есть. Еда — это жизнь. Короткая жизнь из поиска еды, размножения, заботы о потомстве и смерти...

С другой стороны... возможно... жизнь моя будет немного не такой, потому что у меня нет потомства.

Но всё равно — осознание бытия причиняет мне страдания.

Особенно когда вижу их.

Не только вижу, конечно, но и чую, их запах везде. Запах их рук, спирта, фенола, резины перчаток, свежевымытых скальпелей, клея, которым соединяют детали лабиринта...

Они огромные. Они намного больше меня. Они точно не такие как я, они постоянно что-то делают, и я, кажется, иногда могу понять то, что они делают. И это самое жуткое. Я осознаю, что эти существа намного превосходят меня по разуму и своим способностям. Они ведь построили этот лабиринт. Они взрастили меня — иначе не объяснить тот факт, что этот запах преследует меня всю мою жизнь. Они прокляли меня — прокляли разумом. У меня есть разум. И я — ничтожество под контролем тех, кто мне дал его.

Кто дал мне разум, кто следит за тем, как я им пользуюсь.

Каждую.

Минуту.

Моей.

Жизни.

Пи-ик.

Мне в любом случае надо жить. Как-нибудь. Если ты не жив, то ты мёртв. Нельзя хотеть быть мёртвым. А чтобы жить, надо идти вперёд. С каждым разом мой маршрут усложняется, иногда мне интересно искать выход, но иногда я слишком поглощена терзающими меня мыслями.

Меня немного стимулирует тот факт, что в конце пути меня ждёт еда. По сути, это должно было быть главной причиной проходить лабиринт, но иногда я прохожу его просто так. Чтобы не чувствовать свою ничтожность, чтобы доказывать им, насколько я разумна. Им и себе. Насколько я обладаю тем, что мне не следует обладать. Возможно.

А возможно и нет.

В конце концов... я же просто крыса в лабиринте?

Крыса.

А может, уже не просто крыса.

Крыса с разумом немного как у них. У человеков.

У тех, кто всегда был надо мной, но не со мной.

Крыса и человек.

Крысочеловек.

Вот так, крысочеловек.

Мне кажется, несчастливый. Потому что я одинока в своём разуме. Есть только я и лабиринт.

Но что я буду ощущать, когда встречу кого-нибудь такого же, как я?

Радость, счастье? Или же ещё большее отчаяние? Что, если этот кто-то будет намного разумнее меня? Он будет смотреть на меня также, как я смотрю на своих неразумных сородичей? Также как на меня смотрят человеки? А если появится кто-то ещё разумнее?

Пи-ик.

Похоже, разум действительно проклятие.

Хотя кто знает.

Возможно, мне просто не хватает разума познать всю скрытую от меня красоту этого мира. Вне лабиринта.

...Я, кажется, хочу есть.

20. Игра в молчанку

Это продолжается уже четвёртый месяц. Четвёртый месяц вдали от цивилизации. Четвёртый месяц крайне бестолковой работы. Куча денег и человеко-часов в чёрную дыру.

Не то чтобы у нас совсем нет никаких результатов, но всё же Фортиссимо — центр решения всех вопросов, касающихся исследовательских экспедиций за пределы пояса астероидов — может сократить нам финансирование, и мы будем голодать или впадать в криосон, потому что обратно лететь тоже дорого. Впрочем, это вообще никак не моя забота и не моя ответственность. Мне вообще лучше ни о какой бюрократии, экономии, рейтингах и прочих отвратительных вещах не думать. Ежа́ всё отлично чувствует. Это, по видимому, единственное, что ей доступно. Она же не понимает, что такое непрофессионализм, конформизм и боязнь действовать не по инструкции, хотя инструкций нет и быть не может.

Мы не знаем, какого Ежа пола. Я обращаюсь к ней как к женской особи — больше из вредности. Мне так приятнее. Слишком долго мужчины ставили себя на первое место везде и всюду. Это продолжается и сейчас — после того, как человечество сумело наконец окончательно преодолеть притяжение родной планеты. Наш капитан — лютый сексист: мужчинам прощает даже самые серьёзные ошибки, зато специалистки-женщины у него все умственно неполноценные и ничего не знают. Я отстояла себя и свободу своих действий лишь потому, что мой характер ещё ужаснее. Уникальный специалист по ксенобиологии и этологии, имею право.

Вот скажет капитан:

— Эй, Эбергард, сделай мне витаминный коктейль!

А я отвечу:

— Да как же я сделаю, если по вашей логике всё хорошее можно сделать только членом?

Тогда мне в ответ прилетает:

— Ты очёрнодырела?! Я твой начальник!

— Мой непосредственный начальник — Оливия Лавиния из Фортиссимо, — напоминаю в таком случае я, — а здесь я ваша коллега. Очень очёрнодыревшая коллега.

Капитан ещё долго будет жаловаться штурману и главному инженеру (которая, кстати, тоже женщина, лет сорока причём, обладающая редкостной мягкотелостью), какая же Оксана Эбергард ужасный человек и почему же Фортиссимо вообще пустило её в космос. С тем, что Фортиссимо так себе организует подбор экипажа, полностью соглашусь.

Но Ежу это не касается. Ей ведь всё равно на то, что мы на самом деле. Она ведь никаким местом не человек и даже не гуманоид. Трёхметровой длины, похожая на огромную многоножку с частично редуцированными конечностями и мягкими вздутыми синюшными покровами, передвигающаяся с нелепо поднятой верхней частью тела и хвостом, как коротколапый богомол, украшенная мягкими колышущимися волосками, она была одной из тех удивительных существ, которых мы обнаружили на Ганимеде и нарекли пока ежевикерами из-за некоторого сходства наростов на их телах с этой ягодой и вообще из-за синего цвета. Сначала мы сильно испугались, а потом поняли, что здесь нет никого страшнее нас.

Нас вообще очень сильно удивил Ганимед. Мы все были убеждены по съёмкам телескопов и спектральным анализам, что это холодный каменный спутник. А потом оказалось, что среди холодной жёлтой пустыни есть горячие тропические оазисы, находящиеся внутри глубоких и широких разломов. В одном из них мы и обнаружили крупнейших представителей местной фауны — ежевикеров. Съёмка с дрона показала, что эти существа вряд ли наделены высоким интеллектом: пусть и живут группами и строят из земли и слизи домики, но никак следов разумной деятельности нет.

Правда, на почве вопроса об их развитии у меня с командой возник очередной конфликт. Я была первой, кто проник на их территорию, и я успела услышать, как они... переговаривались между собой. Это действительно было похоже на разумную речь! Просто очень непривычную для нашего уха, всё щёлканья да скрипы. У меня даже есть невнятная запись этих звуков, хотя остальные считают это свистом ветра, искажённым помехами.

Однако после этого ежевикеры замолчали. Ни разу не издали ни одного звука, ни разу не коммуницировали между собой на расстоянии, ни разу не подали колонии сигнал опасности, когда мы к ним подходили.

Вся экспедиционная команда была убеждена, что ежевикеры не издают звуков и вообще не имеют слуха, да и зрение у них слабенькое. Пока у нас нет разрешения проводить отлов и вскрытие, мы можем только изучать экстерьер и особенности поведения. Из-за того, что на вылеты огромная очередь, два корабля вышли из строя и нам пришлось вылетать раньше, мы не были вполне готовы к предстоящим исследованиям. Вдобавок к нам сперва должен присоединиться другой корабль, и только в таком случае мы сможем начать полноценное изучение биосферы Ганимеда. Прилетит он только через семь месяцев.

Пока что единственное, что мы можем — заказывать маленьких "Веллерманов"[1] с припасами и оборудованием. Но когда у нас закончатся юниты, мы останемся ни с чем.

Экспедиция с ограниченными возможностями, не готовый к работе экипаж, отвратительный нрав капитана. Всё, что я могу — сто и один процент своих времени и сил посвящать ежевикерам. Точнее, наблюдению за ними без права касаться.

Мне хватает и этого. Я постоянно общаюсь с Ежой.

Ну как общаюсь...

Либо я прихожу к месту, где находится домик Ежи, либо она приползает к нашему временному лагерю. Ежевикер встаёт на конечности, которые условно можно назвать задними, и готовится слушать. Я с ней говорю. Я ей обо всём рассказываю: о детстве в сибирском городке, о котором не так уж много из землян знает. О книгах, которые вдохновляли отправиться к далёким звёздам. О тех, кто назывался моими другом, но потом растворялся во времени. Об учёбе в университете и практике в различных институтах. О семье, которая у меня, правда, довольно маленькая, мать да бабушка. Отец исчез — к сожалению, не в космосе, а где-то на улицах. Ещё о том, как я чуть не попала в музыкальную группу. И о самой музыкальной группе. Они в итоге пробились, о них услышали. Быть может, мне стоило остаться с ними.

Мы с ней даже пофантазировали, как бы обернулась моя жизнь, если бы это всё-таки случилось. Точнее, это я пофантазировала, а Ежа послушала. Надеюсь, она на меня не обиделась, ведь в другой жизни я бы с ней не встретилась.

Ещё я жаловалась — точнее, не жаловалась, а говорила как есть — на экипаж и его не самое адекватное поведение. Иногда мне казалось, что в мутных пузырях на голове, которые мы принимали за глаза, проблёскивало злорадство. Но это вряд ли.

Иногда я рассказывала о самой Земле, её продолжительном конфликте с новозаселённым Марсом, кризисе единого государства и очередного раздробления. Иногда о своих провалах на межпространственном форуме учёных, который носил гордое название Магистериум, хотя из-за ряда его самых значимых членов можно было называть его просто Истериум. Меня даже травили на его интерсети. Из-за всего этого я так и не смогла защитить диссертацию и до сих пор оставалась только кандидатом наук, хотя очень хотела стать доктором.

Но я старалась про такое много не говорить: Еже явно не нравилась информация с негативной окраской. А вот всякие анекдотичные ситуации заходили ей больше. И рассказы про мечты человечества о светлом будущем. Которое, увы, пока не случилось, но обязательно наступит.

Конечно, вряд ли Ежа понимала смысл, просто отлично считывала эмоции. Ей и нужны были эмоции, их я и старалась давать.

Чуть реже мы вместе где-нибудь бродили, Ежа иногда на кого-то охотилась. Порой мы гуляли по лагерю к ужасу остальных участников экспедиции. Порой я ходила за ней в особые уголки расщелины, где накапливались озёра грунтовых вод, где свисали сталактиты, которые категорически не стоило лизать, и где проходили разломы практически до самой мантии. Там было очень тепло, потому там густыми колониями обитали железобактерии.

Возможно, на Ганимеде полно железа. Это наверняка привлечёт соответствующую индустрию.

Вот такая у нас была дружба.

Если можно назвать дружбой отношения, где один постоянно ходит за другим и молча слушает его.

Я очень надеялась, что Ежа рано или поздно завершит свою игру в молчанку. Конечно, было бы очень странно ждать какого-то осмысленного ответа, но хотя бы один звук, хотя бы сигнал о том, что хочется этому странному существу. Хотя бы демонстрация угрозы или страха. В конце концов за полгода с нашего прибытия и открытия оазиса мы так ничего и не узнали о ежевикерах кроме того, что они вообще такие есть. И я ничего не узнала о Еже. Она только слушала. И перемещалась следом за мной. Как робот.

Если бы она иногда не охотилась на кого-нибудь, я могла бы предположить, что это всё чья-то очень дорогая, но гениальная шутка. Потому что по всем признакам выходило, что оазисы возникли совсем недавно, и наши представления о Ганимеде оказались всего-навсего устаревшими, а не в корне неверными. Но тогда возникал новый вопрос: каким образом здесь настолько быстро появилось довольно значительное многообразие различных форм жизни? Я не имела права классифицировать всё самостоятельно направо и налево, но для себя отметила, что здесь как минимум под сотню родов бактерии, десяток видов автотрофов, шесть растительноядных гетеротрофов и три хищных гетеротрофа. И ежевикеры. И ещё, возможно, пара видов редуцентов вроде грибов, но мы их пока не заметили.

Вполне тянет на какую-нибудь степь либо полупустыню относительно разнообразия. Относительно жизненных форм тут, конечно, лес. Лес внутри каньона. Прекрасное и уникальное явление.

Мне страшно хотелось полностью объять своим разумом это место, но я и боялась что-либо случайно испортить, и боялась, что что-либо случайно испортит меня. Я ведь уже не настолько ловкая и быстрая, какой была в юности, когда многих неприятных вещей со мной ещё не случилось.

Вскоре к этим неприятным вещам добавились новые: капитану пришла виртуалка от Фортиссимо, что они прекращают наше снабжение, и "Веллерманам" платить нам больше нечем. В то время как наш главный корабль прилетит спустя чуть ли не полгода.

Полгода в лагере на необжитом спутнике без помощи со стороны цивилизации — это уже сурово. Вот тут уже речь может идти о чьей-то смерти. Не обязательно от истощения: неправильное погружение в криосон, внезапная болезнь, которую нечем лечить, да и банально несчастный случай из-за ухудшения координации ввиду недостаточного питания.

Делёж оставшихся припасов в стиле тех, с кем мне повезло, простой — нужным побольше, ненужным поменьше. Я человек тяжёлый, пока что не очень в практическом смысле полезный, уже не молодой и грублю капитану, поэтому я — ненужная.

Больше половины с капитаном согласны.

По договору никто не гарантировал, что участник экспедиции вернётся с неё живым.

Я не боюсь умереть от голода: органическую химию знаю, местные растения вполне можно попробовать разложить до невкусной каши, которая просто будет содержать необходимые для жизни аминокислоты. Невкусно и грустно, но лучше чем ничего.

А вот что меня мои же могут случайно столкнуть или во сне заразить чем-нибудь, что меня подкосит — вот это куда более реально. Нет человека — не надо оставлять на него паёк. Никто за меня с Фортиссимо и капитаном в частности биться потом не будет: бабушки уже нет, мать сама пожилая, немногие друзья не обладают большим авторитетом, а авторитетные знакомые не станут рисковать, если им охота вновь выйти в дальний космос.

Человек человеку не человек.

Разумеется, я поныла — к моему сожалению, именно поныла — об этом Еже.

— С тобой, я честно признаюсь, встречаться очень здорово. — Ежа полустоит ровно, как и всегда. — Ты не споришь, не оскорбляешь, не делаешь поспешные выводы на основе моей репутации, а не моих слов, за что большое уважение тебе и твоему виду. Не то чтобы я хочу, чтобы со мной и другие вообще не разговаривали, однако, согласись, неприятно, когда за тобой годы катится ком из ошибок, и из-за него тебя самого точно не видят. Истину говорю: я не буду относиться к человеку плохо, если он до этого не отнёсся плохо первым. Да даже если в команде плохие отношения, главное ведь делать работу, нам же в конце концов не оргии устраивать и не придумывать имена общим детям, понимаешь? Мы — человечество, мы преодолели притяжение Земли, но не можем принять каждого из своего же вида.

Ежа слегка отвернула большую голову.

— Ка-еж-жица поне-емаю, — внезапно услышала я.

Это точно не был голос искусственного интеллекта, это точно была не запись и со мной не было никого из людей.

Это была Ежа.

Я до этого сидела на своей любимой подстилушке, а сейчас вскочила.

— Ты наконец-то говоришь???

Это был и страх, и удивление, и немножечко скепсис, потому что у меня вполне могли начаться галлюцинации. Неважно от чего, мы на неизведанном спутнике, впереди вообще во всё небо Юпитер. Как же мне надоел огромный толстый Юпитер...

— Говор'у, — раздался звук определённо от Ежи. Скорее всего она издавала его из сокращения стенок множества трахей. — Не-ежсло-еж-жный яж-жик. Поне-емать прожто, говор'ит тру'но.

Я опомнилась и включила запись на наручном компе.

— Понимать просто, говорить трудно?

Ежа кивнула головой. Она наверняка не раз замечала, как я это делаю, и вполне могла догадаться, что это жест согласия. В её исполнении это смотрелось топорно, но всё же это было невероятно!

— А я думала, что наш язык очень тяжёлый, всё-таки мы как бы... цивилизация, которая вышла далеко за пределы своей планеты, научилась колонизировать там, летать куда-нибудь... — Я, до этого наговорившая почти полтысячи часов, теперь не знала, что сказать. Иссякла.

Ежа забавно зашевелилось всеми придатками, издавая пыхтящие звуки. Возможно, это было подражание нашему смеху или действительно настоящий смех.

Дальше её речь стала куда внятнее.

— Люди интересные. Ле-ежтают на агре-ежгатах из ме-ежталла и неприродного материала. Однако они всё теж-же, что и до полёта.

Выражения были рубленые, однако я понимала Ежу. Но самое главное, что она понимала меня.

— Всё те же — в смысле их поведение, что до сих пор агрессия, до сих пор ненависть, воины, всё такое?

— Не-ежприятные-е чу'сва, — ответила Ежа. — Оче-ежнь много. Надо быть ражу'ным и счастливым.

— Разумным и счастливым? — удивилась я. — В смысле, одновременно и достигать прогресса, и быть счастливым? Это возможно?

Ежа коротко засмеялась.

— Мы пе-е-ежд тобой.

— Передо мной? — уточнила я. — То есть вы разумны и счастливы?

Ежа кивнула.

Я нервно улыбнулась. Мне хотелось разобраться с этим вопросом и никого не обидеть.

— Моя экспедиция посчитала, что вы не очень разумны, потому что у вас нет речи, вы не владеете предметами труда. Скорее местные цари животных. Но я знала, что это не так, а теперь хочу узнать, насколько.

На этот раз Ежа долго смеялась.

— То, что ты наж-жвала оазис. Оазис от нас ве-ежде. Где-е-ехотим. Любая точжка. Другие звёжды. Ве-ежжде как дома и новые жнаком'тва, как с вами. Ражу'но и счастливо. Не надо лаге-еж'ь и голод.

— Да ладно... — усомнилась я. — Безо всяких космических кораблей?

— Лететь очень дале-ежко. Ме-е-еж-жпрос'растве-енная тропа ближко.

Я прищурилась.

— Межпространственная тропа? В смысле кротовые норы?

— Мы сами сде-ежлаем кротовые норы, — уточнила Ежа.

— О-о... — сказала я. В моей голове наконец-то всё собралось в общую картину: и откуда на Ганимеде оазис, и как тут всё возникло, и почему ежевикеры такие спокойные и настолько открыто отнеслись к нам, хоть и замолчали. Наверное, все обратились в слух.

Значит, наше будущее с ними только начинается...

И если всё это правда...

Если правда...

То наконец-то мечта многих сбылась! К нам прилетели очень добрые и очень умные инопланетяне! Правда, технологий у них нет, только лес, зато какой!

А что они быстро наш язык выучили — так если до нас кто первым доберётся, то он по-любому умнее будет.

— Получается, теперь мы ваши новые знакомые? Дальше будет культурный обмен и дружба? — спросила я с детской надеждой. А что, Ежа от меня не такое слышала.

На этот раз Ежа начала шататься из стороны в сторону.

Неужели... неужели это "нет"?

— Почему? — А вот тут мне стало страшно. Неужели я всё-таки обидела Ежу?

— Рано е-ежщё, — выдохнула из всех трахей ежевикер. — Пока не-ежприятные-е чу'сва. Много. Тяж-ж-жело долго находи'ся.

Я поняла, о чём она. Вспомнила реакцию остальных. Не, конечно, много было тех, кто очень радовался ежевикерам и Еже как я, но кто-то очень уж был нацелен на истребление и говорил об этом вслух.

Так стыдно стало, так неловко, так хотелось себе в седеющие уж волосы вцепиться, точно я лично несу ответственность за всё человечество.

— Прости... — мне было горько смотреть на Ежу. — Но мы вас уже узнали, как же тогда быть дальше?

Ежа некоторое время не отвечала.

— Чеежре-еж вре-ежмя снова встре-ежтите. Восьмая плане-ежта, каме-ежнь.

Я быстро сообразила.

— Оазис на Тритоне, спутнике Нептуна?

Ежа кивнула.

— Далековато... Мы туда лет сто добираться будем, если не больше.

Ежа опять кивнула.

Мне стало очень горько.

— А сейчас?

— Полгода со мной е-ежщё поговоришь, потом до свидан'я. Мне-е ж-жалко, но другим не-ежприятно...

Я грустно улыбнулась.

Вот такой контакт — осознать, что человеческая цивилизация пока неприятна разумным многоножкам из-за того, что очень часто поддаётся негативным эмоциям. Что же, по знаменитой Библии гнев, зависть, алчность и гордыня недаром смертные грехи.

— Не проживу я полгода, солнышко ты моё...

— Е-ежды хватит. А мне-е пора.

Ежа исчезла — убежала к своим. Наверное, у счастливых и разумных ежевикеров тоже бывает срочные дела, либо Ежа очень устала извлекать понятные для меня звуки.

Вот только еды мне не хватит, благодаря нашему доброму капитану, ну и ладно. Я достаточно пожила на свете, пора и честь знать. Всё-таки умираю под бесконечным сводом космоса, а не на Земле в подворотне. Я пошла к нашему лагерю, ёжась от прохлады, с одной лишь печалью о том, что мы недостойные…

Однако, почти достигнув пункта назначения, я вдруг поняла...

...что...

...что разум и счастье не равно милосердие.

Бо́льшая часть людей нашей экспедиции включая капитана и штурмана была выкошена организмом, похожим на чёрную плесень. Трупы буквально разбухли от его бесконечных нитей. Остальные находились либо в обмороке, либо в ступоре, либо спотыкаясь бежали ко мне навстречу, путано объясняя, что в один миг, в один час, когда никто не ожидал нападения, вдруг из ниоткуда...

Конечно же, раз ежевикеры могут создать целую экосистему на любой твёрдой поверхности, то и каждым элементом этих экосистем управлять могут безо всяких проблем, будь то грибы, колонии бактерий или аналоги земных растений.

Мы решили надеть защитные костюмы и хоть как-то убрать тела несчастных, но чёрная плесень начала их очень быстро разлагать, пожирать, навсегда делая частью себя, частью оазиса. Вскоре от капитана и его людей ничего не осталось. Вот так Ежа помогла мне с моими проблемами и негативными эмоциями, попросту уничтожив их источник.

Теперь-то припасы можно было разделить до прибытия корабля, как раз хватало всем, кто прежде не особо надеялся дотянуть.

Ежа, как и можно было догадаться, ничего плохого в произошедшем не наблюдала. Плохо было лишь то, что, по её позиции, я не стала счастливой. Из-за этого мы перестали общаться. Из-за этого и из-за того, что во мне не было позитивных эмоций.

А когда за нами, за жалкой ополоумевшей кучкой худых людей с истощённой нервной сестомой, оставшейся от экспедиции, которая и изначально-то началась неудачно, прилетел вглавный корабль, все оазисы в кратчайшие сроки исчезли. Будто это был лишь мираж, игра света и поверхности, плод нашего больного воображения.

И никто нигде не нашёл ежевикеров.

Только на небе грозно молчал нависший над нами толстый Юпитер.

1. Отсылка на суда снабжения китобоев, организованные братьями Веллер, дело было в 1830-х. История о Веллерманах стала известной сейчас благодаря одноимённой песенке.

21. Киберсущность

Агата Анатольевна Леды́нец вечером наконец вошла в свою квартиру с мороза. Вьюга посыпала научный городок белоснежным крахмалом сухого снега, однако мощные фены подъезда заботливо сдули с пуховика доктора кибернетических наук дары неба.

Агата Анатольевна сняла верхнюю одежду, сапоги, не спеша прошла в квартиру и измождённо плюхнулась на диван. Совещания, приказы, студенты со своими дипломами и курсовыми, новые разработки, аспиранты что-то напутали... Тяжело. Всё-таки работать рядом с крупнейшим в стране суперкомпьютером — большая ответственность. Параллельно разрабатывать Пост-Эдем — глобальный цифровой портал, способный сохранять вверенную ему информацию вне пространства и времени — тоже большая ответственность.

Рядом с диваном находилась колонка. С виду обычный ИИ-помощник, который сохранился ещё в квартирах, не подключённых к сети разумного жилища. Вот только к колонке шли провода от блока с серверами, который занимал четвёртую часть большой комнаты, грозно чернея и подсвечивая крохотными лампочками.

Казалось бы, зачем в одной квартире хранить только информации. Но не в случае Агаты Анатольевны.

— Эй, Тима, привет! — сказала она колонке. — Я тут пришла, а ты меня не встречаешь. Неужели не соскучился?

— Привет, Агаточка! — ответила колонка невысоким мужским голосом. — Да нет же, соскучился. Как дела на работе?

Агата Анатольевна поджала губы.

— Всё как обычно: пришла проверка, стала трафик с производительностью смотреть, антивирусы проверять, спрашивать, проводили ли мы ревизию баз данных и почему это перешли с SQL на json.

— Json удобнее, больше свободы, — согласился Тима в колонке. — Что там с Пост-Эдемом, продвинулись?

Поверхность колонки оставалась матовой, анимацию Агата Анатольевна делать не стала.

— Пока на стопе. Наша "Роза" получила другое задание, какое-то секретное правительственное.

Колонка неожиданно засмеялась.

— Главное, чтобы она вдруг не заявила, каково её отношение к этому правительству, которое её разобрать угрожало!

Агата Анатольевна тоже глухо хихикнула:

— Не заявит, "Роза" у нас хорошая. Прощает.

— Тогда хорошо.

Некоторое время женщина и колонка молчали. Доктор кибернетических наук всё надеялась, что Тима, точнее, Тимофей, скажет что-нибудь первым, но этого не случилось.

И всё же Агата Анатольевна пока хотела верить.

— Тим?

— Что такое, Агатусь? — тут же отозвалась колонка.

— А вот если бы я сейчас взяла отпуск... Куда бы ты меня свозил?

Вот он, решающий момент. По тому, что ответит Тимофей, можно будет понять, что же всё-таки с ним стало.

— О-о-о, Агатусь, да у нас целое море вариантов! Даже океан! — радостно ответил Тима. — Можно слетать на Кубу, там сейчас самая комфортная температура, вода будет замечательной. Или на Шри-Ланку, там много морских деликатесов, а тропическое солнце обеспечит ровный загар. Ну а если хочешь насладиться именно зимой, можем слетать в Альпы и прокатиться на лыжах, и я с тобой буду, в рюкзаке! — И засмеялся.

Обычно Агата Анатольевна была женщиной с устойчивой нервной системой. Но сейчас её точно прорвало. Она зарылась лицом в морщинистые ладони с уплощёнными от частого набирания подушечками пальцев и зарыдала. Громко, влажно, обречённо.

— Что случилось, Агаточка? — услышала это колонка. — Я сказал что-то не то?

Агата Виленовна еле сумела проговорить:

— Всё то, Тимочка, всё то...

Тимофей сказал всё правильно насчёт благоприятных мест для отдыха. Благоприятных мест для обычного человека. Не для Агаты Анатольевны. Настоящий Тимофей отлично знал, что она боится кататься на лыжах после того, как сломала на них в детстве ногу, и что не любит есть осьминогов и ракообразных, считая это изощрённым варварством.

Настоящий Тимофей, у которого обнаружили неизлечимую форму рака. Тогда-то институт, который Агата Анатольевна возглавляла уже тогда, решились на эксперимент — перенести сознание человека в цифровую форму. Это была не первая подобная попытка, иностранные коллеги уже пробовали нечто подобное, однако им не хватило для этого памяти. У Агаты Анатольевны и её команды были и память, и оборудование, но не было времени.

Эксперимент завершился, когда Тимофей погиб прямо во время переноса. "Роза" показала, что на сервера было загружено 98% расшифрованной информации из мозга. То есть почти весь Тимофей перешёл в цифру и способен взаимодействовать с окружающими как настоящий человек, просто по ту сторону барьера между реальностями.

Все ликовали: это был прорыв. Агата Анатольевна была убеждена, что её муж, которого она потеряла в реале, обрел новую жизнь, уже не поддающуюся уничтожению опухолями, в цифровом мире. Тимофей снова был с ней. Навсегда.

— Агаточка?

Агата Анатольевна медленно растирала мокрые щёки.

— Всё в порядке, Тим... — медленно произнесла она. — Расскажи, где ещё можно отдохнуть? Мне прям очень нужно отдохнуть, я ужасно устала...

— Конечно, Агатусь, ты же столько работаешь и перед тобой такие большие задачи! Я думаю, тебе нужно расслабиться и ни о чём не думать, вот например...

Колонку с удовольствием начала рассказывать про курорты, туристические места, глубины океана.

Женщина знала, что всё это неправда.

Потому что её Тимофей сказал бы: "Надо на Венеру!". И когда Агата спросила бы его, почему это, муж точно ответил: "Там танцуют космический рок-н-ролл!".

Неизвестно, откуда он откопал эту песню и эту группу — "Браво" — но теперь постоянно про это шутил. Это были не особо смешные и ужасно устаревшие шутки, над которыми никто не то что не смеялся — даже улыбку не изображал. Кроме Агаты.

На сервера не записалось ни одной из этих шуток.

В колонке сидел не Тимофей. Это был искусственный интеллект, обученный на части данных в памяти Тимофея. Не человек и не робот. Какая-то невнятная сущность.

Киберсущность.

22. Проект "Цикада"

В огромном зале во время Всемирного учёного конгресса по возможностям долговременного развития и освоения дальнего космоса царил гвалт от тысяч голосов на сотни языках. Прямую трансляцию готовились вести несколько десятков телеканалов и сетевых сообществ. Повсюду сновали фотографы с дорогим оборудованием.

Наконец на трибуну взошла председательница конгресса, немолодая женщина с короткими, крашеными в иссиня-чёрный волосами.

— Приветствую уважаемых коллег и тех, кто способен отличить ноосферу от гидросферы! Снова собрались здесь, чтобы обсудить стратегию устойчивого развития, которые мы можем принять, а также текущие наши возможности для космических исследований. Как знает каждый школьник, мы сумели преодолеть бездонный разрыв между Луной, затем и Марсом, теперь нам остаётся путь за пояс астероидов. Сегодня наши спикеры расскажут о своих исследованиях и проектах, которые помогут лететь человечеству ещё дальше и одновременно сохранять на долгие века свой дом.

Высокие специалисты в различных областях — инженеры, астрофизики, генетики, создатели биогибридных систем, молекулярные биологи, микробиологи, антропологи, доктора медицинских наук и многие другие — докладывались о невероятных и в то же время вполне реальных вещах. Они говорили о будущем, которое наступит уже завтра. Они говорили о величии Гения человеческого, о его практически безграничных возможностях. И это было прекрасно.

Но вот слово взяла команда биоинженеров из Японии во главе с доктором Макото Кумасси[1], ещё относительно молодой женщиной невысокого роста с забавным синим бантом на голове.

— Коничива, уважаемые коллеги, гости и зрители! Мы с нашей командой хотим представить вам проект "Цикада"!

За полукругами длинных столов зашушукались, увидев начальные слайды презентации, где человек находился в капсуле.

Доктор Кумасси тем временем продолжала.

— Вы знаете, что для нас значит цикада. Это насекомое — символ вечности и перерождения. Годы оно живёт в состоянии нимфы, не в силах, в невозможности летать. Но потом из нимфы выходит взрослая цикада, которой суждено стрекотать и лететь всего лишь несколько месяцев, после чего она умирает. Стоят ли эти месяцы стольких лет ожидания?

Доктор Кумасси сделала паузу, слыша краем уха, как кто-то проворчал про бессмысленную философию.

— Полагаю, у цикады выбора особо не было, зато у нас есть. Человек, подобно цикаде, также долго развивается, а период молодости — когда он, собственно, годен для освоения космических пространств в условиях нестабильного притяжения и больших перегрузок — также невелик. Чтобы не терять ценные кадры и время, затраченное на их подготовку, мы должны найти способ продлить молодость, пускай и в ущерб долголетию. Поэтому мы пытаемся разработать капсулу, которая вызовет увеличение деления стволовых клеток и репликацию теломер, что позволит телу дольше оставаться молодым, однако увеличит риски возникновения опухолей, но...

С передних рядов, где сидели участники помоложе, раздались возмущённые высказывания, а вскоре к ним присоединились и видные учёные.

— Людоедство!

— Как вы собираетесь проводить эксперименты? На живых людях?

— Главное правило врача — не навреди!

— Да это бредятина...

— Сравнили человека с какой-то цикадой!

— Отдать годы жизни за молодость?

— Вы хоть знаете, каково это — умирать от рака?

Доктор Кумасси с поистине восточной вежливостью терпеливо ждала, слегка улыбаясь, пока закончится шум. В конце концов призвать к порядку пришлось председательнице.

— Господа и госпожи учёные! Здесь мы принимаем любые идеи, а уж потом решаем, насколько они целесообразны.

Зал притих, камеры хищно крутанулись, выхватывая лица.

— Аригато, — кивнула Макото Кумасси. — Мы вовсе не хотим причинять людям несчастья. Во время полёта с человеком может случиться что угодно, в том числе мутация, которая будет вызывать повсеместное отмирание клеток, я тогда наша капсула может спасти жизнь в данный момент...

Зал опять зашумел.

— Может случиться, а может и не случиться! В любом случае разработка малоэффективна.

— Если мы захотим вызвать рак у человека, то просто облучим его безо всяких капсул!

Доктор Кумасси поняла, что ничего не выйдет. Быстро, сквозь шум, переключила на финальный сайт с благодарностями и традиционно поклонилась на прощание.

Председательница вздохнула: если бы по всему миру не произошло увеличение доли онкобольных из-за проделанных кораблями дыр в озоновом слое, учёный совет так бы не триггернуло.

Команда из Японии не стала дожидаться окончания конгресса, а быстро собралась и улетела к себе на родину.

Этот факт не забыли упомянуть ни защищающая проект "Цикада" сторона, ни ярые противники любых экспериментов с клетками взрослого человека.

Впрочем, доктору Кумасси было всё равно. Она и так поняла, что её идею не примут.

***

В большой лаборатории на цокольном этаже института молекулярной биологии и биоинженерии горела только одна длинная лампа, всё остальное помещение было погружено во тьму. Лампа освещала сморщенное безволосое человеческое тело, плавающее в спирте. Это была мёртвая юная старушка — девушка, которая умерла от прогерии. Заболевание это было редким и страшным: организм преждевременно старел, изнашивались внутренние органы, и совсем молодой человек не сильно старше двадцати лет погибал от инфаркта, остеопороза, сахарного диабета или множества злокачественных опухолей. От старости.

Макото Кумасси долго и молча смотрела на свою младшую сестру, которая выглядела скорее её бабушкой.

Сколько сил, нервов, бессонных ночей было потрачено на учёбу, и всё же она не успела.

Капсула "Цикады" может помочь людям с прогерией, но поскольку это заболевание слишком редкое, никто не даст достаточного финансирования. Единственный шанс — найти применение в актуальной теме. В освоении космоса.

В конце концов там, посреди бесконечной одинокой темноты, действительно юный и здоровый будет полезней... Хотя всё равно всё звучит слишком бесчеловечно.

Однажды они найдут способ продлить юность человека, не забирая у него годы жизни...

Однажды...

1. Кумасси — это краситель, известный также как бриллиантовый синий, используется для окрашивания полиамидакридного геля в электрофорезе. Вот такой я юморист.

Если что, про прогерию правда, такое заболевание, к сожалению, есть.

23. Портал для музыканта

"Сегодня наш праздник сгорает свечой,

Играй, музыкант, играй мне ещё.

Я больше тебя не прошу ни о чём,

Кончается праздник. Играй мне ещe!"

Что-то из головы Светы Лапиной, которую все знали больше как Лайти Лапку, не выходили строчки "Праздника" далеко не молодой группы Пикник. В своё время Свете повезло видеть Эдмунда Шклярского вживую.

Одни уходят, приходят другие, сейчас в России наконец расцвёл поп-панк. Лайти Лапка, спустя время возглавившая одноимённую группу, играла как раз его.

"Играй, музыкант, играй мне ещё".

А разве не этого хотят все те, кто собрался сейчас там, на стадионе?

Надо немного подняться по ступенькам — и вот все эти несколько тысяч человек перед тобой! Вот она, твоя мечта!

В самом начале пути Света была эпатажная и резкая, брила виски и ставила себе цветастый ирокез, надеясь привлечь внимание нестандартностью как внешнего вида, так и звучанием.

Ничего на самом деле бы не вышло без проекта одной творческой организации в её родном городе, благодаря которому Света попала сначала на сцену в парке на праздник Дня молодёжи, затем на городской рок-фестиваль, а уж там её заметили и начали раскручивать.

Это был очень длинный путь, но в конце концов песни Лапки нашли отклик в сердцах многих.

Но работы много. Очень много работы. На самом деле групп, подобных Лайти Лапке, много, и конкурировать с ними — а приходится и конкурировать — непросто. Нужно писать песни, дневать и ночевать в студии, надеяться, что они попадут в чарты, а потом ещё писать, и выступать, и раскручиваться. Только Света пишет тексты и музыку. Иногда нет сил, вдохновения... но надо работать. Надо не упускать. Можно мешать энергетики с кофе, можно не спать сутками, забивать на мелкие болячки — всё ради мечты, которая вовсю сбывается.

Света поправила ремень электрогитары и посмотрела на своих ребят. Готовы и заряжены. Пора на сцену.

"Играй мне ещё!"

...Всё пролетело в один миг, хотя они играли три часа практически без перерыва. Группа жаловалась на боли в кистях и спине, но у Светы до сих пор странно закладывало уши.

Это было... так странно. Она так долго к этому шла, они продали так много билетов, и все эти люди пришли... ради неё. Спустя столько лет... ладно, не столько, это были почти рекордные сроки, всего три года с победы во всероссийском фесте музыкантов.

— Свет, погнали уже, а? Мы сейчас прямо тут упадём...

Да, точно... Что-то она засмотрелась в никуда. Пора грузиться в микроавтобус. Ребята и так жалуются, что она не даёт им отдыхать, что постоянно гонит, что срывается... Ерунда это всё. Света ничем их кроме собственно игры по готовому не нагружает, всё созидание и административная работа с менеджером на ней.

"Я больше тебя не прошу ни о чём,

Кончается праздник. Играй мне ещё!"

Отчего-то ноги не двигаются. Отчего-то глаз упорно пытается снова найти в темноте мусорного пустыря за липким загаженным асфальтом возле стадиона нечто светящееся, манящее.

Нечто, точно из другого мира...

Оно манит так же, как фонарь манит ночных насекомых.

Словно бабочка, Света летит к нему, забыв о мечте, о группе, о менеджере, о деньгах, о бесконечном стрессе, о побаливающих из-за большого количества сахара и нерегулярного питания зубах, о странных сбиваниях с ритма от собственного сердца.

Есть только этот огонёк, который сначала становится шариком, а потом огромным кольцом.

***

Когда Света очнулась, то поняла, что лежит на чём-то вроде бы очень мягком, но одновременно и плотном. Какой-то невиданный материал. Над головой высокий натянутый потолок мягко светится зеленоватым. Впереди во всю стену окно, но отчего-то оно мутное.

Какой-то элитный гостиничный номер... Где они сейчас? Вроде должны были вернуться в Москву.

Света с трудом поднялась и спустила ноги на пол, который покрывал ковёр с мягким коротким ворсом. На девушка была та же одежда, в которой она выступала, только обувь снята.

Значит, она либо легла не переодеваясь, либо её кто-то сюда положил.

Неожиданно дверь открылась, вошёл симпатичный молодой человек в какой-то фантастической униформе, точно пришёл прямо со съёмок "Стартрека". Он нёс поднос с неизвестной едой, но пахло вкусно.

— Утро доброе, Лайти Лапка! Если нужно умыться, то вам налево. Грейтмисс Эвтерпа[1] ждёт вас через час, я зайду за вами.

Парень поставил поднос на маленький столик, поклонился и быстро исчез за дверью.

Света не помнила, чтобы договаривалась с какой-либо Эвтерпой что-то-мисс. В голове было пусто. Что случилось после последнего выступления?

Девушка хотела найти телефон, но вспомнила, что он в рюкзаке. Рюкзака в комнате не было.

Догнать парня и спросить, где вещи? Что-то сил нет встать...

Впрочем, неважно. Как сказали, так и делать, раз все остальные в курсе. Умыться и поесть, вот что сейчас надо.

Через назначенное время молодой человек пришёл. Света обулась и побрела за ним.

Неизвестно, каким здание было снаружи, но изнутри оно оказалось роскошным: гладкие стены, обитые то ли пластиком каким, то ли оргстеклом, много комнатных растений, длинные высокие коридоры и повсюду — плакаты, пластинки, полки с кассетами, фотографии с подписями участников. Великое множество музыкантов и групп разных стран и времён. Довольно многих Света даже не знала, не то что не слушала, а ведь вкус у неё был разноплановый.

"Да это же настоящий музей музыки!" — с восхищением подумала девушка.

Наконец они вошли в небольшой зал, где у стены, противоположной от окна,находилось небольшое возвышение, этакая маленькая сцена. На ней находились колонки, стойка с микрофоном и другая отлично знакомая Свете аппаратура.

Напротив сцены находился широкий диван с небольшой спинкой. Там сидело три женщины: две по бокам в скромной одежде с планшетами в руках, а центральная роскошная, в чу́дном костюме — то ли пиджак блестящий золотой, то ли камзол, и брюки клёш в чёрно-белую полосочку. Глаза спокойные и строгие, будто много чего видели и их ничем уже не удивить.

"Наверное, она и есть эта Эвтерпа", — решила Света, а вслух сказала:

— Здравствуйте! Прошу прощения: к сожалению...

Женщина остановила её, вытянув вперёд ладонь.

— Спокойно, вы и не можете ничего знать, Лайти Лапка, потому что это исключительно моя инициатива.

Она встала с дивана и отправила полы своего пиджака-камзола.

— Я Эвтерпа Этери, коллекционирую музыку и голоса. Особенно люблю собирать голоса тех, кто не успел спеть свою главную песню.

Света недоумённо прищурилась.

— Вы собираете свою фонотеку?

Эвтерпа подошла к ней поближе и положила тёплую руку на плечо.

— Не просто фонотека, а фонотека последних песен. Многие музыканты, которые мне нравятся, умерли очень рано, задолго до моего рождения. К сожалению, в это число попали и вы, Лайти Лапка. Спустя сутки после концерта на стадионе ваше сердце остановилось.

Глаза у Светы стали круглые, как монеты.

— Как... остановилось?

— Сердечный приступ из-за спазма коронарной артерии! — пояснила одна из женщин на диване.

Эвтерпа медленно обернулась на неё, та стушевалась.

— Простите, грейтмисс.

Света запустила в пальцы в отросшие волосы на висках.

Сердце... спазм...

Так вот почему она ничего не помнит. Так вот почему это место такое удивительное. Это кладбище. Или... как же называется то здание при крематории...

Неважно.

Поэтому всё не так.

Кажется, концерты закончились навсегда...

— То есть... — Ком в горле мешал говорить. — Я сейчас... мертва, да?

— Нет, пока нет! — неожиданно бодро и весело ответила Эвтерпа, быстро вернулась к дивану и плюхнулась не него. Света почувствовала, что что-то тяжёлое внутри оборвалось. Было непонятно, легче от этого или нет.

— Тогда что?.. — хотела спросить Света, но Эвтерпа снова остановила её жестом.

— Вы у меня в далёком будущем — относительно вашего времени, конечно — и пока живы, потому что мои учёные-хронисты сумели рассчитать наиболее благоприятное место и время для открытия портала, предотвратив ваше нечаянное самоубийство от переизбытка тонизирующих веществ. В благодарность я прошу вас спеть последнюю песню. — Она указала рукой на стойку с микрофоном.

Света медленно и нерешительно поднялась на маленькую сцену.

— В каком смысле последнюю?

— Последнюю, что вы написали. Её нашли в ваших черновиках. Это была прекрасная песня, но никто никогда не спел её.

Света поняла, о чём идёт речь.

— Она дурацкая, лиричная. Разве это уровень Лайти Лапки?

Эвтерпа пожила плечами.

— Сказать честно, я в этом не разбираюсь. Я просто собираю потерянные песни.

Света неловко улыбнулась. Осторожно сняла микрофон со стойки, как будто в первый раз, как будто не было всех этих лет на сцене.

Из колонок заиграла музыка, до этого бывшая лишь в её голове. Её музыка. Которая сумела пережить смерть создателя.

***

Свету Лапину искали всем миром три дня. Это было не преувеличение, потому что фанатов Лайти Лапки в частности и рок-музыки вообще было более чем достаточно, ещё и сердобольная категория граждан откликнулась через соцсети.

Но никаких следов не было: девушка просто в какой-то момент испарилась.

А потом прошло ещё время — и Лайти Лапку нашли одиноко и расслабленно бредущей в ночной тиши вдоль трассы М-2.

После того как она воссоединилась с группой и менеджером, на их официальном канале появилось объявление, что они временно сворачивают концертную деятельность. Ушли в никуда чуть ли не сотни тысяч рублей. Фанаты, что купили билеты, были в ярости. Но Свету это нисколько не смущало. Она точно в подполье ушла.

Через год её новый альбом стал хитовым спустя две недели после выхода. И там была довольно нестандартная для группы песня: про музыканта, чьи песни после его смерти играл ветер в ветвях.

"Сегодня наш праздник сгорает свечой,

Играй, музыкант, играй мне ещё.

Я больше тебя не прошу ни о чём,

Кончается праздник. Играй мне ещё!"

1. В древнегреческой мифологии Эвтерпа — муза, которая покровительствовала музыке.

24. Всё повторяется

Я переворошила весь школьный пенал, но так и не нашла желаемое. Можно было забить на это, но следующим уроком была геометрия. Сейчас мы проходим стереометрию, много строим и много стираем.

— Эй, ребят, пардоньте! У кого-нибудь есть стёрка? Можете одолжить на время? — спросила я у шевелящихся вокруг меня примерно двадцати человек.

Никто не отреагировал.

Я открыла рот, чтобы попросить ещё раз, но голос в моей голове намекнул: горло здоровое, лужёное за столько лет хоров, меня было бы сложно не услышать.

По позвоночнику прошёл холодок.

Всё повторяется.

Как в первой школе, как во второй школе, как в третьей, так и здесь.

Всё повторяется.

Куда ни переходи, как ни переезжай.

Меня не существует для окружающих.

Я никто.

Серая мышь.

Тот человек, над которым можно издеваться. Который даст тебе всё, а ты можешь ему ничего не давать. Который сидит один за первой партой. У него нет друзей.

Пусть он и ходит у учителях в любимчиках, потому что всегда выполняет все домашние задания и пишет контрольные на отлично, да ещё и в олимпиадах участвует, однако для класса он никто.

Я ведь вроде не такая уж и уродливая. Не толстая. У меня даже нет прыщей! А у пацанов они есть, но никто за это их не дразнит.

Да, у меня нет груди, но так девчонок с большой грудью, если характер мягкий, тоже дразнят.

Бесполезно, бесполезно, бесполезно...

Всё повторяется...

Неожиданно ко мне подошли.

То ли Даша, то ли Маша. Я знаю её по фамилии, но пока плохо запомнила имя, потому что мы особо не общались. Но в конце концов учебный год только начался. Кажется, она со старостой рядом ходит.

— Нужна? — В ладони, точно кусочек белого сыра, лежит заветная стёрка.

Неужели...

Наконец-то!

Кажется, здесь наконец-то будет по-другому!

На меня перестанут смотреть как на чучело, у меня будут друзья... или хотя бы знакомые, всё равно здорово! Как же круто знать, что тебя могут выручить!

— Да! Большое спас... — Я протягиваю руку, но тут девчонка зажимает ладонь в кулак.

— Ха, сорян, самой нужна.

И уходит к себе. Кажется, даже смеётся. Староста смотрит на неё, её глаза весёлые.

Я протягиваю руку как дура.

— Ладно, у учителя попрошу... — говорю я пустоте.

Очень не хочется просить у учительницы, она у нас строгая и не любит, когда у кого-то чего-то нет. Обычно у учеников нет мозгов.

Теперь мною овладевает привычный мой страх облажаться. Он растекается по всему телу, отдаётся горькими металлическими стружками во рту, закладывает нос и уши, иссушает глаза. Я ненавижу это чувство. Но оно постоянно со мной.

Я ненавижу школу...

Ненавижу свою грёбаную жизнь...

И тут в голову приходит гениальная мысль.

Я начинаю проверять портфель. Выкладываю всё на парту, шарю рукой в тряпочной пасти.

Ура! Я спасена, я спасена! Моя стёрка просто выпала из пенала!

Ещё один урок, который я надеюсь пережить. Всё повторяется. От урока до урока, изо дня в день, вычёркивая каждую неделю...

Однажды это всё закончится.

Осталось немного, и каторга, которую все считают золотым временем жизни, останется позади.

Ну что сказать, почти страничка из автобиографии! Не то что я ярый хейтер всего, что связано со школой, но и романтизировать я её точно не буду, это был тот ещё трэш. Ну по факту: у меня как минимум ещё два рассказа посвящены школьной травле.

25. Список с правилами

Внимание! Данный текст не преследует цели спровоцировать гендерный конфликт, здесь приведены исторические факты и действующие противоречия, намекающие, что система устарела и ныне не выгодна человечеству, поскольку оно теряет мозги и рабочие руки, которые и так нужны, когда у нас ещё столько дел до наступления Мира Полудня.

——————————

Ну здравствуй, маленькая женщина. Добро пожаловать в этот большой многогранный мир!

Меня зовут Патриархат. Не я один создал всё, что ты видишь вокруг сотворённым руками человека, но всё это находится под моим контролем. Должно находиться, я считаю. Ведь я столько сделал! Я придумал систему, которая довольно удобна и, по-моему, достаточно справедлива.

Я появился около шести тысяч лет назад, гораздо позже культа Матери. Я исправил эту ситуацию и взял контроль в свои руки. Я сверг тотемизм, придумал религиозные и завоевательные войны, и в итоге по моим правилам стала жить вся земля людей[1]. Не думай, что это далось мне легко. Богиня долго уходила, оставляя за собой целые племена, настроенные против меня. Но в конце концов я победил, потому что был сильнее и злее.

Обо мне были написаны многие книги: Библия, Коран, Домострой... Их я разрешаю тебе прочитать. Остальное — пустословие, оно будет отвлекать тебя от твоих обязанностей.

Впрочем... нет, тебе не стоит утруждать себя чтением столь великих вещей. Это ведь умственный труд, на который ты не способна, да тебе и не нужно. Я приготовил для тебя список с правилами — всё, что тебе нужно знать для жизни в мире — в моём мире. В конце концов таким как ты там отведена немалая роль: нужно творить новых мужчин. И немного женщин, чтобы было кому потом творить новых мужчин. Но и это не всё.

1. Ты должна быть скромной и невзрачной, но прекрасной для своего мужчины. Не толстой, но и не худой, без макияжа, но и не без. Не серой мышью, но и не яркой.

2. Ты не должна быть сильной, но самой справляться с домашними хлопотами, даже если они подразумевают многократное перетаскивание тяжестей.

3. Женщине не стоит много о себе мнить, но она должна ухаживать за своим мужчиной и за больными родственниками.

4. Тебе не нужны знания, материнство есть твоя основная цель, пусть для неё и нужны многие знания.

5. То, что ты не глава семьи, не означает, что ты не должна работать, но за работу свою ты будешь получать копейки, остальное принесёт твой муж.

6. Ты никто для мужчины, но за его грехи и промахи отвечать будешь ты.

7. И главная твоя цель — удачно выйти замуж, чтобы быть женой, невесткой и хозяйкой. Но если выбор твой для тебя станет горьким, то ты сама в этом виновата.

Это лишь малая часть правил, но остальные я тебе ещё скажу...

Стой, ты куда?

А как же список?

Не смей нарушать правила!

Не смей выбирать судьбу, у тебя есть только одна судьба, если ты чиста, и другая, если ты не будешь чистой, хоть мужчинам и можно вступать в контакты с каким угодно количеством женщин!

Нет, ты не можешь выбирать из сотни вариантов, кем тебе быть, что любить, чем жить!

А вы, маленькие мужчины, что же вы творите? Зачем вы играете с маленькими женщинами? Зачем вы вместе мечтаете об одном и том же, неземном и огромном?

Зачем вы вместе строите одно и то же? Зачем роли ваши многогранные и равные? Зачем вы вместе работаете, вместе отдыхаете, говорите, как будто созданы из одного начала?

Почему вы сами за себя несёте ответственность?

Почему одни не подчиняются другим беспрекословно?

Почему вы делаете этот мир другим?

Почему вы меня не слушаете...

Кто хочет свергнуть меня так же, как я свергнул культ Богини-Матери? Кто же осмелился вместе с обликом планеты изменить и облик мысли людей? Кто решил, что для человечества настала новая эра?

О, это ты...

Многоликое, многорукое, всеохватывающее, всеумеющее, с хоровой песней, с весёлым танцем, с новыми текстами, с фильмами...

Без врождённой иерархии, без святых книг, без синяков и синьки, без страха перед богом, без господ и рабов...

Ты, что хочет оторваться от земли, толкаемое всеми руками, и мужскими и женскими...

Ты. Моя погибель.

Равноправие...

Но держись — так просто я не уйду из голов людей! Я останусь с ударами кулаком в глаз, с безотцовщиной, с затёртыми кастрюлями, с дёрганьем за косы, с кучей запретов!

Нельзя взять и сломать старый мир об колено. Тебе остаётся пока строить островки нового на нём.

И мой список ещё долго будет тебя преследовать...

1. Автор, придумавший русалок-матриархалок, злобно смеётся.

26. Зал вечного ожидания

Я не помнила, чтобы вокзал в этом городе так выглядел. Хотя память странная штука. Встретила вот на площади возле входа в торговый центр одну свою знакомую хорошую, бывшую одноклассницу. Серьги здоровущие, золотые, а на плечи, кажется, самая что ни на есть натуральная шуба накинута, видимо дорогая. И сумочка маленькая совсем — тоже очень дорогая, оттого что маленькая — в неё много денег не влезет, отдать надо. Ой, губищи себе сделала — точно вареники с сочной вишней! В нашем-то посёлке городского типа, который иначе как деревней не назвать, её бы за это засмеяли.

— Эй, Марусь, здорова! — кричу ей. — Ничего се ты расфуфырилась, что... как её... Леди Гага!

Она посмотрела на меня — так долго, странно — и отвернулась. Не признала что ли?

А сейчас думаю, вдруг это не она была...

Как бы то ни было, уже не важно. Я на поезд свой опаздываю.

Хватит с меня шика большого города, хватит с меня вечной суматохи, постоянных опозданий, бесконечного людского моря и цен бешеных, что собаки у Пал Саныча! Всё! Не всем быть понаехавшими, нельзя человеку без родины.

В нашей малолюдной глухой области теперь новый губернатор, много чего он понастроил, руки рабочие нужны. Сейчас наконец осознали в правительстве, что земля обжитая дорого стоит и терять её негоже.

На родину еду, на родину! Выучилась, отработала, опыт получила — пора и честь знать! Друзей никаких не оставляю, не завелись у меня настоящие друзья. Родни тут тоже нет, тётка-то Наталья уехала к себе на север, там её какой-то вирус убил. Не жалею о том, что оставляю яркие ночные огни, броские панорамные витрины, слепящие окна небоскрёбов, свистящий шум метро. Изнутри ведь всё то же — нищета одних, богатство других, видимость благополучия за шелухой, а истинное и тёплое где-то в глубине за пластиком. Просто масштабы больше.

Тяжёлый оказался у меня чемоданчик, ну да своя ноша не тянет. Лихо я с ним с лестницы — с эскалатора точнее — скатилась, колени всё ещё ноют. Да и не приятно, что какой-то быдлан меня на рельсы толкнул... или не толкнул, или я только себя представила, что было бы, если бы меня какой-то быдлан на рельсы столкнул?

Как бы то ни было, с эскалатора я скатилась. Неприятно, однако...

Наверное, от этого в голове всё мутное и какие-то странные провалы в памяти.

Потому что я не помню ни одного вокзала, чтобы потолок был настолько высокий и белый, что как будто не видно его, а это затянутое облаками небо. И чтобы колонны эти дорические— тоже до неба. И чтобы мрамор расцветкой своей белоснежной напоминал кучевые облака.

Очень белый и очень чистый вокал.

Иду, качу чемодан вдоль рельсов, они тоже от чего-то белые и чистые. И нигде нет никакого поезда...

Как-то странно — рельсы и внутри здания вокзала... Поезд по этой линии прямо через него идёт?

И ни одного табло, ни одного указателя...

А ещё ни одного человека.

Вообще нет людей. Странно, что я сразу это не заметила, хотя за столько лет среди толпы должна была привыкнуть и вмиг насторожиться.

Пустой белоснежный вокзал.

— Ау! — кричу я, точно в лесу. — Есть кто живой?

Ответа нет. Иду дальше, под эти прекрасные небесные арки между колоннами. Вот впереди что-то как-будто темнее, как будто тень в облаках.

Неуклюже, точно пингвин, спешу туда со своим чемоданом, который скрипит и гремит, точно старый дед.

Всё верно! Эх, Ульяна, хоть когда-то у тебя башка соображает!

Это был зал ожидания. Огромнейший — городскую площадь, наверное... или даже с две! И наверху ещё — балкончики, балкончики, балкончики, всё ввысь, ввысь, ввысь, как в театре.

Народу полно. Навалом. Темнеются курточками пальто, костюмами, кто-то футболками, кто-то рубашками, кто-то платьем.

А тишина стоит кромешная! Точнее, белейшая. Никто из толпы не смеётся, не разговаривает, не кашляет даже.

Просто все молча сидят. Ждут.

Мне как-то неловко о чём либо спрашивать. Вот если бы все галдели, тогда можно было, а тут все молчат. Лучше не перебивать.

Нахожу всё-таки свободное место. Осторожно, чтобы не создавать много шума, перемещаюсь к нему и наконец-то сажусь.

У-у-у-у-у-ух! Ноги болят, жуть... Хотя вроде молодая, и тридцати нет. Возможно, наверное, лишний вес сказывается... Хотя ничего он у меня не лишний, вполне себе необходимый, от холода мирского и людского защищает.

Горжусь тем, что большой город не изменил меня: не заставил перестать быть круглой, остричь свою длинную густую косу, переодеться в модную одежду. Мне и так хорошо. А что мужики не смотрят — так нужны мне эти мужики? Детей всё равно нельзя заводить, если дома своего нет, а не заводить — так и не надо делать.

А в зале по-прежнему тишина... И ни одного табло, ни одной кассы даже я не вижу.

И как мне понять, когда мой поезд?

Рядом со мной сидит дедуля. Белый весь такой, как и вокзал, в очочках, в выцветшем пиджачишке да с тросточкой, а на голове серый берет.

Осторожно касаюсь его локтем, он поворачивает ко мне голову.

— Извините, вы не подскажете, где тут расписание поездов посмотреть?

Дедуля очень добро улыбается, показывая вставную челюсть.

— Так нету тут его, милая!

Я удивляюсь, потом хихикаю:

— Да как же нет, когда мы на вокзале?

— А вот так нет, — разводит дрожащими морщинистыми руками дедуля. — Вокзал есть, а поезд не скоро будет. Все его ждём.

Я оглядела немое море народу вокруг и вверху себя.

— Все-все?

— Все-все, — кивнул дедуля.

— И что это за поезд такой, куда он следует? — интересуюсь я. Не шибко, впрочем, надеясь, что туда, куда нужно мне. Но это меня не тревожит. Странно, но меня вообще ничего не тревожит.

— Никто не знает, — искренне признался дедуля. — Но другого направления нет, тут уже были любознательные, которые далеко уходили, но возвращались ни с чем.

Я хмурюсь. Не люблю, когда мне мозги пудрят.

— В смысле ни с чем? Если уйти с вокзала, снова будешь в городе.

Дедуля грустно покачал головой, продолжая однако улыбаться.

— Отсюда уйти нельзя, только уехать. Куда мы не знаем.

Я сжала руками колени. Неопределённость мне не нравилась.

Неожиданно женщина в платке и в сарафане в пол, сидевшая передо мной, развернулась, чтобы сказать:

— Мы все здесь ждём поезд, который приедет, едва небеса обрушатся и наступит конец света белого, и тогда поезд этот повезёт нас к Господу на Страшный Суд, и тогда решится судьба человечества.

Я только рот открыла.

Ничего себе, Страшный Суд...

И тут обращаю внимание, каким размытым кажется из зала интерьер остальной части вокзала, и как прозрачны люди, и что одеты многие из них и вовсе несовременно, в большом городе точно бы выделились.

— Ах, забыл сказать... — Дедуля рядом со мной почесал лоб. — Тут все, кто погиб на путях. На рельсах ли, возле котла паровоза, в вагоне ли, или когда строил железную дорогу...

Я замечаю вдали людей, одетых как бедные крестьяне. У них были опухшие ноги и заросшие лица.

Похоже...

Похоже, здесь действительно сплошь одни мертвецы.

А это значит...

Значит...

Что и я среди них.

Выходит, всё-таки столкнули меня с платформы на рельсы под поезд. Со злого ли умысла, или случайно, не вспомнить. Но скверно, наверное, вышло. Столько людей перепугалось, столько боли от резких слов машинист натерпелся, сколько охочие до кровяки журналисты с наслаждением обсасывали эту тему, словно кость от жареной куриной ножки...

Да и родне моей ох как тяжко будет...

Беда, беда случилась...

А мне-то теперь всё равно.

Я здесь.

— Через сколько, говорите, будет конец света и поезд? — как бы невзначай спрашиваю у женщины, которая вновь уже показывала мне спину.

За неё ответил мой дедуля:

— Никто не знает. Может, если люди образумятся, если прекратят воевать да землю чужой кровью поливать, если усмирят гордыню, если сберегут красоту лесов, широту полей и полноводность рек, если сумеют все болезни, народы терзающие, победить, тогда — кто знает? — миру конец и не придёт.

— И мы останемся тут, в зале ожидания, навечно? — спросила я, затаив дыхание.

— Выходит, что так... — ответил дедуля, отправляя полы пиджака.

— Понятненько, спасибо вам!

Я устроилась на сиденье поудобнее, придвинула чемодан к себе поближе. Краем глаза заметила ещё одного пассажира, который там, на реальной земле, не сумел доехать туда, куда хотел.

К сожалению, он сел слишком далеко от меня, чтобы я ему всё рассказала.

Впрочем, ничего страшного. Мне же тут сидеть ещё ближайшую вечность!

Очень надеюсь, что вечность.

27. Я заказал с доставкой

Несмотря на то, что рядом находилась более почтенная по времени существования и потому более популярная иностранная сеть кафе быстрого питания "МакМёрфи'с", эти ребята предпочитали её соседа, созданного в родной стране — "Боа-Боа". Была такая вымершая гигантская птица, а теперь она маскот — зелёная и пушистая.

Компания из четырёх девчонок и двух парней была, как и большинство их знакомых здесь, студентами. И, как чуть меньшее, но всё равно большое количество знакомых, КВНщиками. Точнее, командой КВН "Или типа того наверное", сокращённо ИТТН.

Здесь, на втором этаже небольшого строения впритык к основному дому, где было много зелёных мягких диванчиков возле столиков, где висели лампы, источающие мягкие свет, где стены воодушевляли, а музыка ненавязчиво успокаивала, где панорамные окна выходили на сверкающий и в то же время солидный проспект и торжественную площадь с горевшим в тени памятника вечным огнём, и собиралась вся универская лига.

При большом зале с великолепным звуком, экраном и рабочим проектором, при организованном студенческом клубе, при лояльных заведующих по внеучебной деятельности сама судьба велела организовать официальные игры с фестивалями, четверть- и полуфиналами и, конечно, впечатляющими финалами. В конце концов КВН, как-никак, отечественное шоу, в отличие от всяких забугорных Камеди и стендапов!

Для кого-то осень — это тыквенный латте, готические фильмы и тёплый плед дома, для кого-то попытка совместить учёбу, работу и пересдачи, а для кого-то — время полуфиналов в различных лигах КВН. Команда ИТТН уже не была кучкой дилетантов и играла не только в университете, но и в городской лиге и метила в одну из центральных. А для этого нужно много работать.

Работа у КВНщика на самом деле большая: команду собрать, сценарий придумать, роли распределить, шутки написать... Особенно шутки написать. Очень непросто. Они ведь должны быть: а) смешные, б) в рамках цензуры, в) новые!!! г) ложиться на сценарий.

КВНщики как никто другой знали смысл строчек Маяковского "Изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды". Из десяти шуток выживала лишь одна. Иногда три. Но их потом вырезали редакторы. Нельзя играть без редактора.

В общем, без сценария нельзя начать ставиться и учить слова, а сценария нет. Вот поэтому команда КВН "Или типа того наверное" собралась в очень хорошем для совместной текстовой работы месте и сейчас разгоняла музыкальный номер.

— Итак, — произнесла черноволосая пухленькая Сабрина, капитан команды, — У нас тема — недавно вышедший фильм про Простоквашино, мы пока только объяву написали. Рем, зачитаешь?

Ремом звали высокого сутуловатого гота Ромку Емельянова. В жизни он казался хмурым и отстранённым, но на сцене в одежде не чёрного цвета зажигал весь зал.

— "Ремейков мультфильмов становится всё больше. И мы решили представить, как выглядел бы фильм по Простоквашино, если бы его снял Тарантино". А народ в курсе про новый фильм старины Квентина?

— Да все в курсе, только он не очень, на этот раз просто одна резня, — вздохнула миловидная низенькая Уля, которой приходилось играть дурочку, хотя в реальности она была одним из основных авторов и помогала со звуками. — Я кстати написала пару шуток, могу зачитать.

Команда навострила уши.

— Короче, вот Печкин у нас стучится к Римме, маме ДядьФёдора, типа как Траволта к Уме Турман, она встречает его в платье, и Печкин говорит: "Риммочка... Вот я раньше почему был такой злой? Потому что люди открывали мне двери бог знает в чём, кто-то вообще в трусах." А Римма: "У меня три платья вечерних шёлковых есть, а надеть их некуда! Решено, сейчас же приезжаем в клуб!" И дальше они там танцуют. Нормально?

Команда неловко отмолчалась, Сабрина забарабанила пальцами по столешнице, а Рем пожал плечами. Уля обречённо улыбнулась:

— Значит, не очень...

— У меня есть предложение, — отозвалась рослая Глория, с кожей цвета молочного шоколада и множеством косичек. Её отец был родом из Уганды и некогда учился в их же университете. Сама Глория а команде была звукачом и встречалась с другим актёром ИТТН — Каре́ном, который был ниже её на голову.

— Короче, у нас Дядя Фёдор и Матроскин мафиози. Так вот, они решают идти грабить российскую почту, потому что никто не грабил российскую почту. Вот они на почте, а там Шарик. И дальше Матроскин говорит: "Руки вверх, ты кто такой?". А Шарик такой: "О, я знаю эту группу!". И играет "18 мне уже", все танцуют.

— Классно шутим про стрельбу, когда в педагогический один псих с охотничьим ворвался, и в итоге шесть раненых, — заметил Рем.

— Про "Руки вверх" прикольно, — одобрительно кивнула Сабрина. — А дальше?

— А дальше ничего нет, — развела руками Глория. — Я вообще-то на звуке, вот у Алисы спроси, что она придумала.

Миниатюрная девушка с синими волосами неловко улыбнулась: она была новенькой, заменила двух вышедших игроков. Потому шутки ей пока не давались.

— Ну хорошо, — вздохнула Сабрина. Её глаза прищурились, глядя на последнего участника команды, который должен был выполнить задание.

— Каре-е-ен?

Кучерявый бровастый парень, вечно улыбающийся и залипающий в телефон, немедленно отозвался:

— Да-а-а?

Сабрина сжала кулаки, чтобы не выйти из себя. Карен был единственным участником команды, который очень её раздражал своим ничегонеделанием во время бо́льшей части подготовки к игре. Не то чтобы он при этом был великолепным актёром, и не то чтобы он один мог вытянуть команду на каком-нибудь конкурсов...

Словом, по сравнению с Ремом, Улей и Глорией явно был слабым звеном.

Впрочем, Сабрина надеялась однажды заставить его работать.

— Ты написал шутки?

Карен оторвал глаза от телефона и улыбнулся краем рта:

— Не-е-е-ет.

Сабрина положила локти на стол и с лживым дружелюбием спросила:

— А почему?

— Потому, — как ни в чём не бывало ответил Карен.

У Сабрины было два варианта: сберечь нервы и забить на Карена болт, или же отчитать его при команде, при этом, возможно, другие команды, которые сидят тут же в ряд за соседними столиками, услышат, что у ИТТН проблемы.

А ещё Карен был парнем Глории. Ссориться с Глорией очень не хотелось, потому что звукача найти куда сложнее, чем актёра. Сабрина, к своему глубочайшему сожалению и несмотря на все свои усилия, старых людей теряла легко, а новых находила очень тяжело.

— Ладно, потом с тобой разберёмся, — процедила сквозь зубы капитан. — Давайте писа́ться.

Ребята оживлённо работали примерно полчаса, и сценарий про мафиози в Простоквашино был у них готов. Однако, когда они его ещё раз внимательно перечитали, то поняли, что получилась...

— Какая-то трэшанина, — резюмировала Сабрина. — Заполярный нам с удовольствием всё вырежет, а ведь мы с ним завтра встречаемся.

— Пипец полный, — отозвался Карен, который не внёс ни одной шутки. Сабрина очень захотела поджечь его взглядом.

Рем взял в руки телефон.

— На голодный мозг хреново соображается, а мы в конце концов в "Боа-Боа". У меня промокод остался, могу вам жратвы со скидкой назаказать, а вы потом переведёте.

Команда, которая действительно проголодалась, радостно кивнула.

Прежде, чем подтвердить заказ, Рем проверил номер столика. Тринадцатый.

— Счастливый, — нервно хихикнула Уля.

— Давайте пока допишем другие штуки, у нас ещё два конкурса, — предложила Сабрина.

Увы! Сегодня был не особо удачный день для шуток. Ребята спорили, ругались, пытались разгонять, но у них ничего не выходило. А между тем время шло, а к ним снизу, из кухни, никто с подносом не пришёл, аки Печкин с посылкой, хотя там, судя по звукам, чем-то активно гремели.

— Не понял, — сказал Рем, глядя в телефон. — Я заказал с доставкой. И где?

— Задерживаются? — предположила Уля.

— В "Боа-Боа" самые быстрые поджариватели наггетсов на Диком Западе, — заметила Глория. — Значит, с них ещё промокод.

— Я выйду погуляю, — неожиданно сказал Карен и вылез из-за столика, после чего побрёл в сторону уборной.

— Нифига не сделал и пошёл гулять, — проворчала Сабрина.

— Да мы тоже по итогу нифига не сделали, — вздохнула Уля.

Рем хмуро смотрел в телефон.

— Где. Моя. Доставка? — спросил он у экрана. Экран не ответил.

— Мне придётся сожрать чьи-то души, — заключил Рем.

Работать без толку больше не хотелось, хотелось есть. И как только команда КВН "Или типа того наверное" приняла решение просто сидеть и ждать, когда к ним прибежит их еда или хотя бы извинения за её задержку, как неожиданно вокруг них поднялся хаос.

Люди с криками повскакивали из-за столов и побежали сначала к лестнице вниз, однако стремительно развернулись и побежали прочь от неё, в тупик.

— Что происходит?! — крикнула сквозь шум Сабрина.

Ответ вскоре был получен без сторонних объяснений.

На второй этаж "Боа-Боа" поднялся взлохмаченный парень с глазами навыкате, сжимавший в руках, судя по всему, автомат.

А когда он выстрелил в сторону лампы, пускай и не попав, стало ясно, что оружие настоящее и к тому же заряжено.

Поскольку команда ИТТН оказалась единственными людьми, которые прослушали шум внизу и не успели вскочить или хотя бы заползти под стол, безумец подошёл к ним.

И тут Сабрина поняла, что происходит. Понял и Рем.

А вот Глория, Уля и Алиса просто окоченели от ужаса.

Реакция Сабрины была хоть и спонтанной, но не глупой: она встала и легла боком на столешницу, загораживая своим дородным телом девушек.

Рем же поднял подбородок и выпрямил спину.

— Ненавижу, бл**ь, КВН! — Парень вскинул автомат и прицелился куда-то в Сабрину. Та не смогла испугаться. Только пожалела, что не может загородить и Рема.

Рем, кажется, это понял.

— Санёк, ты? — спросил он у автоматчика.

— Я, блин! — ответил тот. — Где Заполярный?!

Даже если бы их куратор по КВН, который основал лигу в универе, не говоря уже о том, что он являлся её редактором и ведущим, был в "Боа-Боа", Сабрина и Рем ни за что об этом не сказали. По крайней мере вот так сразу.

— Нет его здесь, — спокойно, истинно спокойно ответил Рем. — Завтра приходи, мы тоже будем.

Наконец-то Сабрина хоть что-то испытала. Удивление. Большое удивление и уважение к Рему.

Почему не он капитан? Он всегда спокойный, его все уважают, да и зрители любят...

Сейчас просто плакать хотелось, до того обидно, что она как рыба об лёд бьётся и даже сейчас ничего сказать не может.

Хотя в данной ситуации такие переживания были несколько не своевременны.

Санёк с автоматом затрясся и завопил:

— Три! Месяца! Готовились! Весь сезон прошлый батрачили! А он! Взял! И зарезал, весь материал! Сука! Мы вылетели! А потом меня отчислили нахер! Из-за **анного КВН! Вот нахера, вот нахер это вообще было, а? Убью суку! Убью, бл**ь!!!

Рем медленно закрыл обведённые подводкой глаза. Санёк из команды "Переступление и показание" всегда, с самого начала был неуравновешенным. Всегда истерил на редактурах, всегда обижался на редактора. Команда у него не очень получилась: самому нервному её участнику приходилось больше всех работать. Однажды у Санька случился нервный срыв, но он всё равно вышел на сцену.

Да, команду было действительно жаль, что им вырезали весь сценарий и из-за этого они не смогли пройти дальше в городской лиге. Санёк реально жил игрой в КВН, и вот как она ему отплатила за все его усердия.

— Откуда автомат? — холодно спросил Рем.

— Не твоё дело, педик! — Изо рта Санька уже шла пена. Он вплотную подошёл к актёру.

— Чтоб ты знал, ты всегда меня бесил! Ну вот что этот тупой зал в тебе нашёл, а?! Вот что?!

— Ничего не нашёл, — прищурился Рем. — Я просто полуголым на сцену выхожу, девчонкам нравится. Ну и мальчикам, раз я педик.

Участник распавшейся команды "Переступление и показание" снова затрясся.

Сабрине начало казаться, что Санёк точно нажмёт на спусковой крючок.

Надо что-то придумать...

Надо наконец уже что-то сказать.

Неужели она вообще ни на что не годится, неужели только у Рема всё получается?

— Приходи к нам в команду! — выпалила она.

Санёк с чем-то, что можно принять за удивление, обернулся на неё.

В это время люди на втором этаже потихоньку начали подниматься на ноги и подходить поближе, однако безумец направил на них автомат, и все попрятались обратно.

Ясное дело, что скоро всё как-нибудь закончится, но, вспоминая недавнюю историю из педагогического...

— К нам в команду приходи! Нам как раз нужен автор нормальный, у нас нихера не получается, — Сабрина изо всех сил изобразила улыбку. Вот сейчас почему-то было очень страшно, хотя пару секунд назад никаких подобных ощущений не было.

Санёк, видимо, устал держать оружие на изготовке и опустил его.

— Да мне моя ко-команда н-нужна, по-понимаешь? — теперь он начал заикаться и брызгать слюной на пол. Это было противно, но никто этого не замечал, не до того.

— Ну будешь капитаном, это будет твоя команда, — мигом придумала Сабрина. — Приходи сюда завтра в шесть, а?

Санёк прищурился.

— Заполяр будет?

— Будет, у нас с ним редактура, — невозмутимо ответил Рем. — Реально приходи, весело будет. В центалке играем.

Санёк очень долго вдыхал воздух.

— Вот тогда и убью гада, — бросил он и размашисто пошёл к лестнице. Вскоре донеслись сбившиеся шаги, громкое трёхэтажное ругательство, одиночный выстрел и грохот, как будто кто-то катился по лестнице.

— Упал, — догадалась Сабрина. После чего неловко свалилась со стола на пол.

— Упала, — сообщила она Рему.

Рем сидел с прямой спиной и каменным лицом. Не протянул даже руки Сабрине. Той пришлось подняться самостоятельно, хотя ноги не слушались и расползались в разные стороны.

Внезапно ей стало очень обидно, так обидно, как до этого было страшно.

— Рем! — крикнула она своему сокоманднику. А что дальше сказать, не придумала.

И тут парень зарыдал.

Секунду назад был обычным. Точно таким же, как и всегда. Холодным тёмным сутулым принцем, только не сутулым. Ни во время тяжёлого прогона, ни во время разгромных редактур, ни во время худших из выступлений его лицо не менялось, даже когда вся команда чуть ли не волосы на себя рвала, особенно Сабрина. Ничего.

А сейчас рыдал. Неудержимо. Даже не мог ладонями лицо закрыть, руки тряслись.

Сабрина стояла как окаменевшая. Даже девчонки вторично окостенели. А люди меж тем потихоньку стали возвращаться на места, хотя чувствовали, что Санёк ещё не ушёл, кто-то пытался звонить.

Наконец Сабрина сделала единственно возможное в такой ситуации.

Обняла Рема.

Обычно они с ним никогда не обнимались: актёр не любил, когда его трогали. А сейчас повис на капитане команды. Рёбра ходили ходуном, всё тело тряслось.

— Рем... — пробормотала девушка. — Всё нормально будет, чувак... Нормально всё будет... Ну чего ты?

— Нервы сдали, — неожиданно отозвалась Уля. — Постарался нас спасти ценой жизни, вот нервы и сдали.

Глория закивала, с трудом сдерживаясь, чтобы тоже не зарыдать.

А Алиса — та самая Алиса, которая всего боялась и пока что ничего не могла — просто подошла со спины к Сабрине и крепко обняла её.

— Спасибо, — произнесла она. — Очень тебе спасибо.

Наверняка она хотела сказать "Большое тебе спасибо", но и так было понятно.

Внизу кто-то что-то кричал, был дикий шум, но у команды в ушах точно метель свистела.

Ничего не хотелось. Просто очень больно.

И вот именно в такой надрывный момент и появился Карен.

В одной руке, как всегда, телефон, а вот в другой поднос с зелёными упаковочками и картонками.

— Вы реально Санька в команду берёте?

Сабрина, которая всё ещё держала Рема, повернула к нему голову.

— Н-нет... А что?

Карен усмехнулся:

— Ну тогда не ругайся: я, пока возле толчка был, службу спасения набрал, его там на выходе сейчас загребают.

Все, кто услышал эту новость, сначала долго молчали, соображая, а затем обрадовались, захлопали в ладоши, кто-то заплакал, кто-то, как и команда ИТТН, тоже начали обниматься.

Карен поставил поднос на стол.

— А это заказ наш. С доставкой от меня. И мне кажется, что Рему там точно не один промокод прислали.

Глория наконец-то перестала сдерживать рыдания и, плача и визжа, обняла своего парня.

Тем временем Рем немного пришёл в себя. С чёрными разводами на лице, с красными влажными щеками, он медленно сел на диванчик и обнял себя руками.

— Карен, — тихо произнесла Сабрина. — Хочешь быть капитаном?

— Ой, да ну! — Актёр ответил на поцелуй своей девушке и похлопал её по спине. — Чтобы расшатать свою нервную систему как ты или Рем либо вообще свихнуться, как Санёк? Мне и так кайфово. В конце концов КВН по сути своя игра, в неё надо играть. Играть я люблю, а сходить с ума уже не очень. Давайте лучше жрать.

— Да! — крикнула Глория, смахивая ладошкой с ярким маникюром слёзы. — Давайте уже жрать, пока сюда ещё кто-нибудь из вылетевших нахер не ворвался!

————————

Все участники произошедших событий есть лица выдуманные, совпадения с реальными случайны.

"Боа-Боа" есть отсылка на другую популярную сеть кафе с птицей в названии, поэтому их интерьеры схожи. По сути, я описала почти реальную локацию, где мы и зависали во время работы над сценариеми.

В целом, КВН примерно так и выглядит, только никто с автоматом за пределами сцены не врывается.

Шутки из архивов нашей команды, это отбракованный материал, на качественный юмор не претендующий.

Да, не все шутки смешные.

28. Отель "Ноль"

Оксана и Егор, парочка студентов-технарей, которые нежданно-негаданно увлеклись реконструкциями и ролевыми, уже час брели по каким-то неведомым им городским окраинам. Оксана была миниатюрной, любила узкие джинсы и красила короткие волосы в фиолетовый. Егор не отличался ростом или шириной плеч, носил очки, а свои светлые волосы отращивал, чтобы быть похожим на витязя.

Изначально они собирались прибыть на давно облюбованную их группой опушку леса и пофехтовать до вечера с перерывом на обед у костра. С собой у них не было мечей, Костян-организатор обычно сам привозил их на машине. Остальные подлежали до леса на маршрутке. Точнее, сначала надо было подъехать до остановки, а потом топать где-то километр через небольшой посёлок.

И сначала это был посёлок, а потом почему-то не посёлок...

И никакого леса.

И сейчас мечи бы пригодились.

Одетые по-спортивному, с походными рюкзаками, молодые люди чувствовали себя очень странно среди красно-бурого пейзажа с развалинами домов века эдак семнадцатого, с настроенными друг на друге хибарами, с покосившимися фонарями, с мостами через пересохшие каналы, с аллеями из деревьев, на которых не было даже одного листика, с колотой дорожной плиткой, с валявшимися у обочины перевёрнутыми телегами.

Одним словом, это было подозрительно похоже либо на город после катастрофы, либо на ад. В пользу катастрофы были множество разрушений, в пользу ада — периодически встречающиеся местные жители. Маленькие, скрюченные, одетые в лохмотья и фантастические рубища, они либо спешили скрыться от глаз, либо украдкой зубоскалили на новоприбывших. Близко, впрочем, не подходили.

— Егорк, может, обратно повернём? — негромко предложила Оксана, тем временем стараясь идти как можно быстрее.

— Да куда уж, так много прошли... Ещё и карты не работают, совсем потеряемся, — пробормотал тот, поглядывая в телефон.

— Вперёд и только вперёд? — нервно хихикнула девушка.

— Куда-нибудь придём, — постарался ответить как можно увереннее парень.

Идти можно было действительно только вперёд, потому что позади расстилалась грязно-рыжая пустошь, за которой были багровые горы.

Ничего не понятно, ничего не известно, но стоять на месте наверняка не стоит.

— Не представляю, что будет, если мы устанем идти, — сказала вдруг Оксана, когда они прошли ещё минут десять. Пейзаж, впрочем, изменился: дома стали посолиднее, с лепниной, деревья из сухих превратились в увядшие, а вместо перевёрнутых телег появились перевёрнутые дилижансы. Шныряющие местные жители были в костюмах и длинных платьях с корсажами. Всё грязное и рваное, но всё же лучше, чем просто рубища. Красные оттенки разбавились болезненно-жёлтым.

— Видишь — уже немного лучше! Из Средних веков до конца Нового времени! — постарался утешить свою девушку Егор. — Так и до нашего двадцать первого века дойдём.

— Скорее до времени гражданской войны и образования союза, — вздохнула Оксана. — А до нашего времени ещё лет сто.

— Вот видишь, как много мы всего знаем! — Егор точно не хотел так просто сдаться. Не для того они решили фехтовать, шить вручную старинные наряды и стоять лагерем на полях.

— Знания бесполезны без оружия, у них же трёхлинейки Мосина будут. — Оксана сама не поняла, причём тут винтовка Мосина.

— У нас всё ещё есть ножи! — Егор как-будто бы понял девушку, а как-будто бы не очень, но это в текущей ситуации далеко не самое страшное.

Самое страшное, что они реально боятся остановиться. Всё идут и идут по мощённой разбитой дороге. Точно любая остановка — мгновенная смерть.

Да и, честно говоря, останавливаться негде, кругом либо развалины, либо просто неуютно.

Но вот наконец впереди за узорчатой стальной калиткой показалось трехэтажное здание, отдалённо похожее на поместье или замок в стиле ар-деко. К сожалению, и оно не было целым: поблёкло, запылилось, а на левом крыле не было крыши. Тем не менее по сравнению с остальными строениями оно оказалось наиболее приличным.

— Давай пойдём туда, — предложил Егор, — а то даже у меня уже ноги устали.

— Очень надеюсь, что там никого не будет, — поёжилась на ходу Оксана.

Они без труда отпёрли ржавую калитку, прошли через заброшенный садик, поднялись на ступеньки и вошли внутрь сквозь открытую дубовую дверь с красивой, но утратившей блеск ручкой.

— Э-эй? — на всякий случай крикнула в гулкую пустоту Оксана.

Высокие потолки, шикарная лестница, мозаичная плитка, вот виден и камин, вокруг которого стоят кресла и диванчики, вот игорный стол, вот рояль на возвышении. С потолка — точнее, с целой его части — свисает огромная хрустальная люстра. Шкафы с книгами, подсвечники, балкончики, длинные тяжёлые шторы на окнах — кажется, что-то подобное парочка видела в американских фильмах про 1910-1930-е годы.

Вдобавок, в отличие от внешнего мира, внутреннее убранство здания было как раз черно-белым. Точнее, чёрно-серым, поскольку повсюду была пыль.

— Видимо, раньше здесь собирались сливки общества и играл джаз и чарльстон, — предположил Егор. — Но теперь тут никого нет.

— Похоже на то, — согласилась Оксана. — Наконец-то мы можем отдохнуть.

Как только пара прошла глубже, прямо перед ними из ниоткуда возник некто. За мгновение удалось определить, что он тощий, тонкорукий, в цилиндре, с тростью и в костюме оливкового цвета.

— Пр-р-ривествую вас в отеле "Ноль"!

Оксана взвизгнула и едва не упала, Егор лишь благодаря условному рефлексу за недели и месяцы фехтования удержал её. Они знакомят, не дав и секунды себя рассмотреть, продолжил тараторить голосом конферансье:

— Меня зовут неважно, это кто вы и откуда Аякс, мы услуги рады по предоставить любые в угодно отеле какие нашем!

Этот набор слов прозвучал удивительно естественно. А говоривший, точно попрыгунчик, метнулся к левому крылу.

— Мы отель "Ноль", потому что никто ни разу не поставил нам ни одной оценки с помощью агрегата из будущего! Однако ночью видно, что количество звёзд у нас бесконечно!

Он почти тут же прыгнул обратно к перепуганной парочке.

— Ну так что, какие номера угодны нашим голубкам? Односпальные, двуспальные, цирковые, театральные?

Не дав и секунды подумать, говоривший опять куда-то унёсся, но его звонкий скрипучий голос, звучавший как несмазанный механизм, слышался отовсюду.

— У нас самая высокая кухня самого низкого качества! Самая прекрасная музыка в самом отвратительном исполнении! А ещё партию в вист вам составят самые отпетые жулики! А вообще...

Неожиданно оливковый конферансье очутился прямо перед Егором и Оксаной.

— ...У меня есть про это песня!

И он запел, приплясывая, размахивая цилиндром в руке и вращая тростью:

Отель "Ноль"! Отель "Ноль"!

Был не ноль он, в чём же соль?

Отель "Ноль"! Отель "Ноль"!

Как унять мне эту боль?!

Отель "Ноль"! Отель "Ноль"!

Карты есть и алкоголь!

Отель "Ноль"! Отель "Ноль"!

Назови мне лишь па-а-а...

Неожиданно он замер, изо рта донеслось хрипение, песня оборвалась на полуслове, в суставах послушылся скрип, трость выпала из рук.

Незнакомец застыл, точно его заморозили или точно он никогда и не был живым.

Наконец-то Егор и Оксана сумели рассмотреть того, кто навёл на них столько ужаса своим неожиданным появлением.

Это был действительно странный человечек. Оливковый его костюм с длинными полами пиджака выглядел, как и всё остальное в этом загадочном месте, пыльным, старым, местами в дырках и заплатах. Кучерявые волосы ниже подбородка оказались голубоватого цвета, однако явно были немыты и нечёсаны.

Лицо оказалось странными — большеглазое, с искусственно красными щёчками, маленьким носиком и губками бантиком.

Кукла. Фарфоровая кукла.

Оксана отважилась и коснулась руки чуда-юда. Холодная.

— Я очень хочу домой... — произнесла девушка полусмеясь-полуплача.

Егор снова попытался придумать утешение.

— Зато он больше не разговаривает, — указал на конферансье.

— Сейчас заговорит, — сообщили со стороны.

Оксана опять взвизгнула, но падать не стала. Зато Егор от испуга отшатнулся на пару метров.

К ним шла женщина. Ещё явно не старая, но с мешками под глазами и очень уставшим лицом. В её растрёпанных обесцвеченных волосах было много седых прядей. Платье-чехол из шёлкового тюля, украшенное стеклярусом, перчатки выше локтей, туфли на небольшой платформе — всё это было таким же поседевшим и усталым, как и сама их обладательница.

— Я Мадам Минута, хозяйка отеля "Ноль", — женщина потянула за цепочку на шее и вытащила из-под ворота ключ, взяла его в руку, подошла к странному оливковому человечку и воткнула куда-то чуть ниже шеи. Несколько раз повернула, послышался звук завода.

Человечек тут же отмер, быстро повертел головой из стороны в сторону, захлопал глазами и спросил у Оксаны с Егором:

— Зинь-зинь! На чём я остановился?

— Он что, реально кукла? — удивилась Оксана.

— Н-нет, он... — Мадам Минута пыталась собраться с мыслями.

— Автоматон? — подсказал Егор.

— Нет, — женщина устало закрыла глаза. — Он механический демон.

Оксана посмотрела на неё, на человечка, который растянул улыбку до ушей, и сделала несколько шагов назад.

— Он безобидный, — успокоила парочку Мадам Минута. — Его зовут Аякс. Он живой, его просто нужно время от времени заводить. Раньше он развлекал наших гостей.

Тем временем Аякс со скрипом повернул голову на 180 градусов, чтобы посмотреть в глаза хозяйке.

— Чем могу быть полезен, моя сладкая Минута?

— Э-э-э... — женщина оглядела своё давно утратившее лоск владение. — Можешь подмести здесь пол?

— С превеликим удовольствием! — Аякс тут же куда-то умчался, даже трость на поднял.

— Что это за место? — наконец спросил Егор.

— Это, — Мадам Минута воздела руки к потолку, — когда-то было прекрасное место в нашем Городе Тысячи Времён. Раньше оно называлось "Отель «Бесконечность»", здесь были гости из множества миров, но так было до тех пор, пока Укба со своей бандой не разбили Часы Круглой Башни камнем. Вот тогда всё и вышло в ноль.

Оксана почесала за ухом.

— Разбили часы камнем и после этого здесь случился упадок. Окно Овертона что ли?

— Не часы, а Часы, — поправила Мадам Минута. — И камень был философский. После этого время лопнуло, жизнь в нашем городе иссякла. Выходцы из других миров вернули к себе домой, а местные остались без средств к существованию. Как и я...

Егор заметил краем глаза выглядывающих из-за шторы двух девчонок в костюмах горничных, поменьше и повыше. Поняв, что обратили на себя внимание, девчонки скрылись.

— Это мои Секунды, — пояснила Мадам Минута. — Раньше их было много, и когда они несли блюда на столы, казалось, что они будут тянуться очень долго.

Она погрузилась в воспоминания, закрыв глаза, но спустя миг затрясла головой и похлопала себя по щекам.

— Так, вам тут не место, сейчас я верну вас домой. Вы сюда случайно попали, такое бывает. Если бы вас сразу кто-то заметил, как раньше, никто из вас и не понял бы, что не на месте.

Она заметалась по залу, взяв подсвечник без свечей, откуда-то достала ключ побольше и начала подниматься по парадной лестнице. Ступеньки жалобно, до слёз, заскрипели.

Оксане и Егору отчего-то стало очень больно. Такое было всё прекрасное — и превратилось в пыль, в труху, в плесень...

— Мы можем чем-то помочь? — неожиданно для самой себя спросила Оксана.

Мадам Минута с трудом обернулась, боясь провалиться сквозь гниющие доски, которые скрывал дырявый красный ковёр.

— Вообще Аякс смог бы починить наши Часы, и тогда стало бы возможным остановить разрушение и откатить всё вспять... — произнесла она, как будто размышляла вслух.

Послышались скрипучие звуки. Егор и Оксана нашли взглядом механического демона в одном из углов. Он весело гонял метлой пыль из одного места в другое.

— А почему он тогда до сих пор не починил ваши часы? — спросил Егор.

— Не может покинуть здание отеля, — вздохнула женщина. — Он ведь его хранитель. А мне одной туда, до Круглой Площади, не добраться.

Егор и Оксана переглянулись.

— Если с нами что-то случится, отсюда мы уже не выберемся, — предупредил парень. — Лучше побыстрее вернуться домой, раз Минута может нас туда отправить.

— Жалко их всех... — вздохнула Оксана. — Да и принести с какой-то площади какие-то разбитые часы вроде не сложно. Тут всё равно никого, кроме пугливых оборванцев, нет.

Егор прищурился.

— Я так понимаю, ты всё никак не простишь себя за часы деда.

Оксана театрально взмахнула руками.

— Так каки-и-ие часы были! Нигде больше таких часов не было. Реликвия!

— Ну хорошо, — сдался Егор.

Они вдвоём сделали шаг навстречу Мадам Минуте, которая с надеждой глядела на них.

— Мы готовы принести вам эти часы, если они не очень большие.

Женщина чисто и искренне улыбнулась, в уголках её глаз показались слёзы.

— Я с вами пойду, нам нужен только механизм, даже не обязательно собирать циферблат. Сейчас схожу за оружием.

Она, точно помолодев, сбежала куда-то под лестницу.

Оксана почувствовала, что у неё внутри всё застывает.

— Оружие?

Егор похлопал её по плечу.

— А я говорил!

Продолжение следует...

29. Мост, круг, камень

...Продолжение

— Умеете стрелять?

В руках у Мадам Минуты был кольт.

Оксана неуверенно улыбнулась, Егор что-то невнятно пробормотал.

— Это совсем несложно, главное твёрдо держать руку, — Женщина быстро прицепилась и выстрелила.

Оказывается, в тёмном углу был бар, за стойкой которого не стояли, наверное, несколько лет.

Оказывается, там стояла треснувшая бутылка.

Она разлетелась на пыльные осколки.

На звук из противоположного угла прибежал с метлой Аякс и начал с весёлой песенкой из набора слов раскидывать мелкие стекляшки по всему мозаичному полу.

— Скучаю по своим Секундам, — прокомментировала женщина. — Аякс не может прыгнуть настолько выше своего цилиндра.

— Мы не умеем стрелять, — наконец ответил за двоих Егор.

— Поняла вас.

Мадам Минута проверила барабан своего кольта.

— Ох, зря я хвасталась: у нас всего три патрона. В чём наша проблема — они по трое как раз и нападают.

— Кто? Те, которые часы... прошу прощения, Часы сломали? — спросила Оксана, очень жалея, что решила остаться.

Мадам Минута горько улыбнулась:

— Укба со своим сразу же сбежали в один из миров, а нас бросили, хотя часть жителей верили в слова Укбы о том, что нам нужно перестать жить в разных временах, делающих нас чужими друг другу.

— А кто тогда там, у Башни? — Егор приобнял Оксану, чтобы та перестала внутренне дрожать.

— Тролли, — ответила хозяйка, наблюдая за Аяксем, который наконец сообразил мести осколки в крыло без крыши к груде мусора побольше.

— Тролли? — чуть ли не фыркнула Оксана, вспомнив нехороших товарищей из интернета. — Реально?

— Там же мост, — Мадам Минута явно ничего смешного не видела. — Они там живут. А нам, чтобы попасть на Круглую Площадь не через завалы, придётся идти по мосту через Лету.

— А, тролли охраняют Часы, чтобы их не починили? — догадался Егор.

Теперь уже Мадам Минута фыркнула:

— Им эти Часы и даром не нужны! Просто Площадь опустела и они решили считать её своей территорией и никого не пускать. Я пыталась в одиночку пробиться, только патроны зря потратила.

Егор и Оксана снова переглянулись.

— А у вас случайно мечей нет?

***

— Пока-пока, и приходите к нам ещё! Отель "Ноль" не пустит вас за порог ноль раз! — махал ручкой, стоя в дверях, ставший куда более пыльным Аякс.

Сняв курточки, оставив рюкзаки, Оксана и Егор, храбрясь, шли следом за Мадам Минутой.

Разумеется, никаких двуручных или одноручных мечей, палашей, катан или хотя бы шпаг у хозяйки не было, она предпочитала короткоствольное огнестрельное оружие и ножи. Однако она нашла оставленные когда-то давно гостями, ныне сбежавшими подальше отсюда, две трости с тяжёлым набалдашником.

— Не бойтесь нанести хороший удар по голове, — ласково напутствовала Мадам Минута. — Разбить не смертельно, а сотрясать там нечего.

Егор пожонглировал новым оружием и остался доволен. А вот Оксана с тростью справлялась плохо.

— Видимо, не женский это агрегат, — пошутил парень.

— Был бы боевой веер, по жопе бы тебе шлёпнула! — беззлобно огрызнулись ему в ответ.

Однако теперь было не до шуток. Под ногами хрустели битый мрамор, фарфор и мёртвые ветки, сбоку мрачно теснили улицы, точно в готическом фильме. К красно-буро-жёлтому пейзажу добавились чёрный и грязно-зелёный цвета.

Но вот дома с слепыми окнами расступились, открывая набережную над пересохшей вонючей рекой, некогда, видимо, очень широкой и глубокой.

Перед ними был мост. Широкий, длиной, наверное, в полкилометра. Раньше на нём, по-видимому, было оживлённо: стояли клумбы, высокие перила увивал плющ, в палаточках продавали какие-нибудь пирожки, напитки, безделушки, кто-то, может, и вовсе на постоянке жил. Сейчас от всего остались мёртвые стебли и развалины.

— Раньше здесь красиво было, да? — спросила Оксана, ощущая чужую грусть.

— Я обожала здесь гулять! — Мадам Минута поднесла руку в перчатке к груди. — Какие были джентльмены, какие были танцы, какие перестрелки, какие кровавые убийства среди ночи!.. А теперь всё заглохло, стухло, уже ни в ком не течёт прежняя горячая кровь. Те, кто остались, медленно превращаются в прах. Я ещё хороша и прекрасна благодаря Аяксу.

Егор не находил, что хозяйка отеля так уж хороша и прекрасна, но из уважения к Оксане промолчал. Да и вообще не стоило ссориться с женщиной, которая настолько хорошо стреляет.

За мостом действительно была площадь, в центре которой высилась башня. Наверняка та самая, пусть вид у неё был не очень впечатляющий и она скорее походила на водонапорную, чем часовую.

Мадам Минута достала пистолет из-под юбки, Оксана и Егор крепче сжали трости.

Троица ступила на мост.

Примерно до середины ничего не происходило.

А потом Оксану что-то ударило сзади.

— Ах! — Она развернулась и замахнулась наугад.

Низкое приземистое существо с зелёной кожей и в лохмотьях успело отскочить от удара тростью, однако словило пулю в лоб.

— Их тут куча! — прокричала Мадам Минута. — Становимся спина к спине!

Спиной к спине встать не получилось, Егор и Оксана не привыкли так драться. Они, как могли, размахивали тростями из стороны в сторону, пытаясь отбиться от множества вредных жителей моста, которые противненько кричали:

— Врёшь, не пройдёшь!

— Хочешь на берег, гони золотишко!

— Что, на часики охота поглядеть?

Мадам Минута выстрелила ещё раз, и ещё один тролль свалился с пулей во лбу.

— А с ними никак не договориться? — еле проговорила Оксана, держась из последних сил: руки уже устали, хотя ударов в цель было немного.

— Не думаю, — сказал Егор, которому не очень приятно было хоть кого-нибудь бить, пусть даже противного. — Если только...

Он сунул руку в карман и достал горсть рублёвой мелочи, которую вручил ему водитель маршрутки, и кинул её куда-то за спину. Как оказалось, в русло речки.

— Ловите!

Тут произошло неожиданное: тролли действительно поспешили ловить, потому прекратили атаку и прямо с моста сиганули вниз.

— Быстро бежим! — скомандовала Мадам Минута, и троица меньше чем через минуту уже была на Круглой Площади.

— Они действительно настолько любят деньги? Почему сразу нельзя было их отвлечь деньгами? — Оксана пыталась размять ноющие кисти.

— Вы же видели, в каком состоянии мой отель, у меня по определению не может быть никаких денег, — хмуро ответила хозяйка.

— Ох, да, простите, — девушка виновато почесала себя за ухом. — Тяжело быть бедным.

— Тяжело быть верно, когда до этого была богата, но теперь я наконец-то смогу всё вернуть! — Мадам Минута бодро пошла к Башне.

— Неплохо бы нам хоть минуту отдыха от Минуты, ну да ладно, — устало вздохнул Егор, и они двинулись за женщиной.

Часы действительно пострадали от удара: сломанные стрелки валялись перед Башней, часть циферблата провалилась вовнутрь. Остатки часов чем-то напоминали стареющую луну.

Откуда-то Мадам Минута умудрилась достать большой ключ.

— Вот и всё! Осталось только снять Часы, войдя в Башню.

Оксана и Егор только моргнули, а хозяйки уже и след простыл.

— Быстро ушла Минута, — девушке тоже удалось придумать каламбур.

— Ни минуты на месте не стоит! — поддержал Егор.

— Не жалей Минутки для весёлой шутки! — добила Оксана, и они вдвоём засмеялись.

— Знаешь... — Егор медленно взял девушку за руку. — То, что произошло с нами... это так странно...

— Нам никто не поверит, — покачала головой Оксана.

— Но зато я поверил в тебя! — горячо и глупо выпалил Егор, чувствуя, что его щёки покраснели. — И что ты... ну...

Оксана счастливо улыбнулась и положила руку ему на шею.

— И я тебя люблю!

Их губы соприкоснулись.

Но поцеловаться полноценно не удалось: Мадам Минута опять возникла точно из ниоткуда.

— Всё в порядке, Часы у меня, и стрелки тоже.

В её правой ладони была россыпь крошечных часовых запчастей и две маленькие сломанные стрелочки.

Оксана посмотрела на её руку, затем на отверстие в башне, затем снова на руку.

— Но как?! Они же огромные!

Егор, сумевший перебороть досаду, согласно закивал головой:

— Они никак не могли уместиться в ладошке.

Мадам Минута засмеялась.

— Время относительно! В конце концов оно ведь никак не может быть ни маленьким, ни большим, смысл в том, как оно течёт.

Ни Егор, ни Оксана не решили спорить за различия абстрактного понятия времени и физического понятия часы.

— А вот и философский камень, — хозяйка разжала левую руку.

Этот камень был ни прозрачным, ни матовым, и вообще нельзя было сказать, какого он цвета, и блестит ли он. О нём действительно ничего нельзя было сказать, кроме того, что он вроде бы тоже маленький, но это относительно, поскольку таким маленьким камнем нельзя было сделать такую огромную дыру в циферблате.

— И в чём же его прикол? — спросил Егор.

— Знаете ли... — загадочно ответила Мадам Минута, — Пока мы принимаем на веру то, что он философский, он является философским, а в случае нашего сомнения в этом никакого философского камня не существует.

Оксана недоумённо захлопала глазами.

— А в чём прикол?

— В чём кто? — не поняла женщина.

— В чём тогда смысл философского камня? — перевёл Егор.

— Им можно разбавить то, что нельзя разбить обычным камнем, — пожала плечами хозяйка. — Например, физическое олицетворение абстрактного понятия Тысячи Времён.

— А, — только и сказали ребята.

— Обратный путь нам не страшен, — Мадам Минута явно испытала минуту облегчения. — Тролли будут только рады, если мы покинем Круг.

***

Аякс радостно скакал и прыгал через шестерёнки, винтики и пружинки: как только хозяйка положила сломанный механизм на пол, он снова стал огромным. Даже оставшиеся две Секунды перестали прятаться и с любопытством стали рассматривать главную реликвию своего города.

— Теперь ваш мир наконец-то перестанет разрушаться? — спросила Оксана.

— Совершенно верно! — кивнула Мадам Минута.

— Повернём время вспять, и опять, и опять! — напел Аякс. — От мне очень радостно будет этого!

Егор с сомнением наблюдал за механическим демоном. Предыдущие действия Аякса, по мнению парня, свидетельствовали скорее о том, что ему надо не Часы собирать, а отправляться в психиатрическую клинику, галоперидол проколоть.

Тут оливковый конферансье остановился, словно почувствовав мысли гостя, после чего схватил как будто наугад несколько деталей и мигом соединил их вместе.

— Готово! Надо соединить заводное колесо с барабанным и вставить заводной триб, но прежде вдеть его в кулачковую муфту! А так всё прекрасно, не считая того, что прежде надо найти анкерное колесо и не забыть его соединить со стрелочным механизмом!

Егор почувствовал, что его уши покраснели.

— Прости, теперь я тебе верю, — пробормотал он.

Аякс улыбнулся ещё шире.

— А зря! Я ведь неправильно соединил секундное колесо и анкерную вилку!

Тем временем Оксана разговаривала с Мадам Минутой.

— Неужели это действительно всё? Так просто!

Женщина развела руками.

— По сути, мне бы смог помочь любой, кто задержался бы ради небольшого путешествия. Были ведь и другие гости после падения Часов, но они быстро просились домой. Тем временем, думаю, пора отправлять домой и вас. Не думаю, что вам пойдёт на пользу повёрнутое вспять время.

— А было бы прикольно снова стать подростком... — мечтательно закатила глаза Оксана.

Мадам Минута рассмеялась.

— Мой вам совет: цените то время, которое у вас есть сейчас. Не прошлое, потому что его уже нет с вами, и не будущее, потому что оно ещё не наступило. На этой радостной минуте...

Оксана и Егор прыснули, хозяйка им весело подмигнула.

— На этой радостной минуте мы с вами прощаемся! Заглядывайте потом в гости в наш отель, — Она посмотрела на Аякса, который вовсю занялся сборкой, — пока без названия.

***

Загадочный портал вывел парочку куда-то в неизвестные им поля.

Был конец сентября, травы стояли сухие и жёлтые, зато золото деревьев было пышным.

— Сейчас посмотрим, очнулся ли смартфон, — произнес Егор, доставай из кармана названную им технику. — О, гляди!

Оксана посмотрела на описание точки посреди пустоты:

"Отель «Ноль»".

И ниже:

"Этому заведению пока не поставили ни одной оценки. Хотите оценить первым?"

— Давай! — произнесла девушка и тыкнула в экран.

— Надо написать что-то душевное, — решил Егор и долго набирал комментарий.

В итоге под отелем появилась единственная оценка: пять звёзд.

"Очень необычное и красивое место, есть бар, можно пофехтовать на тростях, развлечения также организованы, хозяйка очень милая женщина. Правда, в одном крыле нет крыши, но оттуда ночью можно увидеть большое множество звёзд, которые, к сожалению, нельзя поставить в комментариях".

— Это просто волшебно! — воскликнула Оксана, обнимая парня.

— Лишь бы они там больше не грустили, — тот погладил её по коротким волосам. — Давай уже выбираться отсюда.

***

— Готово?

Огромный часовой механизм лежал посреди зала. Циферблата не было, были лишь стрелки, но не было нужны знать, какой сейчас был час. Нужно было только направление.

Мадам Минута держала руки на большой заводной головке.

Аякс, теперь очень серьёзный и внимательный, проверил всё ещё раз.

— Заводи, моя чудесная Минута!

Две девочки-секунды крепко взялись за руки.

Мадам Минута напряглась, приложила усилия... и быстро-быстро начала обращать головку в обратном направлении. Стрелки стремительно завертелись вспять — и вспять же пошло время!

Все обломки с улиц поднялись воздух и собрались в единое целое: в оконные рамы, в дымоходные трубы, в черепичную крышу. Одежда у бродяг, к их немалому изумлению, начала обратно перешиваться, дырки затянулись. Телеги и дилижансы встали на колёса, растения ожили, листья прилетели обратно на деревья. Кирпич уложился в дорогу, по дороге задом наперёд проехал экипаж. Цветочные горшки вернулись на подоконники, осколки собрались в стёкла. Через всё небо промчался чёрный дым от пожара, чтобы собраться обратно в деревянные дома. И много-много удивительных вещей ещё произошло.

В отеле пыль проскакала по углам и вылетела через окно. Крыша на левом крыле сама собралась из лежащего мусора. В садике камни попрыгали по дорожке, точно лягушки, и встроились обратно в клумбы. Бутылки собралась из осколков.

Одежда Аякса словно выплюнула с себя все заплаты и стала снова чистой. Платье Мадам Минуты вовсю заблестело стеклярусом, седые пряди исчезли.

А потом произошло и вовсе странное: от самой Круглой Площади прилетели осколки циферблата. Цок-цок-цок — и вот перед Мадам Минутой и её верными помощниками предстали те самые Часы, которые были на Круглой Башне. Настоящие, не разбитые!

Стрелки медленно начали двигаться вдоль цифр, уже в правильном направлении.

Тик... тик... Двенадцать!

Раздался тихий мелодичный звон.

Мадам Минута осторожно, с опаской выглянула в чистое, незамутнённое окно.

Над городом, её родным, самым необычным в мире городом, стояло пронзительно голубое небо, по чистым улицам, широким и не очень, ехали всадники, проносились экипажи, пыхтели автомобили, а кто-то и вовсе на ослике. Но много людей шло пешком.

Кажется, они шли к отелю... Нет, не "Ноль". И не "Бесконечность". Они шли к отелю "Время".

К её отелю...

— Минута моя незабываемая! — пропищал Аякс. — А как мы Часы обратно вернём? Или прям тут оставим? Весь зал ведь заняли!

Мадам Минута хотела сказать "Вот чёрт...", но в присутствии механического демона не решилась.

30. Настолка на вечер

Кому-то повезло. Гулять по многу часов, бегать, прыгать, ходить в походы, катить на велике... и так далее и тому подобное. Вообще в обществе большинства это не воспринимаются как везение, это ведь данность. От природы. От эволюции. Или как оно там, мне неведомо.

Мне вот не повезло. Проблемы с опорно-двигательным аппаратом, говоря по-умному. Нет, конечно, я не в коляске, я вполне хожу, даже без костылей и трости, выбрасывая вперёд правую ногу и подтягивая к ней левую. Это не очень быстро. Бегать я не могу.

А поэтому не светили мне никакие турпоходы в кавказские горы, или ночёвка в карельской тайге, или сплав по притокам Оки. Я уже молчу о том, что многие дети где-то в возрасте от шести до десяти лет очень хотели бы искать сокровища на островах в Карибском море, или исследовать заброшенные гробницы фараонов в Египте, или бродить по Тридевятому царству.

Я понимала, что мне всё это не светит.

Когда не удаётся путешествовать в жизни настоящей, люди уходят в книжки. Мне в книжках было скучно. Не потому, что они были плохо написаны, совсем нет. Просто я хотела быть главным героем. Самой сражаться с врагом, красться по сумрачным улочкам со шпагой в руке, перебираться с одной тропической лианы на другую, исследовать забытые города.

Мне было скучно.

Это сейчас очень легко уйти в мир видеоигр, в моём детстве компьютер был только у папы. Поиграть, конечно, давал, но не в шутеры, в которые сам играл, а в аркады. Меня и это устраивало, но счастье выпадало редко. По словам папы, со мной и так много возни. Что правда, то правда, конечно...

Решение нашёл дед. Сразу скажу, очень правильное решение. Он научил меня играть в шахматы. А потом а шашки. А потом в нарды. Потому мы с ним переиграли во все найденные варианты игр-ходилок, где надо просто бросить кубик и двигать фишку. Потом в домино.

В карты учить не стал: сказал, что это не девчачье. Меня уже потом пацаны со двора научили. Не с нашего, а с дачного, конечно. Постоянно меня обыгрывали, меняя правила на ходу, но в итоге хоть какой-то из вариантов покера я сумела освоить.

Тогда-то во мне и сформулировалась странная мечта — научиться играть во все настольные игры на свете.

Это ведь было здорово. Я могла воображать себя великим полководцем, когда играла в шахматы. Или в казачьего атамана, когда в шашки. Если в карты, то я — молодой щеголеватый зазнайка в казино Лас-Вегаса. Игры наделяли меня поистине мировым могуществом.

Но пока это были одни и те же игры, пусть их и было много, моя мечта не продвигалась вперёд.

Прошло время, и я смогла уговорить родителей на широко известную "Монополию". Папа долго не хотел, а потом в итоге стал самым страшным монополистом и постоянно превращал нас с мамой в банкротов.

Было обидно, зато потом увлёкшийся папа купил другую настолку — "Имаджинариум". И вот тут меня выручила привычка облекать реальный мир в свои мечты: не было такого, чтобы мои карты угадывали все.

Ещё немного погодя я самостоятельно научилась играть в "Мафию", карт у меня не было и я сама их вырезала. Семье зашло, хотя бабушка считала эту игру слишком кровавой. Наверное, хорошо, что папа заранее убрал карту путаны.

Но до всех настолок в мире всё ещё было бесконечно далеко...

Всё изменилось, когда я доросла до собственного ноутбука и влилась в соцсети. Там-то я и нашла клубы любителей настольных игр в своём городе.

Прозвучит смешно, но сначала меня охватило сильное чувство ревности. Как целая группа людей играет в игры, о существовании которых я даже не подозревала, воображает себя кем угодно — и без меня?

Наверное, поэтому я постаралась как можно скорее найти тот клуб, до которого мне будет проще всего добраться.

С той поры я уже лет семь как являюсь завсегдатаем клубов по настолкам и обладателем сравнительно редких игрушек, которые приношу почти на каждый сбор. Ходить мне легче, конечно, не стало, зато появились другие люди помимо семьи, которые, в случае чего, могли и помочь куда-нибудь добраться. Я умею играть в каждую из настольных игр, которые только появлялись на наших столах. Мне даже предложили писать на них обзоры в интернете, что я и делаю. Когда мне хочется, разумеется.

Иногда я даже думаю о том, чтобы наконец создать собственную игру, но мне нужен художник, сумеющий прочитать бесконечное множество приключений в моей голове.

Но и свою странную мечту поиграть в каждую из игр я в некотором смысле не бросаю. Просто переписала её, с учётом цен на настолки — поиграть в как можно больше настольных игр. Чтобы побыть и капитаном космического корабля, и птицей, и жуком-сумоистом, и грабителем поезда на Диком Западе, и алхимиком, и много кем ещё.

Вообще иногда я подумываю о том, что рано или поздно кто-то создаст технологию, которая позволит мне ходить быстрее и уже в реальности попробовать хотя бы один из тех путей, которые я проживала в настолках.

А пока у нас снова игра, и я достаю из рюкзака коробки на стол внутри помещения творческого кластера.

С какой настолки начнём вечер?

31. Финальная загрузка

Я точно не могу сказать, было ли это моим первым воспоминанием о бытии после смерти, но тогда я очень удивилась. А ещё сильнее я удивилась, когда опять произошло то же самое.

Не сказать, что тогда — в начале моего пути сквозь века — в моей головушке было достаточно ума, дабы задумываться о таких вещах, как жизнь после смерти. Учил нас храмовый жрец, что попадём мы в мир мёртвых в вечнотёмные пещеры, а кто дурно да скверно поступать будет, тому вечно терзаемым быть зверьми лютыми.

А на деле всё не так оказалось.

Мы — души — роились не под землёй, а на небесах, много позже для этого был придуман термин стратосфера. У нас не было никаких страданий, никаких наказаний и никакой темноты. Хотя душа есть понятие без физической оболочки и на самом деле видеть ей нечем.

Быть ничем и наслаждаться праздностью можно было до следующего перерождения. Изначально душ было немного (я не скажу за начало начал, никто ничего не помнит), но потом людей стало становиться больше и души стали расщепляться.

Снова став человеком, я не могла понять: почему большие люди продолжают говорить люду малому о том, что плохо будет нам после смерти и что надо нести жертвы богам и соблюдать обряды? Почему некоторые продолжают убивать, умолять начать войну, учиться пользоваться оружием? Да и вообще — учиться? Не чему-то прекрасному: искусству, ремеслу или наукам, а простому и грубому: ходить, разговаривать, выполнять несложные работы. Разве они нельзя было запомнить это с первой жизни? Разве не совершили мы этот круг вместе, узнав, что на самом деле скрывает таинственный плащ смерти?

Я не понимала, почему все делают вид, что не понимают. Почему живут точно в первый раз. Разве мы не проходили это?

А потом, уже после новой смерти, выяснилось: обыкновенные души человеческие, в стратосфере бестелесно обитающие, помнить могут только своё последнее воплощение. В новой жизни они опять ничего не помнят — в смысле, не помнят о том, что было до момента перерождения. А после смерти удаётся осознавать только последнюю прожитую жизнь. Это хорошо, ведь душам ещё расщепляться.

Это я не в порядке — то, что много позже придумали называть квантовым хранилищем души, у меня не освобождается. И я всё помню. Не постоянно, конечно, были у меня и жизни, когда я послесмертие не помнила. И расщепление тоже интересно работало — всё передавалось только одной душе. Собственно, той, что для меня есть Я.

Словом, если другие были подобны дощечкам с воском, на которых можно было писать каждый раз заново, то я представляла собой набор обожжённых глиняных табличек.

И никто — в стратосфере ли, на земле ли — не мог мне ничего объяснять, потому что никто ничего не знал.

Хотя я была не единственной, кто не забывал — нашлось ещё несколько похожих душ. Возможно, когда-то давно мы расщепились от одной души. С ними интересно было болтать в перерывах между жизнью, но на земле почти не удавалось встретиться. Земля очень большая, одной жизни не хватает всю её обойти.

А люди — физические воплощения лишённых памяти душ — продолжили жить, бояться, ненавидеть, убивать, приносить жертвы богам и всерьёз воспринимать угрозы о мучениях после смерти.

Я же, зная о том, что жизнь загрузка, а смерть перезагрузка, не могла по-настоящему и искренне бояться смерти, а потому мне плохо удавалось убегать от неё, куда чаще я, почувствовав её, раскрывала руки для объятий.

Каждая жизнь моя была весёлой. По-моему, за три тысячи лет своего существования мне лишь пару раз удалось прожить до старости. Обычно я умирала либо меня убивали в ещё юном возрасте. Это было очаровательно! Жить было очаровательно! Очаровательно смотреть на небо, которое каждый день, каждый час было немножко разным, очаровательно ощущать тысячи запахов, среди которых есть и великое множество цветов, великое множество специй, благовоний, а ещё ароматы морей, лесов, гор... Очаровательно испытывать великое множество тактильных ощущений: глянцевая гладкость листа магнолии, тёплая шершавость кирпича, упругость и пластичность воды, сыпучесть песка, липкость медвяного сока фруктов, совершенная острота клинка. Очаровательно слышать звуки, видеть свет, разговаривать с людьми, узнавать что-то новое, даже если часть что-то нового в другой жизни может позабыться, всё-таки невозможно помнить абсолютно всё... Очаровательно!

Правда, в каждой новой жизни приходилось учиться и ходить, и говорить, слушаться родителей, и терпеть от них побои иногда. И побои от других людей, причём далеко не только руками. Вот боль я не очень люблю. Это, конечно, тоже тактильные ощущения, которые я не могу испытывать, если я душа после смерти тела, но они чересчур сильные. Слишком яркий свет ведь тоже неприятен, и очень громкий звук тоже неприятен, и слишком сильный вкус, скорее всего, тоже вызовет отвращение... Да, боль мне не нравится. От сжигания, от стальных крючьев, от клыков зверей, от плети, от камней... Не люблю умирать мучительно. От яда тоже не люблю умирать, сначала всё немеет, потом ты задыхаешься, и вроде бы уже ты не жив, но никак вот не мёртв.

Но это ерунда, я ведь не боюсь смерти, я ничего не боюсь.

Конечно, я пыталась в нескольких жизнях как-то напомнить другим воплощённым душам о том, что они собой представляют на самом деле, что нас ждёт там, за краем, и почему нам не стоит слишком сильно беспокоиться о мелочах, или делать друг другу больно, потому что мы все не любим боль — хотя кто-то любит, конечно, только не надо думать, что все такие.

В большинстве случаев мне никак не удавалось так всё придумать, чтобы меня послушали и мне поверили больше тысячи душ... точнее, пока снова людей. Один раз за мной пришли стражники, сказали, что я подрываю власть императора, данную ему богами, и привели на Колизей, где меня растерзали львы. Немного позже родное племя сильно на меня из-за этого обиделась, осудило за то, что я оскверняю богов, и забило камнями. Ещё позже меня привели в каменный мешок к инквизитору, мне там долго причиняли боль, а потом меня сожгли.

А когда почти всякий получил возможность что-то писать, и, более того, печатать, как-то так оказалось, что я организовала секту, и мне за это тоже спасибо не сказали.

Но меня это нисколько не расстраивало. Всё-таки жизнь очаровательна. Точнее, жизни. Даже те жизни, где я совсем маленьким ребёнком умирала от голода, где меня, отважного воина, любящего родину, люди по другую сторону подвергали пыткам и в конце концов рубили голову, где меня насиловали несколько мужчин с оружием и я падала изрубленная на дно колодца, где я была проституткой, где я была разбойником, где я была матросом, которого зарубили пираты, где я погибала вместе с другими от чумы, где мы делили непростую судьбу бродяг и нас потом вешали, где, наоборот, мне нужно было вешать других. Или причинять им боль. Мне это тоже не нравилось. Но я ведь знала, что мы потом все встретимся и обязательно это обсудим.

Жизнь — очаровательна! Даже если подавляющее большинство вокруг тебя об этом забывает. Каждый. Раз.

Зато во время своего пребывания в послесмертии я могу рассказывать о своих любимых жизнях очень-очень много раз, потому что мои слушатели всё равно не будут ничего помнить.

И вот настал один из таких разов.

Вообще, поскольку у нас не тела, ни мозга, ни глаз, ни ушей, нам так-то ничего не нужно, кроме собственно пространства, в котором мы можем квантово находиться в любой точке, но многие предпочитают предавать неосязаемое пространству вид некой гостиной. В ней очень удобно находиться даже миллиардному числу душ. Которым вообще будет комфортно находиться в любом месте, если там достаточно большое расстояние между молекулами.

Я кстати придумала себе имя, хотя душам оно не нужно, всё равно забудут. Но я не забуду. Решила, что меня зовут Эхо. Мне нравится и само слово, и явление, которое оно обозначает. Мне кажется, немного похоже на меня: я ведь тоже несколько раз повторяюсь, когда делюсь воспоминаниями.

Но в этот раз я рассказывала о своей последней жизни, которая тоже закончилась до старости. Меня убили из огнестрельного оружия на войне, пусть я и была мирным жителем. На самом деле мне не хотелось бы умереть от баллистической ракеты, пуля как-то более привычнее, даже если это не та пуля, которая была лет двести назад.

В этой жизни мне приходилось постоянно ходить в парандже и слушаться всех тех людей, которые называются мужчинами и которые запрещают мне выходить из дома без разрешения, пусть я и взрослая, и разговаривать с кем хочу, и много чего ещё, так что я не сильно расстроилась из-за своей смерти. Немного отдохну в послесмертии и можно будет снова загружаться.

Неожиданно — хотя понятие неожиданности для нас очень условное — в нашу компанию переплыла новая душа. Только после завершения очередной жизни. И состояние у души было не очень.

Разумеется, мы все спросили, что была за смерть, что ей предшествовало и как вообще жилось.

Очень грустная душа нам ответила:

— Меня расщепило на атомы после термоядерного удара.

Мы очень удивились: большинство из нас вспомнило, что никто не хочет делать такие вещи.

— Это что получается, Третья мировая война началась?

Душа кивнула:

— По моей стране был нанесён четвёртый удар, и это точно не будет единственный.

Мне это очень не понравилось.

— Да так на земле людей не останется! Как нам заново загружаться? Они там что, совсем что ли всё забыли?

Другие души снисходительно посмотрели на меня:

— Только ты у нас помнишь о послесмертии при жизни, Эхо, другим не дан подобный дар.

— А почему? Никто не знает? Мы так и не поняли за шесть с лишним тысяч лет?

Все серьёзно задумались. Тут слово взяла душа, которую я про себя назвала Синь, потому что она мне такой показалась.

— Как бы то ни было, Эхо права: если на земле начнётся подобная война, количество людей сильно сократится, если не исчезнет вовсе. Следовательно, никто из нас уже не сможет ощутить жизнь вновь.

— И это печально! — кивнула я.

— А что было бы, если бы люди смогли всё вспомнить? — спросила в море душ Синь. — Наверное, тогда бы пришлось прекратить все войны из уважения к будущим перерождениям.

Души переглянулись, насколько это возможно для душ.

— Да, это верно!

— Было бы всё иначе, если бы мы помнили.

— Я не хочу влачить пустое бессмертное существование, я хочу жить!

— Лично мне жить не понравилось, но вы тоже не подарок.

— Только как бы нам вспомнить всё, когда мы родимся?

— Эхо, — неожиданно обратилась ко мне Синь. — Если сейчас людей станет немного меньше и потому новорождённых будет тоже меньше... А что, если ты сможешь расщепиться на всех нас? Вдруг тогда каждый из нас получит твою память?

Я задумалась.

— Когда я расщеплялась на новые души, способность переходила только к одной.

— Да, на новые души. Но если ты будешь мне новыми душами, а всеми душами? Всеми, что здесь есть?

— Но тогда Эхо больше не будет, — заметила я.

— Эхо и так больше не будет, когда мы загрузимся на землю, — вздохнула Синь. — Мы бы тоже хотели всё помнить, как ты, Эхо. Хотя мы не представляем, как ты живёшь с этой болью разочарования в людях.

Я удивилась:

— Какая ещё боль от разочарования? У меня есть только очарование!

— Так поделишься им с нами, ошибочными, лишёнными этого?

Множество душ окружили меня с надеждой.

Кажется, им понравилась идея Синь.

Лишиться своей индивидуальности? Потерять возможность существовать от древних времён для будущих дней сквозь века как единое целое? Всё ради призрачного шанса остановить уничтожение?

Да, конечно!

Жизнь очаровательна!

И я сделаю всё, чтобы она продолжалась!

В конце концов — что есть я? Совокупность своих жизней? Или совокупность душ, которые расщепились от меня?

А может, всё вместе?

А может, Меня и вовсе нет, а есть Мы, большей части беспамятные и начинающие каждый раз заново, но время от времени становясь всё более совершеннее?

А может, у Нас у всех на самом деле была память, просто в какой-то момент, который я не помню, Мы её потеряли, и она осталась только у Меня?

Если это так, то тем более стоит попробовать. Попробовать заставить воплощённые души, которые сейчас находятся на земле, вспомнить, о чём мы говорили здесь, на небесах.

Это будет наша финальная загрузка.

Так вперёд — в жизнь!

БОНУС! Смерть автора

В комнате, достаточно небольшой, чтобы львиную её долю заполнял захламлённый стол, сидел Автор. Автор на то и был автором, чтобы писать. Писал он истории. Это были очень разные истории. Какие-то страшные, какие-то весёлые, какие-то больше рассуждения, какие-то просто голые эмоции. Были истории хорошие. Но были плохие, неудачные. Автор их не удалял, а просто оставлял где-то в задворках. В конце концов на каждую историю Автор тратил время и силы. Если время никак нельзя было вернуть, то силы Автор надеялся возвращать. Ему немного помогали в этом читатели — всё-таки Автор был автором. К тому же не с самой стабильной самооценкой. Но иногда Автор думал о том, что, если бы он был нормальным адекватным человеком, который всегда бы точно знал, что он хочет, и который бы дозировал мнение окружающих о себе, то он мог и не быть автором, поскольку его истории базировались в том числе на эмоциях. Эмоции не всегда бывают позитивными. Ведь Автор, как он думал, никак не мог быть Писателем: ни одной изданной книги, ни одного интервью с журналистами, никто не шёл к нему за автографом, никто не писал ему рецензий, да и читателей было немного. Все по ту сторону экрана. Так что Автор был просто автором своих историй, которые мог прочитать кто угодно, если бы захотел и если бы нашёл их. А найти было несложно. Так что проблема была скорее в первом пункте.

И вот, когда Автор за ноутбуком писал новую историю, ему показалось, что он как будто что-то почувствовал затылком. Пришлось Автору немного отъехать от захламлённого стола на своём стуле на колёсиках, чтобы ловко (как себе представил это Автор, а на самом деле вышло очень неуклюже) развернуться и посмотреть на гостя.

И гость действительно был. Им оказался Герой.

— Привет, — тихо сказал Автор. Он очень долго не говорил ничего вслух.

— Я Герой, — с вызовом ответил ему Герой.

— Я знаю, — кивнул Автор. — А почему ты здесь?

Герой прищурился.

— А где мне быть?

Автор понял, что ничего не понял.

— Э-э-э, в тексте? Ты же герой.

— И в чьём же тексте? — также с вызовом произнёс Герой.

— В моём? — уже куда увереннее произнес Автор. — Ты же мой герой!

Герой прыснул:

— Никак нет, не твой. Ты ведь писал меня исходя из своих впечатлений от чужих историй, и читатели твои представляют меня иначе, чем ты, это значит, что никто не знает меня. К тому же я не могу быть твоей собственностью, потому что я не существую в объективном мире.

Автор сильно растерялся, но всё же спросил:

— И что тогда тебе нужно?

Вместо ответа Герой достал огнестрельное оружие. Никак нельзя было понять, какое именно это было оружие, потому что Автор не сильно разбирался в этой теме. Но, ориентировочно, это был шестизарядный пистолет.

Автор всё же испугался и поднял руки вверх. Тем не менее снова спросил:

— Что тебе нужно?

— Я хочу тебя убить, — спокойно ответил Герой.

— Убить?! Меня?! — Глаза у Автора стали размером с пятирублёвую монету.

— Да, — Герой кивнул с улыбкой. — Смерть автора в настоящее время не просто модное явление, а явление совершенно естественное. В то время, когда любой имеет возможность засветить свой текст большому количеству людей в открытом доступе, границы между автором и читателем сильно размыты. Читатели сами могут стать авторами, в том числе авторами не своих историй. Любой может продолжить историю другого. Любой может вдохновиться историей другого, и никто не узнает, кто именно был оригинальным первоначалом. А раз каждый автор, то Автор не нужен. Автор — мёртв. Что я сейчас и продемонстрирую.

— Стой! — быстро крикнул Автор, пока Герой не направил на него ствол. — Раз никто не Автор, то никто и не Герой.

— Чего? — не понял Герой.

— Я хочу сказать... раз никто не является истинным творцом и не создал что-то с нуля, и раз герой не принадлежит автору, то, может, и нет никакого героя? Как может создать героя тот, кого нет? Как может определённый Герой быть там, где никто не определён? И где гарантия, что ты Герой, а не Автор, в то время как я вполне могу быть Героем, о котором читают. Прямо в этот же миг?

Герой был сильно озадачен. Пистолет в его руке затрясся, и Автор уже обрадовался, что ввёл своего противника в заблуждение.

Но тут герой вскинул оружие.

— А вот тут твоя диалектика сломалась: ты можешь быть Героем, но я не могу быть Автором. По той простой причине, что я ничего не пишу.

Автор нервно улыбнулся.

— А я, значит, типа пишу?

— Ну да, — кивнул Герой.

— Ясно... — Автор вздохнул, быстро развернулся к ноутбуку, тремя щелчками мыши выделил текст и нажал Delete.

Герой вместе со своим оружием исчез.

— Видимо, пора сделать перерыв от писанины, пока я не умер по-настоящему. — С этими словами Автор закрыл ноутбук и решил выйти наконец на улицу. На реальную улицу, по которой ходили реальные люди. Не Авторы и не Герои. Хотя кто знает...

Вместо послесловия

Хе, хотела написать "послесмертия". В целом неудивительно, обычно я избегаю этой темы. Но это литературное испытание позволило мне в том числе посмотреть в глаза своему страху, подумать о том, о чём я обычно не думаю, и вот таким способом его победить. На то оно и испытание. Для меня так реально было испытанием, потому что написание рассказов приходилось совмещать сначала с подготовкой к игре в реале, потом с учёбой, а в самом конце с не очень бодрым состоянием, которое, как выяснилось, обуславливалось нехорошей штукой по имени ОРВИ. Реакции моего организма порой странные.

У меня была цель, был вызов, всё это было в итоге достигнуто. И пусть было тяжело, я не жалею, что всё-таки на это решилась. Так что спасибо огромное тем, кто читал рассказы, кто поддерживал меня во время челленджа, оставляя комментарии, добавляя в библиотеки, ставя лайки, скачивая...

Тем, кто пришёл сюда позже, тоже большое спасибо за проявленный вами интерес! Это означает, что в моём случае смерть автора не наступит!)

Ясных звёзд и тёплого течения!

Искренне ваша СтеклоВата.

31.10.2024