Профессия - трус

Глава 1

- Эй, парень, ты чего?! – в голосе капитана – тревога. Знал бы он ещё что это такое… Кроме тревоги в его голосе ещё и сочувствие. А что мне до его чёртового сочувствия, когда меня аж плющит от страха? Я сейчас со стороны, небось, вылитый мертвец. Бледный, потный… Хотя, мёртвые не потеют. – Что с тобой?

- Страшно… - нахожу в себе силы ответить.

И вот теперь он тоже напуган – и кричит, орёт во всю глотку:

- Все назад!..

***

- Бред, - уверено сказал профессор, глядя на молодого энтузиаста с сожалением – энергию того да в нужное бы русло.

Хотя, кто знает, какое русло – нужное.

- Профессор, - голос молодого энтузиаста звенит сталью неколебимой убежденности. – Я пять лет по роддомам…

- Да, трудные роды! – хмыкает за спиной учёного мужа любимчик-ассистент. Поддержки его шутка, однако, не встречает.

- Пять лет эти децибелы пишу! Систематизирую, по полочкам каждый вопль. Потом дальнейшую судьбу… Точность прогноза – девяносто три процента!

- А ещё семь процентов? – всё-таки поверить в его теорию сложно, но… Кто знает, какое оно – нужное русло?

- Их я просто не сумел отследить, - вздыхает, разводя руками. – Кто-то уехал. Кого-то усыновили, поменяли имя и фамилию… Я их просто не нашёл.

Профессор хмурится. То есть, результат, возможно, всё-таки стопроцентный. То есть…

- А что будет с ними через год? Десять?

- Я потому и настаиваю на включение проекта в список…

Он выпросил, вымолил, добился. И ещё два десятка лет – по роддомам, записывая каждый первый крик. Тот самый – самый первый.

***

Как он успел сбить меня с ног – не понимаю, не помню. Просто лежу лицом в грязь, наслаждаюсь остатками жизни. Капитан – мирно матерится рядом.

Шарахнуло здорово – кто ж мог знать, что эти завры способны на такое? А кто-то у них наличие разума предполагает…

Огненная волна прошла верхом, вся группа каким-то чудом осталась цела. На мелочи, вроде пропаленных насквозь скафандров не обращают внимания – атмосфера благоприятствует.

- А ты молодец! – хлопает меня по голени, дернув за которую, недавно спас мне жизнь, капитан.

- Я – трус, капитан. Ты же знаешь…

Он знает. И все знают. Меня потому и взяли в эту экспедицию. И в предыдущие брали только из-за этого.

***

Крики бывают разные. А первые крики? Оказалось – тоже. Крик – удивление. Крик – восхищение. Крик – радость. Возмущение. Злость. Крик просто ради крика. Капризный крик. И – страх.

Это было странно, но именно от страха новорожденные кричали реже всего. Да и от страха кричали тоже по-разному. Нередко эмоциональный вектор успевал смениться до десяти раз, так что первоначальный испуг стирался без следа.

Но были и такие, что кричали от страха и только от страха – и больше никаких чувств.

***

- Если верить снимкам со спутника, это – вход в их город, - в сотый, должно быть, раз изучая сквозь окуляры визора тёмный зёв огромной воронки, произносит капитан. – Как тебе? – спрашивает у меня.

Равнодушно пожимаю плечами и поднимаюсь, устав елозить пузом по местной почве.

- Слушай, даже мне страшно, а ты…

- А мне нет, - говорю, и шагаю к воронке.

Поливавшие нас плазмой и прочими прелестями своей военной техники завры то ли притаились, то ли разбежались, изумлённые нашим упорством. А город их по ту сторону тёмного провала? Интересно – и не больше того. Страха нет.

- Поднимаемся! – отдает команду капитан, разглядывая меня с не меньшим, чем прежде воронку входа, вниманием. Отдаёт он, конечно, приказ, а не команду – команда, ворча и отряхиваясь, приказ выполняет.

Подхожу к самому краю. Всегда боялся высоты (а чего я не боялся, интересно?), но бездна под ногами почему-то не пугает – притягивает.

- Эй!..

На этот раз капитан не успел меня дёрнуть назад – и я шагаю вниз.

Без страха.

***

- Этого не может быть!

Когда-то он бегал по родильным домам сначала с портативным магнитофоном, потом со специальным звукозаписывающим оборудованием, обрабатывая результаты поперву на собственном компе, после – на лабораторных суперситемах. Разговор с профессором… Теперь он сам профессор. И теперь его главное исследование закончено – вот этот молодой, как когда-то очень давно он сам, энтузиаст, докладывает о результатах.

Распознание эмоционального окраса первого крика не имеет ("Во всяком случае, пока, профессор! Мы ищем…") перспектив практического применения. Кроме одного…

- Страх, профессор. Прирождённые трусы.

- Что с ними?

- Они боятся.

Смеяться? Плакать? Трусы – боятся! Сколько потрачено лет, чтобы теперь получить этот потрясающий вывод… Но хоть что-то. Как говорил один знакомый профессор, кто его знает, какое русло – нужное?

- Они боятся инстинктивно. Более того – страх у них как третья сигнальная система, профессор. Он возникает только тогда, когда должен – когда действительно есть чего бояться.

– И какую практическую пользу можно извлечь?.. Как вы сказали? Третья сигнальная система, коллега? И – ни одного прокола?

- Вы же сами… Ваши записи первых лет изучения!

- Да-да…

Но ведь он тогда работал не над страхом. Удивление, жажда познания, если хотите. Агрессия казалась перспективным направлением – потенциальные силовики. Но – страх?

- Боюсь, под такие перспективы – практическое использование выявленной врожденной трусости - нам урежут финансирование проекта. До нуля, - вздохнул профессор.

- Вы не правильно боитесь, - улыбается лаборант. Кстати, какая у него учёная степень? Весёлый такой, будто студент обычный, решивший отвлечься от тоски учебного процесса посредством лабораторных исследований. Из тех бесстрашных, что готовы годами по родильным отделениям песню первого крика в разных аранжировках записывать. – У меня как раз в лаборатории ждёт один из подопытных…

- Вы что? – теперь профессор уже испугался по-настоящему, правильно. – Рассказали ему о сути проекта? Да нас за это… За эксперименты над людьми…

- Нет, он ничего не подозревает. Считает, что мы занимаемся обычной статистикой. Я тут набросал примерный вариант плана будущих разработок – ничего, если покажу ему и спрошу его мнения?

- Хуже уже не будет.

Хуже и не стало. Простоватый парень, которого угораздило при рождении закричать от страха, прочитав намётки плана, ничего не понял. Но не это главное.

- Знаете, что он сказал, профессор? Он сказал: "Ничего страшного"…

Финансирование не урезали. Напротив, когда перспективы стали более ясными, государство взяло под крыло, старательно и с переменным успехом оттесняя от разработок частный капитал.

Трусы оказались нужны. Просто жизненно необходимы.

***

Нас ждали. Конечно, видок у завров ещё тот, но ничего страшного я в этом не заметил. Команда, спустившаяся следом по антигравитационным спиралям от края воронки на дно, к городу, лихорадочно ставила интеллект-брони на максимальную степень защиты – когда ты недвижим как скала, но и столь же и даже гораздо более прочен. Профессиональных трусов бронёй не обеспечивали – вместо разумного железа снаружи, у них был страх – внутри. Как у меня.

Спускавшийся последним, ещё вращаясь вокруг воображаемой оси, щёлкнул предохранителем лучевика.

- Отставить! – рявкнули наушники шёпотом капитана, продолжающего во все глаза смотреть на меня. Толпящиеся вокруг ящероиды с пушками наперевес его, казалось, вовсе не занимали с некоторых пор.

Один из завров мотнул головой нам – идём! И своим – расходитесь! Свои послушались сразу. Из нас первым опять был я – как и положено профессиональному трусу. Иду в направлении безумной архитектуры направо от "лифта". Прочие направления не сулят никаких впечатлений – голое поле.

Ящероид, обладающий такой понятной жестикуляцией, имел в придачу не уступающую ей мимику. Он улыбнулся. Добро так, приветливо…

За моей спиной раздался хор снимаемых предохранителей, в уши ворвался змеиный шёпот капитана, приказывающего "немедленно прекратить". Интересно, он ко мне обращается или к остальным членам команды? Предохранители щёлкнули снова, возвращаясь в положение "не стрелять, руки оторву!..". А я иду следом за улыбчивым ящеровидным проводником.

Меня догоняет капитан.

- Ты что творишь?! Они же потенциальные против…

Он бы ещё много чего сказал, но мне удалось заткнуть фонтан его красноречия тремя словами:

- Я не боюсь.

Этого оказалось достаточно. Нас отправили для налаживания контакта с заврами. Контакт будет. Всё будет хорошо. Ещё одна раса присоединится к Конфедерации. Я знаю это, уверен в этом – потому что мне не страшно.

Ящероид подмигнул – у него так забавно движется нижняя пара прозрачных век…

***

- У меня есть миллион кредиток, который просто необходимо куда-то вложить, парень. Сейчас я дам тебе список компаний, ты его просто прочитаешь – и скажешь, что думаешь…

- Но здесь же только названия! – удивился клерк. – Я даже не знаю, чем они занимаются, ну, кроме общеизвестных гигантов.

- С них и начни, парень. А большего от тебя не требуется. Вот это название у тебя вызывает какие-нибудь чувства? Нет? А если в связи с миллионом кредиток и твоими пятью процентами от каждого наваренного процента? И плюс возможность твоего увольнения в случае неудачного вложения моих средств?

Служащий резко вспотел.

- Знаете, как-то страшно, господин директор…

- Хорошо, - усмехнулся тот, тыча пальцем в следующую строку списка. – А это?

- Ничего…

Когда промышленный гигант "Касиус" безвременно утратил своё казавшееся незыблемым прежде могущество и положение на мировом рынке, это удивило всех, включая руководство. Всё ведь шло хорошо, но эти катастрофы, аварии, обстоятельства непреодолимой силы… И – как под откос. Акции рушатся, конкуренты обгоняют со всех сторон…

- Просмотри вот эти бумаги, - директор передает своему новому заместителю (для которого специально создана должность особого советника), кипу документов. – Потом поделишься впечатлениями.

- А что это?

- Предложения, проекты…

Фирма процветала. А откуда директору знать про прирожденных трусов? Ну, знакомый работает в лаборатории одной, рассказал. Ещё ляпнул: "У тебя там такой забитый клерк, я видел, в бумажках копается – он как раз из таких. Которые кричат…"

***

- Полетишь со мной на Геродот? – пожимая руку, спросил капитан.

- Нет, - улыбаюсь благодарно, но качаю головой. - Страшно.

Смотреть на капитана просто жалко – о его мечте слетать на Геродот знал весь экипаж. Кто-то там у него есть, плюс рейс пассажирский, а значит прибыльный – за транспортировку людей тариф куда выше, чем за перевозку самых дорогих материалов и высоких технологий.

- Шучу, - улыбаюсь снова. – Всё будет хорошо.

Меня уже ждут. Какой-то глупый военный спрашивает, откуда я мог знать, что традиции ящероидов обязывают их к мирному сотрудничеству с теми, кто сумеет проникнуть в пределы Города-Сердца, ведь эту информацию получили только теперь – после возвращения нашей экспедиции завры сами поделились данными об особенностях своего социального устройства и внешней политики.

Люди невоенные, а потому знающие, улыбаясь, переглядываются за спиной мундира.

- Я не знал, - отвечаю. – Мне просто не было страшно.

- А может быть… - собирается высказать он какую-то очень важную догадку – не иначе как о моей принадлежности к разведке ящероидов, а то и к их расе.

Но тут меня охватывает настоящая паника. Даже на поверхности планеты завров, когда до их Города-Сердца было ещё бесконечно далеко и ни о каком сотрудничестве не было и речи – только потоки плазмы с обеих сторон, смертоносные боевые излучения, взрывы сплошные…

Тогда был какой-то проблеск. Теперь же…

Ученые заметили – посуровели, побледнели.

- Что случилось? – спрашивает один из них, просто-напросто затыкая вояке рот. Рукой.

А меня трясёт – и словно судорога все мышцы свела. Ни вздохнуть, ни шаг сделать.

- Что?!

Всё вокруг внешне спокойно. Всё спокойно – но ни малейшего проблеска надежды. Мне страшно! Просто страшно!!! Потому что это касается не всего и всех – только меня, - понимаю вдруг. Не будет стрельбы и катастроф, никому кроме меня ничто не грозит…

- Только я… - хриплю. – Всё в порядке. Это только со мной.

Военный возмущается, брызжет слюной, грозит каким-то трибуналом каким-то штатским штафиркам и тыловым крысам.

Но это не важно. Там, в том конце зала я вижу Её. Нет, не Разлучительницу Собраний в саване и с косой. Просто девчонку в ослепительно белом платье, волосы цвета солнца и глаза цвета неба… Просто так это, наверное, и бывает. Даже будь на мне самая суперская интеллект-броня, которую профессиональным трусам всё едино не выдают за ненадобностью – не спасло бы. Потому что мне не надо было даже присматриваться – просто случайно, мимоходом мазнуть взглядом. И всё – сработала моя "третья сигнальная система" – врождённый страх, однозначно сообщив: "Каюк тебе, парень".

Сейчас я выйду из зала – и всё. Я ведь никогда больше её не встречу! Ведь нельзя же погибнуть, случайно увидев незнакомое лицо в толпе. Всё, я уже вышел из зала…

А "третья сигнальная" очень однозначно швыряет меня из жара в холод и обратно, подбивает колени, норовя уронить мордой в бетонопласт, покрывает лицо то мертвенной бледностью, то нездоровым румянцем…

Каюк, парень.

А военный уже молчит. Злобно так, мол, я вам, крысам штатским, припомню, я вас под этот… трибунал! Я! Я!

А мне не страшно. Это – не страшно. Потому что самое худшее уже случилось.

***

Где их только не использовали. Минное поле? Это сапёры ошибаются дважды (в выборе профессии и в последний раз), а трусы – не ошибаются. Договор там проверить какой-нибудь на предмет добросовестности и чтобы всё без обмана? Это нам раз прочесть. Строительство? Нет, в этот доме я не стану жить даже за миллион кредиток – можете сразу сносить. Дорога? Не поеду, не просите! Вот здесь и там почините… Новый космический истребитель? Конечно, полетаю, только научите, какие кнопки жать… Ах, автопилот? Ну, что вам сказать? Прекрасная машина – надёжная, как мои прогнозы. Карта военных действий? Нет, здесь бы я однозначно атаковать не стал – чревато… А вот это направление, не сомневайтесь, сулит бескровную победу, как минимум. Хорошо, если вам нужны гарантии, я сам полечу на одном из крейсеров. Вот на этом – потому что тот по дороге, похоже сломается и, похоже, совсем…

Но их было просто катастрофически мало. Дети при рождении предпочитали удивляться, злиться, радоваться, восхищаться… Некоторые пугались было, но тут же меняли свою точку зрения на этот мир.

А чтобы только страх – таких были единицы. Сначала просто отмечали в отчётах, отслеживали судьбу – и приглашали. Потом стали задумываться о подготовке. Пугать начинали сразу после того, как смолкал тот самый – первый – крик. Пугали, пугали, пугали… Чтобы боялись – и могли понять, чего же именно боятся. И почему боятся. И…

Говорят, где-то держат самого главного труса человечества – который боится сразу за всю расу. Меньшие страхи его не колышут – пугали его в глобальных масштабах, теперь каким-то ядерным взрывом его "третью сигнальную" не проймёшь. Пока он ничего не боится. И хорошо…

***

Легко уклоняюсь, даже не успев осознать, зачем.

- Ага! – радуется Глеб, в пустую щёлкая пальцами там, где должен был быть мой нос. – Саечка за испуг!

В принципе, я могу и от выстрелов уклоняться – боюсь их заранее. Поэтому нам и не выдают обычно интеллект-броню – она просто не нужна. Я заранее боюсь ещё не вылетевшей из ещё не направленного ствола ещё не заряженного даже оружия пули. Я заранее боюсь места, которое накроет смертельное излучение. Я заранее боюсь той траектории, по которой полетит осколок ещё не то что не разорвавшейся – не брошенной даже гранаты. Меня просто не будет там, когда всё случится. Я не осмелюсь.

- С кем тебя сейчас познакомлю… Эй, что с тобой, Костя?

Когда заходил в Центр – мог ещё подняться сразу на другой этаж. Когда поднялся на этот – мог зайти в другой кабинет. Когда даже встретил Глеба, мог просто не пойти с ним к этой двери! Но теперь от этой двери уже не успею даже отвернуться – она сейчас откроется, и я знаю, что случится.

Она. Та самая. Волосы – солнце, глаза – небо…

Сейчас я упаду. Свернусь эмбрионом на полу, и никакие силы не заставят меня подняться, а тем более – открыть глаза. Это – смерть…

- Ты чего? Испугался?

Я, и не глядя на Глеба, знаю, как он затравлено озирается сейчас – где опасность? Где?! Откуда? Это только моё, Глеб, не бойся… Саечка за испуг.

Последнее я, похоже, говорю вслух. Потом даже поднимаюсь и открываю глаза. Навстречу распахивающейся двери лаборатории.

- Ой, а я вас где-то видела… - очаровательно поджатые губки, задумчивые морщинки... – Я – Лера!

У смерти много имен. Это не хуже других. Это – самое прекрасное имя на свете. Это…

"Это каюк, парень", - надрывается моя "третья сигнальная".

- Я – Костя, - обречённо протягиваю руку, ощущая лёгкое пожатие невозможно маленькой и хрупкой ладошки.

- А по вам не скажешь, - улыбается.

- По мне уже поздно говорить, - соглашаюсь. – По мне уже можно справлять.

- Это Костя так шутит, - помогает Глеб.

- Это Глеб так думает, - улыбаюсь, наконец, и я. Что теперь терять?

***

- Но почему они кричат при рождении? – вопрошает у коллеги один из ведущих аналитиков Центра по изучению врожденных навыков. Потихоньку от страха начали подбираться и к прочим эмоциям, но возможности практического применения их пока оставались нулевыми.

- От страха, коллега, - пожимает плечами второй.

- Чего же они боятся?

- Акушерка уронит. Просквозит. Мало ли…

- Но ведь они не боятся того, что не случится – а после рождения ничего из перечисленных и забытых вами кошмаров не случается!

- А сама жизнь?

- Хм! Наверное, вы правы…

***

- Я такая страшная?

Лера была безутешна. И, что самое страшное – неотразима. Особенно сейчас. Надутые от обиды губки, дрожащие в небесах глаз дождинки грядущих слёз…

- Дело не в вас, Лерочка, - пытаюсь оправдаться, ненавязчиво отодвигая её от края дороги. Мимо проносится сияющий на солнце болид какого-то безголового гонщика. Как раз напротив того места, где мы только что стояли, выясняя довольно неопределённые отношения, болид изрядно вильнул задом, поймав неразличимую вмятину на трассе. Солидный кус бордюра и ограждение весёлым фонтаном к счастью никого не задевших осколков взвиваются в небо и кучей бесполезного хлама опадают на землю. Если бы мы не отошли…

- Ой! – забыв об обиде, испуганно округляет глаза (Куда ж шире-то? И так – целые небеса!) Лерочка. – Если бы мы не отошли… А ведь ты знал, да?

- Нет, - трясу головой. – Я просто боялся.

- Как меня?

Опять двадцать пять.

***

Когда полёты за пределы солнечной системы перестали быть фантастикой, в состав экипажа непременно входил профессиональный трус. Никакого бортового компьютера так не слушались, как его. Стоит ли садиться? Стоит ли выходить? Разумно ли снимать скафандры? Гипер-прыжок по таким координатам? Что, страшно? Ладно, не будем…

О контактах с чужими без участия бояльщиков не могло быть и речи. Оценка потенциальной опасности той или иной разумной и не очень расы производилась только на основании страха, который они вызывали либо нет у профессиональных трусов.

Именно благодаря одному из трупров (ТРУсовПРофессиональных), удалось избежать глобального вооруженного конфликта с могущественной цивилизацией гуманоидных амфибий Кростов. Приданный посольству трупр наотрез отказался выходить на непосредственный контакт и переговоры с обаятельными, похожими на улыбчивых чеширских котов, Кшисштахми, занимавшими три небольших и не особенно приглядных планетки в районе Волопаса.

- Почему?! – брызгал слюной полномочный посол, глядя поочередно на труса и улыбающегося с экрана кшисштахма, обещающего все блага земные и долгие годы взаимовыгодного сотрудничества. Чужой был обворожителен – свой же трус не вызывал ничего кроме раздражения. Капитан, плюнув на полномочия посла, отказался сажать корабль, приняв сторону труса. "Отпраздновав", - сплюнул полномочный посол, и был посажен под арест за самовольную попытку покинуть корабль на челноке.

А потом объявились Кросты, о существовании которых никто прежде не догадывался, а пушистые очаровашки не спешили уведомить о них потенциальных союзников - и сообщили, что очень рады благоразумию землян, сумевших отказаться от общения и союза с коварными Кшисштахми.

- Они могли бы причинить нам вред? – с сомнением разглядывая изображение улыбчивого кшисштахма, и спутниковые снимки поверхности их планет, спросил у амфибии капитан.

- Нет, - ответил чужой. – Но в случае вашего контакта с ними, вред вам причинили бы мы. Непоправимо большой вред.

Как показало дальнейшее ознакомление с военным и техническим потенциалом Кростов, а также с принципами их внешней политики и основами странной философии, больше похожей на религию, даже простое личное общение с улыбчивыми пушистиками грозило тотальным уничтожением всей поголовно человеческой расы и её космических владений. Пушистики же, никого не трогая, продолжали и дальше жить в строгой изоляции на своих трёх планетках – ни вреда от них, ничего. Причины гипертрофированной неприязни к ним со стороны Кростов изучаются ксеносоциологами по сей день, но спасением от войны с гуманоидными амфибиями, результат которой был вполне предсказуем и страшен, человечество было обязано одному единственному трусу.

***

- Нет, я хочу пойти именно этим переходом!

В конце концов, этот страх не так уж велик – и я соглашаюсь.

Когда от стен отделились три тени в масках, я даже не удивился. Так, испугался пару раз, пропуская мимо головы профессиональные удары кулаков в снабжённых мышечными усилителями перчатках. Потом ещё раз – что-то металлическое чиркнуло по стене, высекая искры и мелкую крошку из в обычных условиях непробиваемого бетонопласта.

А потом, как и положено трусу, я бросился бежать, не обращая внимания на презрительный взгляд испуганного неба… За мной бросились двое из троих – и оба вылетели прямо на середину проезжей части перпендикулярного туннеля. Прямо под колеса сверкающего болида.

Возвращаюсь тоже бегом, а самого аж выворачивает от страха. Страха за Неё…

Вообще-то, я боюсь физической боли, даже небольшой. Но этого я ударил от души, до содранной кожи и крови на разбитых костяшках…

- Почему ты убежал? – спрашивает Она, пытаясь скрыть слёзы.

- За страхом, - отвечаю. Не "от" – "за". И чуть обогнал его, оставив ему на растерзание двоих преследователей. А потом бежал обратно – навстречу страху. Страху за Неё, и страху грядущей боли в разбитых костяшках… Я всё-таки боюсь боли. Невыносимо боюсь.

- Костя, что с тобой? – искренне волнуется Лера, наблюдая как я корчусь, подчиняясь отыгрывающейся на мне за самодеятельность "третей сигнальной".

- Ты со мной, - отвечаю совершенно искренне – потому что других причин бояться за меня нет. Потому что всё остальное в полном порядке. Только Она…

***

Их не пугали фильмы ужасов и книги в стиле хоррор. Страшные истории вызывали у них смех. Всякого рода предсказания – равнодушное пожимание плечами. "Откровения Иоанна Богослова" – зевоту. Конца света не будет – во всяком случае, такого.

Зато до икоты могла напугать прелестная зверушка с новой планеты – и тогда зверушку в лучшем случае уничтожали, а всех, кто имел даже визуальный контакт с милым зверьком – изолировали на неопределённые сроки. Про растения и речи нет – могли и планету в карантин, а то и в блокаду самую настоящую.

- Почему они не пользуются этим? – удивлялись те, кто любил это дело – пользоваться. – Сказать кому-нибудь, мол, боюсь до икоты того-то и сего-то, а если ты сделаешь так-то и растак-то, или, к примеру, выбросишь или отдашь вот ему вот это или то, или лучше всё вместе – всё у тебя будет зашибись! Это ж и власть, и деньги – без проблем! Или наоборот – подойти к какому-нибудь толстосуму высокопоставленному, и заявить, мол, очень я чего-то боюсь, но чего, скажу вам в обмен на определённые действия. А иначе…

А они, эти трусы, не подходили, не говорили, не просили, не требовали. Они просто боялись – других богатств и ценностей у них не было. Бояться же понарошку, показательно или просто ради выгоды – не умели. Страх их был всегда истинным. И всегда – искренним.

А фильмы ужасов они смотрели с улыбкой. Даже самые правдоподобные и страшные.

***

Помню, как меня трясло, когда я впервые сказал Лере, что люблю её. Она, наверное, тоже до конца дней своих запомнила то сумбурное объяснение. И ничего – выжил. Правда и сейчас, говоря ей "люблю", чувствую себя, будто мной замкнули цепь и пустили ток. И дрожу, и свечусь всем лампочкам на зависть…

Сегодняшнее же испытание меня едва не убило. Тут тебе и непроизвольное (хуже того – неоднократное) падение кавалера на колени. И троекратное уронение совсем недавно пышного букета роз из трясущихся рук. И невнятное бормотание, отягощённое то судорогой, сводящей челюсти, то частой дробью, исполняемой готовыми уже раскрошиться от напряжения зубами. Апогеем было произнесённое на одном (последнем) дыхании:

- Ты выйдешь за меня?

- А ты не боишься? – спрашивает коварная и жестокая, с хищно-плотоядным прищуром изучая добровольную жертву.

Знает же, что боюсь. Видит. И смотрит всё равно, и ждёт ответа.

- Боишься?

Что подняло меня с колен? Что восстановило дыхание и сердечный ритм? Что прогнало страх и заставило сказать:

- Не боюсь!

Но если я это сказал – значит, всё будет хорошо? Ведь, правда?

***

Где-то в самом глубоком и секретном бункере сидит самый главный трус человечества. И до истерики боится грозящих миру бед и катастроф. Но что-то заставляет его унять вовсе непостыдную дрожь и говорить себе твердо и уверенно:

- Не боюсь!

И беды обходят стороной. И катастрофы не разражаются. И конец света не наступает. И всадники Апокалипсиса проносятся мимо, оставляя на небе пылающие следы избегнутого неизбежного.

- Не боюсь! – говорит самый главный трус.

Но это не самое главное. Потом он идет к Той, что всегда его ждёт – и говорит ей:

- Люблю…

И ничего страшного просто не может случиться.

Он любит.

Он не боится.

Всё будет хорошо.