Проблема для бандита

Глава 1

Проблема для бандита

– Тебя бандиты либо убьют, либо продадут, – заявляет подруга. – Но так-то – идея огонь, отвечаю.

Вот есть у меня чуечка, что подруга такую себе затею предложила. Поехать на непонятный склад, чтобы найти тему для статьи.

Не дружите с журналистами, мой вам совет. Вечно в какую-то задницу отправят.

Но с другой стороны – это хотя бы денег принесёт. Потому что зарплата практиканта в больнице – такое себе удовольствие.

Так я и оказываюсь возле какого-то базара. Точнее, это скорее склад – судя по ангарам.

Я быстро расплачиваюсь с таксистом, стараясь не рыдать над суммой. Но подруга обещала всё возместить.

Выскакиваю на улицу, натягивая воротник посильнее, чтобы прикрыть лицо. И едва на землю не падаю, когда замечаю какого-то мужчину в униформе медбрата.

Он выбирается из красного седана, сжимая в руках белый пластиковый ящик. Холодильник для органов?!

Нет. Не-а. Нет!

Это точно не та тема статьи, за которой меня отправляла подруга. Но любопытство пересиливает.

Мне показалось… Я только закончила смену в больнице, не спала миллион часов. Вот и видится всякое.

А если нет… Это ужасно! Дико! Это сенсация!

Голова разрывается от мыслей, а ноги сами несут меня вперёд. Я просто проверю! И тогда позвоню подруге, расскажу ей всё!

Проведу маленькое расследование, обследую, что здесь находится. И тогда вместе с подругой вернемся для настоящего расследования.

И отца прихвачу! Он быстренько прикроет всех бандитов, когда узнает, что тут творится.

Сейчас не могу. Он с подозрением относится к моим историям после того, как я рассказала о нашей санитарке.

Клянусь, она тайком демонов вызывает в операционной! Но мне никто не поверил почему-то…

Ну ничего, до неё я тоже со временем доберусь! Главное пережить этот поход, и всё будет хорошо.

Не давая себе времени одуматься, я залетаю в помещение следом за странным медбратом.

Ангар действительно оказывается складом. Узкий длинный коридор, железные двери по разные стороны. А впереди – развилка.

Внутри морозно, холодок бежит по спине. Меня до костей пробирает, дрожь становится сильнее. Больно становится от того, насколько мне тревожно.

Замечаю спину мужчины, мелькнувшую на повороте. Я бегу за ним, на ходу доставая телефон. Дрожащими пальцами включаю запись видео, чтобы заснять всё.

Липкая паника разливается по коже, вызывая неконтролируемую дрожь. Перерезает нервные окончания, мешая двигаться.

Я сворачиваю на развилке и замираю, отчаянно крутя головой. Его нигде нет! Только две закрытых двери.

Он направо или налево пошёл? Куда?!

Я в очередной раз проклинаю подругу, которая сегодня на смене уселась на мои очки. И теперь зрение не такое чёткое.

А я могла бы заметить что-то! Увидеть, разглядеть… Было бы больше деталей для статьи, которая взорвёт все рейтинги!

Я подкрадываюсь к левой двери, вжимаю щеку в железо. Стараюсь услышать хоть что-то.

Металл холодит ещё сильнее. Беспокойство скручивает нервы, рвёт их на жалкие клочки. Даже дышать боюсь.

От страха и волнения у меня начинает кружить голова.

Сердце бьётся сильно и гулко, отдавая болезненной пульсацией по всему телу. Начинается аритмия.

Вот так. Умру от того, что сердечко не выдержит, и не смогу доказать правду.

За колотящимся пульсом ичего не слышно! Я наваливаюсь чуть сильнее, различая отголоски мужских голосов. Кажется, кто-то упоминает «мясника»…

Медбрат точно там! Нужно лишь различить пару слов и…

Внезапно опора пропадает, и я проваливаюсь в пустоту. Запоздало понимаю, что дверь распахнулась.

Коленями я сильно бьюсь о землю, кожа тут же начинает зудеть и разносить волны боли по телу.

Ладони горят, врезавшись в гравий. Мелкие камушки оставляют красноватые следы.

Я резко вскидываю голову, глотая крик. Помещение забито огромными мужчинами и какими-то деревянными ящиками.

Гробы?!

– Это что ещё за хуйня? – рявкает один из них. – Что за девка?

Мужчина выступает вперёд, и другие чуть отступают, моментально выдавая его лидерство.

Я сглатываю, разглядывая амбала передо мной. Ой, мамочки, не похож он на случайного продавца с базара…

На нём явно дорогой костюм, идеально обрамляющий мощную фигуру. Мужчина высокий и массивный.

На его фоне я, уверена, буду казаться не больше букашки. До у него лапища больше, чем моё лицо!

Он двигается в мою сторону, точёные мышцы его тела напрягаются, демонстрируя силу.

Лицо у него слишком правильное, почти красивое, но всё портит жёсткость линий. Скулы острые, словно ножи. Челюсть – квадратная, тяжёлая.

Он смотрит на меня так, что внутри всё обрывается. Двигается неторопливо, но с какой-то хищной уверенностью.

Я нервно осматриваюсь, пытаясь придумать, как выбраться из этой ситуации. Но не похоже, что хоть кто-то из этих боровов поспешит помочь мне.

Главарь присаживается передо мной на корточки, зловеще усмехается. Мне становится нехорошо.

– Так-так, – цедит он. – И как ты сюда попала?

– Я просто перепутала дверь, – шепчу испуганно. – Я это… Пойду наверное…

– Не варик. Ты уже увидела слишком много.

– Я ничего не видела! Я слепая! Вот, даже вас не вижу. Совсем. А вы где?!

Я отчаянно строю из себя идиотку, что, учитывая дозу страха в крови, получается очень легко.

Только лицо мужчины становится ещё грубее. Зловеще заостряется, выдавая недовольство обладателя.

Он резко поднимает руку, и его горячие пальцы обхватывают мой подбородок. Сжимает с давлением, не позволяя отвернуться.

От прикосновения у меня кожа воспламеняется. Отдавая искрами под кожей.

– И что мне с таким подарочком делать? – хмыкает он.

– О-отпустить… – шепчу испуганно.

– Не-а. Твой варик мне не заходит. Значит, выбирать буду я. Насколько ты выносливая, лапушка? Сможешь отработать свою жизнь?

Глава 2

Тело вздрагивает, дыхание обрывается. У меня реально ощущение, что сердце вот-вот уйдёт в фибрилляцию. Паника цепляется когтями за каждую клетку.

Я качаю головой. Не в знак отрицания даже, а как животное, что пытается стряхнуть удавку.

Он сидит на корточках, и, Господи, кажется, что всё помещение заполнено только им одним. Я смотрю снизу вверх – и шея затекает, потому что глаза не могут оторваться.

Боюсь моргнуть, боюсь хоть на секунду выпустить из-под прицела эту угрозу.

Массивный. Слишком массивный. Костюм сидит так, словно ткань натянута на бетонные блоки.

– Я… – у меня голос срывается в хрип. Горло сжало спазмом, будто трахея перекрыта. – Я вообще с работой не очень дружу… Я это… Всё ломаю. Ничего нельзя доверить! Руки вообще всё сгибают, так что…

– Так что будешь ртом отрабатывать, – чеканит. – Заглатываешь хорошо или как?

Я застываю. Секунда – и организм уходит в полный ступор. Дыхание блокируется, лёгкие схлопываются. По венам бежит не кровь – жидкий ужас.

Меня начинает трясти, словно у меня озноб от лихорадки сорок градусов. Но это не инфекция, это чистый страх. Меня сковывает до судорог.

– Ч-что? – выдыхаю, и голос звучит так тонко, что напоминает писк кардиомонитора перед остановкой сердца.

Но у меня другой диагноз. Идиотка в терминальной стадии. Случай запущенный, метастазы – по всей жизни.

Сенсацию я, видите ли, нашла. Потомственная камикадзе, мать её.

Подруга будет писать не разоблачение, а некролог в мою честь. И даже не талантливый. А коротенький такой: «Храбрая, но тупенькая. Пошла на склад – и осталась там навсегда».

Я как будто вне тела, будто в фильме – камера отлетела, и теперь я наблюдаю за собой со стороны.

Пальцы сурового незнакомца крепче сжимают мой подбородок. Большой палец скользит по моей нижней губе.

Тёплая подушечка, чуть шероховатая. Она скользит по нижней губе, надавливает, оттягивает её вниз.

Это не нежность. Это акт агрессии. Демонстрация власти. Он как хирург с зажимом в руке – решает, резать или нет.

– Ну? – цедит он, наклоняясь ближе. – Ответа не будет? Придётся на практике всё проверять?

– Нет! – срываюсь на хрип. – Я… Это… У меня кусательный рефлекс! Нельзя! Гиперреактивность мышц челюсти! Клац, и всё!

Я тараторю, как на экзамене по физиологии. У меня язык сам выбирает слова, потому что мозг уже всё – в кому ушёл.

А мужчина смотрит. Молча. И, кажется, его даже не смущает поток медицинского бреда. Скорее – развлекает.

Я чувствую, как подушечка его пальца чуть пульсирует на моей коже. Я дёргаюсь, как от ожога. Резко отшатываюсь от его руки, и в следующую же секунду заваливаюсь на задницу.

Падаю тяжело – копчиком о гравий. Боль такая, будто мне туда скальпель воткнули и провернули пару раз. По позвоночнику расходятся вибрации, как по голому нерву.

Слёзы мгновенно подступают – не от боли даже, а от шока. Я отползаю назад, дрожа и всхлипывая. Пальцы цепляются за гравий, сдирая кожу.

Страх буквально забивает каждую пору, скручивает нутро. У меня кружится голова от ужаса.

Мужчина поднимается с корточек и… Черт. Он становится ещё выше. Ещё шире. Будто гора встала и смотрит на тебя сверху, прикидывая, с какого склона тебя скинуть.

Я отползаю ещё, а потом кое-как дёргаюсь вверх. Встаю. Неуклюже, резко, соскальзывая ступнёй. Ноги ватные. Тело трясёт. Мышцы отказываются служить.

Взгляд лихорадочно бегает, цепляясь за деревянные ящики. Я замечаю, как из одного торчит… Приклад.

Это не трупики.

Это автоматы.

Полный, мать его, склад оружия.

– Господи, – выдыхаю я почти шёпотом.

Меня прошибает липкий холод. Грудная клетка стягивается. Пульс скачет. Я начинаю понимать, в какие неприятности влипла.

– Я просто с инспекцией пришла! – взвизгиваю, задирая руки, будто они способны отразить его взгляд. – Проверка складов, ага! Я просто… Очень старательно всё делаю!

– Старательных люблю, – тянет он, надвигаясь.

– Всё проверяю старательно! И случайно не туда зашла. Но я вижу, что здесь всё в порядке! Абсолютно! Не буду вам мешать. Напишу про вас отчёт и… И ничего вообще не напишу!

Мужчина хмурится. Лицо меняется. Скулы становятся резче, как будто кожа натянулась на них до предела. Губы стискиваются в одну жёсткую линию

Он раздражён. Я чувствую это кожей. Его злость – как радиоактивный фон. Я будто в шаге от дозы, несовместимой с жизнью.

Я не жду своей кончины. Разворачиваюсь и бросаюсь к двери. Пальцы почти касаются ручки…

И тут меня резко дёргают назад. Я вскрикиваю. Предплечье обжигает. Хватка бандита – как железный зажим. Его пальцы врезаются в кожу, травмируя ткань.

Я отлетаю назад, врезаясь в мужчину. Охаю от того, что это больно. Потому что как будто с КАМАЗом столкнулась на скорости.

От его близости мне становится плохо. Тепло от него обжигает. Масса – давит. Грудь – как стенка, из которой прёт сила.

– Куда собралась? – рявкает он, и я вздрагиваю. – Думаешь, я не шарю, когда мне пиздят? Ты хоть знаешь, с кем связалась, девочка?

– Нет! – взвизгиваю. – Не знаю, правда! Я просто искала… Не вас! Я ничего не знаю, ничего не видела! Я здесь случайно оказалась!

– Ты меня за лоха держишь?

Он разворачивает меня лицом к себе. Резко. Без сантиментов. Пальцы сжимаются на плечах, как клеммы.

Я вздрагиваю. Почти не вижу ничего, кроме его глаз. Его холодного взгляда.

– Хочешь сказать, что залетела на этот склад случайно? – цедит он. – Не там свернула и оказалась на складе, где товары чёрного рынка толкают?

– ЧТО?!

У меня голос срывается в писк. Я сглатываю, но ком в горле не уходит. Внутри всё вскипает, как при сепсисе.

Чёрный рынок?! Товары?! Я?!

Вот почему таксист так странно косился! Вот почему он запросил дополнительную плату, как за поездку в зону повышенного радиационного риска!

Потому что он знал, что здесь творятся плохие дела. ЗНАЛ! А я – как последняя амёба без синапсов – радостно вылезла на проверку «сенсации»!

Я реально вляпалась. Даже не вляпалась – я нырнула в дерьмо с разбега. Меня сейчас либо пустят в расход, либо сделают товаром.

Жар поднимается к щекам, меня начинает трясти от страха. Понимаю, насколько плохо это закончится.

– Случайно! – срываюсь почти на всхлип. – Я искала вообще торговцев органами! Но раз вы тут другим торгуете – то всё в порядке! Абсолютно! Я пойду!

– Так искала, что припёрлась прямо в логово, да? – хмыкает он. – Чисто случайно заперлась на склад, откуда трупы на потоке выносят? Прямо на фасовку? Хочешь, чтобы я в эту хуйню поверил?

– Да. Правда. Я просто ответственно отношусь к своей работе. Очень стараюсь.

– Ох, какая рабочая девчонка ко мне попала.

Я не понимаю, зачем он это говорит. Но понимаю, зачем он так смотрит. Мужчина нагло и откровенно меня разглядывает.

Прямо. Без прикрас. От головы до ног. Медленно. Как будто оценивает тушу на рынке. Взгляд проходит по груди, застревает на бёдрах, потом возвращается к лицу.

Я горю. Мои мысли мечутся, как тараканы при включённом свете. Страх и унижение ползут по коже.

– Пожалуйста, отпустите меня, – хнычу. – Это нелепая ошибка. Я хочу жить и…

– Хочешь жить? – бросает он, криво усмехаясь.

– Да! Я на всё готова!

– Тогда раздевайся, лапушка. Будешь задабривать, чтоб другим не отдал.

Глава 3

У меня замирает всё. Он ведь действительно не шутит. Мороз идёт по коже. Тело начинает вибрировать, как будто кто-то включил режим «дрожь максимальная».

Я хватаю воздух губами, но толку ноль – он не доходит до лёгких. Я не понимаю, что мне говорить и как выкрутиться.

– Надо сказать мяснику, что пора сваливать, – шепчет кто-то.

– Сейчас? Ты ебу дал? – шипит второй. – Скоро он…

– Завалите!

Главарь рявкает, содрогая воздух. Вибрации от него будто бьют по груди. Охранники вытягиваются, как по команде.

Я чувствую, как его агрессия будто пронзает не их, а меня. Он здесь главный, и это ощущается каждой клеточкой.

Такого слушаются без «почему». Ему не отвечают. Его боятся.

Я кручу головой, как будто пытаюсь проснуться. «Мяснику» – сказали они.

Это не звучит, как милый фермер с домашними баранками. А скорее кличка для жестокого бандита.

Это про него. Про того мужчину, что меня держит.

Я кривлюсь. Это слово само по себе мерзкое. Кровавое. Пугающее. И клички ведь не просто так дают.

Это же не прозвище на утреннике в детсаду. Это метка. И если его зовут Мясник…

То вряд ли он будет добрым дяденькой. Скорее тем, кто режет без сомнений.

Я начинаю отчётливо понимать, что он со мной может сделать. Если он и правда такой, как зовётся. То «раздеться» – это не худший сценарий.

Это вообще может быть прелюдией к чему-то, после чего останется только собирать меня по кусочкам.

– Ну? – его голос вновь прорезает воздух. – Хули не спешишь раздеваться?

– Я не… – срывается с языка. – Так нельзя! Я не буду!

– Жить, знач, тоже не будешь?

– Нет! Да! То есть… Я буду! Я хочу жить! Очень! Безумно! Прямо сейчас, в эту минуту! У меня вообще много планов! Я хотела собаку завести! И диплом дописать! И жить – желательно, не на складе, не в плену и не в гробу! Но так ведь не правильно! Секс за жизнь? Это гнусно! Это как… Как вымогательство, только с обнажением! Я слишком молодая, слишком неопытная и – боже мой, у меня трусы с пандой! Я не готова умирать в трусах с пандой!

Я тараторю, как сумасшедшая. Лицо пылает. Сердце скачет. И всё внутри вопит: «Ты что творишь, дурында?! Он же Мясник!»

Но я продолжаю нести ахинею. Потому что молчать страшнее.

– Заканчивай барахлить, – обрывает он. – Ты только что задвигала, что хочешь жить. Я тебе сказал условие.

– Но это… – всхлипываю, чувствуя, как язык заплетается от ужаса.

– Значит, жить ты не особо хочешь. Вот и всё.

Он говорит это так просто, как будто перечисляет ингредиенты для борща. Только вместо свёклы – моя жизнь.

Я сглатываю. Тело трясёт. Он всё ещё держит меня, и я чувствую каждый его палец – горячий, сильный, жёсткий.

Жар от его ладоней прожигает через куртку. Кожа под ней будто покрыта ожогами. Он не давит сильно, но этого достаточно, чтобы в каждом нервном окончании вспыхнуло: опасность.

Я не могу дышать. Мне тесно в своём теле. Тесно в мире, где я – просто ошибка системы, случайно оказавшаяся в чужой криминальной реальности.

Я реально в заднице. Просто так меня отсюда не отпустят. Никто не откроет дверь и не скажет: «Ой, извините, обознались. Возвращайтесь домой, мисс».

Главарь может сделать что угодно. Всё, что захочет. Ему не надо моего согласия. Он и не спрашивает. Он диктует. Он решает.

И я ничего не смогу сделать. Не смогу бороться с этой мужчины. Силы не хватит даже на то, чтобы разок ощутимо ударить.

А ему достаточно хмыкнуть – и я уже в нокауте.

И ведь по его лицу видно: он привык получать что хочет. Его не учили клянчить. Его не учили сдерживаться.

Он берёт, что хочет. А что надоело – ломает.

– Я хочу жить… – пищу я. – Но…

– Но не через трах жизнь зарабатывать? – цедит он. – Значит, нехуй пиздеть про «всё готова». Иначе это «всё» и потребуют. Ясно?

Он смотрит на меня зло. Его взгляд – это как гвоздь: острый, тяжёлый, беспощадный. Пронзает, прибивает к месту, как дохлую бабочку на экспозиции.

Я киваю. Как пластмассовый болванчик в машине у таксиста. Пульс подскакивает к небесам. Руки дрожат, грудь сдавлена.

– Значит так, – бросает он резко. Его голос меняет тон: из хищного – в командирский. – Времени с тобой разбираться у меня нет. Сейчас ты сваливаешь отсюда нахер. Что здесь видела – никому не говоришь. Вообще. Ни звука. Пикнешь – будешь расплачиваться.

Я снова киваю. Ещё быстрее. Не верю. Не понимаю. Меня… Отпускают? Он правда… Не будет держать? Я ещё могу уйти? Я ещё могу жить?

Внутри поднимается крошечная, неуверенная искорка. Робкая, как свечка на ветру. Надежда. Я не смею ей верить.

– Балласт в виде тебя мне не нужен, – продолжает он. – Твои доки сейчас посмотрят и пробьют. Где-то всплывёт инфа о тебе – тебе конец. Без лишних телодвижений. Понятно?

– Да! – выдыхаю. – Молчать, не говорить, ничего не было! Я очень понятливая, правда. Умная. Молчу, как могила. Я – гроб с глазами!

Он смотрит на меня пристально. И видно же – не верит, что я «понятливая».

Я даже дышать боюсь, чтобы не спугнуть свой шанс на спасение. Кто вообще придумал, что для жизни нужен кислород?

Подумаешь, в лёгких горит, а тело начинает качать из стороны в сторону. Справлюсь. Тем более, что меня прекрасно и главарь держит.

А через секунду – отпускает. Он отшагивает в сторону, пока меня продолжает качать.

Я втягиваю воздух с хрипом, будто после утопления. Меня трясёт, нервы изнутри колотит шокером.

Я готова разрыдаться от счастья. Потому что этот жест мужчины я считываю за то, что меня отпустят.

И да, чёрт возьми, мне не нравится, что они собираются «пробить» мои документы. Ещё и глазеть на неудачную фотку будут…

Но лучше пусть так узнают моё имя, чем прочтут на надгробии. И дата смерти была бы сегодняшняя.

Боже, если я выживу – клянусь, буду писать статьи только про котят и пробки на дорогах. Ни одного расследования.

Даже про просрочку в супермаркете – молчу как рыба.

Я уже почти делаю шаг. Готовлюсь бежать подальше отсюда, когда раздаётся полицейская сирена.

Я распахиваю глаза, нервно оглядываясь. Сюда едет полиция? Это ведь хорошо!

Или нет? Если они ввалятся и начнут всех вязать, кто будет объяснять, почему я на складе с автоматами?

Меня же ещё и запишут в соучастницы! Или хуже – решат, что я вообще связная!

Меня посадят. Или застрелят. Или главарь снова передумает. Или всё вместе.

– Блядь, – цедит главарь. – Сворачивайте здесь всё быстро.

– Самойлов, не успеем, – бросает кто-то сбоку. – Нужно бросать товар здесь. Иначе засекут, что мы на чужой территории были.

– Сука. Вот кто тебя просил рот открывать?

Голос главаря становится хлеще. Словно обнажили нож. В нём не просто раздражение – там тлеет ярость.

Я краем глаза вижу, как он напрягается. Лицо становится резким. Острым. Челюсть ходит – он сжимает зубы так, что хрустят косточки.

Он не просто зол. Он в той точке, когда гнев – не эмоция, а инстинкт. Бешеный, тяжёлый, разрушающий. Как цунами перед берегом.

Я стою в двух шагах и чувствую, как от него прут волны. Чего-то тёмного. Токсичного. Я будто на минном поле. Не знаю, где рванёт – но рванёт точно.

Моя чуйка бьёт тревогу. Живот сжимается. Грудь сдавливает, как при панической атаке. Что-то сейчас случится. И я почти уверена – плохое.

Очень плохое.

И всё внутри обрывается, когда мужчина резко поворачивается ко мне.

Я отступаю на шаг. Инстинктивно. А он дёргает губами. Почти оскал. Немой сигнал, чтобы я не двигалась.

– Вот ты, блядь, имя моё спалил, – бросает он кому-то из амбалов, но при этом не отводит от меня взгляда. – А мне теперь с этим разбираться.

– Я ничего не слышала! – визжу, едва не всхлипывая. – Честно! Я глухая и слепая!

– Но не немая. А это бы тебя ещё как-то спасло, – цокает, снова поворачиваясь к своим людям. – Пакуйте девку. Теперь она с нами поедет. Потом решу, что с ней делать.

Глава 4

Меня бросает в холод. Как будто внутрь ввели ледяной физраствор. Дрожь начинается с кончиков пальцев и разбегается по телу.

Такое обычно ничем хорошим не заканчивается! Никто не возит девочек «с собой», чтобы подарить им турпутёвку в Египет.

Особенно такие, как он. Такие дарят только травму, панику и закрытый багажник.

Амбалы зажимают меня с двух сторон. Один хватает за локоть, другой – за плечо. Я взвизгиваю, но звук тонет в шуме.

– Нет! Пожалуйста! – пытаюсь вырваться. Бесполезно.

Меня тянут. Резко. Жёстко, грозя что-то вывернуть или сломать. Никакого уважения к анатомии. Спина выгибается, ноги путаются. Я почти не иду – меня тащат.

Болит всё. Плечо выкручивают, локоть будто разъединяют от сустава. Коридор мелькает перед глазами. Металл, бетон, двери, тени.

Сердце стучит в ушах, как отбойный молоток. Ритм – аритмичный, срывающийся. Я чувствую, что вот-вот потеряю сознание.

Меня вытаскивают на улицу. Гравий хрустит под ногами. Сирена звучит всё громче и ближе.

Пожалуйста. Пусть полиция поскорее приедет! Пусть меня спасут. Я готова сама запрыгнуть в наручники, только пусть вытащат отсюда!

– Помогите! – кричу, срывая голос. – Помогите, пожалуйста!

Меня дёргают сильнее. Один из амбалов толкает, прижимая к боку. Цедит сквозь зубы:

– Закрой пасть, пока язык не оторвали.

Всё внутри обрушивается. Сердце тарахтит, как при фибрилляции. Меня заталкивают в фургон. Грубо. Без церемоний.

Я даже ногой не успеваю нормально заземлиться – просто лечу вперёд, врезаюсь в холодный металлический бортик.

Дверь с грохотом захлопывают. И всё. Звук сирены исчезает, как будто его выключили. Свет – тоже. Остаётся только темнота. Давящая. Мерзкая.

Я остаюсь в металлической коробке без окон. Мозг кричит, что это камера перед расчленёнкой. Или мобильный морг.

Я пытаюсь вдохнуть, но кислород не попадает в лёгкие. Словно у меня началась паническая атака, пережимающая трубочки.

Лёгкие поднимаются, опадают, но воздуха всё равно не хватает. Грудная клетка будто стала теснее.

Фургон резко дёргается – и трогается. Я не удерживаюсь и сползаю вниз, на пол.

Я не понимаю, что делать. Нет никакого сценария, как выбираться из фургона с бандитами.

Отползаю в угол, прижимаюсь к стене. Я стараюсь держаться за железо, чтобы не скользить, не кататься по полу.

Но фургон едет быстро. Дорога – будто по адским кочкам. Меня подкидывает. Впечатывает. Трясёт.

Я дрожу от дороги и от страха. Как будто нервная система решила сыграть в маракасы.

Меня везут в лес. Ну да. В какие ещё места везут в таких фургонах? Не в боулинг же.

Сейчас они остановятся, откроют двери – и всё. Краткий итог: смерть. Или кое-что похуже. Потом смерть. А потом, может, закопают. А может, и на органы.

Я, между прочим, довольно свежая. Состояние печени – удовлетворительное. Почки – две. Сердце, правда, с перебоями, но для пересадки сгодится.

Хотела найти торговцев? Ну вот, супер, стану их главной жертвой.

Я не уверена, сколько длится поездка. По ощущениям – вечность. А заканчивается тем, что амбалы возвращаются.

Они накидывают мне на голову какой-то мешок, снова тащат куда-то. По ступенькам вниз.

Так я и оказываюсь в подвале. Сижу на стуле, хорошо хоть без мешка. Вокруг темно, всего одна лампочка мигает под потолком, отбрасывая причудливые тени.

Стены – бетон, неровный, облупленный. Очень сильно пахнет сыростью. И я даже думать не хочу, какие инфекции тут можно подхватить.

Этот подвал выглядит как тот, куда в фильмах затаскивают жертву маньяка. Только в моём случае – не кино. Не маньяк.

Мясник. Тот самый, что стоит сейчас передо мной.

Он хватает другой стул, разворачивая его спинкой вперёд. Усаживается, наваливаясь торсом на спинку. Локтями упирается, пристально смотря на меня.

Лицо хмурое. Ноздри чуть раздуваются при каждом вдохе. Желваки дёргаются на лице, выдавая его гнев.

Он не просто пугает. Он вызывает телесную реакцию. Не мурашки – жуки. Мерзкие, тёмные, с лапками. Ползают под кожей, по позвоночнику. Скребут в рёбрах.

Я сглатываю. И взгляд прилипает к его пальцам. Я не фетишистка, честно! Просто они длинные. Сильные. Прочные. Красивые, ладно. Черт с ним. Но главное – в этих пальцах нож.

Самойлов крутит его, как ручку. Одной рукой. Легко. Как будто это не оружие, а игрушка. Подкидывает. Ловит. Разворачивает на пальцах. Опять. Опять.

И каждый раз я замираю. Живот втягивается, грудь сжимается. Как будто внутри всё подвешено на нитках – и каждая ниточка рвётся.

Я не могу дышать. Только слежу за тем, как лезвие скользит в воздухе, как будто ищет, кого поцарапать.

– И чё с тобой делать? – хмыкает Самойлов, зажимая лезвие двумя пальцами. – А?

– Вот зря вы отказываетесь от варианта отпустить, – говорю как можно спокойнее. – Это… Это хороший вариант. Надёжный. Этичный. Современный, так сказать.

– Хуёвый вариант.

– Но вы же уже собирались!

– А потом долбоёбы слили моё имя. Если ещё странного мужика с оружием ты особо не опишешь, то фамилия – другое дело.

– А какая фамилия? Эм.… Сонцев? Да, точно такая! Вот такую я и скажу! Точнее – не скажу. Никому!

Я смотрю на него. Паника внутри бьётся, как птица в клетке. Сердце прыгает в горле.

Мужчина не отвечает. Только постукивает кончиком лезвия по спинке стула. Потом медленно втыкает нож в дерево. Проворачивает. Выдёргивает. И снова крутит в пальцах.

Я смотрю. Не могу оторваться, словно в этих движениях есть что-то гипнотическое.

Его пальцы двигаются с такой лёгкостью, с таким знанием, будто нож – продолжение его.

И я будто заворожена. Внутри всё стягивается странным вихрем. Страх. И какая-то странная острота.

Самойлов не сводит с меня взгляда. Совсем. Смотрит так, будто я не человек, а объект на операционном столе. Чуть наклоняет голову.

В его взгляде нет жалости. Нет даже интереса. Только расчёт. Мне становится не по себе.

Он будто препарирует меня без рук. Просто взглядом добирается до самой сути. До последних дрожащих нейронов.

– А почему не отвечают те не очень умные люди? – вдыхаю резко. – Ну, которые фамилию слили? Это же их вина! Я вообще тут жертва обстоятельств! Жертва случайности! Я шла мимо! Я просто искала статью! Тему! Я практикант! Я маленькая, беспомощная и неотразимо… Бесполезная! Вы же видите! Вы даже не заметите, что я была. Честно! Я не хочу умирать, у меня…

– У тебя трусы с пандой и желание жить. Это я понял уже. Пока твой базар не впечатляет.

– Но не я ведь виновата…

– Те ебланы ответят. И, поверь, их расплата будет куда хуже, чем твоя.

Я сглатываю. Прикусываю губу до боли. Заставляю себя молчать, потому что любопытство просыпается не вовремя.

Хочется спросить и уточнить, что будет с теми людьми. Но ещё сильнее не хочется узнать ответ.

Особенно тот, что касается моей платы. Вряд ли он попросит омлетик приготовить и домой отправит.

Самойлов встаёт. Стул скрипит под ним, пока я сжимаюсь до размеров виноградинки.

Мужчина подбрасывает нож играючи. Ловит за лезвие. Подкидывает снова. И снова. Нож летит, блестит, вращается, как в замедленной съёмке.

Этот танец стали гипнотизирует. Каждый поворот ножа – как отсчёт. Внутри – вакуум. Где-то в животе образовалась чёрная дыра. Она втягивает всё: воздух, голос, разум.

– Значит так, – резко произносит мужчина. – Пока будешь сидеть здесь. Без выкрутасов. Без фокусов. Я эту хуйню не ценю, меня не вставляет.

– Отлично! Потому что я не фокусница и…

– И лишнего тоже не базаришь. То, как ты тарахтишь, начинает раздражать. Сделай так, чтобы я вообще забыл о твоём существовании здесь. Я улажу свои дела, а потом уже подумаю… Отпускать тебя или оставить. Посмотрим, как будешь меня задабривать. Насколько старательно расплатишься за моё гостеприимство.

Глава 5. Самойлов

Вот что с этой девчонкой делать?

Кто-то сверху решил, что мне проблем, блядь, мало. Решил подобное «счастье» сверху докинуть.

Курю в кабинете. Взгляд бросаю на экран, куда видео с подвала выводится.

Девчонка крутится на стуле, глазищами выискивает помощь.

Фыркает, сдувая пряди. Недовольно морщится, губы пухлые поджимает.

После – прямо в камеру зыркает, словно почувствовала внимание. Такие интуитивные, жопой чуют опасность.

И всё равно лезут.

Проблемная. А на проблемных у меня табу. Таких я сразу из жизни вырезаю.

Базара нет – девчонка симпотная. Простенькая, но цепляющая.

То ли этим прищуром лисьим, то ли острыми чертами лица. Так и так – лиса.

Красивая. Такую приятно трахать, пока голод утоляешь. Всё есть для того, чтобы мужика завести.

Но шлюх у меня достаточно, несколько – на личном содержании. Кого не позову – приедут быстро, помогут напряжение снять.

А эта…

Нестерова Яна Леонидовна…

Постукиваю её паспортом по столу, всматриваюсь в экран. По докам девочка чистая.

Ни приводов, ни мутных типов рядом. В меде учится, в больничке подрабатывает.

Всё по красоте, ноль поводов её в чём-то подозревать.

Только не нравится мне то, что она на мою «приёмку» завалила. В момент осмотра оружия ввалилась.

И вроде сама перепугалась, нихера не шарила. А вроде и подозрительно это, не нравится.

Каков шанс, что девка случайно не туда свернула? Минимальный.

А я в риск играть не люблю.

Но и что с ней делать – не ебу. Мне такие подарки в виде пленниц не нужны. Я по-другому дела решаю.

Девчонка подскакивает со стула, привлекая внимание. Мельтешит, скачет по подвалу.

Тонкими пальцами взмахивает, обтягивает кофточку вниз.

Натягивает ткань ладошками, будто хочет спрятать, но выходит наоборот – подчёркивает круглую двоечку.

Красотка. Не затёртая. Явно не шлюшка. И вроде нихера особенного в ней нет, но внимание притягивает.

Так-то на разок можно, но…

– Демид, – в кабинет заваливается Егор, мой помощник. – Серый там ждёт, что ему за проёб будет.

– Пусть ждёт, – скалюсь, захлопывая крышку ноутбука. – Может посидит, думать научиться, блядь.

– Решил, что с девкой делать? Её отпускать нельзя. Иначе сдаст легко.

– И что предлагаешь? В качестве экзотической зверушки держать до старости? Или грохнуть?

Егор кривится, описывая наше общее отношение к ситуации. Мокруха это одно дело. В нашем бизнесе это не обойдёшь.

Но девок мы не трогаем. Даже у самых отбитых должны быть принципы. Дети, старики и девки – неприкосновенны.

Это база, блядь. И я этой базы придерживаюсь.

А теперь из-за трепливого ублюдка это всё под вопросом.

Не по моей вине, но на моей ответственности.

– Я бы её оставил, – цедит Егор. – На время. Пока всё не рассосётся. Потом отправить за границу или в клинику. Можно оформить ложный диагноз. Типа шоковое расстройство, травма – пусть лечится.

– Хочешь сказать, придурошную из неё сделать?

Морщусь. Не заходит эта идея. Хорошая, сука, Егор редко хуевые идеи предлагает.

Но не нравятся.

Обколют её, поломают нахрен. Она может и оклемается, но прежней не будет. Потаскают девочку.

Жалко.

Прокручиваю в пальцах её паспорт. Чистая же…

– Короче, – цежу, бросая паспорт Егору. – Сейчас не до девки. Отправить домой. Поставить наблюдение. Прослушку. Пусть смотрят.

– А если начнёт пиздеть?

– Дорогу в подвал ты, вроде, помнишь. Засунем обратно. Сейчас она на базе мне мешает. Пусть валит, но под присмотром. Два сменщика проще, чем девка под боком.

Егор явно несогласен, но молчит. Своё место знает. Да и понимает, что причин держать нет. Не подосланная она.

Проверку прошла, шорохов не наделала, значит – домой. Но не без глаз. Так лучше, чем за ней здесь наблюдать.

Я люблю порядок. Девок – в постели. Проблемы – на складах. А не наоборот.

Разваливаюсь в кресле, щёлкаю по тачпаду. Экран загорается, и меня встречаю призывной позой – жопой кверху.

Буквально, блядь.

Девчонка изогнулась, выпятив пятую точку. Джинсы натянулись на заднице, очерчивая.

Ещё бы повиляла тут для…

Блядь, реально виляет. Ещё и прогибается в пояснице, словно пытается получше свой товар продать.

А после потягивается, медленно поднимаясь. Тонкой стрункой вытягивается, демонстрируя худобу.

И снова гнётся, уже в другую сторону. Скручиваясь и взмахивая волосами, губы распахивает.

Ничего не могу с собой поделать. Автоматом в мозге мысли, как по-другому можно её гибкость использовать.

Как ещё девочку погнуть, чтобы она губы распахивала в стоне и жопой вертела, насаживаясь.

Сука. Отъезжаю на стуле, провожу ладонью по лицу. Надавливаю на виски, стараясь выдавить усталость и левые мысли.

То, что девчонка заводить умеет, сейчас вообще не к месту.

Блядь. Она в такой момент решила йогой заняться? Или из неё там демон выходит?

Сука.

Закрываю вкладку с видео. Всё. Хватит. Не моя, блядь, проблема. Скинул с плеч – и пусть катится.

Пальцы тут же скользят по тачпаду, открываю доки. Работа сама себя не сделает.

День только начался, а уже хочется кого-нибудь закопать. Или, как минимум, выбить зубы.

Первым делом – поставки. Таблицы, графики, накладные. Где-то цифры пляшут не так, как надо. Товар с юга не отбился вовремя, проверяю координаты, сверяю с маршрутами.

Щёлкаю по папкам, вывожу отчёт по объектам в пригороде. Новая линия почти готова, осталась сверка оборудования.

Барс – мой партнёр по последним поставкам – хочет всё быстрее прокрутить.

Не замечаю, как проходит время. Под вечер заходит Егор. Без стука, как обычно. Но морда уже не такая самодовольная, как утром.

– Девчонку отвезли, – говорит. – Доставили в город. Домой. Пару слов сказали, чтоб язык держала за зубами.

– Не жестили? – скалюсь, не глядя.

– С каких пор тебя заботит, как мы инфу доносим?

– Я вопрос задал.

– Не жестили. Она и без нас чуть себе башку не расхерачила.

– В смысле, блядь? – поднимаю глаза.

– Ну… Как только из фургона вылезла – с криком в сторону ломанулась. Практически ёбнулась в открытый люк. Чудом не влетела туда с головой. Потом, короче, по траве на пузе отползала, пока на какую-то бабку не наткнулась. С той ещё успели наорать друг на друга. Параллельно, прикинь, отбивалась от вороны.

Я молчу.

Молчу секунд десять. Гляжу на Егора, а у него на лице – смесь недоумения и сдержанного ржача.

А я пытаюсь понять, с каких пор помощник стал таким юмористом. Что за херь он мне озвучивает?

– Ты мне сейчас сказку рассказываешь? Или отчёт? – медленно уточняю.

– Это факты. У нас даже видео есть. Парни на телефоны сняли. Хочешь, покажу?

– Не хочу. Свободен.

Сука.

Сижу, читаю отчёты, вникаю в поставку через порт, а у самого ебучий рассказ Егора в башке стучит, как отбойный молоток.

Да это же надо быть настолько отбитой. Тупо комбо: жертва, дура и цирковая труппа в одном флаконе.

То ли ржать, блядь, то ли благодарить судьбу, что спихнул её из базы раньше, чем она унитаз к потолку приклеила.

Это, блядь, карма за то, что над Барсом потешался? Он себе девчонку отбитую нашел, которая в моем офисе прописалась.

Тоже приключений на жопу всё ищет. Ко мне кается, чтобы Барса подраконить. А я что?

А мне заебись смотреть, как Барса штырит. Забавно. Только я подобный цирк со стороны люблю.

Лично мне такой херни не надо.

Документы расползаются по монитору, цифры прыгают, фамилии подрядчиков мелькают, а в башке – девчонка.

Ебанутая, но цепляющая.

Сижу, читаю документы, но внутри зудит. Сука, как игла под ногтем. Бывает такое – если мысль вцепилась, хрен её выковырнешь.

Вроде бы выкинул, закрыл вопрос, поставил точку. А хер там. Ползёт, сучка, обратно в мозг.

С рычанием щёлкаю по вкладке. Переключаюсь на записи камер. Нахожу ту, что у неё стоит в комнате.

Ребята молодцы, не подвели. Оперативно всё устроили, даже антенну на крышу вывели, чтоб без сбоев.

Меня такое радует. Когда люди не тупят, не спрашивают лишнего, а просто делают, как велено. Значит, не зря кормлю.

На экране – кухня. Обычная, но чистая. Девчонка в рыжей, пушистой пижаме. С ушками, сука.

Сидит на подоконнике. Ногу к себе прижала, вторая болтается в воздухе.

Ножки у длинные, гладкие. Как у куклы. На тонкой щиколотке болтается браслет.

Пижамка на бёдрах натянута. Грудь видно, хоть и ткань плотная.

– Меня убьют, – хнычет она в трубку, базаря с кем-то. – Кать, а я уже считай воскресла сегодня! Второй удачи не будет…

Убьют?

Меня имеешь в виду, девочка? Или это ты так драму любишь разводить?

Напрягаюсь. Жду, что скажет дальше. Может, адрес назовёт? Может, к кому побежит?

Она крутит локон на пальце, губы поджимает.

–… Да страшный он! – жалуется она в трубку. – Понимаешь? Он… У него взгляд как у мясника.

Смотрю на неё. Всё больше похоже на то, что девчонка обо мне трындит. Сука.

Вроде же умной прикидывалась, девочка. Зря щас лишнее болтаешь.

В груди зуд. Тот самый, который не уходит. Знаю – надо работать. Есть другие, кто по камерам будет смотреть за девчонкой.

Там отчёты висят, завтра поставка, Серого надо добить морально.

Но вместо дел – я пялюсь в монитор.

– Кать, – хнычет она, потягиваясь. Майка задирается, оголяя плоский живот. – Ты же обещала, что не будет скандала!

Подскакивает с подоконника, начинает метаться по комнате. Камера с этого ракурса ловит каждое движение, и я понимаю, что пялюсь без перебоев.

– Это скандальная статья! Ты же видела, что там пишут теперь?! Он же… Он же меня за неё убьёт! Легко тебе говорить. Не ты с ним общалась!

Я напрягаюсь.

Он – это кто, блядь?

Может про меня базарит? А может нет. Голос у неё на надрыве, но интонации – без страха. Скорее паника.

Такая, бабская. Из-за платьишка, из-за ногтя, из-за скандала в прессе.

– Да тот рестик теперь под угрозой закрытия! – вскрикивает она.

В какую жопу эта куколка успела влезть? До или после моего похищения?

Похер. В любом случае – жизнь её ничему не учит.

Сука.

Челюсть сводит, веду шеей, чтоб разжать. Опять это начинается. Любопытство, мать его. Моё слабое, гнилое место.

Всегда надо вытащить правду, расковырять, разложить на части. Знать. До донышка. Всю суть, подноготную, закулисье.

Потому что тот, кто владеет информацией – владеет ситуацией. А кто владеет ситуацией – тот рулит миром.

А я рулить привык.

Хлопаю по крышке ноутбука. Всё, хватит. Пора вырубать, пока не поздно.

Собираюсь закрыть, когда из динамиков раздаётся грохот. Пальцы сжимаются на пластике, звучит девичий визг.

Что за хуйня?!

Возвращаю взгляд к экрану вовремя. Как раз, чтобы заметить, как входную дверь выносят нахрен.

Дерево трещит, петли летят в стороны. Заваливается толпа мужиков. Реальные кабаны в чёрном.

Сука, в какую ещё херь ты влезла, девочка?

Глава 6. Самойлов

Я вздыхаю сквозь стиснутые зубы, ладонь замирает на крышке ноутбука. Всё, блядь, кино продолжается.

Мне это не нравится. Не по моей линии. Не по моим правилам. Я не люблю, когда в моём поле – чужая хуета происходит без предупреждения.

Вибрирует мобила.

– Да, – отвечаю.

– Демид, там какая-то херь происходит. К девке ввалились. Непонятные ребята, – Егор коротко сообщает.

– Знаю.

– Нам вмешаться?

– Пока нет.

Я щёлкаю пальцем по столу, глядя на экран. Один из амбалов едва рожей не впечатывается в камеру. Не из местных. Таких не знаю среди братков.

Не моя зона ответственности. Я свою линию закрыл. Девку проверил, обставил. Отпустил. Дал шанс.

Если она теперь вляпалась в чужую разборку – это не моё. Главное, чтобы не пиздела лишнего.

Сижу. Курю. Наблюдаю.

Хотел, блядь, выключить – но, сука, не могу. Есть у меня один грешок – контроль.

Я должен знать. Кто, куда, зачем и каким боком это может в итоге задеть меня. Не люблю неожиданности.

Особенно в моём доме, даже если этот дом – не мой, а наблюдаемая берлога девчонки.

Она для меня теперь – просто точка в системе. Проверить, не всплыло ли моё имя, не пришли ли по мою душу. Если нет – нахер.

Я не дебил, чтоб за каждой дурой влетать в драку.

Глубокая затяжка. Никотин скользит по лёгким, я откидываюсь в кресле. Динамик выкручиваю на максимум.

На пороге появляется кадр, от которого сразу хочется протереть экран – как от грязи. Сразу видно – ни рыба, ни мясо, а гнилое сало. Костюм натянут, как на шаре. Морда лошадиная, щёки висят. Пот с висков течёт.

Урод.

– Ох, – девчонка отскакивает, вжимается в подоконник. – Господин Лавлов…

Ага. Вот и имя всплыло.

– Допрыгалась, сука?! – орёт боров так, что даже у меня в динамике басы зашкаливают. – Что за хуйню ты написала, а?! Ты хоть знаешь, какие убытки ты создала?!

– Я… Ой… – заикается. – Но я ведь правду написала! У вас в ресторане были просроченные продукты! И вообще непонятного происхождения! Вы же вместо соуса воду с загустителем лили! А ещё – тараканы на кухне! И крыс видела! Серьёзно, огромные такие, как… Как обезьяна! Клянусь!

Пиздец.

Морда у Лавлова меняется, как в замедленном кадре. Сначала подёргивается уголок губ, потом щёки наливаются кровью, глаза лезут из орбит. Пыхтит.

Он её сейчас либо вдавит в стенку, либо инфаркт словит на коврике у двери.

И девчонка даже не чует, насколько в жопу залезла. И каждым словом себя сильнее закапывает.

О, ойкнула. Проскочило у неё что-то в башке. Поздно, конечно, но хоть на миг мозг включился.

Отступает. В глазах – та же паника, что и тогда, на складе. Тупиковая. Беличья.

Дышит прерывисто. Плечи вздёрнуты. Зрачки расширены. Пульс видно даже отсюда, как скачет под кожей.

Смотрю внимательно. Майка у неё сдвинута, открывает ключицы. Выглядит, как сбежавшая мультипликационная наивность.

И вот же сука – красивая. Трепыхающаяся, испуганная, губы дрожат, грудь приподнимается с каждым вдохом, а у меня, блядь, шевелится всё, что не должно.

Наклоняюсь ближе к экрану, с сигаретой в пальцах. Горло саднит от никотина.

Этот жирный ублюдок – Лавлов – перешёл в наступление. Пыхтит, морда покраснела, вены на шее вздулись. Ноздри раздуваются, как у быка перед забоем.

– Ты чё мне тут втираешь?! – орёт, харкая слюной. – Думаешь, ебать какая умная?! Да ты своими писулями мне бизнес испортила! Кто бабки возвращать будет?!

– Но вы же сами виноваты… – сдавленно пищит девчонка. – У вас детское кафе, а питание плохое…

– Тебя это как ебёт?! Чё ты туда полезла, шмара, а?! Умная сильно?!

Он почти навис над ней, лицо его искажено злобой, глаза выкатившиеся, губы трясутся от ярости.

– Ну будешь по-умному отрабатывать все мои простои, – бухтит. – У меня, сука, корпоративы отменили, праздники, банкеты! Всё нахуй! Все после твоей статьи отвалили!

– Но…

– Заткнись! Бабки все обратно требуют! А с чего мне отдавать, а?! Ты этим и займёшься. Ты у меня всё вернёшь, мразь. Круглосуточные смены на коленях отрабатывать будешь.

Сука.

Внутри всё зудит. Не потому, что девчонку жаль. Просто такие уёбки как Лавлов вызывают отвращением.

Бизнесом не управляют, просрочку по кафе гонят, а как жареным запахло – сразу ищут крайнего.

И крайня у него всегда девочка, хрупкая, беспомощная.

Но это не моё дело.

Глухо выдыхаю сквозь зубы, затягиваюсь резко, до першения в горле. Не моё, блядь.

Зачем вообще в эту телегу полез? Отпустил же. С глаз убрал.

А теперь слежу за её приключениями. Жжёт внутри. Вены сводит.

Тушу сигарету, давлю её до фильтра, чтобы треснул пластик. Грудь будто забетонировали. Давит.

В дверь стучат, приоткрывается. Заглядывает Егор, с ухмылкой на пол-лица:

– Там походу твою проблему заберут. Всё решилось как нельзя лучше. Не лезем же?

Не отвечаю. Смотрю на монитор. На то, как девка сжалась ещё сильнее, как ладошкой обхватила живот.

– Или поедем? – хмыкает Егор, лениво опершись плечом о дверной косяк.

Проницательный, сука. Всегда раньше времени чует, когда меня начинает колбасить.

Я молчу. В глазах темнеет. На языке – вкус злости. Висит где-то на дёснах, металлический, как ржавчина от ствола.

Не мои проблемы.

Девка – просто обуза. Шумный хвост. Пиздецовый случай, к которому меня жизнь не готовила.

Моя дорога – товар, расчёт, контроль. Не бабьё спасать.

А внутри – свербит. Скребёт. Скре-е-ебёт, сука.

И вот бы мне взять и захлопнуть ноут. Захлопнуть – и всё. Погасить картинку, забыть, закурить ещё одну, переключиться на документы.

У меня, блядь, дела. Люди. Деньги.

Я не святой. Не спасатель.

И уж точно не долбоёб, чтоб вписываться в чужой замес без интереса.

Но…

В динамиках раздаётся её писк.

Блядь, девочка.

Ты же за своё спасение во всех позах отрабатывать будешь.

– Поехали, – рявкаю, поднимаясь.

Глава 7

Лавлов вдавливает меня в стену. Прям всем своим пыхтящим, прокуренным телом. Его лоб блестит от пота, глаза налиты кровью.

Стена за спиной неровная, краска колется в лопатки. Страх в очередной раз скручивает нервы.

Катька… Зараза ты, Катька. Ты же сказала: «обычная статья». Ты клялась, что «ничего острого». А в итоге накатала такое, что я сейчас окажусь похороненной под просроченной курицей.

Я не дышу. Смотрю на Лавлова и не понимаю, почему он орёт. Я – вообще при чём? Я ж не написала ни слова лжи!

Но он орёт, будто это я лично выгребла его просрочку и разбросала по детским тарелкам.

Но ведь всё правда. Ну ведь правда же! Там реально был таракан, и не маленький, а такой, которого на поводке можно водить. А мясо? Оно реально синело!

Я же не виновата, что у него там антисанитария, а клиенты – дети!

Я чувствую, как кожа покрывается мурашками. Лавлов всё ближе, всё громче.

Я не знаю, что делать. Бежать – некуда. Кричать – страшно. Эти амбалы за ним стоят, как големы на подзарядке, только и ждут, когда можно будет подойти и взять меня под белы рученьки.

Вот если подумать… Ну и зачем я вообще домой просилась? Там, в подвале у Самойлова, было нормально.

Не шик, конечно, но жить можно. Охранники, кстати, были вежливые. Йогой вот собиралась заняться, коврик нашли бы.

А тут? Дверь с ноги, в квартиру ворвались, как на облаву, и вот я стою, прижатая к обоям, которые я сама клеила. Ноль уважения к чужому труду!

– Послушайте, – я сглатываю, пытаясь не заикаться. – Я ведь ничего такого не делала. Вы мне вообще благодарны должны быть!

– Благодарен?! – взрывается Лавлов. – Ты охерела в край, писака недоделанная.

Я моргаю. И правда не понимаю. В смысле «охерела»? Я же полезное дело сделала! Нашла, указала, написала. Спасла от отравлений, между прочим!

– Так вы же не знали, какой ужас у вас происходит в ресторане, – продолжаю я. – А я нашла! Помогла! Реабилитацию провела! Профилактику!

– Профилактику? Да у меня теперь свадьбы все отменены! Юбилеи! Детские утренники, блядь!

– Всё честно было! Вы поступали плохо! И про это рассказали! Что вы хотите от меня?

– А ты плохо статью накалякала. И будешь за это расплачиваться. Слышишь, писюлька журналистская? Отрабатывать будешь каждую просрочку!

– Я не понимаю, почему я должна...

– Потому что у меня убытки одни! Где бабки на компенсацию брать, а? Кто мне за сорванный корпоратив в хосписе платить будет, а?

– Так если вы аванс взяли… То денежки у вас должны были остаться. Или… Или куда вы их потратили?

Зря я это сказала. Очень зря. У него подёргивается глаз. Это явно не признак одобрения.

Морда у него краснеет пятнами, как будто сосуды не выдерживают давления. Веки нависают, губы растягиваются в уродливую линию.

Я сглатываю. Всё внутри скукоживается в комочек, пульсирует, вонзая острия в сердечко.

Что делать? Сказать, что я не буду писать про прикарманивание средств? Или уже не поможет?

Походу, у него конкретный предынфарктный синдром.

– Вам плохо? – спрашиваю с ноткой искреннего сочувствия. – Может… Эм… Помочь?

– Плохо? – переспрашивает он, и у него дрожит всё лицо. – Плохо? Плохо будет тебе, пизда мелкая.

Он сжимает мои плечи. Я взвизгиваю. У него пальцы короткие, толстые, но цепкие, как у бульдога. Как будто бы он не плечо хватает, а сухожилия вырывает.

Он дёргает меня за собой. Тащит. Срывает с места так резко, что я чуть не падаю, но он не даёт. Зажимает, не даёт ни повернуться, ни вырваться.

– Ай-ай! Больно! Да вы с ума сошли!

Грубый! Мерзкий! Господи, а я ещё на Самойлова жаловалась?! Да его люди, оказывается, нежные психологи на фоне этого урода!

Те, блин, меня по лестнице аккуратно вели. Даже дверь открыли, когда выходила! А этот – скот, кабан, птеродактиль в галстуке.

– Отпустите! Я пожалуюсь! – верещу.

– Пожалуйся, пожалуйся. Только кто тебя слушать будет? Ты уже своё отписала, теперь отработаешь, как положено!

Он вытаскивает меня из подъезда. Хватаю воздух, как золотая рыбка. Мне дышать тяжело. Сердце колотится. Плечо горит.

На лавочке сидит бабка, которая довольно хмыкает, наблюдая за моими предсмертными конвульсиями.

Вот же зараза! Так и не простила, что её ворона меня больше полюбила!

Резкий визг тормозов разрывает тишину. Я вздрагиваю, дёргаюсь всем телом. Бусики – три штуки, как из боевика – подруливают прямо к нам, заезжая на тротуар.

Двери раскрываются одновременно, с грохотом и лязгом. Оттуда вываливаются мужчины в масках. С автоматами. Движения отточенные. Быстрые.

Божечки, это Лавлов этих амбалов позвал? Боялся, что один не справится со мной?

Автоматы вверх, стрельба в воздух – БАХ-БАХ-БАХ! Я сжимаюсь, визжу, не понимаю: в кого стреляют и зачем.

– На землю! Руки за голову!

Боже. Они не за мной! Это не мне конец!

Они действуют чётко, быстро, будто репетировали. Люди Лавлова – эти два бугая, что тащили меня, – уже лежат.

Один с визгом уткнулся в асфальт, второй попытался рыпнуться – получил прикладом под дых. Лёг быстро.

Самого Лавлова тоже укладывают личиком в землю. Ну как… Пузо мешает лечь, но прижимают как могут.

Лавлов пыхтит, краснеет, орёт что-то про полномочия и прокуратуру. Я смотрю и не верю.

Ещё минуту назад он меня волок за плечо, а теперь валяется и упрашивает отпустить его.

Я то ли рыдать хочу, то ли визжать истерически от мысли, что меня сейчас отпустят.

В итоге – стою как вкопанная. Мужские крики, автоматные щелчки – и всё это на фоне моего собственного пульса, который шарашит по сосудам, будто у меня сейчас по всем артериям кровь вскипит.

Я делаю два шага назад. Потом ещё. Сейчас, пока все заняты, можно просто сбежать.

Отделаться от этих криминальных историй, завернуться дома в пледик и смотреть сериал.

Ещё шажок и…

– Стоять.

Я даже пискнуть не успеваю. Один из автоматчиков делает шаг ко мне и буквально подхватывает меня.

Ноги отрываются от земли, воздух свистит в ушах. Меня тянут в сторону бусика.

Третье похищение за сутки. Третье! Это перебор!

Я, конечно, девочка активная и многое успеваю, но не настолько же!

Меня аккуратно, но без сантиментов, заталкивают в фургон. Дверь захлопывается за мной с металлическим стуком, и я оказываюсь в четвёртом замкнутом пространстве за сутки.

Мне срочно нужна карта постоянного клиента. Типа: «Каждое десятое похищение – бесплатное!» Или купон на массаж. Или хотя бы бесплатный сеанс у психотерапевта.

Я на любой приз согласна, я не переборчивая.

Ну, в этот раз фургон хотя бы с местами. Уже прогресс. Я падаю на диванчик и только успеваю вздохнуть с облегчением – как рядом что-то шевелится.

Из меня вырывается короткий визг, когда я с резким движением поворачиваюсь.

Напротив меня сидит Самойлов.

– Ой… – я охаю, прижимая руку к груди. – Драсьте, господин… – кусаю язык, чтобы не выдать, что помню его фамилию. – Господин Мясник…

– Госп… Ебать, – он начинает громко смеяться. Без повода же! Ну зато смех у него красивенький. – Так ещё меня не называли. Но в принципе, неплохо. Привыкай.

– Называть вас Мясником?

– Господином.

Он улыбается. Так, что мороз по спине. Всё внутри сбивается, и я даже не хочу думать, какие мысли Самойлов гоняет в голове.

Там, очевидно, не чай с булочками.

Я дёргаюсь, прикрываю колени руками. Жар лезет под кожу. Что за позорище!

– Я ничего не говорила! – выпаливаю на автомате. – Честно! Никому не рассказала про склад. Даже маме. Тем более маме! Она и не спросила…

– Знаю, – отрезает мужчина коротко.

– А почему вы… Ну… Почему вы здесь? У вас какие-то проблемы с Лавловым, да?

– У меня проблемы с тобой, бельчонок. И их мы будем решать.

– Как? Какие?! Я же… Тихонько сидела! Сама, дома! Никуда не лезла…

– Тихонько проблемы на задницу нашла. Это я уже понял. Считай, я только что вписался за тебя. Спас от Лавлова.

Я хлопаю ресницами, не в силах понять сказанное. Самойлов ради меня приехал? Это он специально примчался, чтобы мне помочь?

Ох.

Я теряюсь, не зная как реагировать. У меня в груди взрываются бомбочки то с благодарностью, то с липкой паникой.

– Оу… – выдыхаю. – Ну я очень благодарна…

– Благодарность я натурой принимаю. И это будет нашим с тобой обменным курсом за мою помощь.

Я замираю. Меня будто обдало кипятком. И теперь кожа покрывается невидимыми, пульсирующими ожогами.

– Можешь не переживать, – усмехается Самойлов. – Всё по взаимному согласию.

– Ой, так я не…

– Ты согласна. Я за тебя уже всё решил.

У меня отвисает челюсть. Кровь отливает от лица, перед глазами плывёт белёсая муть.

Жар ударяет резко, точно в шейный отдел. Потом расползается по телу, цепляя каждую мышцу, как будто я вбила себе внутривенно адреналин в максимальной дозировке.

Симпато-адреналиновая система лупит в гонг тревоги, как барабанщик на фестивале – бешено, с подвыванием.

Я хватаю воздух ртом, но кислород словно не поступает. Слова не выходят. Я просто вжимаюсь глубже в кресло, как будто оно может телепортировать меня в безопасное измерение.

Он же пошутил, да? Ну, боже, ну явно же пошутил. Просто у него такой стиль. Ну, такой… Грубоватенький.

Ну не может этот симпатичный мужчина предлагать столь ужасные вещи.

– Эм, а может, по-другому договоримся? – я сглатываю. Ну, там… Я могу завтрак приготовить. Я готовлю очень хорошо! Вам понравится. Ну, как-то раз у бабушки козлик отравился, но он ел всё подряд! А так-то…

– Приготовь, – кивает Самойлов. – После качественного траха обожаю пожрать.

Глава 8. Самойлов

Глаза у девчонки – как у лани на обочине: смотрит, не моргает, ресницы пощёлкивают, губы приоткрыты, дыхание сбилось.

Даже шея краснеет, до самой ключицы. Интересно, дальше тоже идёт?

Я усмехаюсь, выработав для себя схему. На любой намёк про трах – она тут же захлопывается.

Фыркает, ресничками машет, но лишнего не базарит. Отличный подход, чтобы она не барахлила.

Ну и реагирует она вкусно. Губы выпячивает, кривится недовольно. А на лице – каждая эмоция чётко прописана.

Я закуриваю, не отводя от неё взгляда. Наблюдаю за тем, как девчонка пыхтит и явно не спешит моё предложение обдумывать.

Скорее – новую херь собирается в жизнь воплотить.

Именно поэтому ей не о чем переживать. Трахать её я не собираюсь. Ни сейчас, ни потом.

Проблемные бабы – это как неразорвавшийся заряд: пока рядом, не расслабишься. Сначала будут рыдать, потом захотят по душам поговорить, потом приползут с «а ты помнишь, как у нас было…»

А эта девчонка – пиздец проблемная. Прям вот смотришь на неё и чувствуешь: не жизнь, а театр абсурда с элементами суицида.

Сегодняшний день – лучший показатель. У нормальной девчонки за год такого трэша не наберётся, как у этой за пару часов.

А она глазками хлопает, ресничками машет, «ой» своё протяжное выдыхает – и как будто невинная овечка.

У таких, сука, всегда всё не слава богу. Из одного пиздеца в другой перепрыгивают, как будто это батут.

Интуитивно чувствуется – вот прям нутром. В этих глазах всё написано: «спаси, защити, а потом будешь виноват во всём».

А мне это надо? Нет, я найду кого трахнуть. Сговорчивую и без лишней мишуры, чётко и быстро.

Так что Яна может за свою честь не переживать.

Смотреть – можно. Смотреть – приятно. Остальное – нет.

– Может всё-таки омлетик? – лепечет она.

– Ага, и минетик, – хмыкаю, затягиваюсь.

Девчонку будто током бьёт. Щёки алые, уши горят, взгляд сразу вниз, плечи поджала, спинка кресла теперь её лучший друг.

Смущается она красиво. Не так, как эти дешёвые куклы, что губы накачали и потом строят из себя невинность.

У этой всё настоящее. Щёчки заливает, пальцы мнут край майки, дыхание сбивается.

И вот теперь сидит, молчит. Не дёргается, не вертится, не ищет глазами выход. А это мне и надо. Тишина. Можно подумать.

Потому что, если честно, я когда впрягался – не продумывал на перёд. Просто бесанула вся эта ситуация.

Гандон этот Лавлов, пузо своё вперёд выпятил и быкует на девчонку, будто она ему полжизни задолжала. А ведь не она в ресторане просрочку впаривала. Не она родителям втирала про праздник, на котором дети харчами давились.

Она, наоборот, всё по факту написала. Честно. Грязно, возможно, без реверансов – но по делу.

Я таких, как Лавлов, нутром чую. Он бы её не просто попугал. Он бы надавил. Прессовал бы морально, а если б не помогло – передал бы кому пострашнее.

Девчонку бы затаскали и потрёпанной домой вернули. Если было бы кого возвращать.

Не жалею, что впрягся. Не хорошо это, когда девчонки под раздачу попадают.

Вопрос в том, что теперь с ней делать. Просто отпустить – не вариант. Опять куда-то влезет.

– А может… – лепечет она.

Я только бровь приподнимаю. Она тут же захлопывается. Мордашку строит, будто ни при чём. Глазки невинные.

Прищур – хитрый, лисий. А ёрзает, как бельчонок на подогреве. Ей бы рыжей быть – пошло бы к характеру.

Но главное – поддаётся дрессировке. Вот что ценно. Не с первого, конечно, раза, но доходит.

Понимает, когда надо замолчать. Уже даже не обязательно угрожать, взгляда хватает.

С этим можно работать.

– Что умеешь? – выдыхаю в сторону дым.

– Эм… Ничего! – подпрыгивает она. – Вообще ничего! Я это… Обет безсексия дала! Ноль в умениях. Это… Бывшему член там сломала и…

– О нормальном спрашиваю.

– А, ну… Готов…

– Кроме готовки, блядь. Ещё раз впаришь – отправлю поваров обслуживать.

Фыркает. Губы скривила, руки на груди скрестила. И вся такая важная, будто хоть что-то здесь решает.

Хотя прекрасно оба понимаем, что её сломать легко. Пиздец какая хрупкая.

Кожа как молоко с мёдом, мягкая, чистая. Грудь не самая большая, но выразительная – через тонкую ткань видно, как соски напрягаются каждый раз, когда голос повышаю.

– Я на врача учусь, – лепечет она. – Но я не закончила. Мне нельзя ещё лечить! Эм… Ещё картины рисую. Неплохо. Хотите вас нарисую?! Только у меня носы странные, но…

– Обойдёмся, – бросаю.

– Ой! Я ещё английский знаю. Разговорный. Точнее – сериальный. И вот, с бабкиным вороном почти подружилась.

Я прикрываю глаза на секунду. Стряхиваю пепел. Зачем я в это влез?

Потому что не мог мимо пройти, видимо. Потому что у Лавлова уже пальцы на курке чесались.

Но и вписываться в чужие проблемы бесплатно – не мой стиль. Я не меценат, блядь. Подсобить – можно. Но если каждый начнёт меня на жалости катать – охуею.

Сначала слава спасителя, потом инфляция авторитета.

Так что нет.

Защищу. Сделаю как надо. Но и получу своё. Так, чтобы потом ни у кого вопросов не возникло.

– Значит, особых умений нет, – хмыкаю, глядя на неё поверх сигареты. – Походу, вернёмся к первому варианту.

– Вот знаете! – вздрагивает, лямка майки сползает, оголяя плечико. – Это уже домогательство! Принуждение к действиям сексуального характера. Наказывается лишением свободы до четырёх лет!

– О-па. В законах шаришь?

– Нет. Ну, в сериалах видела. Я много их смотрю. Очень. Я вообще универсальный источник информации! Могу быть вашей помощницей.

– Есть уже одна.

Морщусь. Сразу перед глазами эта моя помощница. Брал, чтоб перед одним недо-врагом цирк устроить.

А получилось как обычно.

Ещё один такой проёб мне не нужен.

– Ну тогда могу… – она закусывает губу. – Ой, а это что?!

Сука.

Самый тупорылый развод, что только видел. Из разряда «о, смотрите, в небе НЛО!».

Но, блядь, ведусь. Потому что глаза у неё распахнутые, красивые. И ресницы эти…

Сучка.

Я только на секунду отвожу взгляд – и она, как молния, ёбашит к двери. Дёргает ручку, выскакивает наружу.

Подскакиваю мгновенно за ней. Мозг ещё не сообразил, а тело уже пошло за ней. Инстинкт, блядь, поймать добычу.

Рывок, и выскакиваю за ней. Девчонка несётся вперёд, перепрыгивая через валяющихся мужиков Лавлова.

И тут начинается пиздец.

У одного из шавок Лавлова оказывается пушка. Резко поднимает, начиная шмалять.

– Ложись! – ору.

Мои уже реагируют. Выскакивают, открывают ответный огонь. Короткие очереди бьют воздух, вспарывают стены, искры из кирпича летят.

Я бегу вперёд. Чувствую, как в грудной клетке срабатывает старая дрянь – вшитый режим боевой собаки.

Девчонка пятится, спотыкается о бордюр. Хватаю её, разворачиваю, прижимаю к себе, прикрываю её своим корпусом.

– Не дёргайся! – рычу.

Пульсация в ушах – будто кто-то сверлит череп изнутри. Порох в носу, гарь.

Хлопки продолжаются. Девчонка вжимается в меня. Вся дрожит, сама на мне виснет.

Пацаны уже по позициям. Но в перестрелке бабам не место. У неё ни ствола, ни инстинкта.

Надо обезопасить. Убрать её из зоны. Потом – добить того уебана, что это начал.

Заталкиваю её за дверь в подъезд, прикрывая за бетонной стеной. Бегло осматриваю.

– Ой! – её лицо бледнеет, взгляд испуганно шарит по мне.

– Что? – рявкаю. – Ранили?

– Меня – нет.

Выдыхаю. Одной бедой меньше. Словно от сердца чуть отлепили кусок свинца. Хорошо.

С этим разобрались.

Морщусь, ощущая, как тянет в боку. Начинается жжение, сука, яркое, ядовитое. Тупое сперва, потом точечное, будто кто-то зажимает кожу плоскогубцами.

– А вот вас – ранили, – тихо добавляет она, смотрит на мой бок.

Знаю и так. Вдоль рёбер будто плетью прошлись. Нерв тянет. Глубоко, зараза. Пахнет кровью, щиплет.

Ударная волна боли накрывает с задержкой. Каждое движение – как будто внутренности осколком чешут.

Бляха. Ну вот знал же, что с бедовой связываться нельзя.

Глава 9

Кровь расползается по его боку. Она сочится сквозь ткань, прокатывается каплями вниз, и мне становится дурно. Всё вокруг сужается до его раны.

В голове звон, а мир наливается красным.

– Мамочки… – вырывается сдавленно. – Что делать? Что делать?!

Меня бросает в дрожь. Воздух не входит в грудную клетку, словно где-то перекрыли клапан.

Этот огромный, грубый, угрожающе спокойный Самойлов, сейчас бледнеет на глазах.

Он держится за стену. Упёрся ладонью в бетон рядом с моим лицом. Его другая рука – на боку. Та самая, что вся в крови.

У меня паника. Не контролируемая, неуправляемая. Такая, что хочется свернуться клубком и исчезнуть, но я – не могу.

– Вам надо в больничку, – шепчу.

Я всматриваюсь в его лицо. Оно сереет. Губы бледнеют. Давление падает, точно. Пульс учащённый – вижу, как под кожей дёргается артерия.

И в этот момент раздаётся ещё один выстрел. Резкий, оглушающий. Я дёргаюсь всем телом, всхлипываю, и прежде чем успеваю осознать, прижимаюсь к Самойлову.

Инстинктивно. Лбом в его грудь. Руки сжимаются на его футболке. Он – как живая стена. Горячий, злой, тяжело дышащий, и всё равно – он будто надёжный. Он закрывает собой, держит, и я слышу, как он выдыхает сквозь зубы.

Моя ладонь касается его спины, и я чувствую, как он напрягается. Дёргается, но не отталкивает. А я будто прилипла.

Словно именно здесь, рядом с ним, в этом закутке – единственное безопасное место на земле.

Мужчина морщится. Губы сжимаются в тонкую жёсткую линию. Я рефлекторно ойкаю, понимая, что задела его рану.

– Простите…

Он втягивает воздух сквозь зубы. Резко, с шипением. Его лицо на секунду искажается, становится чужим.

Раздаётся очередной пронзительный бах. Звонкий выстрел, который отдаёт глухим эхом в стенах подъезда.

Я вздрагиваю, вскакиваю почти на носочки, вжимаюсь в него всем телом, носом в его ключицу. Пахнет табаком и кровью.

– Пока стреляют – накрылась моя больничка, – хрипло хмыкает он. – Походу не везёт мне сегодня, бельчонок.

Как?! Как он может быть таким беспечным? Его ранили, ему больно! А Самойлов словно ни капли не переживает.

И да, он прав. Я не могу его сейчас вытащить наружу. Там стреляют. Если сейчас открыть дверь, мы оба превратимся в дуршлаг. Но если не вытащить…

Что если он потеряет слишком много крови? У него ведь могло зацепить внутренние органы! Если пуля прошла под рёбрами – это может быть и печень, и селезёнка!

Или вообще кровеносный сосуд. И если он уже сейчас бледный…

– Господи, – выдыхаю. – Господи, что делать…

Я знаю, что надо остановить кровь. Прижать. Обработать. Но чем?! У меня же даже аптечки нет! Я же даже не проходила полноценную практику в хирургии!

Зрение расплывается. Мелькают картинки из учебника – схемы, алгоритмы, протоколы. Но это всё теория. А передо мной – настоящий человек.

Паника сдавливает виски. Страх перемешивается с отчаянием. Но я должна что-то сделать. Не могу просто стоять и смотреть, как он истекает кровью.

– Давайте ко мне пойдём, – вырывается из меня, прежде чем успеваю подумать. – Идём-идём!

Я почти подпрыгиваю, перехватывая его за предплечье – горячая кожа под пальцами, плотная, тёплая, будто натянутая на вулкан.

Он морщится, но не отталкивает. А я тяну его за собой, будто таскать крупных хищников – мой утренний квест.

Дома хоть аптечка есть. Какой-никакой шанс. И нужно добраться до неё как можно быстрее.

Вдруг он сейчас упадёт прямо тут? А я потом по всему подъезду бегать буду, уговаривать его встать?

Дяденька Мясник, пожалуйста, не умирайте, у меня дома ещё и блинчики есть!

Да и называть его дяденькой не очень удобно… Он не так сильно старше меня. Может, тридцать ему…

– Пошли, – повторяю увереннее. – Я вас спасу!

Он хмыкает. Недовольно. Но идёт. Не сопротивляется. Я затаскиваю его в лифт, нажимаю нужную кнопку.

А после подныриваю под его руку, цепко закидывая её себе на плечо. Прижимаюсь к его здоровому боку.

– Я держу, – шепчу, даже не глядя на него. – Обопритесь на меня, ладно? Нельзя терять силы сейчас, иначе потом здесь и останетесь. Будете по этажам кататься, пока стрельба не закончится.

– Я в норме, – хмыкает он. Тепло от его тела обдаёт сбоку, но он сразу отстраняется, будто я заразная.

– Нет, не в норме! Вы просто сейчас не поняли. У вас шок. Организм в панике и врубает адреналиновый режим. А потом как отпустит – хлоп! – и вы в обморок. А ещё может начаться внутреннее кровотечение, которое не проявляется сразу. Понимаете? Вы сейчас держитесь только на злости и упрямстве. А это, между прочим, не медицинские показатели!

Я слышу, как он снова хочет что-то сказать, но нет. Не дам. Не хватало, чтобы меня перебивали, когда я спасаю человеку жизнь.

– Так. Всё. Молчим, – приказываю строго. – Я вас держу. Вы – пациент. Пациент с врачом не спорит. Особенно если не хочет получить огромный укол в очень пикантное место.

Я снова прижимаюсь к нему, закидываю его руку себе на плечо. Он тяжёлый, как шкаф, горячий – будто рядом не человек, а батарея.

Его запах обволакивает рецепторы, впитываясь в кожу. Горький, с металлическим привкусом крови, сигаретами и чем-то тёплым, мужским.

Держу его изо всех сил, чуть пошатываюсь под весом, но не сдаюсь. Мышцы ноют, но я не отпускаю.

Он поворачивает ко мне голову – и смотрит с таким… Ахером? Да. Это прям он, родненький.

Брови сдвинуты, челюсть сжата, скулы острые, напряжённые. А губы чуть дёрнулись в сторону, как у волка, которому на лапу наступили.

И глаза прищурены. Он не просто недоволен – он на грани от того, чтобы рявкнуть.

Скалится…

Ой, это наверное ему больно! Бедненький!

Я подхожу к двери, держась за Самойлова, как за последнюю опору в этом сумасшедшем мире.

Дверь выбита, торчит щепками. Я спотыкаюсь, зацепляюсь за край, почти лечу вперёд, но…

Жар. Плоть. Сила.

Самойлов резко хватает меня. Пальцы вонзаются в талию, глубоко, точно и бесповоротно. Я даже дёрнуться не успеваю.

Меня тормозят, ставят на ноги, придерживают.

– Спасибо, – бормочу, чувствуя, как по спине бегут нестерпимо горячие мурашки.

– И кто кого спасает? – бурчит он, закатывая глаза.

– А у нас взаимовыгодное сотрудничество. И вообще, не бурчите, раз уж я буду вас лечить. У нас такие в больничке условия!

– Пиздец у тебя хуёвая больница.

– Могу под пулями бросить!

Фыркаю, делая вид, что очень страшная и злая. Ужас-ужасная. Он не особо пугается, конечно. Понимает, что я добренькая.

К тому же тащить его тушку обратно – не самая лёгкая задача. Реально ощущение, что одна его рука – это я целиком.

Но есть чуечка, что Самойлов шёл сам, а я только грелась о его бок. Но эти мысли я гоню подальше.

Я помогла ему! Я спасительница!

Завожу его в спальню. Киваю на кровать, прося лечь. Самойлов не спорит, заваливаясь. Кровать жалобно скрипит под его весом. Ещё чуть-чуть – и развалится.

– Не двигайтесь. Я сейчас, быстро!

Разворачиваюсь на пятках и бегу на кухню за аптечкой. Квартира у меня маленькая, но кажется, будто я преодолеваю марафон с препятствиями.

Стараюсь не думать, что бабка у которой я квартиру снимаю, меня точно выгонит.

Дверь выбили одни громили, этот – кровать развалит. Я скоро в окружении щепок жить буду. Или под мостом с жабками.

Я хватаю коробочку с медикаментами, будто это не аптечка, а святая реликвия.

Возвращаюсь бегом в комнату, резко замирая на пороге. Кожу пронзает ледяным страхом.

Самойлов неподвижно лежит на кровати. Он… Не дышит?!

У меня всё внутри сжимается. В грудной клетке будто вакуум – ни воздуха, ни звука. Висит только один вопрос, мерзкой занозой свербящий в черепушке.

Он умер?!

Этот громила решил умереть на моей кроватке, а меня за это ещё и посадят!

Глава 10

Самойлов не шевелится. Вот ни капельки!

Меня окатывает волна ледяного ужаса. Если он умер, что делать? В полицию звонить? Или сначала скорую? А если они решат, что это я?

Мамочки, меня же посадят. Я не хочу в тюрьму! У меня даже нормальной пижамы для этого нет!

Пульс. Пульс, дура! Проверь пульс!

Я подступаю ближе. Осторожно. Медленно. У меня язык прилип к нёбу, ладони вспотели. Колени подгибаются, но я приближаюсь.

И замечаю – грудная клетка всё-таки поднимается. Медленно. Еле-еле. Но… Он дышит!

– Мамочки… – я чуть не сажусь на попу от облегчения. – Живой…

Я опускаюсь на колени рядом с кроватью, вытаскиваю аптечку. В голове – полный кавардак, мысли скачут, как на адреналине. Но руки работают.

Спасибо, проклятый мед. Что-то во мне переключается – автоматом. Адреналин – он как на экзамене: голова гудит, сердце колотится, а ты шпаришь ответ, потому что выхода нет.

Я сжимаю в пальцах ножницы. Аккуратно – через край – начинаю разрезать рубашку. Не дёргаю, не рву.

Рубашка идёт медленно, но поддаётся. Под лезвием проступает кожа – горячая, загорелая, подрагивающая от спазмов. И тёмное пятно рядом с раной.

Голова трещит. Мысли бегают по кругу, как белки в колесе. Жгут? Нет, не сейчас же? Так, а как правильно рану очищать? А нужно…

Боже, меня штырит так сильно, подбрасывая на волнах паники, что я сейчас собственное имя забуду.

Я зажмуриваюсь. Потом глубоко вдыхаю. И – поехали. Я справлюсь. Надо справиться. Иначе он тут окочурится, а меня потом по уголовке посадят.

Ну, если меня Лавлов не пристрелит.

У меня, в принципе, такой широкий спектр вариантов, аж не знаю, что мне нравится больше.

– Что за нравы, – хрипит Самойлов. – Только отключился, а меня уже лапают. Хотя бы ужином угостила перед тем, как сверху заскакивать.

– Я осматриваю рану! – огрызаюсь, задыхаясь от возмущения.

– Всегда говорил, что у молодёжи хреновый сленг. В наше время отсос так и называли.

Я закатываю глаза так сильно, что они почти не возвращаются обратно. Всё. Всё!

Самойлов невыносим. Абсолютно, бесповоротно, хронически.

Взрослый мужик. С брутальным лицом, которое в любой другой ситуации, возможно, даже показалось бы мне красивым.

А такой раздражающий!

Как он смеет шутить, когда у него дыра в боку?! Я тут пытаюсь не накосячить и не усугубить ситуацию! У меня тут медучебник прокручивается в голове на скорости три страницы в секунду, я дышу через раз, а он – хи-хи, ха-ха.

Придурок!

Это как спасать утопающего, который при этом ещё и комментирует твою грудь. Приятно? Нет. Удобно? Тоже нет. Надо?

Ну, вообще-то, да, потому что, если я его сейчас не зашью, этот шутник может закончить вечер в морге.

В груди жар, в голове – туман, руки дрожат от напряжения, а внутри всё сводит от злости.

Да, я знала, что у мужчин бывают странные приоритеты, особенно в состоянии стресса. Но, боже, не до такой же степени!

Он мог бы хотя бы попытаться быть благодарным. Или тихим. Или… Не знаю… МЁРТВЫМ, чтобы не доставать меня!

Ну ладно, насчёт мёртвым – это уже перебор. Немного. Но ведь правда: я тут из кожи вон лезу, пытаюсь быть взрослой, хладнокровной, собрать всю свою волю, знания, самообладание в один кулак, а он…

Он просто очередной типичный мужлан. С тем самым выражением лица: мол, я тут умираю, но если успею сказать тебе, как ты красиво на коленях смотришься – то умру счастливым.

Плевать ему, что у меня руки трясутся. Что я, вообще-то, до сих пор в шоке. Что я – вежливая, нормальная девочка, которая к такому вообще не готова!

Но нет. Главное – восполнить свои потребности. Получить удовольствие. Хоть от слов, раз уж не дали другого.

– Лежи и не двигайся, – цежу сквозь зубы, злобно глядя на мужчину, который по какой-то непонятной причине считает, что рана в боку – повод для флирта. – Иначе я… Я БДСМ начну практиковать! Кляп найду для тебя и ножом в рану тыкать начну, понял?!

Он хрипло смеётся. Его смех расползается по комнате мягкими толчками. И на долю секунды, вот самую крошечную, кажется, что он не опасный. А просто красивый.

И лицо у него меняется. Мышцы расслабляются, складка между бровей расправляется, и скулы становятся не такими острыми.

Он будто оживает. А когда грудная клетка начинает двигаться чаще от смеха, у меня под пальцами напрягается кожа.

– Тыкаю обычно я, – хмыкает он, не открывая глаз. – Но если уж ты так хочешь кляп… Могу другим тебе рот занять.

– А давай договоримся? – выдыхаю с усилием. – Вот прям договоримся. Ты сейчас запоминаешь все вот эти свои отвратительные фразочки. Копишь их. Как боезапас. И потом, когда уже не будешь истекать кровью, тогда и вывалишь. А пока просто помолчи, а?

Я пылаю. У меня внутри электрические импульсы и желание кого-то сжечь. Если он ещё хоть слово скажет, я либо в обморок упаду, либо придушу его любимой подушечкой.

– Я тут в шаге от того, чтобы сознание потерять, понимаешь? – бубню уже тише. – И если ты продолжишь, то это закончится не медицинской помощью, а криминальной хроникой.

Он усмехается. Не сказать чтобы выглядел впечатлённым. Но, о чудо, замолкает. А я пользуюсь моментом.

Действую, как учили. Открытый доступ к повреждённому участку. Очищаю область от грубых волокон ткани, вытираю кровь.

Вот бы сейчас лекторшу мою сюда. Пусть она посмотрит, как её студенты выживают в полевых условиях.

А говорила, что я кого-то точно угроблю. Подумаешь, разок диагноз перепутала!

Обработка по краю – хлоргексидином. Он щиплет. Мужчина дёргается. Рефлекторно. Это хорошо. Значит, в сознании.

Вижу, как кровотечение пока что венозное, струйного выхода нет, пульсации не видно. Значит, артерию не задело.

Уже хорошо. Но что с раной? По касательной же, да? Просто царапина?!

Голова гудит. Мысли скачут. Я трясусь. Меня бросает то в жар, то в озноб. Всё плывёт. Перед глазами будто рябь.

Но руки работают.

Я упираюсь ладонью ему в живот, пытаясь найти точку опоры. Плотная кожа под пальцами – горячая, а под ней перекатываются тяжёлые, тугие мышцы.

Словно камень под тонкой натянутой кожей. Канаты пресса не просто ощущаются – ими будто под пальцами можно резьбу вырезать.

Не мужчина, а анатомический стенд с глянцем. Тёплым, плотным, пугающе живым.

И в этом тепло – что-то странное. Как будто от него электричество в меня уходит. Под пальцами покалывает, в груди становится тесно, живот начинает тянуть куда-то внутрь.

Не знаю, что это. Но мне срочно нужно перестать об этом думать!

– Ты не так всё делаешь, – цокает он.

– Ох, – я замираю, отвожу взгляд от раны и смотрю ему в лицо. – Ты… Ты знаешь медицину лучше? Знаешь как надо?

– В анатомии точно шарю. Ладошкой не там водить надо. А пониже.

Я рычу сквозь зубы, чуть ли не вою от стыда и злости одновременно. Да чтоб тебя, Самойлов!

Я глубоко вдыхаю, пытаясь собрать волю в кулак. Дышу. Вспоминаю то, чему учили.

Рана всё же слишком глубокая – касательная, судя по входному отверстию. Но сосуды задеты, кровопотеря меня пугает.

Я бормочу вслух всё, что делаю, чтобы успокоиться. Словно голос со стороны, подсказывающий.

Паника внутри ходит кругами, стучит кулаками по груди, дышит мне в уши, напоминая, что я не хирург и не врач, а всего лишь студентка.

Я вспоминаю всё, что учили. Анализирую, выдыхаю. Понимаю, что рана поддаётся склеиванию. Не идеально, но при должной обработке и контроле – возможно.

Я подхватываю аптечку, роюсь в ней лихорадочно. Есть! Медицинский клей!

Купила месяц назад после того, как написала статью для подруги. Вот и спустила все деньги на аптечку.

И что? Придётся потратить всё на этого нахала.

– Сейчас чуть щипать будет, – предупреждаю тихо, глядя на рану.

Тишина.

Я поднимаю взгляд. Он не отвечает. Лицо бледное, неподвижное. Веки опущены.

– Эй? – тяну я, чуть трогая его за плечо.

Ноль реакции.

Он отключился?! Или просто заснул?! Или… Или…

Может, это вообще финт какой-то? Он ждёт, пока я расслаблюсь, чтобы потом наброситься?

Но нет, кажется, он не двигается. Очень надеюсь, что спит! Да даже если и выжидает – пусть.

Стиснув зубы, я начинаю аккуратно обрабатывать рану. Всё внутри сводит от ощущений.

Пульсирует болью даже у меня в голове. А каково ему? Не представляю. Но он даже не пошевелился. Либо у него болевой порог как у слона, либо уже отключился по-настоящему.

Проклятие. Ему бы нормальный стационар, а не моя комнатка с кроватью с барахолки.

Наношу клей вдоль края раны. Он стекает густо, вязко. Жду секунду, прижимаю края.

Кожа слипается, и я даже немного воодушевляюсь. Получилось.

Ещё чуть-чуть, и я не просто испуганная студентка, а самая настоящая героиня дня.

Я выдыхаю. Закончила. У меня дрожат руки так, будто я только что током себя оживляла.

Всё внутри скручено в клубок, ком в горле пульсирует. Я поднимаюсь на ноги и пошатываюсь.

Тело отказывает, принадлежит другой девушке. Не ощущаю себя собой. Словно через мясорубку меня пропустили.

Щёки горят, руки трясутся, желудок крутит, но…

Словно невидимый груз падает с плеч. Груз, о котором я даже не подозревала, но теперь получается сделать глубокий вдох. Расслабиться.

Потому что я понимаю, что за окном – тишина. Ни стрельбы, ни криков.

Всё закончилось. И Самойлов может спокойно поехать в больницу!

Только он всё ещё не двигается. Ни одной пошлой шуточки или угрозы! О Господи, а вдруг я что-то не так сделала?

– Эй, – шепчу и сжимаю его плечо. – Пациент мой пошливый, просыпайся. Время выписки. Кыш.

Ноль реакции.

Серьёзно?

– Ты обязан очнуться хотя бы из уважения к моей будущей медицинской лицензии.

Он не шевелится. Не хмыкает. Не ругается.

Я хватаю его за руку, нащупываю пульс. Подушечки пальцев дрожат. Считаю про себя. Раз. Два. Три…

Пульс ровный. Ритмичный.

Он серьёзно просто вырубился и заснул, пока я лечила его?!

Я сую ладонь ему под подбородок, поднимаю лицо.

– Ну проснись, бандит! Ну хоть глаз приоткрой!

Он только хмыкает сквозь сон, но явно не планирует мою просьбу выполнять.

Блин. И что мне с этим бандитом теперь делать?

Глава 11

Я завариваю себе чай, устраиваюсь на шатающемся стуле. Меня будто выгрузили из барабана стиральной машины после отжима – давно так плохо себя не чувствовала.

Недовольно косясь на выбитую входную дверь, я делаю вид, что всё в порядке.

Ну подумаешь, дверь в хлам, замок выбит, петель нет. Концептуально. Такая открытая планировка: заходи кто хочешь, бери что хочешь, убивай кого хочешь.

Сквозняк вольготно разгуливает по квартире, прохладой гуляет по моей распаренной после душа коже.

Я сжимаю чашку двумя руками, пытаюсь согреться. Делаю глоток ромашкового чая, наслаждаясь горьковатым послевкусием.

Я откидываюсь на спинку стула и вглядываюсь в пустоту перед собой. Ну и что дальше?

Огромный, бандитский, жгуче-невыносимый Самойлов – вырубился у меня в спальне.

Не понимаю, как очутилась в этой точке.

Я просто шла со смены. У меня было полтора пункта в плане: чай и доработать статью по редким симптомам синдрома.

Ну хорошо, ещё материал для статьи найти. Где, скажите мне, в этом пункте был – «спасти криминального красавчика от кровопотери и отмывать его пресс от крови в домашней обстановке»?

Где?!

И что мне теперь делать? Куда идти? Кому звонить?

Я подскакиваю, едва звук шагов разрезает тишину. Адреналин в меня втекает мгновенно, как шприц в вену.

В дверях появляется мужчина. Крупный. Морда кирпичом, взгляд как у охотничьей собаки – выверяет цель.

Я моргаю, силясь понять – где-то я его уже видела. На складе? Или это был другой? У них у всех одна комплектация.

– Где он? – цедит он, даже не утруждая себя приветствием.

– Эм… А вы кто? – я сглатываю. – У нас тут это… Посещение по списку и… Эй!

Он проходит мимо меня, не реагируя. Просто идёт прямо в спальню. Без разрешения. Без малейшей доли уважения к тому, что это, вообще-то, моя съёмная квартира!

Я поднимаюсь, готовая рвануть за ним, оттащить, сказать всё, что думаю – но ноги сдаются.

Я сажусь обратно. Медленно, как будто воздух стал густым и сжимает меня сверху. Плечи опускаются. Всё. Хватит.

Если сейчас Самойлова заберут – пусть. Я не против. Пусть уходит со своими знакомыми. Только бы всё это закончилось.

Моё тело будто осыпается. С каждым вдохом – пустота. С каждой мыслью – тишина. Усталость разливается по мышцам тягучей мазью. Плечи гудят.

Я хочу, чтобы всё закончилось. Просто закончилось. Без криков, стрельбы, крови и мужиков, которым вечно что-то надо.

Я хочу выключить свет, натянуть одеяло на голову и исчезнуть часов на пятнадцать.

Мужчина появляется спустя минут пять. Просто выходит из спальни, проходит мимо меня и так же молча направляется к выходу.

– Простите… – бормочу, не веря в происходящее. – А… А Самойлов?!

Он не отвечает. Даже голову не поворачивает. Просто исчезает за выбитой дверью.

– Эй! – вскакиваю на ноги, едва не опрокидывая чашку. – У нас тут акция! Уходишь – забери и друга! Это закон!

Никакой реакции. Даже плечами не повёл. Как будто я не человек, а муха где-то в углу жужжит.

Прекрасно. Просто идеально. Один глухой, второй – раненый мясник.

Господи, я же не железная! Глаза слипаются. Словно кто-то капает клей прямо на веки. Тело ломит.

И в этот момент снова слышу шаги. И снова он. Тот же мужчина. Возвращается. Только теперь – не один.

– Эй! – вскакиваю. – Нет, не пущу! Хватит, а? Вы своего друга забрать должны, а не других мужчин ко мне приводить. У меня не ночлежка по пропускам!

Почти подпрыгиваю, перехватывая взглядом новую партию амбалов, которая уже ввалилась в мою квартиру, как будто я тут хостел открыла.

– Это врач, – отрезает тот, первый, самый наглый. – Осмотрит его.

На автомате киваю, отходя подальше. Отлично. Чем быстрее они его отсюда вынесут, тем лучше мне.

Лимит моих добрых поступков исчерпан. Предел сочувствия достигнут.

Я возвращаюсь на свой стульчик. Завариваю новую порцию чая. Череда чая и эмоциональных провалов – мой новый способ выживания.

Грохот в подъезде. Я подскакиваю – опять?!

Вваливаются ещё трое. Да что ж вы делаете со мной, люди в чёрном? Я вам что, медпункт на передовой?

Или ночлежка для криминального элемента?!

– А у нас что, акция какая-то? – я вскидываю руки. – Мужики в подарок к раненому? По одному в час?!

Они молча заносят огромную коробку. Я прищуриваюсь:

– Это что, гроб?!

– Дверь, – невозмутимо роняет один из них. – Починить сказали.

– А, ну тогда ладно.

Сил спорить нет. Сил говорить нет. Даже моргать тяжело. Я даже не реагирую, когда слышу, как парни сверлят, прикручивают, матерятся под нос.

Я смотрю на них, будто сквозь воду. Тело на грани отключки. Нервная система пошла в аут. Серотонин с кортизолом подрались, и оба решили, что лучше лечь спать.

Я в себя ещё не пришла, а они уже прикрутили новую дверь. Страшно даже подумать, сколько это стоит.

Хотя, может, есть в спасении жизни свои бонусы? Дверь, например. Пожалуй, за сегодня я заслужила, чтобы меня хотя бы не ограбили.

Я не знаю, сколько времени прошло. Может, полчаса. Может, вечность. Я сижу, прислонившись к стене.

Я почти отключаюсь, проваливаюсь в дремоту, как вдруг хлопает дверь моей спальни.

Я вздрагиваю, чуть не роняя кружку. На пороге появляется тот самый мужчина – врач.

– Хорошая работа, – говорит он мне, затормозив. – Хорошо всё сделала.

Я застыла. Только потом замечаю, что улыбаюсь. Смущённо, глупо. Тепло от его слов расползается по коже, щиплет под рёбрами.

Будто кто-то капнул немного солнца в мою тьму.

– Спасибо, – выдыхаю я.

Врач уходит, и вскоре за ним из спальни выходит тот наглый мужчина, который даже не представился!

– Ну? – спрашиваю с надеждой. – Вы его сейчас заберёте?

– Нет.

– Как это – нет?!

– Вот так. Демид останется здесь. Его нельзя сейчас перевозить.

– Можно. У него не критическое состояние. Ему в больницу надо! Да хотя бы капельницу поставить, восстановить объём циркулирующей крови, наблюдение организовать…

– Это врач уже сделал, – перебивает нахал. – А теперь слушай. В больнице его будут ждать. Слишком много народу про его рану уже знает. Как только появится в стационаре – сразу сольют. Его там просто убьют, поняла? А тут он хотя бы дожить шанс имеет. Шаришь?

Меня передёргивает. Я ахаю, отступаю на шаг. Внутри всё сжимается, словно желудок в кулак свернули.

Умереть? Его могут убить?

Я не должна переживать. Не должна. Но что-то в груди ёкает. Как будто провод натянули, и теперь тянет, тянет – к нему.

– Всё равно, – качаю головой, чувствуя, как скулы сводит. – Забирайте его! Я не буду за ним смотреть!

– Слушай сюда, – цедит он, мгновенно закипая. – Я предлагал Демиду тебя обколоть и в психушку спрятать. Чтобы не трепалась после склада. Но он тебя пожалел. Отпустил. Ещё и спас. И из-за тебя, считай, щас с дыркой в боку чилит.

– Но…

– А ты настолько неблагодарна, что его на смерть отправишь?

Я сглатываю. Всё внутри спуталось. Трясётся. В голове шум, звуки приглушены. Тянет в животе от страха.

Я не знаю, что ответить. Не знаю, как вообще на это реагировать. Он только что сказал…

Что Самойлов мог меня обколоть? Спрятать в психушку? То есть, он правда… Мог? И что, пожалел? Остановился? Почему?

Неужели он действительно не настолько отвратительный и жестокий?

И ведь действительно. Приехал, спас от Лавлова, ещё и во время стрельбы собой прикрывал…

В груди шевелится что-то странное. Похожее на благодарность. Сострадание вгрызается в кожу, не отпуская.

– Ладно, – выдыхаю. – Пусть останется. Но ненадолго!

Мужчина хмыкает, будто знал, что так будет.

А у меня внутри – ни капли уверенности. Тревожно. Пульс скачет, как будто на фоне аритмии.

Ох, надеюсь, я только что не совершила самую большую ошибку в своей жизни.

Хотя почему-то кажется, что ничем хорошим это не закончится.

Глава 12

Я смотрю на Самойлова, потом перевожу взгляд на несчастное креселко в углу. Снова смотрю на мужчину.

Зеваю. Да так, что, кажется, мозг решает уйти в режим «аварийного питания». Все процессы в теле отключаются на минутку.

Больше суток на ногах, адреналин схлынул, а организм в истерике. Нужно отдохнуть.

Но где, если единственное спальное место занял этот бугай?

Снова смотрю на Самойлова.

Ну… Если его чуточку подвинуть. Совсем немного. Он же не заметит, да? Он вот, вообще, дрыхнет как убитый. И просыпаться, судя по реакции на мои попытки, не намерен.

Если я с краешка устроюсь… На уголочке. Чтобы даже не соприкасаться. Тогда всё сработает?

Смотрю на него снова. Я не могу с ним спать! Это неправильно и чревато плохими последствиями.

Вдруг проснётся? И снова начнёт ко мне приставать? Я всё ещё не забыла его угрозы!

Но вдруг сработает обмен? Он меня от Лавлова спас, а я его от инфекции. Вдруг больше не станет приставать?!

Я поджимаю губы, делаю глубокий вдох – и осторожно, как в лаборатории, начинаю операцию «уголочек». Только бы не проснулся…

Я подхожу ближе, аккуратно упираясь коленкой в матрас рядом с мужчиной. В груди что-то ёкает.

Проклятое ёканье. Оно тёплое, горячее. Щекочет где-то под рёбрами. Щёки вспыхивают, кожа зудит от жара.

Это ведь просто кровать! Пространство! Ничего большего!

Мужчина лежит на спине. Один мускулистый, большой, с тем телом, которое способно убивать. Слишком громоздкий, чтобы его можно было игнорировать.

Он дышит глубоко. Ровно. Грудная клетка поднимается и опускается размеренно.

Ну точно. Егор – тот наглый тип, который притащил врача, и вспомнил о манерах – сказал, что Самойлову делали капельницу. Снотворное, вероятно, тоже вкололи.

Наверное. Такое «наверное», которое не даёт мне никакого покоя.

Я не спала так с мужчинами. Никогда. И тем более – не спала рядом с ТАКИМИ мужчинами.

Меня начинает потряхивать. Стыд сковывает мышцы. Диафрагма спазмируется от дыхания, и я сжимаю зубы, чтобы не заскулить.

Я заставляю себя перебраться через мужчину, иначе никогда не решусь. Придерживаю руку на его боку – там, где нет повязки. Осторожно, будто касаюсь шприца с адреналином. Переношу вес.

Замираю. Всё хорошо. Всё идёт по плану. Я почти оказалась на своей стороне кровати. Ещё чуть-чуть…

И тут две огромные ладони ложатся мне на бёдра. На ягодицы. С таким точным, выверенным движением, будто он давно этого ждал.

Я взвизгиваю.

В следующее же мгновение падаю прямо на него. Попкой – на пах. Руками – в грудь. Упор, как в старом фильме с плохой развязкой.

Ох, боже. Ох, жгучее пламя стыда! Оно расползается по щекам, шее, ушам. По всему телу, как удар током.

У меня кровь отливает от лица, чтобы мгновенно хлынуть в уши и обратно. Пульс зашкаливает.

– Вот теперь – точно пристаёшь, – хмыкает Самойлов, не открывая глаз. – Ну раз оседлала, то вперёд. В принципе…

– В принципе, вы можете не заканчивать эту фразу! И отпустить меня. Я… Я спать буду! Пожалуйста.

– Девки в моей постели не спят.

– Я… Ну, значит, хорошо, что постель моя! Прекратите. Или… Или я вам самооценку сломаю!

– Чего, бля?

– Ну, я устала. Попробуете со мной переспать… И я вырублюсь в процессе. А это страшный удар по мужскому самолюбию. Психологическая травма. До конца жизни потом не оправитесь.

Он ничего не отвечает. Только хрипло смеётся. Глухо, с надрывом. Словно это правда его забавляет.

Ладони исчезают с моей талии, и я, пользуясь моментом, быстро заваливаюсь в сторону. Вжимаюсь в стенку.

Кровать жалобно скрипит под моим весом. Закутываюсь в одеяло, как в щит. Всё внутри гудит.

Ощущение близости Самойлова не даёт полностью расслабиться. Опасный. Один вдох – и я чувствую его запах: не духи, а что-то кожаное, выкуренное, с примесью крови и чего-то совсем животного.

Сердце отбивает аритмию, будто кто-то дёргает его за нити. Меня смущает его близость. Настолько, что ладони мёрзнут, а щёки горят.

Что-то вздрагивает и пульсирует в солнечном сплетении. Может, это постстрессовая реакция?

Я отказываюсь об этом думать. Просто отказываюсь. Усталость сносит меня, как наркоз.

Веки тяжелеют, мышцы расслабляются, дыхание выравнивается. Я проваливаюсь в глубокий сон.

Снятся жёлтые огоньки, что-то ласковое. Я кручу головой, зарываюсь щекой в тепло, закидываю ногу. Что-то твёрдое. Но не холодное. Даже наоборот – горячее.

Очень. Удобненькое. Печка прямо. Прессованная такая. И обнимать её жутко удобно.

Я прижимаюсь ближе, млею. Ох, как хорошо.

И вдруг…

Ой!

Я вздрагиваю, понимая, что у моей печки оказалась чугунная труба. Длинная такая, толстая.

Я распахиваю глаза, понимая, ВО ЧТО упёрлась. Едва не тёрлась о стояк мужчины!

Моё лицо вспыхивает. Я отшатываюсь, больно бьюсь локтем в стену. Едва не взвизгиваю, но держусь.

Я только что лежала на Самойлове! Плотно так. В обнимочку. И не просто лежала. Я, мать его, устраивалась на его эрегированном члене!

Я провожу ладонью по лицу, чувствуя, как горит кожа. Щёки пылают, мой организм просто пытается сжечь меня за позор.

Медленно поворачиваю голову. Самойлов спит. Мощное тело расслаблено, грудная клетка поднимается ровно, без стонов и рывков.

Я аккуратно подтягиваю колени, смещаюсь чуть в сторону. Если я сейчас просто скользну…

Да, да, я смогу сползти. Осторожно. Осторожнее. Главное – не задеть его снова.

Перешагиваю. Почти. Только его член опять напоминает о себе. Торчит, как памятник моей психотравме.

Я замираю. Молюсь всем богам, чтобы он не пошевелился. Не вдохнул громче. Потому что, если он снова положит руку на мою задницу – я больше не выдержу.

Я рвану на улицу и буду там спать. На асфальте. С бездомными котами.

Но он не двигается. И я спасаюсь. Соскакиваю с кровати. Пол слегка холодный под босыми ступнями, пока я бегу на кухню.

Варю себе кофе, стараясь прийти в себя. За окном уже светает. Я так долго проспала?!

Я быстро пишу сообщение на работу, что у меня отравление и грипп, и ещё парочку диагнозов.

Мне нужно отпроситься. Как я тут Самойлова брошу? Да, мне хочется от него сбежать!

Но не могу же я просто так его оставить? А если у него осложнение начнётся?!

Кофе горчит. Даже с сахаром – горчит. Хотя, скорее, это не вкус такой, а состояние.

Горький привкус ночи, бессонницы, выбитой двери, чугунных труб и торчащей горы наглости, распластавшейся у меня в кровати.

Но я всё равно пью. Маленькими глотками. Чтобы хоть как-то разбудить организм и вернуть в строй.

Сейчас мне нужно собрать себя в кучу и проверить рану. Поменять повязку. Убедиться, что с ним всё в порядке.

Возвращаюсь в спальню. Самойлов лежит так же, как и раньше. Волосы растрёпаны, лоб влажный.

Я прикусываю щеку изнутри, стараясь не думать, насколько он… Красивый. В своей грубой, хищной, звериной дикости – пугающе притягательный.

И это бесит.

Я опускаюсь рядом. Мои пальцы чуть дрожат, когда я приподнимаю край одеяла. Он почти не двигается.

Я аккуратно прикасаюсь к повязке, оцениваю, нет ли просочившейся крови. Нет. Всё чисто. Проклейка держится.

Нахожу в себе силы вздохнуть с облегчением. Меняю повязку на новую, убеждаюсь, что всё прекрасно.

Но внутри всё равно дрожит. Потому что я снова касаюсь его. Снова ощущаю тепло его кожи.

Рёбра под пальцами, тяжесть живота, грубая мышечная ткань, натянутая под кожей. Пальцы дрожат. Позор мне как медику.

И плевать, что это не из-за страха, а что-то другое. Более… Сложное. Химически активное, наверняка связанное с гормонами.

Я сглатываю, поднимаясь чуть выше. Пальцы ложатся на лоб. Горячий, но температуры нет.

Самойлов…

Нет, Демид. Я вспоминаю, как его назвал тот нахал. Видимо, помощник.

Демид. Имя ложится на язык мягко. Тепло. Вязко. Как будто я пробую его на вкус. Смакую.

Красивое имя. Глубокое. Сильное. Да и сам этот чёртов подлец красивый. Особенно когда спит и не смущает меня.

Длинные ресницы отбрасывают лёгкую тень на скуластое лицо. Он выглядит… Почти человечно. Почти завораживающе.

Я рассматриваю его, пытаясь сопоставить двух людей в моей голове. Того жестокого бандита, похитившего меня…

И мужчину, который приехал спасать меня от Лавлова. Демид ведь не обязан был! Не развернулся, не бросил. Хотя мог бы.

Я опускаюсь на край кровати, под рёбрами что-то ноет. Рассматриваю его лицо. Чисто в профессиональных целях, ага!

Неосознанно, словно по инерции, я касаюсь его лица. Это уже оправдать сложнее.

Веду пальцами несмело, словно трогаю оголённый провод. Скольжу по щеке, чувствуя колючесть. Дальше – к скуле, потом выше.

Подушечками очерчиваю его бровь, аккуратно, будто прорисовываю её заново. Поглаживаю шрам, разделяющий её.

Кожа тёплая. Под пальцами – пульсация. Я веду вниз, к подбородку, снова проводя по колючей щетине.

Зачем я это делаю?

Я не знаю.

У меня нет оправданий, только диагнозы.

Сердце останавливается, когда длинные пальцы обхватывают моё запястье.

А через секунду – рывок. Меня резко опрокидывают на спину, зажимая горячим телом.

В глаза мужчины осознанность и никакой сонной дымки. Только томительное, веское обещание.

Что меня не отпустят.

Глава 13. Самойлов

Я сжимаю запястье – крепко, выверено. Движение отточено: разворот, прижатие, контроль.

Тело само отрабатывает угрозу. Хлопок, сердце отыгрывает бой, будто под гранату лёг.

Только подо мной – не враг.

Девчонка.

Глазищи вылупила, волосы на подушке как веер. Губы пухлые, приоткрытые, и ресницами так хлопает, будто невинность прикидывает.

Хотя чего там – вся как на ладони. Грудь под тонкой тканью предательски вздымается, дышит часто, зрачки расширены.

Чёрт.

Вот именно по этой причине я и не пускаю баб в свою постель на дольше, чем нужно для траха.

Постель – это зона. Моя. Там где я выключаюсь. Там, где должна быть тишина.

Здесь у меня вырубается сознание, действуют инстинкты.

Сейчас, видимо, притупились. Переутомление, коктейль из таблеток, три с половиной суток без сна – всё прикрутило.

Я, сука, вырубился. А девчонка тут, как кошка, притёрлась.

Она такая горячая под ладонями. Маленькая. Не трясётся, не пищит. Смотрит, будто не знает, что бояться нужно.

– Попалась, бельчонок, – ухмыляюсь хрипло.

Она судорожно глотает, щёки алые, пальцы трясутся.

– Отпусти, – шепчет. – Я не хотела.

Хотела.

Каждая такая хочет. Только боится. Только мозг мешает телу. А тело давно за.

Морщусь. Тянет в боку, пульсирует под повязкой. Мерзко напоминает, что я проёбываю золотые часы восстановления.

Лежу, как овощ, а должен быть в деле.

Но херня. Царапина, а не рана. Бывало и хуже. Если кровью не истёк и не подох – значит, всё фигня.

Организм мой привык к латке: скотчем, водкой, кусками рубашки. Пацаны не врачи, зашивают, как умеют. Без наркоза, на коленке.

Жить хочется – и живёшь.

Бизнес такой, иначе никак. И хотя я не лезу в бой постоянно, но иногда приходится силой доказывать власть.

Так что привыкший.

И из-за херовой царапины не стал бы отлёживаться. Но Егор настоял. Упёртый ублюдок. И аргументы привёл.

На складе после последней поставки началась херня. Ищут того, кто внаглую на чужую территорию полез.

Меня, то есть, ищут.

Война будет. Кровавая, грязная, с потерями. Не сегодня, так завтра. Но действовать надо с трезвой башкой.

Не спешить. Сначала – инфа, подготовить план, всё продумать. И тогда нанести удар.

А пока надо пересидеть. И, блядь, лучше места схорониться, чем у этой девчонки, не было.

Да, случайная. Да, не в теме. Но именно поэтому – идеальное прикрытие. Пока я тут, меня не ждут нигде.

Можно перекантоваться и в себя прийти после ранения. Потому что в больничке меня точно поджидают.

Док сказал, что девчонка толковая, всё правильно сделала. Значит, пойдёт.

А девчонка эта теперь подо мной ёрзает. Словно не понимает, во что вляпалась. Губы облизывает.

А взгляд… Сука, взгляд у неё не от мира сего. Щурится, будто в глаза солнце светит, и хищно так оценивает. Будто не я над ней, а она – вот-вот цапнет.

И хрен бы с ним, но в паху пульсирует. Давит. Её бёдра как будто специально под углом, будто подстраиваются.

Стояк, как по будильнику, утренний. Деревянный, горячий. Требует разрядки.

А девчонка словно специально дёргается и прижимается к стояку, будто просит выебать.

Блядь. Вот поэтому и не пускаю никого в свою постель. Ни к чему мне эти женские дёрганья под боком, особенно когда башка ещё не включилась, и тело само по себе действует.

На инстинктах. Угроза – давишь. Девчонка – берёшь. Простое правило.

Но нет, трахать её не собираюсь. Не в моих планах. Не сегодня.

Надо быть осторожнее. И с телом, и с желаниями. Особенно с желаниями. Не время для слабостей. Не место.

Проблемы потом будут. Да и вообще, слишком она проблемная. Трахнешь раз и потом не отделаешься.

Знаю, чем заканчиваются такие слабости. Один раз позволишь себе – и пиздец.

Но вот беда. Стоит ей чуть пошевелиться – и в башке всё слетает.

Её грудь, мягкая, налитая, почти у самого лица трясётся.

Майка на ней – как второй слой кожи. Соски торчат, будто специально напоказ выставлены. Шея вытянута, губы приоткрыты.

Такая поза – словно кадр из порнухи, где вот-вот начнётся жёсткий разворот событий.

Не хочу её трахать. Но тело – хочет.

– Эм… – она сглатывает, глазища свои распахивает всё шире. – Отпустишь меня? Я… Эм… Там рана и…

– Нихера с ней не будет. Не помру.

Намеренно перехватываю опору, переношу вес чуть вперёд, чтобы придавить. Не сильно. Просто чтоб прочувствовала, кто сверху.

Она всхлипывает коротко, тонко. Сжимается подо мной, остро на каждое движение реагирует.

Блядь. Вот не люблю я такое. Не потому, что не возбуждает. Возбуждает, ещё как.

А потому что непонятно, с какого хуя именно эта. Девок красивых видел, не одну. Но чтоб вот так…

Чтоб прямо в паху стягивало от одного её взгляда, от этого дрожащего всхлипа? Хуйня какая-то.

А она лежит подо мной. Раскинутая, тёплая, испуганная. И хуй пойми, что в ней триггернуло.

Её розовый язычок скользит, медленно, будто по заказу. По губам проводит, не разрывая взгляда.

Стояк становится крепче. Под брюками тесно, пульс отдаётся в члене, подталкивая.

Слишком давно не трахался. Слишком долго без выплеска. А тут тёплая, мягкая, под рукой.

Да ещё и дёргается забавно.

Нахуй это всё.

Впервые решаю, что потом с этим дерьмом разберусь.

А пока – целую девчонку.

Наклоняюсь и беру. Захватываю её губы, впитываю короткий девчачий всхлип.

Вжимаю её в матрас, держу за подбородок, чтоб не дёрнулась. Её ладони в мою грудь упираются.

Язык проникает в её рот. Горячо. Слишком хорошо. И от этого жарче в паху. Хлещет пульсом по венам.

Она стонет. Сладко так. Тонко. Губами цепляется за мои.

Нежности во мне нет. Есть голод. Старый, застарелый, который обычно прячется.

Пальцы сжимают её запястье. Чувствую, как она мелко дрожит, раз за разом прижимается.

Пью её реакцию. Чувствую, как пульсирует между ними напряжение. Как грудь её поднимается, задевая его грудную клетку.

Пока держу себя. Но в теле всё горит – от раны в боку, что зудит при малейшем движении, до паха, где всё давно каменное и тупо ноет от возбуждения.

– Бельчонок, – выдыхаю глухо. – Ты, блядь, не представляешь, как сильно вляпалась.

– Стой, подожди… – шепчет она между поцелуями. – Нельзя… Постельный режим…

– На столе я пока тебя трахать и не планировал.

– Но я не давала согласие…

– Похер.

У меня внутри гудит от желания. Сорвать с неё одежду. Вдавить в матрас.

Мозги отрубаются – чистый инстинкт. В паху давит, кровь стучит в висках, дышу коротко.

Сука, я же сам себе запретил.

Но тут – под пальцами – её кожа. Мягкая, горячая. Грудь дрожит под моим весом, глаза распахнуты, а губы приоткрыты, будто просит.

И это бесит. Притягивает. Цепляет.

Я привык не спрашивать. Продавить, подмять, получить что нужно. Потому что иначе тебя здесь сожрут.

И её согласие я тоже получу. А нет – без него обойдусь. Похер.

Пальцы вжимаются в бедро. Сдвигаю его в сторону. В боку тянет, но не реагирую.

Лучше любого обезбола – качественный трах. Который я сейчас получу.

И плевать мне на то, что девчонка решила.

Яна

Я лежу под ним, разгорячённая, будто у меня внутри медленно, но верно расплавляется позвоночник.

Он смотрит прямо в меня – дерзко, словно заранее знает, как я сейчас вздохну.

Он не спрашивает, прежде чем коснуться. Просто делает это – нагло, уверенно, по-хозяйски.

Его ладони движутся медленно, с нажимом. Я реагирую. Боже, как я реагирую. У меня сердце колотится, как у пациента на адреналиновом всплеске.

– Не надо…

Пытаюсь прохрипеть, но голос звучит неуверенно. Пусто, срывается на выдохе. Потому что в этот момент он скользит ладонью по моему бедру, и я теряю способность адекватно мыслить.

Мышцы таза реагируют. Сжимаются. Стыдно до колик в животе. До щекочущей тошноты под рёбрами. Я не хочу этого. Не должна. Он…

Он меня похитил. Угрожал. Заставил трястись от страха…

А теперь я…

О, Господи.

Теперь я лежу под ним, и моё тело само откликается на его прикосновения, будто его пальцы подключены к вегетативной системе.

Идут разряды. Пульсирует всё. Будто воспалённый нерв – прикоснись, и удар пойдёт в мозг. Внутри всё судорожно сокращается.

Я ёрзаю, дёргаюсь, срываюсь в попытке отползти, сбежать, хотя бы отдалиться.

Чуть отстраняюсь, но Демид быстрее. Одно резкое движение – и я уже на животе. Щекой в подушку.

Мужчина прижимает меня своим телом сверху, одной рукой перехватывает запястья. Дыхание рвётся.

А его стояк упирается в мои ягодицы, надавливая. Остро демонстрируя состояние мужчины.

Я вздрагиваю. Горячая волна стыда вспыхивает по спине, как удар током. Внутри всё крутит. Сердце колотится так сильно, что я почти слышу его эхом в подушке.

Он давит на меня. Тяжело, сильно. Я слышу, как он дышит. Низко, глухо. Почти рычит. Чувствую, насколько он горячий.

Это неправильно! Аморально! Мы почти незнакомы, но…

Жаркий пар скользит под кожей. Будто кровь сгущается.

Я всем телом чувствую его вес, давление. Это ощущение, словно тобой владеет кто-то другой.

Я не понимаю собственных реакций. Не должно так быть! У меня словно лихорадка. Точно грипп…

Так не реагируют…

Его пальцы цепко сжимаются на поясе моих шортиков, и в следующее мгновение он дёргает их вниз.

Ткань скользит по бедру, обнажая кожу. Я чувствую, как прохлада комнаты обрушивается на это пятно обнажённости, и вздрагиваю. А за ней – тёплые, горячие, почти обжигающие пальцы.

– Ебать, а ты готовилась, – хмыкает он, и в голосе столько издёвки, что я готова провалиться от стыда.

Он сжимает мою ягодицу, легко, будто это нечто его. Будто имеет право.

Меня бросает в жар. Руки дрожат. Там, в груди, что-то рвётся. Паника и трепет. Страх и вожделение.

Диссонанс такой силы, что кажется – я сейчас распадусь на атомы.

Он надо мной – весомый, реальный. Его рука горячая, дыхание тяжёлое. Он будто поглощает меня. Заполняет собой.

– Без белья гуляешь, бельчонок? – ухмыляется. – Чтобы сразу натягивать можно было?

– Нет, – выдыхаю я. – Это не так…

– Похер. Сочту за просьбу прокатиться на моём члене.

А в следующее мгновение я слышу, как звенит пряжка его ремня.

Глава 14

Это не должно происходить. Не может. Я почти не знаю его! Да он вообще вчера кровь истекал на полу!

Но тело… Тело не спрашивает. Оно сходит с ума. Кожа будто тянется к нему, бёдра – в мурашках, а внутри такая влажность, что мне стыдно даже подумать об этом.

Я извиваюсь, ну хотя бы пытаюсь, но Самойлов словно намеренно прижимает сильнее.

Желание прорывается сквозь страх. Сквозь мораль. Сквозь тысячу «нельзя».

Оно срывает стоп-кран и мчится на всех парах, плевать, что встречка, плевать, что это тупик.

Такое уже описывали в учебниках: острый стресс, пиковое возбуждение, диссоциация.

Пожалуйста, кто-нибудь, дайте мне диагноз, объясните, почему я не отпихиваю его, а прижимаюсь бёдрами плотнее?

Боже, я приличная девочка. Я не должна так хотеть. Не должна мечтать, чтобы он прижался. Снова коснулся.

Так нельзя!

Мы практически незнакомы! И если я сейчас сдамся… Я ведь престану уважать себя.

Я не понимаю, что со мной происходит. И не хочу разбираться потом.

– Ой! – вырывается из меня диким, отчаянным воплем. – Горим! Я… Яичница горит! Всё горит!

Я начинаю ёрзать, извиваться, вертеться, как уж на сковородке, и, видимо, действительно как уж – потому что его тело дёргается.

– Сука! – рявкает Демид. – Блядь!

И только тут я понимаю, что попала ему в рану.

Демид с настоящей, открытой, медицински значимой травмой, а я ему локтем в живот врезала!

Мужчина резко отстраняется, в лице будто каменеет. Он прижимает ладонь к повязке.

Я замираю. А потом, не дожидаясь, пока он меня накажет взглядом (или чем похуже), буквально скатываюсь с кровати, собирая на бегу всё то, что с меня недавно сдёрнули.

Шорты – первое, что попадается в руки. Шорты! Мои бедные шортики. Мятые, не гордые, совершенно униженные.

Я скачу на одной ноге к кухне, параллельно натягивая шортики обратно.

Влетаю в помещение, одергивая майку, закрываю дверь и моментально запираюсь.

Я опускаюсь спиной к стене и прижимаю ладони к щекам. Горячо. Мне реально жарко.

Что это вообще было?!

Я, хорошая, приличная девочка, а реагирую как последняя развратница. Нет, серьёзно!

Я трясу головой, как будто это поможет. Но нет. Жар между ног никуда не уходит. Только требует, чтобы я вернулась к мужчине.

У-у-уф.

Я ставлю турку на плиту. Мне точно не помешает ещё одна доза кофе. Нужно взбодриться.

Внутри меня продолжает тикать что-то опасное. Взрывоопасное. Голову знобит, в животе жарко, дыхание неровное.

Упираюсь ладонями в столешницу. Сильно, до побелевших костяшек. Сквозь ресницы смотрю на турку, на то, как кофе медленно поднимается, образуя чёрную пенку по краям.

Я моргаю, отгоняя воспоминания о мужчине, но оно прилипает, как сахарный сироп к пальцам.

Нет! Это всё – просто сбой в гормональной системе! Я – медицинский работник. Я умею отличать норму от патологий.

А то, что со мной сейчас происходит, – самая настоящая вегетативная буря на фоне резкого выброса дофамина и кортизола.

Вызванная острой ситуацией, угрозой жизни и, чёрт возьми, доминирующим мужским воздействием на рецепторы телесного уровня!

«То есть просто возбудилась, Яна. Перестань выпендриваться»– фыркает совесть.

– Ужас, – шепчу я. – Просто ужас. Я возбуждаюсь на бандита. Причём раненого бандита. Который лежал на мне. Давил. Прижимал. Говорил…

Это всё просто временно. Скоро всё пройдёт. Угаснет. Стабилизируется. Никаких горячих волн внизу живота, никаких расширенных зрачков, никаких выбросов адреналина и тахикардии!

Понял, организм? Я тебя вылечу. От этих… Неадекватных реакций на раздражитель в виде Самойлова.

Потому что раздражитель, напомню, уголовник с огнестрелом в боку и повадками альфа-самца в брачный период.

Я с шумом втягиваю воздух, стараясь охладиться. В груди будто раскалённый уголь.

Запах кофе щекочет рецепторы. С кремовой горчинкой и тревожным ореховым шлейфом.

Но это не помогает успокоиться. Я не понимаю, почему так реагирую на Самойлова. Почему мне было хорошо от его прикосновений.

Я никогда так не поступала! Сначала – свидания. Потом – знакомства. Потом – любовь. А уже потом… Уже потом всякие там физические проявления.

Так принято. Так правильно. Так мне бабушка завещала, врач-гинеколог с сорокалетним стажем и ясным взглядом.

Стыд пульсирует в животе. А ещё там – мерзавец-адреналин. И всё ещё отчётливое ощущение, как влажно между ног.

Кофе шипит. Я вдыхаю пар. И ощущаю, что к запаху примешивается другой. Плотный, древесный. Тяжёлый.

До того как я успеваю среагировать – к спине прижимается мужское тело. Жар от него расползается по моему позвоночнику.

Я не успеваю даже дёрнуться. Руки Демида сжимаются на моей талии. Горячие. Жёсткие.

– Куда драпанула? – цедит он на ухо. – Проёб кто отрабатывать будет?

– Я это… – я лихорадочно ищу ответ. – Я… Эм… На особом положении! Без отработок разрешили!

– И кто же?

– Ты! Сам! Разрешил! Когда лежал тут такой весь умирающий, ты мне сам сказал! Обещал даже, что купишь мне маленький остров. Чтобы я там сидела с кокосом, в шляпе, и никто меня не трогал! И вообще! Ты сказал, что я – бесценный кадр, гений медицины, что без меня всё развалится!

Слова срываются с губ, как горох из дырявого пакета. Без фильтра, без логики, без стыда.

Я понимаю, что несу чушь, но остановиться уже не могу. Речь моя как несущийся поезд на горящем рельсе.

Внутри всё клокочет от смеси ужаса, паники и тупой попытки выкрутиться.

– Ты обещал, что я вообще работать не буду, а ты сам будешь мне кофе в постель приносить! И тапочки! И достанешь мне пальмовую шляпку! – доходит до апогея мой бред, и я готова зарыться в турку лицом, лишь бы исчезнуть.

Над ухом раздаётся низкий, хриплый смех. Он как дрожь по коже. Как гроза за окном, которая не пугает, а возбуждает.

– Бельчонок, – тянет Самойлов, и я чувствую, как его тёплое дыхание скользит по моей шее. – Ты, конечно, ебанулась. Но всё равно пиздец какая ебабельная.

Тело обдаёт жаром. Противным. Неприличным. Стыдным. Таким, что сердце начинает выстукивать в особом ритме.

– Знаешь, в чём твоя проблема? – его голос становится ниже. – В том, что ты барахлишь дохера. Хотя должна только кричать.

– Эм… – сглатываю я нервно. – Криком ты лучше понимаешь?

– Конечно. Когда девчонка на моём члене от удовольствия кричит – это очень доходчиво.

Я краснею. Реально чувствую, как щёки начинают гореть, как будто кто‑то включил внутри меня тревожную сирену.

– Ну ты к той девчонке и иди… – выдавливаю я. – Которая кричит. А я…

– Ты тоже будешь, – чеканит Самойлов.

И в ту же секунду его ладонь скользит вниз по моей стороне – медленно, намеренно, будто он даёт мне почувствовать каждый сантиметр этого движения.

По коже пробегают мурашки, словно он провёл не ладонью, а огнём. Бёдра будто сами напрягаются, живот сжимается.

– Самойлов… – шепчу я, не зная, прошу я сейчас или предупреждаю.

Но мужчина не слушает. Его пальцы, выведя узор на моём животе, ныряют за пояс шортиков.

Глава 15

Демид слушает. Он никогда не слушает. Его мир – это простое право силы, где его «хочу» перечёркивает моё «нельзя».

Воздух рвётся у меня из лёгких коротким, обрывистым «ах», когда его пальцы скользят вниз по лобку.

Я впиваюсь пальцами в столешницу так, что суставы белеют и ноют. Весь мир сужается до точки под его рукой.

– Господи, – вырывается у меня хриплый, раздавленный стон. – Как ты… Как ты вообще вошёл? Я закрывалась и…

– Замки от меня не спасут, бельчонок, – его губы касаются моего уха. Подушечка его пальца находит клитор, начиная надавливать. – Если я хочу что-то – я это получаю.

Горячая, густая, сладкая волна накатывает снизу, смывая остатки мыслей. Я вздрагиваю всем телом, голова падает ему на плечо.

– А если я не хочу? – шепчу я, и голос мой – жалкое, хриплое подобие протеста.

– Ты течёшь на мои пальцы, – его палец скользит, собирая влагу. – И сладко хнычешь… Да, именно вот так.

Я и правда хныкаю. Тонко, против своей воли, когда он начинает тереть пальцем набухший бугорок.

Он водит круги вокруг клитора, то едва касаясь, то надавливая, то совершая короткие, точные движения прямо по самому чувствительному месту.

Каждое прикосновение – это разряд. Электрический импульс, который выжигает любые протесты.

Возбуждение нарастает не плавно – оно скачет, как лихорадка. Волнами. То отступает на секунду, оставляя меня дрожащей и осознающей весь ужас происходящего. То накатывает с новой силой, когда мужчина меняет ритм, угол, давление.

Я сгусток ощущений. Стыд горит на щеках, но где-то глубже, в самой сердцевине этого позора, пышно цветёт что-то тёмное, сладкое, абсолютно подчинённое.

Демид прав. Я хочу. Боже, как я хочу, чтобы он не останавливался.

Чтобы эти пальцы – эти ужасные, прекрасные пальцы – довели меня до того края, где нет ни мыслей, ни страха, а только падение.

– Вот так, – его голос пропитан удовлетворением хищника. – Именно вот так хнычешь, прося натянуть тебя.

Его пальцы ускоряются. Ритм меняется с развратной нежности на откровенное, требовательное натирание.

Мыслей нет. Есть только физиология, вышедшая из-под контроля, как эпилептический припадок чувств.

Мозг фиксирует симптомы: тахикардия, гипергидроз… Вся кровь мира прилила вниз, распирает, пульсирует там тяжёлой, горячей волной.

Внутри всё набухло, стало тягучим, чудовищно чувствительным. Каждое прикосновение его пальца к клитору – как разряд дефибриллятора прямо между ног.

Я выгибаюсь и ягодицами наталкиваюсь на его пах. О, Боже. Его чугунная труба стала ещё больше!

Абсолютная, неумолимая твердыня под тканью его боксеров. И этот контраст разрывает.

Я – плавлюсь, превращаясь в лужицу. А он – твёрд как никогда.

Контраст сводит с ума, добавляет в коктейль ощущений ноту животного, примитивного подчинения.

Мой таз сам, предательски, начинает совершать мелкие, постыдные толчки назад, навстречу этому давлению.

– Это неправильно, – вырывается у меня хрип, когда его вторая рука, грубая и горячая, задирает мою майку. – Так не… Мы не знакомы нормально и…

– Знакомы, – перебивает он, и его пальцы находят мой сосок. – Я – внутри твоей квартиры. Ты – на моих пальцах. Какое ещё, блядь, знакомство нужно?

Его большой и указательный палец сжимают сосок. Боль – острая, шипящая – смешивается с таким всплеском удовольствия, что у меня темнеет в глазах.

Демид зажимает нежный, напряжённый горошек и проворачивает его, заставляя нервные окончания взвыть огненным хором.

Его правая рука – сводит с ума там, внизу, выжимая из меня тихие, хриплые всхлипы.

Левая – выкручивает сосок, посылая в мозг отдельные, перекрёстные импульсы боли-наслаждения.

Два эпицентра стимуляции. Два очага пожара, сливающихся в один ядерный взрыв где-то внизу живота.

Голова запрокидывается ему на плечо, рот открыт в беззвучном стоне. Возбуждение – моя единственная реальность. Плотная, густая, как сироп.

Она заполняет каждую вену, каждую пору. Внутри пульсирует, созревает, требует разрядки.

– Но я не знаю… – я совершенно не понимаю, чего я хочу. Чтобы он остановился? Продолжил? – Ничего не знаю о тебе…

– Ты и так дохуя обо мне знаешь, – хрипло чеканит мужчина. – Самойлов Демид. Двадцать девять лет.

– Но это…

Я пытаюсь возразить, но голос рвётся на части, превращаясь в длинный, дрожащий стон, когда мужчина меняет угол атаки.

– Этого мало…

– Этого дохуя, – отрезает мужчина. – Знаешь, чем я занимаюсь. Облапала всего, когда клеила. Явно на ощупь определила, что не офисный хлюпик. Что ещё? Проблемных не люблю.

– Я – проблемная.

– Я это, бля, заметил.

Давление между ног становится не просто сильнее. Оно взрывает все центры ощущений, заливая мой мир белой дымкой.

Каждое трение – это искра, падающая в бензин. Внутри всё гудит низкочастотным, животным гулом.

Мышцы влагалища сжимаются впустую, болезненно-приятно, схватывая спазмом, будто пытаясь ухватить что-то, чего нет.

Я чувствую, как моя смазка размазывается по его пальцам. Звук становится громче, влажнее, похабнее.

Не могу сдержать крик удовольствия, когда Демид нажимает особенно сильно. Я приподнимаюсь на носочки, инстинктивно пытаясь уйти от этого сокрушительного, сладкого давления.

Но его пальцы следуют за мной. Не отстают ни на миллиметр. Они трут клитор быстрее, настойчивее.

Ощущение стирает границы. Боль и удовольствие сплавляются в одно целое. Это уже не просто возбуждение. Это препарирование.

Демид словно вскрывает меня своей лаской, добирается до самого ядра, до той точки, где рождается этот дикий, всепоглощающий трепет.

– Я не могу так… – я жадно, судорожно втягиваю воздух, но он не доходит до лёгких. – Хочу, но не… Я не привыкла к этому… Секс сразу после знакомства… Это…

Я лепечу ерунду. Последние обрывки логики, морали, социальных норм. Они тают, как снег на его раскалённой коже.

Ладонь с груди исчезает. Её место заполняет холодный, разреженный воздух. Острый контраст с адом, творящимся ниже пояса.

Эта внезапная потеря, это лишение одной точки жара – ощущается почти как предательство. Как будто Демид отбирает часть наслаждения, чтобы я почувствовала его отсутствие.

Грудь ноет, сосок, зажатый и растёртый до болезненной чувствительности, томится в пустоте, требуя назад его грубые пальцы.

И я понимаю, чего именно хотела. Почему не пыталась оттолкнуть мужчину, но при этом тормозила словами.

Потому что я хотела.

Хотела, чтобы решил он. За меня. Сделал этот выбор, где мне не пришлось бы самой падать в кипящий котёл.

Чтобы Демид столкнул меня. Не дал самой решать. Не дал потом шанса винить себя за распутность.

Потому что я впервые хочу кого-то настолько сильно. Готова практически поставить себе диагноз «нимфоманка».

И мне… Мне нужна причина. Нужен повод. Нужен кто-то, кого я смогу винить вместо себя.

Демид сжимает резинку моих шортиков, дёргая их вниз. Прохлада ударяет по оголённой коже.

Обнажённый член мужчины прижимается к моим ягодицам. Я замираю, дыхание перехватывает. Член огромный.

Не просто большой. Крупный, тяжёлый, пульсирующий собственной, дикой жизнью.

Твёрдый стержень, налитый кровью, с выпуклой, бархатисто-гладкой головкой, которая сейчас влажно скользит по моей коже, оставляя горячий, липкий след.

Ощущение одновременно пугающее и пьянящее.

– Вот и познакомились поближе, – хрипит Самойлов, и его пальцы исчезают клитора.

Я всхлипываю – жалко, предательски. Возбуждение, доведённое до предела, плещется внутри, рвётся наружу, не находя выхода.

Клитор ноет, пульсирует болезненно-сладкой пустотой. Требует продолжения.

И Демид даёт его. Но не так, как я жду.

Головка его члена толкается по моим набухшим складкам. Прижимается к моему перевозбуждённому, нежному клитору.

Меня прошибает. Волна удовольствия, настолько острая, что в глазах белеет.

Давление другое – более широкое, тупое, неумолимое. И невероятно, чудовищно возбуждающее.

– Выгнись для меня, – его голос – гортанное, животное рычание прямо в ухо. – Умница. Вот так.

Я впиваюсь пальцами в столешницу с такой силой, что слышу хруст в суставах. Всё тело – одна сплошная дрожь.

Меня трясёт от удовольствия, от предвкушения, от первобытного трепета перед тем, что вот-вот произойдёт.

Стон вырывается сам, когда мужчина начинает двигаться. Он толкается по моему лону.

Короткие, мощные толчки бёдрами заставляют меня дрожать и выгибаться. Спазмы обрушиваются на тело, когда член снова упирается в мой клитор.

Каждый толчок – это удар. Сначала – тупое, сладкое давление на клитор, заставляющее всё внутри сжаться в тугой, дрожащий комок.

Потом – скольжение вниз, по губам, собирая влагу, размазывая её. Звук – мокрый, откровенный, слышимый даже при нашем тяжёлом дыхании.

Сенсорная перегрузка накрывает меня. Мозг отказывается обрабатывать что-либо, кроме удовольствия.

Я превращаюсь в набор рефлексов. Каждый толчок заставляет меня выгибаться сильнее, подставляться, издавать короткие, хриплые всхлипы.

Мужчина находит ритм – жёсткий, неумолимый. Бьёт точно. Я уже не думаю о знакомстве. Не думаю ни о чём.

Есть только это: трение, жар, давление, пульсация. И его голос, хриплый, довольный:

– Чувствуешь, бельчонок? Пиздец какой твёрдый, да? Из-за тебя. Тебе это и исправлять.

Его пальцы смещаются. Впиваются в мои бёдра. Так, что под кожей пульсирует боль – острая, чёткая, смешивающаяся со всем остальным хаосом ощущений.

Демид словно метит меня. Оставляет синяки завтрашнего дня. И в этом есть что-то первобытно-приятное.

Чувствовать его власть вот так, на клеточном уровне. Кожа под его захватом горит, будто он выжигает на ней клеймо.

– Это всё так неправильно… – шепчу я, но голос тонет в следующем толчке.

– Ага, – хрипит он, и его член с мокрым, отчётливым звуком скользит по моим губам снизу вверх, чтобы снова ударить по самому центру. – Так и задумано. Всё самое пиздатое – неправильное.

Это неправильно. Это преступление против всех моих правил, против логики, против самоуважения. Но Боже…

Так запредельно хорошо.

Этот петтинг – самое развратное, что я испытывала. Потому что это – дразнение, доведённое до уровня искусства.

Я настолько возбуждена, что вся нижняя половина тела превращается в один сплошной, пульсирующий эрогенный орган.

Клитор – распухший, болезненно чувствительный маяк, на который направлен каждый удар мужчины.

Смазки так много, что она стекает по моим внутренним сторонам бёдер, и каждый раз, когда его член скользит, раздаётся тот самый похабный, мокрый звук, который сводит с ума.

У меня трясётся всё тело. Мышцы живота напряжены до каменной твёрдости, ноги дрожат, как в лихорадке.

И единственное, что удерживает меня от падения в эту пучину чистейшего, животного наслаждения – это железная хватка Демида.

Он мой якорь в этом шторме. И сам шторм.

– Пиздец как ты течёшь. Буквально капаешь на мой член, – я жмурюсь от пошлых фраз мужчины. – Вот так, девочка. Покажи, как сильно ты меня хочешь.

Внезапно его рука отпускает моё бедро. Грубые пальцы впиваются мне в подбородок, с силой, поворачивая моё лицо к нему.

Я не успеваю даже пискнуть – мужские губы налетают на мои, захватывая, поглощая.

Его язык грубо проникает в мой рот, влажный, горячий, с привкусом табака и чего-то дикого, мужского.

Демид не целует – он помечает. Заставляет почувствовать его вкус, его дыхание, его абсолютный контроль надо мной.

Он целует с такой же неумолимой силой, с какой его бёдра толкаются в меня сзади.

Потеряв зрительный контакт с комнатой, утонув в этом поцелуе, я становлюсь ещё более уязвимой для ощущений снизу.

Каждый толчок его члена по моим складкам, каждый удар по клитору теперь отдаётся эхом во всём теле, достигая губ, сплетённых с его губами.

Это порочная петля обратной связи: стоны, которые он собирает языком, рта, вызван тем, что он делает ниже пояса.

Возбуждение зашкаливает. Мужчина толкается, не переставая целовать.

Его язык в моём рту движется в том же похабном ритме, что и его член между моих ног.

Тело содрогается. Непроизвольные спазмы прокатываются по животу, сводят икры. Я на грани.

Та самая грань, где удовольствие становится почти неотличимо от боли, где сознание готово отключиться, лишь бы не разорваться от перегрузки.

Неправильность происходящего кричит где-то в последнем уцелевшем уголке мозга. Это грязно. С почти незнакомым, опасным мужчиной.

Но при этом… Жажда происходящего – это чёрная дыра, которая засасывает этот крик, этот стыд, и превращает в топливо.

В сладкий, густой нектар, который струится по моим внутренностям и требует одного – сдаться.

Где-то на периферии сознания доносится громкое, яростное шипение.

Кофе убегает из турки, заливая раскалённую плиту чёрной, пенящейся лавой. И я – следую его примеру.

Тот самый стоп-кран, который я так отчаянно держала, ломается в руках. Я взрываюсь.

Мир гаснет. Звуки стираются в сплошной белый шум. Зрение заливает молочно-белая пелена, сквозь которую мелькают лишь цветные вспышки.

Я кричу. Голос не слушается, превращается в протяжный, хриплый стон, который рвёт горло.

Мышцы влагалища сжимаются в бешеном, пульсирующем ритме. Я выгибаюсь дугой, тело бьётся в конвульсиях наслаждения, которое слишком велико, чтобы его вместить.

Это больно. Это божественно. Это конец и начало всего.

В этом хаосе я почти не чувствую, когда движения Демида становятся резкими, хаотичными.

Мужчина с рычанием прижимает член к моему вздрагивающему лону. Его сперма вырывается мощными, пульсирующими толчками, заливая мои половые губы.

Его запах, густой, мускусный, смешивается с моим и с горелым кофе, завершая эту картину абсолютного падения.

– Вот так, бля, – его голос пробивается сквозь шум в моих ушах. – Охуенно. И всё – как просила.

Как в тумане, я пытаюсь понять. Голова – вата. Мысли – разбитые осколки, которые не складываются.

– Как просила? – я не понимаю.

– Никакого траха сразу, – напоминает он, и в его тоне слышится откровенная, хищная усмешка. – Лёгкое удовольствие.

– Но мы же…

– Это был не трах, бельчонок. Это был только разогрев.

Глава 16. Самойлов

Охуенно. Отлично. Точно. Как надо. Разряжаешься – и мир на секунду встаёт на свои, блядь, места.

Никаких схем, контрактов, войн за передел. Чистая химия. Гормоны растекаются по венам густой, тяжёлой волной, выжигая из башки весь шлак.

В ушах до сих пор слегка звенит от её сладких криков. Это – лучшая похвала. И самый мощный афродизиак.

Я ведь даже, по сути, не начинал. Так, потеребил снаружи, поигрался. А её уже вывернуло наизнанку. Кончила на моём члене, как по заказу.

И похуй, что я до этого думал «на разок пойдёт». Раза-то и не было. Было галимое трение. Поэтому и хочется ещё.

Девчонка внезапно начинает суетиться. Как будто только сейчас дошло, в каком виде она стоит.

Рывком нагибается, хватает с пола свои шорты. Тянется, вытягивается. И её задница – круглая, упругая – выпячивается прямо перед моим лицом.

Блядь. С такой жопой ей, конечно, ничего не надо делать в жизни. Повернулась – и ей всё достанут.

Только что кончил, а член, обмякший и чувствительный, уже снова дёргается, наливаясь кровью.

Обычно суетливых не люблю. Это из той же оперы, что и проблемные. Шум, движение, эмоции – всё это хаос.

Но в этой девчонке это забавляет. Не раздражает, а именно смешит. Как она сейчас скачет на месте, пытаясь одной рукой натянуть шорты, другой – прикрыть грудь.

Как белка, которая нанюхалась каких-то ягод и теперь мечется по клетке.

– Ты! – выпаливает она вдруг. – Ты тут… Ты тут всё испортил!

– Если ты так за оргазм поблагодарить пытаешься, – натягиваю боксеры. – То пока так себе получается.

– У тебя явно какое-то девиантное поведение! Отклонение в сторону постоянных, навязчивых мыслей о коитусе! У тебя в голове только это!

– О чём ты вообще, блядь, базаришь?

– О том, что в этой квартире, с сегодняшнего дня, разговоры о сексе запрещены! Да! Абсолютно! И… И вообще! Мне надо в душ! А ты…Ты убери тут! Из-за тебя кофе убежало! И плиту испортил! Это надо отмывать!

Я стою и охуеваю. Медленно, но верно. Девчонка, только что кончившая у меня на члене, теперь читает мне лекцию.

Нормально так. Заебись.

Нужны ещё причины, почему я с бедовыми не связываюсь?

Сама о мой хуй тёрлась, а виноват, выходит, я. Я – девиант. Я – нарушитель спокойствия. А

ещё – я теперь за плиту отвечаю.

Полный, блядь, фарш. Цирк с конями.

Смотрю на чёрную, пригоревшую кашу из кофе. На грязную турку. Блядь.

Морщусь от горелого запаха. Только из-за этого собираюсь избавиться от чёрной жижи.

Сюр какой-то. Анекдот.

Лучшее напоминание, что нахрен мне такое надо. Закончатся разборки – съебусь отсюда побыстрее.

Проблемы – на работе должны быть. В личном мне такое нахер не упало.

Засыпаю в промытую турку новую порцию кофе. Ассортимент у девчонки – так себе.

Надо будет сказать Егору, чтобы подогнал нормальный. Вроде девчонка медик, а сама такую херь пьёт.

Решив, что я сегодня, блядь, ебать какой щедрый и образцовый гость, добавляю в турку кофе на две порции.

Девчонка возвращается, когда я разливаю готовый кофе по кружкам. Оборачиваюсь к ней.

И просто ахереваю.

Кружка в руке замирает на полпути к столу. Мозг на секунду отказывается обрабатывать картинку.

Потому что девчонка напялила на себя хер пойми что. Это не одежда. Это – камуфляж. Психологический баррикадный комплекс.

Объёмные спортивные штаны. Серые, потёртые, мешковатые. Они больше её раза в три.

Поверх – такая же огромная, бесформенная кофта. Скрывает не то что грудь – вообще все изгибы тела. Прямоугольник.

Девчонка выглядит так, будто собралась не на кухню, а в арктическую экспедицию.

– Ты у бомжа вещи отобрала? – спрашиваю я, ставя кружку на стол.

– Нет! – она мгновенно вспыхивает, аж уши краснеют. – Это хорошие, тёплые вещи! Папа их на дачу обычно берёт, и… И вообще! Нормально я одета!

– В такой одежде только ворон гонять.

– Между прочим, я с одной вороной дружу! А других… Ну, они сами отлетают.

Я смотрю на неё. На этот комок ткани, из которого торчит только розовое, обиженное личико.

Ебанутая. Блядь, совсем ебанутая.

Не просто проблемная. Не просто странная. А именно что клинический случай.

С тараканами, воронами, трусами с пандой и кофтой на три размера больше.

Девчонка хватает свою кружку двумя руками, пятится к окну, внимательно следя за мной.

Прижимается спиной к стене, скользит боком, и в итоге забирается на подоконник.

Ощущение такое, что если я сделаю хоть один резкий шаг в её сторону – она в окно сиганёт.

И какого-то хера меня это не злит, а забавляет. Я прислоняюсь к столешнице, скрещиваю руки на груди и просто смотрю на неё.

На это живое воплощение паранойи и абсурда.

– Так, – начинает она. – Нам нужно обсудить правила проживания в моей квартире.

– Ты нихера не попутала?

– Нет. Это моя квартира. Я здесь хозяйка. И то, что ты здесь остался… Это моя добрая воля! Но раз уж так вышло, условия тоже есть. Чтобы всем было комфортно.

– Я тебя, блядь, от ебаната-Лавлова спас.

– А я тебе рану зашила! Целую дыру в боку медицинским клеем заклеила! И, между прочим, не свалилась в обморок при этом! Хотя могла бы, для драматизма. Так что у нас, считай, ничья! Ты – меня от одного бандита, я – тебя от сепсиса и неминуемой смерти в моей же спальне!

Я херею. Давно, блядь, мне девки условий не задвигали. Вообще.

Девки рядом со мной либо молчат и делают, что велят. Либо, в лучшем случае, просят что-то. Торгуются – редкость.

Последняя, кто пыталась на торг развести, была та самая приставучая девка Барса.

Которая, к слову, пиздец какой наглости набралась и торговалась, как на базаре. Но даже та – делала это аккуратнее.

А эта…

Нахожу свою пачку сигарет. Выбиваю одну, зажимаю губами. Щёлкаю зажигалкой.

Дым заполняет лёгкие, и мир на секунду становится чуть более понятным, чуть более моим.

Глушит раздражение из-за наглости этой девчонки.

– Это вредно, – тут же раздаётся её голос с подоконника. Бельчонок морщит нос недовольно. – Между прочим, курение приводит к хронической обструктивной болезни лёгких, увеличивает риск рака в разы, вызывает спазм сосудов, гипоксию тканей, нарушает…

– Заебись, – перебиваю я её, выпуская струйку дыма в сторону потолка. – Ты меня от пули зашивала, но при этом свято уверена, что помру я именно от сигареты.

– Одна негативная привычка или опасность не разрешает другую! И вообще! Мы же правила обсуждаем! А курение в помещении – это нарушение! Это… Это против санитарных норм!

– Я тебя, напомню, в дурку не засунул, чтобы не трындела. Охуеть какой добрый был, а? Мог бы. После того на мой склад завалилась.

– А я никому ничего не рассказывала! И не стану! Так что… Мы равны. Именно! И сейчас… Сейчас пора обсудить правила сосуществования!

Она пыхтит. Серьёзно так, надувает щёки, прожигает меня взглядом, в котором смешались паника, решимость и детская обида.

Сидит в своей аляповатой кофте, поджав ноги, как монах-отшельник на скале.

Пока девчонка пыхтит, её кофта съезжает с одного плеча. Достаточно, чтобы обнажить ключицу и верхушку груди.

И у меня, блядь, снова ёкает в паху. Тупая, наглая волна желания.

Сука. Да что за хуйня? Какого хера эта девчонка постоянно так влияет? Я не мальчик, я не по щелчку встаю.

Я контролирую это. Всегда контролировал. А тут – взгляд, плечо, дурацкая фраза – и всё, член живёт своей жизнью.

– Ладно, – выдыхаю я сквозь зубы, затягиваясь так, что в лёгких горит. – Выкладывай свои правила.

– Во-первых, – начинает она, загибая палец. – Руки распускать запрещено. То, что было на кухне… Это… Это была чрезвычайная ситуация. Оно не повторится.

– Конечно. Повторений не люблю. Однообразно. Скучно. Так что не переживай, бельчонок. В следующий раз нагну тебя по-другому.

Девчонка сжимается на подоконнике. Румянец заливает её щёки, уши, шею – ярко-алый, горячий, предательский.

Она прячет лицо за кружкой, но я вижу, как дрожат её ресницы, как пульсирует жилка на шее.

И я смакую это. Наслаждаюсь каждой секундой. Это редкостное зрелище – натуральная, не наигранная реакция.

Не та, что у шлюх, которые делают вид, что стесняются, чтобы побыстрее сорвать с тебя бабки

– Пошлости говорить тоже запрещено, – бубнит она из-за кружки, голос приглушённый, но упрямый. – И вообще… Это неправильно. Так не разговаривают.

– Хули ты такая зажатая, а? – выдыхаю я дымом. – Обидел кто или как? О сексе трепаться нормально.

– Нормально – говорить с близким мужчиной! С тем, кто тебя уважает, с кем у вас отношения! А не с бандитом, который то похитил, то приставал, то… То вообще!

– Всё, бельчонок, завязывай. Хватит нести эту хуйню. Ты уже кончила. На моём члене. Всё уже случилось. И оно повторится. Так нахера, блядь, загоняться, строить из себя недотрогу, если тебе реально понравилось? А понравилось. Не ври.

– Потому что так неправильно! Меня не так воспитывали! Есть правила! Нормы! Ты не можешь просто взять и…

– А кто, блядь, решает, что правильно? Училка в школе? Какой-то дед в телевизоре? Эти все, кто живут в своих уютных коробочках с наклеенными ярлыками «хорошо» и «плохо»? Они тебе за проживание платят? Они тебя от Лавлова спасли?

Я вижу, как она замирает. Как мои слова, грубые и беспощадные, бьют прямо в цель.

– Жизнь, бельчонок, она не по учебникам. И не по чьим-то навязанным правилам. Жизнь – это чтобы жить. Чувствовать. Брать то, что хочешь. Получать удовольствие там, где его дают. А не ходить и мерить всё линейкой «как принято». Чьё это «принято»? Кем? Толпой идиотов, которые сами боятся высунуть нос из своей норы? Или бабками, которые об оргазме только в газетах читали?

Я отхожу на шаг, давая ей передохнуть, но не выпуская из поля зрения.

– Если твоё «правильно» мешает тебе дышать полной грудью, кричать, когда тебе хорошо, и получать то, что ты на самом деле хочешь – то нахуй такое «правильно» надо? Подальше слать всех, кто тебе это «правильно» впаривает. Ты думаешь, им есть дело до твоего счастья? Им важно, чтобы ты была «удобной».

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. В них нет уже злости. Там – шок. Растерянность. И какое-то дикое, непривычное понимание.

Видно, как у неё в голове шестерёнки крутятся, пытаясь переварить всё, что я на неё вывалил. Она хмурится, стреляет в меня лисьим взглядом.

Я тем временем делаю глоток кофе. Горячий, крепкий, с горчинкой, которая бьёт по рецепторам и прочищает мозги лучше любого душа.

Вслед за этим – глубокая затяжка. Мятный дым заполняет лёгкие, холодной волной растекается по крови, смешиваясь с кофеином.

Получается ебучий коктейль бодрости и спокойствия. Хорошо. Просто и понятно.

– Ты всегда так делаешь, да? – наконец спрашивает девчонка. – Делаешь только то, что хочешь. И плевать на остальных? На их чувства, на правила, на… На всё?

– А почему, блядь, не должно быть похуй на остальных? – я выгибаю бровь. – Окей, отодвинем в сторону вопрос бизнеса. Возьмём чисто то, что сейчас между нами. Чисто секс. Какое, нахуй, кому дело, с кем я трахаюсь? И знаю ли я в этот момент их детские травмы, страхи и мечты?

– Ну… Другим-то действительно, наверное, никакого дела… Но… Для меня это важно! Чтобы… Чтобы понимали. Чтобы уважали. Чтобы не просто так… И если что, – она вдруг поднимает на меня глаза, и в них вспыхивает что-то оборонительное. – У меня детских травм нет! Совсем! Или… То, что меня с тарзанки не пускали мальчики прыгать, тоже считается?

Она смотрит на меня так серьёзно, так выжидающе, словно реально ждёт ответа на этот идиотский вопрос. Глаза круглые, брови домиком.

Сука. Даже знать не хочу, что у неё в башке творится. Какие там ходы, переходы, ассоциации.

Это как пытаться читать карту, нарисованную психом во время белой горячки.

Интересно, но там такие дебри, что я, наверное, помру от старости быстрее, чем зашарю её логику. В ней нет системы. Есть кавардак.

Суетливая. Проблемная. Громкая.

Чё я вообще здесь ещё делаю?

– Найди другую тарзанку, – хмыкаю я, доливая в кружку остатки кофе. – Прыгни с неё сейчас, если так припекло. И вопрос закрыт. Многие, блядь, любят дохера накручивать себе проблем из воздуха, хотя решение всегда простое. Не нравится – измени. Хочешь – возьми.

– Вроде того, чтобы не париться и просто переспать с тобой? – выпячивает она губу. – Удобно, конечно. Особенно когда это выгодно для тебя. А для меня?

– Не стоит строить из себя недотрогу и притворяться, будто не хотела. У тебя там водопад был. Так что давай без этого.

– Между прочим, это не всегда и не исключительно показатель сознательного сексуального возбуждения!

– Да. Ага. И бёдрами ты о мой член тоже от страха тёрлась, да? И всхлипывала с мольбой трахнуть – это тоже рефлекс такой, защитный? А кончала вообще случайно.

Девчонка превращается в помидор. Румянец такой густой, что кажется, будто кожу сейчас прорвёт. Глаза становятся огромными.

Девчонка открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов издаёт только нечленораздельное «ы-ы-ы!» возмущения.

С гневным пыхтением она спрыгивает с подоконника. Но её штаны сползают, путаются в ногах.

Она делает неуклюжее па-де-де, хватаясь за воздух, и начинает заваливаться набок.

У неё талант, блядь, находить неприятности даже там, где их вроде бы нет.

Блядь.

Два шага быстрых шага – и я уже рядом. Перехватываю девчонку до того, как она с полом целоваться начнёт.

Прижимаю к себе. Девчонка вся горячая, дрожащая от адреналина и смущения.

Она дёргается в моих руках, как пойманная птица. Резко закидывает голову назад. И…

Естественно, сука, бедовая без проблем не может.

Бьётся темечком о мой подбородок. У меня лишь глухой щелчок челюстью, неприятное давление. А она – ойкает от боли.

Сука, но до чего же проблемная. Каждую секунду – приключение. С ней нельзя расслабиться ни на секунду.

Но при этом… Хватку я не ослабляю. Руки сами сжимаются чуть крепче, прижимая её к себе.

Чисто из инстинкта самосохранения, конечно. А то отпустишь – она либо сломает себе что-нибудь, либо натворит ещё большего пиздеца.

Именно так. Никаких других причин.

Глава 17. Самойлов

– Твоя рана! – взвизгивает девчонка. – Ой! Сядь! Сейчас же! Прекрати дрыгаться!

Она выворачивается из моих рук с неожиданной силой. В её глазах – уже не смущение, не паника.

Там горит тот самый огонь, что был, когда она склеивала мне кожу – сосредоточенный, острый, без права на возражение.

Подворачивая свои дурацкие штаны повыше, она тычет пальцем в мою сторону, заставляя отступить к стулу.

На повязке проступило пятно. Тёмное, влажное, размером с пятак. Боль ноющая, как тянущая волна, которая пульсирует в такт сердцебиению.

Но и не такое переживал. Глубокие порезы, пулевые, что похуже, рваные от осколков.

Стоять могу – значит, царапина.

– Хуйня, – отмахиваюсь я.

– О, ты врач? – в её голосе и взгляде вспыхивает что-то новое. Надежда? – Нет? Тогда сядь и молчи. Потому что тут командую я!

Она гневно встряхивает головой, и её влажные, тёмные волосы распадаются злой, брызжущей каплями, волной.

Выглядит она нелепо и властно одновременно. Подбородок задран. Брови сведены в строгую, недовольную складку.

Это не та Яна, что тряслась от страха или краснела от стыда. Это – доктор Недотрога.

Меня это забавляет. Эта хрупкая, вечно попадающая в переделки девчонка, пытается командовать.

Эмоций внутри – коктейль. Доля уважения к этой внезапной смелости. Доля раздражения от того, что приходится подчиняться.

И большая, тёплая волна того самого интереса, который не даёт мне просто взять и придушить её за такие фразы.

Я усаживаюсь на стул. Интересно, что она будет делать.

Удивительно, но эта белка перестаёт суетиться и пыжиться, как только ставит свою аптечку на стол.

Девчонка стоит, глядя на аптечку, потом на мою рану, потом снова на аптечку.

Щёки покрываются лёгким, неровным румянцем от явного сомнения.

А потом, надув эти пухлые, обиженные губы, Яна берёт аптечку и переставляет её с оглушительным стуком на пол.

Рядом со стулом. И сама опускается туда же. На колени.

Сука.

Про лечение, про кровотечение можно забыть. Оно, может, и остановится само.

Потому что вся кровь лавиной устремляется в одну точку. В пах. Наливает, уплотняет, заставляет член тупо, нагло подниматься под тканью боксеров.

Стояк наступает мгновенно, болезненно-приятный, не спрашивая разрешения.

А у кого хер, спрашивается, не встанет в такой момент?

Девчонка. На коленях. Прямо между моих расставленных ног. Облизывает губы.

От волнения, конечно. Но члену, моему ёбаному, примитивному члену – похуй, от чего она это делает.

Ему главное – картинка. А картинка – охуенная.

Но девчонке на мои базовые потребности тоже похуй. Совсем. Она сфокусирована на повязке.

Её пальцы тянутся ко мне. Аккуратно. Осторожно. Она едва касается кожи вокруг раны, отклеивая старую повязку.

Её прикосновения лёгкие, но от них по телу бегут искры.

Каждое движение её пальцев, каждый её сосредоточенный вздох – всё это только сильнее раскачивает маятник внутри меня.

– Ой! – внезапно охает она, отдёргивая руки, будто обожглась. Начинает их дезинфицировать. – Если что, я… Я раны ещё не касалась!

– Успокаиваешь меня, бельчонок? – спрашиваю я.

– Предупреждаю! Чтобы, если что… Если ты меня засудить попытаешься за непрофессиональные действия… У меня есть свидетель! То есть, я сама себе свидетель! Я всё запомнила!

Смех вырывается из груди низким, хриплым раскатом, который сотрясает всё тело. Сразу больно в боку – дёрнул шов, но похуй.

И тут я получаю шлепок. По прессу. Несильный, но ощутимый.

Девчонка не отводит взгляд. Её глаза сужены до щёлочек, в них горит уже знакомый огонёк ярости-упрямства.

Она поднимает руку и шлёпает меня ещё раз. Точнее, чётче. Как учительница нерадивого ученика указкой.

– Не смейся, – бурчит она, и в голосе – металл. – Ты дёргаешься, и я сосредоточиться не могу. Веди себя прилично. А то я вообще тебя лечить не должна, учитывая, как ты себя вёл! Нарушитель!

До какой хери докатилась моя жизнь.

Боль в боку, стояк, который никуда не делся, и эта абсолютно сюрреалистичная сцена.

Эмоции внутри бурлят: остатки хохота, новая волна раздражения, и та самая, липкая, непобедимая волна возбуждения от её наглости и от её положения.

– Не переживай, бельчонок, – цокаю я, с трудом отлепляя взгляд от её гневного личика и тянyсь к пачке сигарет на столе. – Я уж точно не тот, кто к ментам побежит жаловаться.

– Поуважительней! – выпаливает она, не глядя на меня. – Ты, вообще-то, говоришь с дочерью бывшего полицейского.

Бля. Точно. Был такой факт в её досье. Когда пробивал её, то мелькнуло, что её отец патрульным был.

Ушёл из органов лет пять назад. Свалил на спокойную работу – охранником в какую-то контору. Оплата та же, а опасности – в разы меньше.

Вот тебе и ещё одно, жирное, подчёркнутое напоминание, что девчонка – проблемная.

Есть у меня знакомые, которые замутили с ментовскими дочками. Два брата, которые решили с органами породниться.

И нихуя хорошего там не получилось. Потому что семейная скучная жизнь – вообще не хорошо.

Я не тот, кто таскает за собой хвост из проблем и обязательств. Я – сам по себе. Мои правила. Мои риски.

Моя смерть, когда придёт её время.

И никаких дочек бывших ментов, которые будут читать мне правила проживания и пугать судом.

– Точно, – выдыхаю я дым. – У тебя батя патрульным работал.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает она, и в голосе слышен лёгкий трепет. – А… Ты искал про меня информацию? После склада?

– Думаешь, я просто так тебя отпустил тогда? Повёлся на твои красивые глазки и по доброте душевной дал уйти?

Она молчит секунду, переваривая. Потом хмурится. Растерянность смешивается с обидой, с недоверием.

Но потом она просто отворачивается, будто решила не спорить с очевидным. Возвращает внимание к ране.

И начинает работать. Видно, что страх и смущение отступают, уступая место профессиональному режиму.

Она берёт новую ватку, щипцами, аккуратно, без лишних прикосновений. Смачивает её в антисептике и начинает обрабатывать края раны.

Первый же проход ваткой по воспалённому краю вызывает резкую, жгучую боль.

Я морщусь, непроизвольно напрягаю пресс. Жжёт, саднит, потом переходит в тупую, тянущую боль, которая уходит глубоко внутрь.

Сжимаю зубы на фильтре сигареты, затягиваюсь так глубоко, что аж в глазах темнеет.

Никотин выжигает боль. Забивает рецепторы, на секунду перекрывая острые сигналы.

– Между прочим, – бухтит девчонка, прижимая свежую марлевую салфетку к ране. – У меня ведь, правда, красивые глаза. Да?

И поднимает их. На меня. Реально смотрит на меня в ожидании ответа.

И да, глаза у неё ничего такие. С золотистыми искорками вокруг зрачка, которые сейчас горят внутренним светом. Длинные, тёмные ресницы обрамляют веером.

Она нарывается на комплимент?

– Красивые, – киваю я, делая последнюю затяжку и гася сигарету. – Но отпустил не из-за них.

– Да я поняла, – бормочет она. – Ты всё проверил. А… Твой отец? Он… Чем занимается?

– Занимался. Бизнесом. Сейчас на покой ушёл. Все дела мне передал.

– Оу. Эм… Таким же… Интересным? Совсем не подозрительным и не плохим бизнесом?

Охуеть. Она всё продолжает в эту игру играть. Делать вид, что не понимает, о каком «бизнесе» речь.

Я снова начинаю ржать. Девчонка сразу же тычет мне пальцем прямо в пресс. Точнее, в кубик, ближайший к ране.

Палец её упирается в напряжённую мышцу. Её взгляд скользит с моего лица вниз, к тому месту, куда она ткнула.

Я вижу, как её зрачки слегка расширяются, как она заглатывает воздух. И только потом, будто спохватившись, она резко одёргивает руку, будто обожглась о раскалённое железо.

– Совсем мужиков не видела? – спрашиваю я. – Что, ни разу так близко не подходила?

Она молчит, упрямо глядя на рану, но её шея и уши пылают. И тут меня пронзает мысль.

– Ты целка? – стреляю вопросом прямо, без предисловий.

– Что?!

Её глаза становятся размером с блюдце. Девчонка резко отшатывается назад, как будто я ударил её током.

Её колено задевает аптечку, стоящую на полу рядом. Металлический ящик с грохотом опрокидывается набок.

Яна теряет равновесие и заваливается на задницу. Сидит там, среди разбросанных бинтов, с круглыми от шока глазами.

Бля. Интересно, если её связать – она и тогда какую-нибудь хуйню умудрится вытворить?

– Кто вообще такое спрашивает?! – возмущается она с пола, швыряя обратно в аптечку рулон бинта, как гранату.

– Тот, кто тебя трахать планирует, – отрезаю я бесстрастным тоном. – И раз у нас тут пошёл обмен вопросами – отвечай.

Она замирает с пузырьком йода в руке. Поднимает на меня взгляд, и в нём снова мелькает паника.

– А ты не ответил! – парирует она, пытаясь вернуть контроль. – Про отца! И вообще, ты увёл от темы!

– Он легальным бизнесом занимался. Своя фирма. Я не только по складам шныряю, бельчонок. Официальный бизнес есть. Остальное… Это дополнительный доход. И власть. Так понятнее?

Она пыхтит, опуская взгляд на свои руки. Старается выглядеть погружённой в процесс, но видно, как её мозг лихорадочно перемалывает информацию.

Пальцы её в свежих латексных перчатках, слегка подрагивают, когда она наливает в крышечку антисептик.

Она вся – сплошное противоречие. Надутые губы, строго сведённые брови, но в глазах – неподдельный интерес и растерянность.

– Я не… – начинает она, шумно сглатывая, будто ком в горле стоит. Голос срывается на хрип. – У меня был парень… В универе. И… Мы…

– Походу, херовый тебе парень достался, – заключаю я, не дожидаясь конца. – Если после него ты настолько зажата и пугана от одного вопроса. Хороший мужик должен раскрепощать, а не зажимать. Или он просто руки не до того места донёс?

– Не все так пошло и свободно говорят, как ты! И то, что я не вешаюсь на первого встречного, не значит, что я зажата! Это значит, что у меня есть принципы и самоуважение!

– А вот то, что обычный вопрос о девственности тебя в истерику вгоняет и аптечку опрокидывает, – значит.

Девчонка ничего не отвечает. Лишь смотрит на меня недовольно и зло. Словно пытается испепелить взглядом.

Но надолго её не хватает. Она снова отворачивается, с фырканьем обрабатывает руки новым раствором (третий раз уже, параноичка), и возвращается к моей ране.

Её прикосновения увереннее, но от этого не менее неприятны. Антисептик жжёт, как адское пламя.

Она пыхтит, всем видом показывая, что раздражена моим поведением, моими словами, моим существованием.

Но молчание её долго не держит. Слишком много вопросов вертится в её голове. Слишком много противоречий.

– Так… – начинает она осторожно, не отрывая взгляда от своей работы, будто разговаривает с раной, а не со мной. – Если у тебя есть нормальный, легальный бизнес… То зачем тогда… Склады?

– Потому что всё с логистикой связано, – отсекаю я коротко. – И аккуратнее с вопросами, бельчонок. В следующий раз, если узнаешь лишнее, я не отпущу.

– Мне просто понять хочется. Зачем лезть туда, где опасно, где стреляют, где тебя самого могут… Ну, ты понял. Если есть нормальный доход, честный.

Честный. Забавное слово в её устах. Она живёт в чёрно-белом мире: честно – нечестно, опасно – безопасно.

Не понимает полутонов. Не понимает, что иногда опасность – это и есть гарантия безопасности.

– Потому что это другой доход, – объясняю я, смотря, как её пальцы скользят. – И дело не только в бабле. Дело в связях. В тех людях, которых ты знаешь, которые тебе должны. В рычагах. Вот смотри: если кто-то из моих «легальных» партнёров решит, что я ему не угоден, попробует прессануть – у него ничего не выйдет. Потому что я выстроил защиту. У меня есть люди, которые могут «поговорить» с его людьми. У меня есть оружие, которое может его заставить замолчать навсегда. Ты не можешь выстроить империю только на бумажках и договорах. Крыша должна быть железной. Иначе тебя сожрут.

Она молчит, впитывая. Её брови слегка сдвинуты, губы поджаты. Видно, как в голове идёт борьба между осуждением и… Пониманием?

Нет, не пониманием. Признанием факта. Что мир устроен не так, как в её учебниках.

– Встречный вопрос, бельчонок, – говорю я, меняя тему.

– В плане? – она затягивает повязку.

– Ты в больничке пашешь. На врачиху учишься. А при этом – скандальные статейки пишешь. Лезешь, куда не просят. Для чего?

Она стыдливо поджимает губы. Отводит взгляд. Её пальцы, теперь без перчаток, нервно теребят край новой повязки, проверяя, хорошо ли держится.

– Это не статейки, – бормочет она обиженно. – Это правда. Её нужно говорить. А то все молчат, а потом дети травятся.

– Героиня? И всё? – хмыкаю я. – Ну-ну.

Она ничего не отвечает. Вместо этого начинает уборку. Рваными, резкими движениями сгребает в кучу окровавленные ватки, грязные бинты.

Наводит порядок в аптечке, стреляя в меня редкими взглядами.

– Потому что… – выдыхает она наконец, и это не уверенный ответ, а сдавленная капитуляция. – Да, это быстрый доход. В больнице платят копейки, пока ты студент. Стипендия вообще смех. А статьи… Катя, моя подруга, она работает в журнале. Она платит. Хорошо платит. За скандальные темы. Это способ оплатить эту квартиру. И при этом сделать что-то хорошее.

Последнюю фразу она произносит уже громче, с какой-то болезненной надеждой в голосе.

– Вот тот Лавлов! – вспыхивает она. – Он в детском кафе! Детском! Продавал непонятные продукты, воду за соус выдавал, крысы там бегали! Это же нельзя! Кто-то должен был сказать!

– Значит, – тяну я. – Даже если бы тебе бабки не платили за эти разоблачения, ты всё равно бы этим занималась? Лезла бы в такие жопы, как к Лавлову? Наплевав на риск? Просто потому, что «нельзя»?

Вопрос висит в воздухе, острый и беспощадный. Он снимает с неё удобную маску «я делаю это ради денег» и требует чистого ответа.

Кто ты, бельчонок? Расчётливая стерва или глупая идеалистка?

Девчонка замирает. Всё её тело будто каменеет. Полотенце безвольно повисает в руке

– Да, – говорит она тихо, но твёрдо. – Наверное… Да. Потому что иначе… Иначе никто не скажет. И будет так же.

– Значит, бельчонок, – цокаю я. – Мы с тобой в чём-то похожи.

Она моргает, не понимая.

– Тебе тоже, выходит, хочется не только денег и тихой жизни. Тебе тоже подавай адреналин. Ощущение, что ты что-то решаешь. Что твои действия имеют вес.

Я делаю паузу, давая словам осесть. Смотрю, как она слушает, заворожённо, будто впервые слышит такое про себя.

– Только я свой адреналин добываю через силу, через оружие, через власть над ситуацией. А ты – через свои статейки. Разные методы. Но корень – один.

И внутри у меня это осознание отзывается странным эхом. Каким-то больным оттенком признания.

Родства душ, пусть и извращённого.

Глава 18

Присутствие Самойлова – это как жить в одной квартире с работающим реактором. Невидимым, но ощутимым на уровне костей.

Мужчина странно влияет на меня. Не так, как должен влиять похититель и бандит. И не так, как влияет просто незнакомый мужик.

Мне неловко. Постоянно. Мне неловко, когда он проходит мимо, и его плечо почти касается моего, а воздух сгущается от его запаха – кожи, табака, парфюма.

Мне неловко есть на кухне под его тяжёлым, оценивающим взглядом, будто он не просто смотрит, а сканирует.

Но одновременно… Мне жарко. Кожа на спине и руках покрывается мурашками, когда я чувствую его взгляд на себе.

Это противное, стыдное, неконтролируемое тепло, которое заставляет меня краснеть и прятать глаза.

А ещё… Меня постоянно… Тянет к нему. Посмотреть на него украдкой. Прислушаться к низкому тембру его голоса, когда он говорит по телефону.

Каждый раз, когда мы оказываемся в одном помещении, воздух вокруг словно электризуется.

Напряжение висит между нами невидимой, упругой плёнкой.

Два дня проходят как в тумане. Жарком, душном, наполненном этим напряжением.

Я пытаюсь жить своей жизнью: убраться, почитать что-то по учёбе, сварить суп. Но всё время настороже.

К счастью, у меня получается убедить этого упёртого бандита, что ему, с дырой в боку, нужен отдых.

Я использовала весь арсенал: и строгий взгляд (уверена, он был впечатляющим!), и медицинские термины про риск сепсиса.

Кажется, подействовало. Ну, или он просто решил, что пока ему здесь выгоднее отлежаться.

Ну и… Ему много звонят. Очень. Кажется, его «официальный бизнес» и «неофициальные дела» не могут без него и пяти минут.

У мужчины просто нет времени приставать ко мне! Он только зыркнет на меня тем своим похотливым взглядом, как тут же – тр-р-р-р! – его телефон.

И Демид с рычанием отворачивается, начинает говорить низким, опасным голосом о каких-то «поставках», «контроле» и «разборках».

Так что два дня проходят в странном, зыбком, но всё же спокойствии. Никто не ломится в дверь. Никто не стреляет.

Я даже начала привыкать. Никогда не думала, что бандит в моей квартире начнёт казаться чем-то нормальным.

На самом деле, жить с Демидом – не так ужасно, как я представляла в первые часы после «поселения». Даже выгодно немного.

Егор или другие люди Самойлова постоянно что-то привозят. Не спрашивая. Просто появляются с пакетами.

И не только еда. Вчера привезли новую плиту! Потому что на прошлой постоянно кофе убегал.

Ага, как будто это не вина Демида, который постоянно смущает и отвлекает меня!

Ну да ладно… Обновочкам я всегда рада.

Жить с криминальным авторитетом – странный способ экономии, но что поделать.

Как говорится, если жизнь подкинула тебе бандита – заставь его… Оплачивать коммуналку? Нет, не то. В общем, вы поняли.

А ещё с каждым часом я узнаю о Демиде что-то новое. Маленькие, странные детали, которые складываются в мозаику совсем не того монстра, каким он казался на складе.

Например, он фанатик кинзы. Буквально добавляет её везде. А в кофе он всегда добавляет щепотку корицы

И кофе Демид пьёт чёрным, крепким, таким, от которого у меня сердце выпрыгнуть готово.

Я узнаю, что он спит на правом боку, даже с ранением, и во сне иногда хмурится, будто видит что-то неприятное.

И вообще – спит очень чутко, в любой момент ожидая нападения.

И Самойлов – фанат порядка! Если я оставляю на столе невымытую чашку, он молча ставит её в раковину с таким видом, будто совершает казнь над врагом.

И с каждым таким открытием что-то во мне теплеет. Не сразу. Неосознанно.

Как будто ледяная стена страха и неприязни потихоньку подтаивает, обнажая что-то другое.

Моё отношение к нему теперь – это густой, противоречивый коктейль. И я не знаю, как усмирить эту чертову тягу.

А ещё – Демид точно, стопроцентно, человек с девиантным поведением. Он вечно красуется своими кубиками!

Ну, хорошо, не красуется специально. Но он ходит по квартире в максимально допустимом количестве одежды. То есть, в её почти полном отсутствии.

Хотя… Признаюсь. Если бы я убила вечность в тренажёрном зале ради таких кубиков – может, я бы тоже немного похабничала.

– Демид!

Я возмущённо вскрикиваю, когда мужчина заходит на кухню. Вот! О чём я и говорила!

На мужчине – одно полотенце. Оно сидит низко на бёдрах, завязанное слабым узлом сбоку.

Он только что вышел из душа. Кожа его влажная, блестящая под светом кухонной лампы.

Капли воды застряли во впадинах между кубиками пресса, стекают медленными ручейками по рельефу живота вниз, туда, где…

Остановись, Яна. Остановись!

Мышцы плеч и спины играют под кожей при каждом движении. Он огромный. Горячий. И… Обнажённый!

– Что? – глухо спрашивает мужчина.

Я не могу ответить. Язык прилип к нёбу. Весь воздух словно выкачан из кухни. В горле пересохло.

А внизу живота появляется тяжесть. Тупая, сладкая, знакомая. Разливается теплом по внутренней стороне бёдер и заставляет меня неосознанно сжать ноги.

Я резко, судорожно втягиваю воздух, пытаясь потушить пожар, который полыхает у меня в венах и стучит в висках.

Сосочки на груди предательски набухают и трутся о ткань, и я яростно желаю, чтобы на мне была не тонкая пижама, а скафандр.

Это всё чертовы гормоны!

Повышенный выброс адреналина и норадреналина из-за стрессовой ситуации (полуобнажённый самец в личном пространстве)!

Это биология! Физиология! Это не я!

Но почему же тогда мои глаза сами прилипают к той капле, что сейчас скользит по яремной выемке вниз, к ключице?

– Оденься! – вырывается у меня хриплый, сдавленный крик. – Демид, правила!

– Ты ещё не поняла, бельчонок? Я живу только по своим правилам.

– Потому что ты наглый, беспринципный, твердолобый и… И… И социально дезадаптированный индивидуум с явными признаками нарциссического расстройства!

– Всё это звучит как комплимент. Спасибо, бельчонок. Ты тоже ничего.

Я закипаю. Раздражение и смущение смешиваются в ядовитый коктейль, который бурлит у меня в груди и рвётся наружу.

Мне хочется развернуться и швырнуть в него эту дурацкую кружку. Вот что за раздражающий мужчина?

Турка едва не выскальзывает из дрожащих пальцев, когда Самойлов прижимается к моей спине.

Я чувствую жар его кожи через ткань. Чувствую, как полотенце на его бёдрах мягко упирается в мою поясницу.

И нейроны памяти тут же вспыхивают. Напоминают, как на этом самом месте Демид доводил меня до оргазма.

Возбуждение, которое только что было «лёгким», теперь накрывает с головой, густое, сладкое, пахнущее мужчиной и корицей.

– Куда собралась? – уточняет мужчина.

– Мне нужно на учёбу. И на работу! – произношу я с упрёком, стараясь звучать твёрдо. – У меня, в отличие от некоторых, есть обязанности. Я не могу постоянно сидеть тут и присматривать за тобой.

– Правильно. Лучше за трупом. Так хотя бы спокойнее. Не дёргается.

– Ты не умрёшь. Твоя рана хорошо заживает. Края чистые, воспаления нет, повязка сухая. И вообще… Ты выглядишь отлично.

– Конечно. Ни разу ведь не бывало, чтобы пациент, шедший на поправку, внезапно ласты склеил.

Я резко поворачиваюсь к мужчине. В груди возникает острое, покалывающее беспокойство.

Демид подтрунивает надо мной. Шутит. Я знаю, что для такого громилы, видавшего виды, эта рана – царапина.

Но в душе скребут сомнения. Противные, навязчивые. А что, если что-то случится?

Меня начинает грызть страх. Если с Демидом что-то случится, пока меня не будет…

Пока я стою в нерешительности, Самойлов забирает у меня турку и разливает кофе.

А потом берёт с полки маленькую стеклянную баночку и щедро насыпает в мою кружку ванильный сахар.

Я замираю. Удивление бьёт, как тонкий ледяной дождь, смывая на мгновение все сомнения.

Демид заметил. Эту мелкую, никому не нужную деталь. Что я кладу в кофе ванильный сахар.

Я смотрю на кружку, потом на его профиль, пока он доливает в свою порцию щепотку корицы.

Не только я подмечала его привычки. Демид тоже. Он видел. Запоминал. И даже… Учитывал?

В груди что-то тает. Появляется странное, тёплое ощущение. Благодарности и… Радости?

Ведь не просто так Демид запомнил эту деталь?

– Мне надо работать, – произношу я растерянно. – Демид… Если тебе вдруг станет плохо… Ты же можешь… Ну, вызвать того врача? Того, который приходил? Или Егору позвонить? Они помогут. Быстрее меня.

– И он приедет вовремя, конечно, – скалится Самойлов. – Хотя… «Вовремя» – понятие растяжимое. Вовремя для укола обезболивающего или вовремя для констатации смерти – большая разница.

– Прекрати говорить такие ужасные вещи! Но я… Я и так уже много пропустила. Притворялась больной. Если я пропущу ещё смены, то… У меня совсем не будет денег на квартиру. И тогда… Тогда…

Я не договариваю. Картина будущего рисуется мрачная и унизительная: звонок от хозяйки, выселение, чемодан на улице. А потом…

А потом что? Возвращаться к родителям с хвостом позора? Искать новое жильё без гроша за душой?

Паника, острая и липкая, начинает заполнять грудную клетку.

– Всё уже оплачено, – Самойлов перебивает меня на полуслове.

Он делает ещё одну затяжку, медленную, глубокую. Дым выходит из ноздрей тонкими струйками, окутывая его резкие черты лёгкой, серой дымкой.

Демид выглядит небрежно-величественно. Как будто решение мировых проблем для него – дело двух затяжек.

– Как это? – спрашиваю я тупо, хмурясь. – Что оплачено?

– Вот так, – хмыкает Демид. – Сказал Егору. Тот проплатил твою аренду. Вперёд. И работу твою «уладил». Типа, продлил больничный, оформил всё. Вопрос закрыт. Ты никуда не идёшь. Остаёшься дома.

Информация влетает в мозг, но не усваивается. Она просто крутится там, как бешеная белка в колесе.

И в этот момент из ошарашенности прорастает что-то другое. Острое. Колючее.

– Ты не можешь решать за меня! – вскрикиваю я. – Кто тебя вообще просил? Я сама разберусь со своими делами! Ты не можешь приказывать мне!

– Вообще-то, – перебивает мужчина меня. – Могу. И делаю это.

Я пыхчу от возмущения. Сердце колотится не от страха, а от чистой, несдержанной ярости.

Но все слова, все протесты вязнут в горле, когда мужчина начинает двигаться

Он надвигается на меня, и я, повинуясь инстинкту, отступаю. Шаг назад. Ещё. Пока холодная, гладкая поверхность холодильника не впивается мне в спину.

Дальше отступать некуда.

Самойлов нависает надо мной. Он ставит ладони на холодильник по бокам от моей головы, загораживая всё.

Его тело не касается моего, но жар от него – ощутимый, сильный. Такой, что вновь распаляет искорки под кожей.

Я ненавижу себя за эту реакцию. Ненавижу, что даже сейчас, когда Демид продавливает меня своим контролем, моя физиология кричит «да».

– Пока я здесь – ты здесь, – чеканит Самойлов. – Кто знает, куда ты дёрнуть попытаешься в своей глупости. Может, пойдёшь в ментовку что-то бормотать. И

– Я не собиралась! – вырывается у меня обиженный протест.

– Возможно. А возможно – тебя перехватит кто-то другой. Те, кто меня сейчас ищут. Захотят узнать, где я. А ты – слабое звено. Пока меня ищут, бельчонок, ты тоже под ударом.

От этих слов по моей спине пробегает ледяная волна. Всё внутри сжимается от страха, паника пульсирует в висках тяжёлым, отчётливым ритмом.

– Пару дней – и всё закончится, – продолжает мужчина. – Я разберусь с теми, кто ищет. Но пока… Ты постоянно будешь рядом со мной. Или…

– Или?

– Или подо мной. Выбора всегда два, бельчонок.

Глава 19

Я стою на пороге своей же спальни, которую великодушно уступила раненому тирану, и чувствую, как земля уходит из-под ног.

Всё кружится вокруг одной, нелепой, чудовищной проблемы.

Нам придётся спать вместе! Снова!

– У тебя ещё свежая рана, – начинаю я привычную, заезженную пластинку. – И если я случайно во сне по ней ударю локтем или коленкой… Может открыться кровотечение. Или разойтись швы. Тебе же хуже будет.

– Ты единственная до сих пор жива из тех, кто осмеливался мне угрожать, – отрезает Демид. – Так что кончай нести эту хуйню.

– Я просто доношу медицинскую информацию! Что во сне я за себя не отвечаю! Я могу ворочаться, могу нечаянно стукнуть, если ты… Полезешь, куда не надо…

– Яна.

Одно слово. Одно моё имя, произнесённое им. Он говорит его низко, хрипло, растягивая гласную, будто пробуя на вкус.

Один слог, и все мои предупреждения, оправдания, страхи – просто сгорают.

Я мнусь на месте, неловко стреляя взглядом в сторону кровати. Нашей. Вернее, моей, но теперь – нашей.

Она кажется мне вдруг огромной и в то же время невероятно маленькой.

Плиту его люди, черт бы их побрал, притащили новую. А кровать – не додумались!

Потому что «не входит в зону ответственности», как объяснил Егор с каменным лицом.

И мне снова придётся делить этот матрас с Демидом.

Господи, как же это смущает. До чёртиков. До состояния полного внутреннего распада. Смущение – это теперь моя базовая настройка.

Я вся превратилась в один большой, пульсирующий румянец. В голове – сплошной белый шум.

Мысль о том, что я буду спать рядом с этим громилой, вызывает во мне дрожь.

И под всем этим – жар. Тот самый, потаённый, предательский жар желания.

Это смесь ужаса и возбуждения, стыда и тяги. Я разрываюсь на части.

Убеждаю себя, что пережила уже не одну ночь рядом с этим громилой. И всё было хорошо.

В животе словно порхают бабочки, только ядовитые, от которых тошнит и кружится голова.

Задержав дыхание, я скидываю с себя махровый халат и делаю рывок к кровати.

Но меня тормозит звук. Раскатистый, бархатный, низкий смех.

Демид приподнимается на локтях. Одеяло сползает до его пояса, обнажая торс. Взгляд мужчины скользит по мне.

От этого кожу покалывает. Каждая клеточка тела отзывается на внимание мужчины, жаждет большего.

– Серьёзно, бельчонок? – цокает он языком, и в его голосе сквозит неподдельное веселье. – Пижама с енотами? А где панды? Сбежали?

– Не смешно, – бубню я, отводя взгляд и пытаясь сохранить остатки достоинства. – И вообще… Ты не хочешь подвинуться?

– Я сплю с края.

Демид отрезает. И хуже того – даже не собирается помогать мне. Мне придётся перелазать через мужчину.

Это пытка. Чистейшей воды. Сначала я ставлю колено на матрас рядом с его ногой, стараясь сохранить максимальную дистанцию.

Матрас прогибается, и я невольно наклоняюсь ближе. Чувствую исходящий от мужчины жар.

Одеяло скользит, и я мельком вижу низ его живота, тёмную линию волос, уходящую под пояс боксеров…

Моё колено задевает его бедро. Вспышка жара обдаёт низ живота. Я вздрагиваю, чуть не теряя равновесия, и хватаюсь за одеяло.

Я издаю нечленораздельный звук, похожий на писк затравленного зверька, и совершаю последний, отчаянный бросок – плюхаюсь на своё место у стены, зарываясь с головой под одеяло.

Всё тело горит от стыда и от тех мимолётных прикосновений, которые словно выжгли на коже метки.

От одной мысли, что Демид лежит рядом, всё внутри пылает и дрожит. Под кожей бегут волны жара, будто по венам пустили подогретую кровь.

Тонкая, непрерывная вибрация отдаёт по всему телу, клубится в груди. Словно натянутая струна ожидания.

Чего? Я не знаю. Не хочу знать. Но оно есть.

Я прикрываю глаза, стараюсь дышать медленно и глубоко, как учили на курсах по борьбе со стрессом.

Вдох на четыре счёта, задержка, выдох на шесть. Должно успокоить нервную систему, замедлить сердцебиение, отключить навязчивые мысли.

Но это невозможно, когда в двух сантиметрах от тебя лежит человеческая огромная печка!

Даже не видя мужчину, я чувствую массивность его тела, его медленное, глубокое дыхание.

Каждый его вдох, каждый едва уловимый шорох ткани – это удары молоточка по моим обнажённым нервам.

И хуже всего, что Самойлов даже не делает ничего. Спит уже. А я умираю от его близости.

Мне горячо. От смущения, которое прожигает изнутри. От осознания собственной уязвимости. От этой немой близости.

Мне хочется… Боже, даже думать страшно. Мне хочется развернуться. Прикоснуться.

Проверить, настоящий ли Демид, или это сон. Вдохнуть его запах с близкого расстояния. Услышать, что он скажет, если я…

Я сжимаю веки сильнее, впиваясь ногтями в ладони. Нет. Нельзя. Это граница. Последняя черта.

Если я её переступлю – всё, назад дороги не будет. Я стану… Кем? Его? Игрушкой? Жертвой?

Или чем-то ещё, чего я даже назвать не могу?

Усталость и нервное истощение в конце концов берут своё. Я медленно засыпаю. Границы между реальностью и грёзами стираются.

Во сне… Жарко. Очень. От какого-то внутреннего пожара. По коже бегут призрачные прикосновения.

Тяжёлые, тёплые ладони скользят по бёдрам, животу, останавливаются под грудью.

Движения смутные, лишённые чётких контуров, но от этого – ещё более ощутимые на каком-то глубинном, инстинктивно уровне.

Во сне нет стыда. Есть только это – жар, тяжесть, влажность и беззвучный стон, застрявший где-то в горле.

Я распахиваю глаза, резко, как от толчка. Глотаю спёртый воздух. Сознание возвращается обрывками

Кожа словно натянута. Каждая клеточка гипертрофированно реагирует на складки пижамы. А между ног – влажно.

Я лежу неподвижно, пытаясь осмыслить. Что… Что случилось? В голове – пустота и лёгкий звон.

Что же мне приснилось такого, что тело отреагировало так интенсивно? Возбуждение не ушло с пробуждением.

Оно пульсирует там, внизу, напоминая о себе с каждым ударом сердца.

Я ничего не помню. Ни сюжета, ни лиц. Только пронзительные тёмные глаза.

И эти глаза точно принадлежат Самойлову. Тому, что спит сейчас рядом со мной.

Растерянность накрывает с новой силой, смешиваясь со страхом. Мне снился Демид. И я возбудилась от этого!

Щёки вспыхивают жгучим румянцем в темноте. Мне стыдно до слёз. До тошноты. Это уже не просто реакция на его близость наяву.

Это что-то глубже. Что-то, что говорит о том, что Демид проник куда дальше, чем я хотела бы допустить. В самые потаённые, примитивные слои психики.

Мысли скачут, пытаясь прикрыть этот позор медицинскими терминами. Возможно, это защитный механизм психики – сексуализация угрозы для снижения уровня страха.

Классика. Ничего личного. Умно же!

Спасибо, мозг. Теперь я не только боюсь, но ещё и хочу его. Отличная работа.

Стыд и смятение заставляют меня ёрзать под одеялом, как будто я могу физически стряхнуть с себя эти постыдные ощущения и мысли.

И в одном из таких неловких движений… Попкой я натыкаюсь на что-то. Твёрдое, длинное, огромное.

Даже через два слоя ткани оно ощущается с пугающей, абсолютной ясностью. Чугунная труба с силой давит на мои ягодицы.

Я прижимаюсь к члену мужчины. К полностью эрегированному, налитому кровью. Требовательному.

Между ног, которые и так были влажными, возникает новый, острый спазм желания. Реагирует на это примитивно и жарко.

Я вздрагиваю, делая резкое, паническое движение, чтобы отстраниться.

Но в тот же момент тяжёлая ладонь опускается мне на низ живота. Прижимает, не давая сдвинуться.

– Самойлов! – вырывается у меня хриплый, перепуганный писк.

– Куда? – рычит он. – Сначала задницей тёрлась о мой хер, хныкала и что-то просила… А теперь – съебать решила? Не, бельчонок, так не работает.

– Я не…

Его бёдра делают короткий, мощный толчок вперёд. Мужчина сильнее толкается в меня членом. Теперь уже намеренно. Целенаправленно.

Я чувствую его твёрдость во всей её полноте. Даже через одежду это давление – оглушительное. Оно не оставляет места сомнениям.

От этого всё вскипает внутри. Как химическая реакция при смешивании компонентов.

Страх, стыд, гнев – всё это превращается в топливо для нового, чудовищного витка возбуждения.

Оно накрывает с головой, густое, сладкое, не оставляющее места ни для чего другого. Внизу живота всё сжимается в тугой, жаждущий узел.

Я зажата между его рукой и его членом, и оба эти контакта прожигают меня насквозь. Я чувствую, как теряю контроль

– Проблемы, которые создала, бельчонок, решать надо.

Глава 20

Я трепещу в его руках. Мужчина прижимается к моей спине всем своим весом.

Я чувствую каждую выпуклость его тела: твёрдые мышцы груди, упругий пресс, шершавую повязку на боку.

Матрас проваливается под его весом, образуя впадину, в которую меня неумолимо затягивает, как в водоворот.

Я съезжаю ближе к мужчине, и этот полудюйм расстояния ощущается как падение в пропасть. Тепло от его кожи становится всеобъемлющим.

Что-то глубоко внизу живота, в самой тёмной и постыдной глубине, сладко и мучительно подрагивает. Предательское, влажное, наглое ожидание.

И от этого ожидания тянет. Словно невидимая нить привязана где-то между моих ног и тянет меня навстречу тому давлению сзади.

Живот сводит странной, томительной судорогой. Сладкие спазмы раскатываются по телу.

Стыд горит на моих щеках пожаром, но где-то глубже, под ним, пышно цветёт что-то тёмное и сладкое.

Я ненавижу себя за эту реакцию. Ненавижу своё тело, которое предаёт все мои принципы одним лишь присутствием этого мужчины.

Ненавижу то, что глубоко внутри, я хочу его. Не только физиологией, но и душой.

– Ты ранен… – выдыхаю я за последний аргумент.

– В бок, – цедит Демид. – А не в хуй.

От его слов, от горячего дыхания на шее, по моей коже пробегает шквал мурашек.

И в следующее мгновение мир переворачивается. Демид перекатывает меня на спину, оказываясь сверху.

Лунный свет, пробивающийся сквозь штору, серебрит контур его мощных плеч, скользит по напряжённым бицепсам.

Его лицо… Оно так близко. Слишком близко. Я вижу острые, как высеченные из камня, скулы, отбрасывающие глубокие тени.

В полутьме глаза мужчины не просто тёмные. Они – бездонные. Чёрные дыры, которые втягивают в себя весь свет, весь мой страх, всё моё сопротивление.

В них нет той холодной рассудочности, что была на складе. Сейчас в них горит что-то живое. Хищное. Голодное.

И в этом огне есть такая опасно-притягательная сила, что оторвать взгляд невозможно.

Демид кажется сейчас не человеком, а стихией. Силой природы. Опасной, разрушительной, прекрасной в своей первобытной мощи.

И эта сила направлена на меня. Я должна бояться. Но под этим страхом, как раскалённая лава под тонкой коркой земли, бурлит что-то иное.

Восхищение. Проклятое, непроизвольное восхищение этой силой. И желание.

Член мужчины, его чугунная труба, упирается мне между ног. Даже через два слоя ткани – пижаму и его боксеры – давление ощущается с абсолютной, унизительной отчётливостью.

Разряд молнии пронзает меня с ног до головы. Белый, ослепляющий, выжигающий последние островки мысли.

Я вздрагиваю всем телом, выгибаюсь непроизвольно, глухой стон застревает у меня в горле.

Возбуждение, которое тлело внутри, вспыхивает яростным, неконтролируемым пожаром. Оно не усиливается – оно детонирует.

– Вот и порешали, – довольно произносит мужчина.

Демид не даёт мне ни секунды, чтобы осмыслить мой крах. Его губы захватывают мои.

Это не просто поцелуй. Это – горячее, властное, сильное вторжение. Его губы грубы, требовательны, они не ласкают, а заявляют права.

Они прижимают мои к зубам, заставляя почувствовать всю силу, стоящую за этим прикосновением.

Я воспламеняюсь изнутри. Тот пожар, что бушевал внизу живота, мгновенно растекается по всем венам, достигает самых кончиков пальцев.

Мой мозг заливает тягучим, золотистым сиропом возбуждения. Весь мир сужается до этого поцелуя.

Язык мужчины толкается в мой рот. Не просит входа – берёт его. Шершавый, горячий, он сталкивается с моим, заставляет его отступить, покориться.

В этом влажном, жгучем соприкосновении есть древняя, простая истина: он – мужчина. Я – женщина. И всё.

Остальное стирается.

Мои пальцы впиваются в твёрдые, горячие мышцы. Я отвечаю на поцелуй. Нет, не отвечаю – капитулирую ему.

Мой язык встречает его толчки, слабо поначалу, потом всё смелее. Стон, глухой и прерывистый, вибрирует у меня в горле и переходит в его рот.

Всё тело – одна сплошная эрогенная зона. Каждое прикосновение его груди к моей через тонкую ткань, каждое движение его бёдер – это новый разряд, бьющий прямо в мозг.

Руки мужчины скользят по моим бокам, заставляя кожу гореть следом. Одним резким, уверенным движением Демид сдёргивает с меня пижамные шортики.

Я задыхаюсь. Воздуха не хватает, его рот высасывает из меня не только сопротивление, но и кислород. Лёгкие горят, голова кружится, а внизу…

Внизу всё сжимается в тугой, болезненно-сладкий узел желания. Я всхлипываю прямо в рот мужчины.

И он отрывается от моих губ. Разлука кажется насилием.

Я жадно, с хрипом втягиваю воздух. Соски, набухшие и твёрдые, болезненно трутся о ткань пижамной футболки.

Изнутри льётся раскалённая лава, разливается по венам, заставляет кожу пылать румянцем стыда и похоти.

Демид не даёт мне передышки. Эта пауза была не для меня. А для того чтобы стащить с меня футболку.

Я инстинктивно пытаюсь прикрыться, но Демид ловит мои запястья одной мощной ладонью, прижимает их к матрасу над головой.

– Не прячь, – возбуждённо цедит он. – Хочу смотреть. Твои соски всегда так торчат, бельчонок? Или только когда ты хочешь заскочить на мой член?

Я зажмуриваюсь, но это не спасает. Я чувствую его взгляд на своей коже, как физическое прикосновение.

Мужские губы прижимаются к моей шее, к ключице. Горячие, влажные поцелуи, перемежающиеся лёгкими укусами, которые заставляют меня дёргаться и стонать.

Демид движется вниз, к груди, и я замираю в предвкушении, которое сводит с ума.

Его язык обводит контур одного соска. Горячее, шершавое прикосновение.

Потом мужчина зажимает сосок губами, слегка оттягивает, и одновременно большой палец его свободной руки находит другой сосок. Потирает его.

Моё тело выгибается, подставляясь ему ещё больше, само прося большего наказания, большей ласки – уже нет разницы.

– Вот так, – его голос гудит от удовольствия. – Кричи. Озвучь, как сильно ты хочешь меня.

Он отпускает сосок, и я падаю на матрас, разбитая, задыхающаяся. Его лицо снова над моим.

– Демид… – вырывается у меня шёпот. Мольба? Протест? Я уже сама не знаю.

– Сейчас я тебе покажу, что бывает с девчонками, которые сначала трутся о мой хуй во сне, а потом делают вид, что не хотели.

Его свободная рука скользит между наших тел. Я чувствую, как пальцы находят пояс моих трусиков.

Губы мужчины снова находят мои, но теперь этот поцелуй другой. Это не завоевание, а одобрение.

Грубое, похотливое одобрение. Он как бы ставит печать: моя. Его язык снова проникает в мой рот, но движение теперь увереннее, почти ленивое, будто он смакует факт своей победы.

А я… Я пылаю от этого. От того, что обнажена. От того, что наши тела теперь разделяет так мало. Его боксеры. Мои трусики. И всё.

А потом он двигается, сбрасывая с себя последнюю преграду. И стаскивая с меня мои трусики.

И затем его тело – полностью обнажённое, горячее, невероятно реальное – прижимается ко мне.

Кожа к коже. Вся вселенная взрывается и снова собирается в этой точке соприкосновения.

Соски встречаются с его кожей, и это прикосновение – электрический разряд, который выжигает всё внутри.

Весь я – одна открытая, дрожащая рана желания. Стыд испарился, сожжённый этим пламенем. Остался только голод.

Длинные пальцы мужчины скользят по моему лону, растирая влагу. Он проводит сверху вниз, медленно, изучающе, и я сжимаюсь внутри от этого скользящего, мокрого прикосновения.

Подушечка пальца упирается в мой клитор. И от этого одного прикосновения по моему телу прокатывается судорога.

Я вскрикиваю, мои пальцы впиваются в его трицепсы, ощущая под кожей стальные, перекатывающиеся мышцы.

– Ебать, – довольно выдыхает мужчина. – Как же ты заводишься. Сразу готова для меня.

Он начинает двигать пальцем. Крошечные, точные круги прямо по самому чувствительному месту.

Я не могу молчать. Из меня вырываются короткие, хриплые всхлипы с каждым его движением.

Тело само начинает двигаться в ответ, бёдра совершают мелкие, беспомощные толчки навстречу его пальцу.

– Хочешь глубже? – его голос звучит как искушение самого дьявола. – Давай, покажи, как ты умеешь просить.

Я не успеваю ответить. Да мне и не нужно. Его палец, мокрый от моих соков, соскальзывает с клитора и тут же проникает внутрь меня.

Моё тело, уже давно готовое, раскрывается для него без малейшего сопротивления.

Я хнычу, сжимаясь. Возбуждение становится невыносимым, раскалённым.

– Ненасытная, – усмехается Демид, добавляя ещё один палец. – Сразу готова для меня.

Мужчина начинает двигать пальцами. Вымеренные толчки, при каждом из которых он задевает точку.

Давит в местечко, о котором я даже не подозревала. Из него расходятся жгущие ленты возбуждения, обрамляющее тело.

– Подожди… – вдруг вырывается у меня. – Ты… Нельзя так… Презерватив и… Ох!

Я вскрикиваю, потому что он в ответ пальцы ускоряются. Мягкие, вымеренные толчки сменяются быстрыми, жёсткими, почти яростными тычками.

Демид меняет угол, бьёт прямо по тому месту, которое заставляет меня увидеть звёзды.

Стоны рвутся из моего горла без всякого стыда, громкие, отчаянные. Я содрогаюсь раз за разом.

– Демид… – вырывается у меня хриплый, срывающийся на крик, шёпот. Это уже не имя. Это – молитва. – Пожалуйста…

– Умница, – произносит он с усмешкой. – Научилась просить.

Глава 21

Но мужчина не даёт мне кончить. Не сейчас. В самый пик, когда всё внутри уже замирает в предвкушении разрядки, его пальцы замирают. Исчезают.

Внезапная, мучительная пустота заставляет меня крикнуть – жалко, обиженно.

На затворках сознания, в том туманном мире, где остались лишь обрывки реальности, я слышу, как что-то шуршит.

Тихий, отчётливый звук разрываемой упаковки. И я понимаю, что Самойлов натягивает презерватив.

И в ту же секунду, не давая опомниться от пустоты, мужчина прижимает член к моей пульсирующей дырочке.

Набухшая, бархатистая головка давит, медленно заполняя меня. А после Демид резко толкается.

Мои глаза закатываются. Пальцы впиваются ему в плечи так, что, кажется, проткну кожу.

Желание взрывается с новой, ядерной силой. Его член горячий. Невыносимо горячий.

И эта теплота заполняет меня изнутри, разливается по тазу, по низу живота. Он большой. Крупный.

Я чувствую его толщину, чувствую, как внутренние мышцы вынуждены растягиваться, чтобы вместить его.

И это распирающее чувство… Оно не больно. Оно – божественно. Оно доводит до безумия.

– Тесная, – сквозь зубы цедит Демид, его дыхание сбилось. – Пиздец. Сжимаешь так, словно хочешь, чтобы сразу кончил.

Демид чуть выходит, а после с неистовым толчком вбивается обратно в меня. Я вскрикиваю от удовольствия.

Мужчина ловит мой крик своими губами. Целует, собирая каждый мой всхлип, смакуя его.

Его пальцы зарываются в мои волосы. Он наматывает пряди на кулак, затягивая их, оттягивая мою голову назад, обнажая шею.

Боль от этого резкая, чёткая, и она каким-то извращённым образом лишь подстёгивает возбуждение, добавляя в коктейль ощущений новую, острую ноту.

Демид давит на затылок, прижимая моё лицо к своему, целуя настойчивее. Неистово. Горячо.

Мне нужно, чтобы он двигался. Чтобы это невыносимое, сладкое напряжение внутри, наконец, нашло выход.

Мои бёдра сами совершают мелкий, беспомощный толчок навстречу ему.

– Нетерпеливая, – усмехается Демид, и наконец-то, наконец-то его бёдра отводятся назад. – Готова хныкать и просить ещё?

Он выходит почти полностью, и ощущение пустоты, скольжения, почти потери заставляет меня хрипло вскрикнуть и впиться в него ногтями.

А после мужчина с силой, одним резким толчком, снова входит в меня до конца.

И я действительно всхлипываю.

Мир перестал существовать. Демида сжёг его дотла.

Он двигается во мне, не переставая целовать меня. Тело реагирует каждой клеточкой. Кожа покрывается мурашками и пылает.

Даже кончики пальцев сводит от напряжения, когда они цепляются за простыни.

С каждым толчком возбуждение нарастает не линейно, а скачками. Огненный шар пульсирует в такт движениям мужчины. И с каждой пульсацией становится больше, плотнее, требовательнее.

Демид меняет угол. Приподнимает мои бёдра выше, закидывает мои ноги себе на плечи.

Поза становится ещё более глубокой, ещё более беззащитной. И он снова входит.

Теперь Демид бьёт прямо вперёд, в самую чувствительную точку на передней стенке. И этот новый угол, эта новая глубина заставляют меня стонать всё чаще.

Мужчина ускоряется. Медленные, выверенные толчки сменяются более быстрыми, но такими же глубокими.

Сознание меркнет, вспыхивая лишь яркими всполохами чистейшего, неразбавленного ощущения.

Его руки сейчас везде. Тело бьётся в конвульсиях, не в силах вынести этот шквал. Возбуждение достигает пика.

Тот горячий шар внизу живота вот-вот взорвётся. Я уже на грани. На самой острой, тонкой грани, где боль и наслаждение становятся одним целым, где теряется само ощущение «я».

Самойлов нависает надо мной, опираясь на прямые руки, и его тело превращается в машину для глубокого, разрушительного проникновения.

Его толчки становятся рваными, дикими. Спазмы без остановки сдавливают моё тело.

Его живот с рельефным прессом давит на мой, и это давление отзывается глубоко внутри, там, где всё уже и так сжалось в тугой, горячий комок.

– Нравится? – его голос срывается на рык, когда он ускоряется ещё сильнее. Кровать скрипит и бьётся о стену с отчаянным ритмом. – Чувствуешь, как твоя киска пытается схватить мой хуй и не отпускать?

Я не могу молчать. Из меня вырываются звуки, которых я от себя не слышала никогда: хриплые стоны, прерывистые крики, дикие, похотливые всхлипы, когда Демид особенно сильно входит.

Мужчина меняет позу. Резко выходит из меня – я кричу от протеста, от внезапной ледяной пустоты – и переворачивает меня на живот.

Его руки грубо раздвигают мои бёдра, он приподнимает мои ягодицы, и прежде чем я успеваю опомниться, снова входит. Сзади. Глубже. Иначе.

– Вот так, – он прикусывает кожу на моей шее, посылая острые импульсы. – Покажи, как хорошо ты принимаешь. Какой хорошей девочкой бываешь.

Этот угол… Он бьёт куда-то новое. Ещё глубже, ещё беспощаднее. Я захлёбываюсь криками, сознание рвётся.

Рука мужчины скользит под меня, находит мой клитор. Потирает в такт толчкам.

Сознание уплывает. Остаётся только белый шум в ушах и это всепоглощающее давление внизу, которое вот-вот взорвётся.

Возбуждение доходит до грани. До той тончайшей плёнки, которая отделяет мир ощущений от полного, ослепляющего катарсиса.

Я вишу на этой грани, и каждый толчок Демида раскачивает меня над пропастью.

Я уже не могу дышать. Не могу думать. Я могу только чувствовать, как всё внутри меня сжимается до предела, готовое разорваться.

Грань рвётся.

Я падаю. Взрываюсь. Кричу в подушку так, что голосовые связки рвутся.

Мир разрывается на миллионы белых, сверкающих осколков. Звуки глохнут, зрение пропадает.

Внутри всё разрывается на части белыми, ослепляющими спазмами.

Они выжигают всё. Они длятся вечность. И где-то в гуще этого хаоса я чувствую, как член мужчины становится лишь твёрже.

– Ты ведь не думала, что на этом всё? – мужчина проводит губами по моей щеке. – Нет, бельчонок. Мы только начали.

И он начинает двигаться снова. Часто, с яростной скоростью, короткими, резкими толчками.

Возбуждение вспыхивает с новой силой, словно я не кончала до этого. Заполняет моё тело цунами.

Тело, ещё не остывшее от первого оргазма, воспламеняется с новой силой, и этот огонь в десять раз жарче, в сто раз требовательнее.

Демид снова прижимает свои губы к моим, но не для того, чтобы заглушить крик. Он хочет разделить с ним моё дыхание, мои стоны, мою гибель.

Я плавлюсь. Умираю от возбуждения. От того, что Демид не даёт ни секунды передышки, ни шанса собраться.

Он ведёт меня к краю с такой скоростью, что мир вокруг превращается в размытое пятно света и тени.

Пик возбуждения… Он не похож на тот, что был раньше. Тот был взрывом. Этот – полным растворением.

Я не чувствую границ своего тела. Я – это чистое ощущение.

Каждый нерв оголён, каждая мышца напряжена до предела. Я чувствую, что умру, если не кончу. Буквально.

Я выгибаюсь под мужчиной, запрокидываю голову, и беззвучный крик застывает у меня в горле, потому что воздуха не хватает даже на это.

Грубые, горячие пальцы обхватывают мою шею. Сжимают. Твёрдо. Уверенно.

Демид удерживает меня, чтобы продолжать целовать. Его губы раз за разом обрушиваются на мои.

Возбуждение, которое уже переливалось через край, теперь прорывает плотину.

Я кончаю, разваливаясь на атомы. Спазмы бьют из самой глубины, такие сильные, что кажется, они вывернут меня наизнанку.

Зрение заливает молочно-белый свет, сквозь который мелькают лишь вспышки – золотые, синие, радужные.

Это прекрасно. Ужасно прекрасно. Страшно. Потому что в этом полном самоуничтожении, в этой потере всяких границ, есть абсолютная, божественная правда.

Нет больше Яны с её правилами и страхами. Есть тотальная, поглощающая эйфория.

Моё тело выгибается под ним в последнем, отчаянном порыве. И я чувствую, как тело Демида содрогается.

Его мышцы напрягаются до предела, а его бёдра делают один, последний, глубокий толчок.

Мужчина кончает. Через тонкую преграду презерватива до меня доходит смутная, горячая пульсация.

Это завораживает. Усиливает моё собственное падение в тысячу раз.

Его лицо искажено чистейшей, нефильтрованной гримасой наслаждения. Глаза зажмурены, веки подрагивают.

Он выглядит… Прекрасным в своей дикой, неконтролируемой силе.

Видя его таким – теряющим контроль, растворяющимся в том же океане, что и я – моё собственное удовольствие достигает какой-то новой, непостижимой высоты.

Демид опускает голову, лбом касается моей ключицы, и я чувствую жар его кожи, слышу, как он пытается заглотнуть воздух.

Я лежу под ним, разбитая, опустошённая, наполненная до краёв.

Дрожь понемногу отступает, оставляя после себя глубочайшую, костную усталость и странное, тихое умиротворение.

– Ну вот, – выдыхает Демид. – Теперь можно и спать, бельчонок.

Глава 22

Всё тело – одна сплошная, ноющая, восхитительно разбитая мышца. На коже – следы мужчины. Его отпечатки.

Мне хорошо. Не просто «приятно после оргазма». Это глубокое, тихое, всеобъемлющее блаженство.

В голове – тишина. Та самая, благословенная тишина, где нет тревожных мыслей, нет страха, нет бесконечного внутреннего диалога о том, что «правильно».

Есть только это – остаточные вибрации экстаза и странное, пугающее умиротворение.

Я сравниваю. Не могу не сравнить. То, что было с Демидом…

Это не имело ничего общего с той неловкой, поспешной, слегка болезненной вознёй в общежитии.

Мой бывший был мальчиком, который больше волновался о себе, и всё заканчивалось его быстрым финалом и моим смущённым «ничего, всё нормально».

Здесь… Здесь не было «нормально». Здесь было «невозможно». Здесь было «сокрушительно».

Самойлов… Он как дьявол. Красивый, опасный, всесильный дьявол. Он не просто взял моё тело.

Мужчина словно вытащил мою душу на самый край пропасти, заставил её взглянуть в бездну чистейшего, животного ощущения, а потом…

Потом не бросил. Он удерживал её там, в этом белом, ослепляющем свете, пока она не растворилась, не стала частью этого света.

А после – вернул. Но вернул другой. Очищенной. Выжженной. Наполненной до краёв тем самым экстазом, который уже стал частью её ткани.

Невыносимо страшно – осознавать, что кто-то может иметь такую власть. Что кто-то может разобрать тебя на атомы и собрать заново, и ты будешь благодарна.

Я кутаюсь в одеяло, создавая кокон.

В голове, в такт медленно успокаивающемуся сердцу, стучат обрывки пошлых фраз Демида. Грубые, похабные, невыносимые.

Каждое слово – как уголёк, брошенный в уже тлеющие угли моего возбуждения.

Я знаю, что мне нужно сходить в душ. А ещё проверить рану Демида, не разошлась ли.

Но двигаться не хочется. Совсем. Каждая мышца протестует при мысли о том, чтобы встать.

Я даже говорить нормально не могу! Откуда в мужчине вообще были такие силы?

Не просто на сам секс, а на эти похабные фразы, которые он сыпал, как из рога изобилия.

Это какой-то отдельный, специально тренированный навык? «Сексуальная болтовня для продвинутых».

А Самойлов… Он словно и вовсе не уничтожен. Не разбит. Не опустошён, как я. Нет.

Он резко, без единого звука усталости, поднимается с кровати. И совсем не стесняется наготы.

Мой взгляд скользит по его спине, когда мужчина двигается к окну. Я стараюсь не смотреть, но мой взгляд то и дело скользит к нему.

Цепляется за крепкую мужскую задницу.

Самойлов тормозит у окна, подхватывает с подоконника пачку сигарет и закуривает.

Мужчина открывает окно, выпуская дым в ночную темноту. А после поворачивается лицом ко мне.

И мне стоит нечеловеческих усилий удержать взгляд именно на его лице.

Демид – ходячее олицетворение тестостерона.

Идеальный, живой атлас по анатомии для особо одарённых студентов, которые не могут запомнить расположение мышц по картинкам.

Меня невыносимо тянет к нему. Не просто глазами смотреть. А… Прикоснуться. Снова.

Провести ладонью по этим рельефам, почувствовать под пальцами живую, горячую плоть, которая только что была источником и причиной моего уничтожения и моего воскрешения.

Эмоции внутри – клубок змей. Они извиваются, жалят каждая своим. Стыдом. Желанием. Смущением. Страхом.

– Глазеешь, бельчонок? – губы мужчины растягиваются в ухмылке.

Я мгновенно отвожу взгляд в потолок, как будто меня застукали за разглядыванием запретного фолианта в библиотеке.

Мозг лихорадочно ищет оправдание. Любое. Кроме правды.

– Нет, – выпаливаю я, голос звучит неестественно высоко и громко. – Я просто воздух жду. Свежий. Очень важно дышать! Вентиляция! Я не глазею, я… Дышу! Сосредоточенно дышу!

Я замолкаю, осознавая, что несу очередную порцию бреда. Тишина в комнате становится громкой. В ушах звенит от собственной глупости.

Демид усмехается шире. Уголки его глаз прищуриваются, скулы напрягаются, будто он с большим трудом сдерживает смех.

Мужчина подносит сигарету ко рту, губы слегка обхватывают фильтр, щёки втягиваются.

В полумраке Демид выглядит чертовски привлекательно. Расслабленный, сытый хищник.

Каждая линия его обнажённого тела говорит о силе и полном отсутствии стеснения. Это бесит.

И сводит с ума одновременно.

– Не ожидал, – хмыкает он наконец.

– Что… Что мне воздух нужен? – неуверенно спрашиваю я, теряясь.

– Что настолько проблемная девчонка будет настолько горячей в постели.

– Что значит «проблемная»?!

Обида и возмущение вспыхивают во мне, как сухая трава. Они перевешивают и стыд, и усталость, и это дурацкое восхищение его анатомией.

Я подскакиваю. Упираюсь коленями в матрас, закутываюсь в одеяло сильнее, пытаясь создать видимость грозной, неприступной фигуры.

Получается, судя по всему, не очень. Больше похоже на разгневанный пуховый комок.

– Я? Проблемная? – пыхчу я. – Это ты, извини, ворвался в мою жизнь как торнадо в лабораторию! Ты – ходячая проблема, нуждающаяся в капитальным ремонте! Я же… Я просто…

В этот самый пафосный момент моё импровизированное одеяло-пончо решает меня предать.

Край тяжёлой ткани, который я так лихо накинула на плечи, сползает. Я дёргаю его обратно, но путаюсь. Начинаю заваливаться в сторону.

Колени скользят по гладкой простыне. Одеяло, вместо того чтобы спасти, запутывается вокруг ног.

Я издаю короткий, испуганный «ой!» и начинаю заваливаться к краю кровати. Вот-вот свалюсь!

Сейчас я упаду на пол, голой задницей кверху, в этом дурацком одеяле, и Демид будет ржать до потери пульса!

Но инстинкт самосохранения срабатывает в последний момент. Я ловлю равновесие.

Я не решаюсь пошевелиться. Не решаюсь поднять голову.

Я знаю, что Демид смотрит. Что на его лице сейчас та самая ухмылка превратилась в полноценную, беззвучную улыбку.

Мои героические попытки выкарабкаться из позы «раненой газели, запутавшейся в капкане из байки» длятся вечность.

– Вот об этом я и говорю, – раздаётся смешок Самойлова. – Проблемная. И бедовая.

– Ты поэтому меня отпустил? – бубню я. – Потому что со мной проблемы?

– Нет. Потому что ты чистая девочка.

– Эм… У остальных в твоём окружении с гигиеной проблемы?

Я вижу, как лицо мужчины меняется. Уголки губ, которые были поджаты, начинают дёргаться. Брови ползут вверх. И тут же из его груди вырывается звук.

Полноценный, низкий, раскатистый хохот. Демид начинает ржать. Его идеальный пресс подрагивает от смеха.

– Проблемная и забавная, – качает он головой. – Пиздец какое плохое сочетание. Для моей спокойной жизни.

– Почему?!

Он перестанет меня оскорблять, наконец, или нет?! Что не так, а?! Я чистая – плохо! Я проблемная – плохо!

Может, я просто дышу не в такт, и это его бесит?!

– Потому что это делает тебя интересной, – говорит Демид уже серьёзно. – И это хуёво. А ты – чистенькая. Не замешана в криминале. Поэтому и отпустил. Жалко было такую ломать или втягивать в свои дела.

– А теперь не жалко? Раз ты здесь прописался и…

– А оказалось, что ты и без меня всякое дерьмо в виде Лавлова находишь.

Лицо Демида меняется. Мгновенно. Всё тепло, вся та доля откровенности, что была в его голосе, исчезает.

Его черты становятся жёстче, резче. Губы сжимаются в тонкую, неумолимую линию.

Он не просто злится. Он – кипит. И это кипение направлено не на меня.

А словно Демид вновь хочет разорвать Лавлова.

Мышцы на спине и плечах играют под кожей, напрягаясь, как у зверя перед прыжком.

Меня передёргивает от мыслей о Лавлове. Как всё плохо могло закончиться, если бы не Демид.

На языке вертится вопрос. Глупый, наивный, опасный. Как будто задав его, я признаюсь в чём-то. В какой-то надежде.

В каком-то глупом, девичьем ожидании, которое тут же будет растоптано цинизмом Самойлова.

– А почему… – я нервно сглатываю. – Демид, ты так и не сказал, почему именно ты вмешался тогда. Побоялся, что я расскажу о тебе?

Я смотрю на него, не дыша. Жду очередной усмешки, колкости, грубого «не лезь не в своё дело».

Демид медленно поворачивает голову. Его взгляд, ещё полный остаточного гнева, фокусируется на мне.

Он изучает моё лицо, закутанную фигуру, будто ищет в них ответ на свой внутренний вопрос.

– Я ничего не боюсь, – отрезает он. – Но ты проблема, бельчонок.

– И?

– Моя проблема. А я не люблю, когда кто-то лезет к тому, что моё.

Воздух вырывается из моих лёгких со свистом, будто меня ударили под дых.

Сердце замирает на один ужасно долгий удар, а потом срывается в бешеную, хаотичную пляску.

Горячий сироп разливается внутри, словно заклеивая каждую ранку, что у меня была.

В лёгких что-то расцветает. Каким-то тёмным, ядовитым, но невероятно красивым цветком.

Я не знаю, что сказать. Слова застряли где-то в этом сладком комке в горле.

Мой мозг, пытаясь как-то осмыслить эту алхимию страха, собственности и внезапного чувства защищённости, выдаёт что-то совершенно идиотское.

– А я думала… Ты просто хороший человек, – вырывается само. – И хотел помочь.

– Не обманывайся, бельчонок. Хорошего во мне мало. И оно – только для избранных.

– А ты знаешь, что в школе меня избирали как старосту? То есть, я в принципе, тоже немного избранная была… Правда, потом я провалила организацию сбора макулатуры, и меня чуть не отстранили, но суть-то…

Я замолкаю, наконец осознав весь масштаб своей идиотии. Я стреляю смущённым взглядом в Самойлова.

Я не понимаю, зачем я это говорю. Зачем пытаюсь как-то «соответствовать» его странным критериям.

В венах лопаются пузырьки дофамина. И мне хочется ещё удовольствия. Ещё внимания Самойлова.

Самойлов криво усмехается. Он ничего не говорит. Просто стряхивает пепел с сигареты в приоткрытое окно.

А после резко замирает. Всё его тело, секунду назад расслабленное, мгновенно приходит в состояние полной, хищной готовности.

Я вижу, как напрягаются мышцы его спины и плеч, становятся чёткими, как высеченные из камня.

Тишина в комнате становится гнетущей, звенящей. Даже моё дыхание замирает.

Демид резким, отрывистым движением выбрасывает недокуренную сигарету в окно.

Ох, неужели он наконец-то осознал пагубное влияние никотина на лёгкие? Вряд ли. Слишком резко для просветления.

– Собирайся, – бросает Демид. – Сейчас же.

– Что случилось? – всё внутри сжимается от страха.

– У нас гости.

И что-то подсказывает мне, что это гости с автоматами, а не пенёчками к чаю.

Глава 23. Самойлов

Сука.

Глухое, ядовитое, кипящее раздражение прерывает момент, который, блядь, был почти… Нормальным.

А теперь – к нам гости.

Значит, сука, выследили всё-таки.

Злость поднимается по венам, горячая и густая, как расплавленный свинец.

Всё внутри натягивается. Каждая мышца, каждый сухожильный тяж. Вес переносится на переднюю часть стоп – стойка. Автомат. Тело готово к бою ещё до того, как мозг отдал команду.

Готовлюсь размазать всех тварей, что пришли за мной. Чтобы они поняли, на кого, суки, полезли.

Но. Одна проблемка есть.

Бельчонок.

Блядь. Она же постоянная проблема. Константа нахуй.

Попытается «помочь» или «спасти», и угодит под пулю, как дура.

Или, что вероятнее, пока я буду отстреливаться, она полезет в окно, споткнётся о свой же подол, сломает шею.

Нет. Отпустить её одну – это гарантировать, что она или погибнет, или наделает такого шума, что придётся выносить всех, включая старушек с третьего этажа.

Нельзя перестрелку при ней устраивать.

А мои люди дежурят подальше, чтобы не мозолить глаза. Время реагирования – несколько минут, которых сейчас нет.

Время тикает. Не на мою пользу играет. И решение нужно принимать прямо сейчас.

– На выход, – рявкаю я, и решение, только что созревшее в голове, становится единственным планом. – Сейчас же.

Я не привык от боя отказываться. Всегда всё решал чётко и прямо, не бегая.

Одно дело выжидать. На этой квартире сохраниться, дождаться информации.

Другое – как трус драпать.

Но, сука, бельчонок теперь рядом. И её подставлять я не буду.

Сначала выведу, а дальше разберусь. Когда девчонка не будет перед прицелом маячить.

– Что происходит? – Яна подскакивает, и в очередной раз, блядь, её ноги путаются в одеяле. – Демид, там… Я слышала…

– Новое развлечение подвезли. Кто быстрее. Мы или автоматы.

– Что?! Господи, а если… А может, это не к нам? Может, к соседям? Или…

Не слышу дальше, что она там щебечет. Мозг отсекает лишний шум. Работает на чистой логике угрозы.

Вижу на стуле её вещи. Хватаю. На защиту не тянет, но прикрыть голое тело – сойдёт.

Разворачиваюсь и тащу девчонку за руку. Её пальцы холодные, тонкие, они судорожно сжимаются на моём запястье.

Тащу девчонку в прихожую. К счастью, архитектура дома пиздец какая удачная. Умеет девчонка квартиры выбирать.

Подхватываю с пола у двери нашу обувь. Выскальзываем на лестницу, и я тащу девчонку наверх.

Она цепляется за перила, ойкает на каждом шагу, пыхтит от усилия и страха. Постоянно пытается свалиться, путаясь в одеяле.

Сука, до чего же проблемная. Даже в панике не может быть тихой.

Резко разворачиваюсь на ступеньке, лицом к девчонке. Она натыкается на меня, вскрикивает.

Мои руки хватают края одеяла. Одно резкое движение вниз – и срываю его с неё. Всё. Полностью.

В полумраке лестничной клетки её тело – бледное пятно. Она замирает, и её лицо освящается румянцем.

Глаза девчонку округлённые от ужаса не только перед опасностью, но и из-за того, что она голая.

На наготу её сейчас мне поебать. Красиво, некрасиво, стыдно – всё это категории из мёртвого мира, который остался там, в квартире.

Здесь есть только цель: выжить. И её тело, какое бы оно ни было, – это просто объект, который нужно переместить в безопасное место.

А для этого оно должно быть мобильным.

Пока она в шоке, не может пошевелиться от смущения, я действую. Бросаю одеяло под ноги. Натягиваю на девчонку футболку.

Яна сопротивляется на секунду, потом понимает и помогает, просовывая руки. Тонкий хлопок скользит по её коже.

– Бегом, – цежу сквозь зубы, возобновляя движение. – Иначе обзаведёшься парой лишних дырок.

Девчонка за спиной вздрагивает. Видимо, картинка возникла. Хорошо. Пусть боится. Страх – отличный стимулятор.

Она лишних вопросов не задаёт. Не ноет «куда», «почему», «а может». Умная всё-таки. В экстремуме включается.

Просто семенит за мной быстрым, мелким шагом, стараясь не отставать.

Толкаю дверь на крышу, которую мои люди вскрыли ещё в самом начале. Я предпочитаю иметь несколько путей отхода.

Время поджимает. Каждый шаг – это последний глоток воздуха перед тем, как всё заполнит запах пороха.

Тяну девчонку через крышу, к противоположному скату. Ветер тут сильнее. Он бьёт в лицо, леденит кожу, ещё горячую от бега и адреналина.

Бельчонок рядом. Только глазищами на меня смотрит. Огромными, круглыми.

Она пыхтит под боком, цепляясь за мою руку так, будто это единственная опора во вселенной. Но – молчит.

Обычно с ней – вечный цирк. А тут – тишина. Может, наконец поняла, что тут не до её выкрутасов.

Может, просто ресурсы организма кончились, и она перешла в режим пассивного следования за вожаком.

Не ожидал от неё адекватного поведения в такой ситуации. Ну, по её меркам.

Она, блядь, может держать и свою болтовню, и свою бедовость под контролем, когда на кону жизнь. Удивительно.

Вызывает уважение.

Спускаемся на улицу через другой подъезд. Проверяю, что во дворе никто не дежурит.

Выскочив на улицу, я шагом направляюсь к старой тачке. Она припасена на крайний случай.

Ключи – под левым задним колесом, в магнитном боксе. Нагибаюсь, нащупываю холодный металл, отщёлкиваю.

Девчонка стоит рядом, озирается, как перепуганный суслик. Кажется, вот-вот кинется бежать куда глаза глядят.

– Садись, – бросаю я, не глядя, открывая водительскую дверь. Девчонка быстро приказ выполняет.

Вставляю ключ, поворачиваю. Двигатель заводится с первого раза, ровным, негромким урчанием.

Смотрю в зеркала. Двор пуст. Пока. Выруливаю задним ходом. Движения спокойные, плавные. Нельзя привлекать внимания резкими манёврами.

– Всё… – девчонка вздрагивает, будто просыпаясь. – Всё позади?

– Да, – киваю я коротко, одной рукой управляя, другой уже тянусь за телефоном, завалявшимся в бардачке. – Пока да.

– О. Отлично. Ладно. Тогда… Что это было?! Кто это?! Почему они за нами пришли?! За тобой, да? Я слышала выстрел! Это был выстрел? Или что-то упало? Господи, я не могу умирать! У меня ещё… У меня собаки нет! И диплом не дописан! И я даже не успела проверить, не разошёлся ли шов у тебя на боку от этого бега! И ещё…

Она замолкает только для того, чтобы перевести дыхание. Её болтовня тире пулемётная очередь возвращается. Проблемная, болтливая, несущая чушь.

Только сейчас это не бесит. А странным образом успокаивает. Раз болтает – значит в порядке.

Девчонка лучше со стрессом справляется, чем я предполагал.

– Нельзя умирать? – хмыкаю я, не сводя глаз с дороги, но краем зрения ловлю её реакцию. – Точно. На тебе же не трусы с енотом. А это был твой главный аргумент. По факту, ты вообще без трусов.

Эффект мгновенный. Она замирает. Её лицо заливает густой, алой волной. Губы её раскрываются, потом сжимаются, снова раскрываются.

– Я… – выдыхает она, и голос срывается на писк. – Это… Это не имеет значения! Это было в другой ситуации! Экстремальной! И ты сам… Ты сам меня раздел.

Она инстинктивно прикрывает руками низ живота, хотя под длинной футболкой ничего не видно.

Пользуясь паузой, набираю своих людей. Сообщаю о произошедшем. Одну группу отравляю в хату, перехватить.

Вторую – беру с собой, если появится хвост.

– Между прочим, – начинает девчонка. – Без трусов тоже умирать нельзя! Вдруг жизнь после жизни существует? А я там, в тонком мире, буду вечно ходить с циститом!

– Понял, – ржу я. – Буду контролировать, чтобы ты жива осталась.

Девчонка замолкает, снова покраснев, и теперь просто сидит, глядя в окно.

Тем временем я выжимаю из тачки максимум. Я веду машину не по главным дорогам, а по узким, тёмным улочкам спального района, между панельных гигантов.

Яна ёрзает на сиденье. Неловко пытается натянуть штаны, и в тесном салоне её локоть с глухим стуком бьётся о бардачок.

Потом, пытаясь сменить позу, коленом ударяется о дверцу. Ещё один приглушённый стон.

Сука. Не доехать нам так. Она или себе что-нибудь сломает, или меня с толку собьёт своим цирком.

Сжимаю челюсть, сворачивая в первый попавшийся двор. Торможу, пока моя проблема сама себя не добила.

– Мы приехали? – она тут же начинает оглядываться. – Почему ты остановился?

– Сказал же, – выдыхаю рвано, откидываясь на подголовник. – Не дам тебе помереть. А так ты быстро убьёшься. Оденься нормально.

Девчонка смущённо улыбается, стреляя в меня взглядом, в котором смешались благодарность, паника и остаточный блеск от только что пережитого пиздеца.

Этот взгляд – как удар током, низкочастотный, под кожу. Бесит. Потому что отвлекает.

Потому что вообще на неё внимание обращаю.

Девчонка быстро натягивает на себя одежду. Точнее пытается. Дёргается, как рыба на крючке, издаёт тонкий, писклявый звук борьбы с неодушевлённым предметом.

Волосы запутываются в горловине кофты. Наконец, с победным вздохом, она появляется из-под ткани, волосы торчат в разные стороны, как после удара током.

Координация – ноль. Абсолютный ноль. Как будто её мозг отдаёт команды конечностям с задержкой в три секунды и через глючный переводчик.

Сука.

Как ты до меня выживала, девочка?

Пользуясь моментом этого комедийного ада, я решаю тоже одеться. Заявиться в отель полураздетым – хуевая идея. Сразу внимание привлеку.

Ещё полчаса я колешу по городу. Не по прямому пути. Петляю. Сканирую каждую машину сзади, каждый тёмный проём, каждый микроавтобус.

Хвоста нет. Чисто.

И тогда только заезжаю на парковку отеля.

– Демид! – ойкает девчонка. – Это… Это очень хороший отель…

– Какие-то претензии? – усмехаюсь, выбираясь из тачки. – Не твои хоромы, но тоже сойдут.

– Да, но… Просто тут очень дорого… А я смены не брала, и вообще… Я такое позволить себе не могу.

Ебать.

Торможу. Мозг отказывается обрабатывать эту хуйню.

Похуй. Абсолютно похуй на то, что в ближайшем кусте может снайпер сидеть в засаде.

Меня тут, сука, как мужика, убить пытаются. Это посерьёзнее.

– Что за хуйня? – я херею. Понимаю, что её мозг устроен по принципу альтернативной вселенной. – Ты с какими ебланами встречалась, бельчонок?

– А это тут при чём? – она хлопает ресница.

Явно с кончеными. На сто пятьдесят процентов. Потому что только девчонка, которую водили за нос полные импотенты и моральные уроды, может в такой момент думать о деньгах.

О своих, блядь, деньгах. Как будто она здесь одна. Как будто я – таксист, который просто подвёз.

– Раз думаешь, что ты платить будешь, – цежу. – Ты с мужчиной сюда приехала.

Она чуть хмурится. Собирает эти свои аккуратные бровки домиком. Прикусывает нижнюю губу. Прям вижу, как у неё внутри шестерёнки крутятся.

Пытается натянуть мою логику на свой каркас из «правильно-неправильно», «самостоятельность» и прочей хуйни, которой её пичкали.

Не дожидаясь, когда её озарит этой простой, как кирпич, истиной, я приобнимаю её за талию. Веду внутрь.

– Если мужик не может за тебя заплатить, – произношу я твёрдо. – Это хуёвый мужик. Поняла? И это пизда как оскорбительно. Ебланом меня считаешь?

– Что? Нет!

– А только еблан, – перебиваю я, жёстко, не давая вклиниться её бреду. – Только полный, окончательный дегенерат, позволит своей девчонке платить за себя. Потому что это значит одно: она ему не своя. Она –– посторонняя. С ней можно не считаться. Её можно не защищать. Её комфорт – не его забота. Его задача – с неё поиметь и свалить. Это закон. Взял ответственность – несёшь полностью. И по баблу в том числе. Это ресурс. Это безопасность. Это комфорт. И если я тебя сюда привёл, я тебе этот комфорт дам.

Пока девчонка переваривает этот слоновий заряд новой для неё логики, я действую.

Подхожу на стойку регистрации, снимаю номер. Достаю левый паспорт, созданный именно для таких ситуаций. Оплачиваю номер наличкой, чтобы не было вопросов.

Я забираю ключ-карту. Обернувшись, снова кладу руку Яне на поясницу.

Кажется, у бельчонка там вся внутренняя система дала сбой. Перегрузка. Сносит старые установки, ломает шаблоны.

Поэтому я веду её, прижав к себе плотнее. Моя ладонь чувствует каждый её позвонок через тонкую ткань. Она вся напряжена, как струна.

Но после расслабляется в моих руках, позволяя. Позволяя вести. Решать. И платить.

Позволяет быть той самой «моей», за которую всё это – обязанность, а не одолжение.

– Ну… – оживает она уже в номере. – Ты же не… Ну…

– Спрашивай прямо, – хмыкаю, закуривая. – Не тяни резину.

– Просто… Ты говорил, что мужчина должен, но… Ты разве мой мужчина?

Вот. Началось. Вопрос, который требует ярлыка. Определённости. Той самой, которой между нами быть не может.

Потому что моя жизнь – не про ярлыки. Она про выживание. Про контроль. А ярлыки – это обязательства. Ожидания. Слабость.

Девчонка обнимает себя за плечи. Переминается с ноги на ногу, неуверенно смотрит на меня.

Я хлопаю ладонью по дивану рядом с собой. Но она не двигается. Ждёт моего ответа.

Сука.

Вот именно поэтому. Точно, блядь, поэтому с левыми девчонками нихера не строю. А с проблемными – особенно.

Потому что они начинают требовать большего. Строят себе воздушные замки.

Они хотят эмоций. Обсуждения. Хотят, чтобы ты им что-то объяснил. Процедил сквозь зубы нежность.

И приходиться их возвращать с небес на землю.

Только с Яной этого делать не хочется. Какого-то хера.

– Сейчас – да, – киваю я. – Ещё вопросы?

– Угу, – бормочет она, потупив взгляд. – Ты сказал, что не дашь мне умереть. Но… Дальше ведь… Я смогу вернуться домой, только когда всё закончится? А это вообще произойдёт? Или… Ну, пока я под защитой, а потом уже как получится…

Она поднимает на меня глаза. И в них нет паники. Есть усталая, горькая, взрослая ясность.

Она не ребёнок, который верит в сказку. Она девчонка, которая уже поняла, в какую игру села. И теперь спрашивает о правилах.

О сроке действия моего «щита».

– Под защитой. Перманентно. Тебя никто не тронет.

Никому. Нахуй. Не позволю.

Глава 24

Приняв душ, я кутаюсь в мягкий отельный халат. Это не ткань. Это облако. Облако с подогревом и запахом лимона и свежего белья.

Внутри всё подрагивает. От остатков адреналина, который гуляет по моим венам, не находя выхода.

Не могу поверить, что кто-то пришёл за Демидом. Прямо в мою квартиру. В мою уютную, съёмную, заставленную икеевскими полками, квартиру.

Хорошо, что мужчина вовремя среагировал и всё решил.

Плохо, что вообще такое происходит.

Выйдя из ванной, я застаю Демида там же, где и оставила. Он на диване, курит.

Только теперь на нём нет одежды. Лишь полотенце, небрежно наброшенное на бёдра и закреплённое каким-то чудом. Он принял душ, пока меня не было.

Я даже думать не хочу, сколько стоит номер, где есть две ванные комнаты! Номер больше мой квартиры. И соседних тоже вместе взятых!

Мой предательский, вечно всё пересчитывающий мозг, тут же начинает выдавать приблизительные расчёты:

«Сутки аренды такой площади в центре = три мои стипендии + две смены в больнице + продажа почки (не своей, чужой, но найти придётся)».

Капли воды застряли в углублениях между кубиками пресса. Они медленно скатываются вниз, по едва заметной линии волос, ведущей под полотенце.

Во рту пересыхает. Горло сжимается. А где-то глубоко внизу, под рёбрами, в самой тёплой и тёмной части живота, происходит короткое, сладкое судорогой сжатие.

Это не бабочки. Целая стая летучих мышей, бешено бьющихся о стенки моего черепа и желудка.

От их крыльев по всему телу разбегаются волны жара и мурашек.

– Здесь безопасно? – я хмурюсь, и в голове щёлкает безумная догадка. – Никто не войдёт?

– Нет, – твёрдо отрезает Демид. – Это безопасное место.

– Но… Почему тогда ты сразу не поехал сюда? Сразу после ранения… А остался у меня.

– А я знал, что ты жадина, бельчонок. Пожалела мне часть кровати?

– Я не об этом спрашиваю. Просто почему ты выбрал остаться в моей квартире, а не в более комфортных условиях? У тебя же явно есть возможности. Ты мог уехать. Но остался.

Самойлов не отвечает. Просто смотрит на меня. Его взгляд становится тяжелее, острее.

Он скалится, но это не улыбка. Это – предупреждение. Оскал волка, которому ты наступил на лапу.

– Не спрашивай то, к чему не готова, – наконец произносит он. – Ответ тебе не понравится.

– Потому что… – я делаю шаг вперёд, сама не зная зачем. – Ты не хочешь отвечать и нагрубишь, чтобы не говорить искренне?

Сердце делает странный, кувыркающийся толчок. Я понимаю, что я права.

У Самойлова не было железобетонных, тактических оснований оставаться у меня.

Даже то, что говорил его помощник – «в больнице убьют», «пока ищут, ты под ударом» – сейчас кажется натянутым. Театром.

Если бы Демид действительно хотел уехать – он бы это сделал. У него есть люди, ресурсы, эти самые «безопасные места».

Он бы уехал. И решил бы свои проблемы без лишнего груза в лице кричащей девчонки в пижаме с лисичками.

Но он не уехал.

Он выбрал остаться со мной.

Внутри взрываются фейерверки из противоречивых, оглушительных чувств.

Тело охватывает жар. Глубокий, разливающийся из самого центра грудины, как тёплая, густая патока.

– Сюда иди, – вместо ответа цедит Самойлов. – Ты дохера лишнего болтаешь.

– Боже, – я ахаю, прижимая пальцы к губам, чтобы скрыть зарождающуюся улыбку. – Демид, а ты… Ты не проверялся?

– Чего, бля?

– Ну, бывают травмы при перестрелках… И память теряется… У тебя амнезии нет? Никаких провалов? Может, ты забыл, что было пару дней назад?

– Нет. Что за хуевые вопросы, бельчонок?

– Я просто проверяю. Если нет провалов в памяти, то ты изначально знал, какая я. Ещё на складе, когда я несла свою ахинею про трусы с пандой, ты должен был понять, что молчу я плохо. И при этом решил дальше быть рядом. Потому что… – я делаю драматическую паузу. – У тебя, очевидно, диагностировано странное влечение к разговорчивым катастрофам в пижамах. Это медицинский факт.

Мужчина усмехается. Он чуть качает головой, не отрицая. Признаёт, что я права.

И от этого осознания внутри меня распускается странное, тёплое, пушистое чувство. Оно не похоже ни на что, что я испытывала раньше.

Это не радость. Не гордость. Это… Значимость. Чувство, что вопреки всей твоей дурости, неряшливости и полному несоответствию каким-либо разумным стандартам, ты кому-то… Нужна.

Я улыбаюсь, уже не скрывая этого. И медленно, очень медленно, делаю шаг к дивану.

Смущение покалывает кожу, когда я усаживаюсь рядом с Демидом.

До этого он всегда был инициатором. Он подходил, брал, прижимал, заставлял. А сейчас… Сейчас первый шаг делаю я.

Волнение бьёт в виски лёгкой, быстрой пульсацией. Меня тянет к Демиду так сильно, что я больше не могу этого отрицать.

Я усаживаюсь поудобнее, поджав под себя ноги, и поворачиваюсь к нему боком.

– Расскажи мне что-нибудь, – прошу я. – Что-то о себе. Три случайных факта.

– Я подобные разговоры не люблю, – отрезает он. – О личном не распространяюсь. И меня бесит, что ты в этот бесформенный халат кутаешься.

Я недовольно поджимаю губы. Не нравится мне этот ответ мужчины. Совсем. Не то чтобы я ждала душевных излияний под гитару, но…

Это же откровенное издевательство!

– Всё, – он усмехается. – Три факта были. Закрыли тему.

– Что?! – я ахаю. – Нет! Это не так работает! Я хочу знать что-то более основательное и важное!

– И кто сказал, что твои хотелки имеют значение?

– Ах. Ты слишком наглый с человеком, который изучает, как резать людей.

Лицо мужчины каменеет. Потом в уголках его глаз собираются крошечные морщинки.

Его губы, которые были сжаты в тонкую, недовольную линию, начинают подрагивать. И Демид громко смеётся.

Он забавляется, а при этом словно одобряет мой ответ. В его взгляде мелькает лёгкая гордость.

А после мужчина резко дёргает меня на себя. Я в мгновение ока оказываюсь сверху на нём.

Полотенце подо мной – единственная тонкая преграда, и я чувствую каждую мышцу, каждый изгиб под собой.

Ладони мужчины тут же обхватывают меня. Держат, не позволяя сбежать. Но я и не хочу.

Жар разливается из того самого места, где наши тела соприкасаются, расходится волнами по всему животу, стучит в висках.

Я сижу, боясь пошевелиться, и смотрю на него широко раскрытыми глазами. Моё дыхание сбито, губы приоткрыты.

– Три вопроса, – внезапно произносит Демид. – Быстро, не растягивая.

– Ладно, – выдыхаю я, лихорадочно соображая. – Первый… Расскажи о своей семье. Чем ты любишь заниматься, о чём никто не знает? И… Что ты планируешь делать дальше? Тебя подстрелили, а потом искали…

Мужчина молчит. Я сижу на нём, замершая в ожидании, и это ожидание – отдельное, мучительное состояние.

Мне так хочется узнать больше. Заглянуть за эту броню из цинизма, силы и грубости.

Это желание – жгучее, ненасытное. Оно смешивается со страхом, что Демид откажется отвечать.

И в этой тишине его ладонь на моём бедре шевелится. Большой палец начинает медленно водить узоры по коже чуть выше колена.

Тепло от его прикосновения покалывает. Как крошечные разряды статического электричества.

Лёгкое возбуждение, тлевшее где-то в глубине с тех пор, как я уселась на него, вспыхивает ярче. Оно становится плотнее, осязаемее.

– Нормальная семья, – наконец произносит Самойлов. – Мать, отец. Я единственный ребёнок в семье. Никаких травм или прочей херни, которую ты хочешь услышать, чтобы пожалеть меня.

– Я не хочу! – вспыхиваю я. – То есть, если нужно было бы… Но мне просто интересно! Интересно, какой ты был! Может, ты в детстве тоже ворон гонял или… Не знаю, коллекционировал марки!

– Из занятий… Бля.

– Что?

Я мгновенно настораживаюсь, замираю. Всё моё внимание снова приковано к его лицу.

Я заглядываю ему в глаза, пытаясь поймать там что-то, что сбежит раньше, чем превратится в слова.

Демид явно не хочет отвечать. И это распаляет мой интерес до белого каления.

– Рыбалку люблю, – морщится мужчина.

– И всё? – я хмурюсь, не в силах скрыть досаду. – И что в этом такого? Рыбалка – это нормально. Мой дед тоже рыбачил. Это же не…Не преступление.

– В этом вся хуйня и заключается. Это – тихо. Скучно. Никакого адреналина. Никакого контроля над ситуацией, кроме тишины и ожидания.

Я ловлю каждое слово. Это не просто факт. Это что-то гораздо большее. Признание.

Демид ненавидит в этом свою слабость, свою потребность в этой тишине. И это… Это чертовски честно.

Настолько честно, что у меня на секунду перехватывает дыхание. Он только что признался не в увлечении, а в своей уязвимости.

– А я никогда на рыбалке не была, – отвечаю я тихо, глядя на него. – Хотела, но… Как-то не складывалось.

– Тебе нельзя. Ты ходячая проблема. Тебя рыба утопит быстрее, чем ты с крючком разберёшься. Ты – запрещённый вид деятельности на природе, бельчонок.

– Эй!

Его пальцы сильнее сжимаются на моём бедре. Волна жара пробегает от точки контакта прямо в низ живота, заставляя всё внутри сладко и болезненно сжаться.

Лёгкое возбуждение, которое тлело, вспыхивает ярче, гуще. Дыхание сбивается.

– А дальше, – тянет Демид, и его палец снова начинает движение. – Дальше мои люди допросят тех, кто в квартиру полез. Уже допрашивают.

– Их поймали? – я облегчённо выдыхаю. – Когда?

– Только что. Узнаем имена тех, кто ко мне лезет. Разберусь. И продолжу свою привычную жизнь.

Его слова повисают в воздухе, чёткие, как приговор. И этот приговор обрушивается на меня не страхом за него, а чем-то другим.

Внутри колет. Острая, тонкая игла разочарования и… Горечи. Всё так быстро закончится.

Его «привычная жизнь». Жизнь, где он решает дела, а не сидит на диване в отеле, терпя дурацкие вопросы о рыбалке.

Я уже успела привыкнуть. К его присутствию. К его грубости, которая стала какой-то своей.

Тишина между нами становится густой, звенящей от всего несказанного. И в эту тишину Демид вкладывает действие.

Мужчина укладывает ладонь на мой затылок. Он притягивает меня к себе, и я не сопротивляюсь.

Наши лица сближаются. Но мужчина не целует. Он дразнит дыханием, щекоча губы.

А тем временем его другая рука скользит под полой моего халата. Ткань шелестит, подчиняясь его движению.

По коже от точки прикосновения во все стороны бегут мурашки, быстрые, острые.

Демид не трогает меня там, где я уже вся – одно сплошное, пульсирующее ожидание. Нет.

Его пальцы ползут по внутренней стороне бедра. Медленно. Водит кончиками пальцев в сантиметре от границы.

И каждый раз, когда я замираю в предвкушении, что вот сейчас, сейчас он коснётся, его рука отступает.

Это пытка. Самая сладкая, самая изощрённая пытка, какую можно придумать. Мышцы живота сводит от напряжения.

Внизу всё сжимается в тугой, болезненно-чувствительный узел, требуя хоть какого-то контакта, хоть какого-то давления.

– Встречные вопросы, – произносит он, и его губы чуть шевелятся, почти касаясь моих.

Мой мозг, разбитый на осколки желанием, с трудом собирает слова. Что он хочет? А, да. Мои три факта. Он ответил. Теперь моя очередь.

– Ну… – я рвано выдыхаю, и моё дыхание смешивается с его. – Я тоже одна. В семье. Думаю, о моих родителях ты знаешь всё. Папа – полицейский в прошлом. Мама – учительница. Бабушка – врач-гинеколог с сорокалетним стажем и взглядом, способным диагностировать девственность на расстоянии.

Я пытаюсь шутить, но голос срывается. Потому что говоря это, я чувствую пропасть.

Гигантскую, чёрную пропасть между миром, из которого я родом, и миром, в котором я сейчас нахожусь.

Они все учили меня жить правильно. По совести. По закону. Не брать чужого. Не лгать. Помогать слабым. Ценить честность. Быть хорошей девочкой.

А с Самойловым я… Я всё делаю неправильно. Я вожделею его. Позволяю ему всё это. Лгу себе, что это «химия» и «стресс».

Предаю все их принципы одним тем, что сижу на нём, мокрая и дрожащая, и хочу, чтобы Демид не останавливался.

Самойлов – сплошное воплощение «плохого парня», от которого мне велели держать подальше.

Но сейчас это не имеет значения. Потому что его губы, наконец, касаются моих.

Едва задевают. Лёгкое, скользящее, почти невесомое прикосновение. И этого достаточно.

Всё внутри вспыхивает. Тысячами белых, ослепительных искр, которые выжигают последние остатки мыслей, вины, разума.

Мои губы сами раскрываются, ищу большего контакта, но Демид отстраняется на волосок, продолжая дразнить.

Пальцы мужчины скользят по моим половым губкам, поглаживая.

Я ёрзаю на мужчине, пытаясь найти больше трения, больше давления, но его хватка железная. Он держит. Контролирует. Решает, когда и сколько.

И в этом тотальном подчинении, в этой потере контроля, есть какая-то извращённая, абсолютная свобода.

Свобода от мыслей. От правил. От всего. Есть только он. И я. И этот медленный, неумолимый путь к краю.

– Занятие… – я охаю, и мой голос срывается на хриплый, прерывистый шёпот. – Это… Йога. Успокаивает и помогает… Как медитация… Когда всё слишком…

– В моём подвале тоже ею занималась? – мужчина криво усмехается.– Жопой вертела умело.

– Ой. Ты видел? А я… Ох!

Мужчина касается клитора. Его большой начинает совершать крошечные, бесконечно медленные круги.

Мысли путаются, сливаются в один белый шум желания. Я ловлю воздух короткими, хриплыми глотками, и каждый выдох превращается в тихий стон.

– Дальше, – мужчина давит голосом. – Последний вопрос, бельчонок.

– Какой?

Я не соображаю. Но моё тело соображает за меня. Оно выгибается, когда его пальцы усиливают давление.

Возбуждение, которое и так было на пределе, взлетает на какую-то новую, невообразимую высоту.

В глазах темнеет, и в этой темноте вспыхивают цветные искры. Звуки глохнут.

– Что дальше? – мой голос дрожит. – Что-то… Учёба. А ещё… Работа. И… Ох… Стать ещё… Демид!

Я срываюсь на тонкое, беззащитное хныканье, когда мужчина сильнее давит на клитор.

Два пальца легко, почти невесомо, проводят по моим раскрытым, набухшим губам, собирая влагу, и тут же возвращаются.

Возбуждение пульсирует в такт его пальцам, с каждым кругом становясь больше, плотнее, требовательнее.

– Что такое, бельчонок? – усмехается Демид. – Хочешь о чём-то попросить?

– Мгм… – я делаю ещё один судорожный вдох. – Не… Быть таким подонком. Ты же… Ты сказал… Что взял за меня ответственность.

Я открываю глаза. Силы хватает только на это. Я смотрю прямо в его горящие, тёмные глаза с расстояния в пару сантиметров.

– Вот и неси её, Демид. Особенно за то, что делаешь со мной сейчас.

Глава 25

Сердце замирает, а потом срывается в бешеный, хаотичный танец, когда пальцы Демида находят пояс моего халата.

Звук шёлковой тесьмы, скользящей сама по себе, кажется оглушительным в тишине номера.

Полы халата, лишённые удерживающей силы, безвольно распахиваются. Прохладный воздух ударяет в кожу, и я вздрагиваю.

Стыд заливает меня густой, алой волной. А мужчина изучает меня долгим, пылающим взглядом.

Этот контраст сводит с ума. Разум кричит о неприличии, о том, как это унизительно – сидеть на нём, с распахнутым халатом, а тело…

Тело отвечает на его взгляд предательской, мгновенной реакцией.

Глубокая, томная пульсация разливается низом живота. Всё внутри становится невыносимо чувствительным.

Демид усмехается. Губы его растягиваются в том самом, знакомом, хищном подобии улыбки.

Взгляд не отрывается от моего лица, будто он читает там каждую мою постыдную мысль, каждый трепет.

И этот взгляд… Он будоражит сильнее любых прикосновений. В нём столько уверенной, наглой власти.

В нём – обещание. Обещание того, что сейчас будет всё, что он захочет. И что я буду молить его об этом.

Ладонь мужчины скользит по моему животу. Я вздрагиваю всем телом, как от удара током.

Его рука движется вверх. Медленно. Словно смакуя каждый сантиметр кожи. Оставляет за собой след – невидимый, но ощутимый, как дорожка из расплавленного воска.

Демид проходит под рёбра, и я задерживаю дыхание. Грудная клетка сжимается.

Каждое движение его руки – это отдельная мелодия из нервных импульсов, которые взрываются в мозгу фейерверками чистейшего, нефильтрованного ощущения.

Тупая, ноющая, сладкая боль пульсирует где-то между ног. Усиливается, когда Демид едва задевает затвердевший сосок.

– Дрожишь, – констатирует он, и в голосе сквозит удовлетворение охотника, видящего, как трепещет добыча. – Это от страха, бельчонок? Или уже так хочешь, что аж трясёт?

Его большой палец проводит по самой нижней дуге груди, почти касаясь ареолы.

Мышцы где-то глубоко внизу живота сжимаются в мучительном, сладком спазме. Из горла вырывается тихий, сдавленный стон.

– Ага, – хрипло смеётся Демид. – Значит, хочешь. Ещё немного и начнёшь сама о мой хер тереться.

– Я…

– Скажи прямо, чего тебе надо. Чего твоя мокрая киска просит, пока ты тут на мне ёрзаешь. Попроси.

– Я хочу… Хочу, чтобы ты… Не останавливался. И… Трогал меня.

– Где?

Его палец наконец-то, наконец-то скользит вверх, касаясь нижнего края ареолы. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение, от которого всё нутро выворачивается наизнанку.

– Здесь, бельчонок? Или…

Его рука резко уходит вниз. Ребром ладони прижимается к моему лону. Тело само по себе выгибается, подставляясь под это грубое, прямое прикосновение.

– Или вот здесь? – его голос звучит прямо у моего уха, губы касаются мочки. Горячее дыхание обжигает кожу. – Течёшь так призывно. Хнычешь.

– Демид, пожалуйста…

– Пожалуйста, что?

– Пожалуйста… Сделай мне хорошо.

Тяжёлый, горячий шар из расплавленного свинца, который катится у меня внизу живота и с каждым ударом сердца пульсирует, разливаясь густым, сладким сиропом по всем самым потаённым местам.

Кажется, если Демид сейчас не коснётся меня по-настоящему, этот шар взорвётся и разорвёт меня изнутри.

Нервные окончания оголены и кричат. Кожа горит под его едва касающимися пальцами.

И когда я уже готова застонать от этого невыносимого, томящего ожидания, его ладонь резко смыкается на моей шее.

Воздух обрывается. В груди возникает вакуум. Желудок делает резкий, болезненный кульбит.

И прежде чем я успеваю что-то понять, Демид резко притягивает меня к себе.

Его губы давят на мои. Заставляют мои раскрыться, подчиниться. Его язык проникает в мой рот без спроса, без нежностей.

Я теряюсь, а при этом отвечаю. Мой возбуждённый мозг самостоятельно посылает импульсы по телу.

Мой язык встречает его толчки, сначала неуверенно, потом – смелее. Стон, глухой и прерывистый, вибрирует у меня в горле.

Каждый нервный узел в теле будто замыкается на этом поцелуе. Между ног становится невыносимо жарко.

Его зубы слегка задевают мою нижнюю губу, посылая острый укол боли, который мгновенно растворяется в море наслаждения.

Демид не отрывается. Не даёт передышки. И при этом стягивает с меня халат.

Ткань скользит по плечам, падает на пол бесшумным облаком. Теперь между нами нет ничего. Совсем.

Грубые, горячие ладони мужчины скользят по позвоночнику, впиваются в мышцы поясницы, прижимают меня к нему ещё плотнее.

Каждое прикосновение разжигает пожар. Демид касается меня постоянно – губами, руками, всем телом.

Этот постоянный, неумолимый контакт разгоняет жар до температуры плавления.

Я словно в дурмане. Густом, сладком, опьяняющем. Ничего не соображаю. Мозг отключился, сгорел в пламени, которое Демид разжёг.

Кожа пылает. Мне чертовски хорошо. Это головокружительное, всепоглощающее блаженство тотальной потери себя.

В ушах – гулкий, ровный шум. Акустический феномен моей собственной тахикардии.

Лёгкие работают в режиме гипервентиляции – короткие, частые, неглубокие вдохи, которые не насыщают кровь кислородом, а лишь гоняют по кругу этот пьянящий угар желания.

Ладони мужчины сжимают мои ягодицы. А потом я чувствую, как его член, обтянутый тонким слоем латекса, скользит между моих ног.

Это скольжение возбуждает сильнее, чем прямое проникновение. Это дразнящая прелюдия, которая доводит каждую клетку до пика напряжения.

Его бёдра делают короткий, мощный толчок вверх. Входит в меня резким толчком, вызывая стон наслаждения.

Ощущение распирания, заполнения – оглушительное. Каждый сантиметр его внутри меня – это отдельный центр вселенной.

Мои ногти, сами по себе, без команды разума, впиваются в мускулы его плеч.

Я никогда не понимала этого – порыва царапать, кусать. Считала это дикостью, пережитком.

Теперь я понимаю.

Это не агрессия. Это – попытка удержаться. Когда мир расплывается, когда земля уходит из-под ног, когда тебя разбирают на атомы вот так.

Его тело – единственная скала в этом бушующем море ощущений. И царапины – это не раны. Это метки.

Хочу оставить следы. Хочу, чтобы завтра он видел их и вспоминал. Вспоминал меня.

– Двигайся, – приказывает мужчина. – Поскачи на мне, бельчонок. Покажи, как сильно ты хочешь мой член.

Слова грубые, похабные, невыносимо пошлые. Они должны сжечь меня стыдом дотла.

Но любой стыд, любая крупица остаточного разума сгорает в пламени, которое бушует между моих ног.

Это одновременно жутко смущающе и чертовски возбуждающе.

Смущение – как тонкая ледяная корка на поверхности раскалённой лавы. Оно тает при первом же движении.

Упираясь ладонями в его каменные плечи, я чуть приподнимаюсь. Член медленно, мучительно выходи. Мышцы внутри судорожно сжимаются, пытаясь удержать его, не отпустить.

И в этом движении – собственная, дикая поэзия. Контроль, которого у меня не было до этого. Я сама решаю.

А потом я опускаюсь. Медленно. Словно пытаясь запомнить каждый микрон этого пути.

Я начинаю двигаться. Сначала неуверенно, робко, будто пробуя неизвестный механизм собственного тела.

Потом – смелее, находя ритм, который заставляет искры пробегать по позвоночнику.

Возбуждение густеет, становится тяжелее, слаще. Внизу живота созревает чёрный, раскалённый плод удовольствия.

Каждое движение, каждый толчок питает его, заставляет пульсировать в такт нашему соединению.

Я чувствую, как становлюсь невероятно, болезненно чувствительной. Даже шелест собственных волос, падающих на плечи, кажется оглушительным.

Демид не даёт мне просто двигаться. Его руки всё время на мне.

Одна ладонь скользит по моей спине, грубо проводя по позвоночнику, заставляя меня выгибаться. Другой он задирает моё лицо к себе.

– Целуй, – приказывает он, и его губы снова находят мои.

Этот поцелуй уже другой. Не завоевание, а соучастие. Он разделяет со мной вкус моего собственного дыхания, прерывистого и горячего.

Его язык встречает мой, и их борьба теперь – отражение того, что происходит ниже. Напористость, отдача, полное слияние.

Я двигаюсь на нём, целуя его, и мир распадается на осколки чистого ощущения.

Меня трясёт. Всё внутри сжимается и вибрирует. Кровь в жилах – расплавленное золото желания.

Каждое движение, каждый толчок, каждый вздох – это шаг в пропасть, в ослепительно-белое ничто оргазма.

И я боюсь упасть так быстро. И я жажду этого падения больше жизни.

Я подрагиваю, и моя грудь трётся о его торс. Соски, затвердевшие до боли, скользят по влажной, горячей коже, по рельефу его мышц.

Это трение – отдельная пытка, отдельное наслаждение. Каждое касание посылает в мозг крошечные молнии, которые сливаются в один сплошной гул.

Демид целует меня, и этот поцелуй теперь – акт единения не только губ. Его рот хозяйничает в моём, его язык – это продолжение того, что происходит ниже.

Это буквально единение каждой клеточкой. Там, где его кожа касается моей, границы стираются.

Восторг от этой абсолютной близости разрывает каждую клетку тела. Мои бёдра дрожат, теряя ритм.

Желание становится невыносимым, физической болью, которая сосредоточилась в одной точке и требует разрешения.

Я замираю. Не могу двигаться. Не могу. Мышцы свело от возбуждения, и нет спасения.

И тогда Демид, видя мою капитуляцию, берёт управление на себя. Сжимает ладонями мои бёдра.

И он начинает двигаться. Сам. Резкими, короткими, сокрушительно глубокими толчками.

Я думала, что была на грани. Я ошиблась. То, что было раньше – лишь дрожь у подножия вулкана.

Теперь же я – в самом его жерле. Возбуждение не усилилось. Оно сменило агрегатное состояние.

Из огня стало плазмой – горячей, ослепительной, выжигающей всё на своём пути.

– Вот так, – его ладонь давит на мою поясницу, прижимая к себе. – Лежи и принимай. Как хорошая девочка.

Пальцы мужчины впиваются в мои волосы, оттягивая голову назад, обнажая горло для его поцелуев, укусов, горячего дыхания.

Он держит меня, трогает, целует с таким ощущением полного, безраздельного права, что любое сопротивление, любой намёк на стыд кажется не просто смешным, а кощунственным.

И я не хочу, чтобы это кончалось. Я хочу, чтобы этот ад, это небеса длились вечно.

– Кончи для меня, бельчонок.

Приказ Демида взрывает последние клетки моего мозга. От взрыва расходятся горячие волны, обволакивающие всё тело.

И я слушаюсь.

Это не оргазм. Это – аннигиляция. Маленькая, личная, великолепная смерть.

Звуки рвутся, как плохая плёнка, оставляя только высокочастотный звон в ушах.

Каждая новая волна спазма сильнее предыдущей, выворачивающая наизнанку, заставляющая мышцы, о которых я и не подозревала, биться в истерическом ритме.

В тот самый момент, когда тело мужчины содрогается в последнем, глубоком толчке, я падаю на его грудь.

Ощущаю, как мужчина кончает, и впитываю это до последней капли. Запоминаю.

Сладость разлита по венам вместо крови, густая, как мёд, тяжёлая, приятно давящая на веки.

Мышцы ноют, кожа горит, а глубоко внутри ещё долго, едва уловимо, пульсирует эхо только что пережитого взрыва.

Я не могу пошевелиться. Дышу и то через раз. И не представляю, откуда в мужчине есть силы.

Он поднимается со мной на руках. Я в тумане, в густом, ватном, золотом тумане послевкусия. Ничего не соображаю.

Только инстинктивно вжимаюсь в его горячее, потное тело, цепляюсь за шею, прячу лицо в сгиб его плеча.

Мне так хорошо. Так безопасно. Так… Правильно. Будто я нашла своё место во вселенной – вот здесь, в его руках, прижатая к его коже.

Демид несёт меня в спальню. Его шаги уверенные, тяжёлые.

Мужчина укладывает меня на прохладную простыню огромной кровати. И сам заваливается рядом, тяжело, с тихим выдохом.

Я выжата. Пуста. Но мне чертовски хорошо. Это блаженство полного истощения, когда каждая клеточка поёт тихую, довольную песню.

Я проваливаюсь в сон не сразу. Сначала в странную, тёплую полудрёму. Я чувствую мужчину.

Его дыхание. Его тепло, излучаемое целой печкой тела рядом. Его руку, которая скользит по мне, поглаживая.

И сквозь накатывающие волны забытья, мне кажется… Кажется, что его губы касаются моего плеча. Нежно, ласково.

Я не знаю, сколько сплю. Но просыпаюсь я резко. От холода. Я открываю глаза.

Поворачиваю голову. Другая половина кровати – пуста. Простыня смята, но холодная.

Демида нет.

Сердце делает один странный, болезненный толчок и замирает. Я приподнимаюсь на локте. Смотрю в полутьму номера.

– Демид? – мой голос звучит хрипло, сонно, неуверенно.

Тишина. Только гул кондиционера в ответ.

Мужчины нет в спальне. Его вообще нет в номере.

Он ушёл.

Глава 26

Возвращаться к привычной жизни странно и страшно. Как заново учиться дышать после того, как тебя долго держали под водой.

Воздух тот же, но лёгкие сопротивляются. Всё кажется плоской, выцветшей копией прежнего.

Я провела с Демидом всего ничего. Горсть дней. Но этого хватило, чтобы он взорвал мой мир изнутри.

Он опустошил меня. Отравил. Ворвался в мой мир, как агрессивный штамм неизвестного вируса

Знаю, знаю назубок: нельзя так быстро влюбиться. Любовь – это гормоны.

Дофамин – сигнал «удовольствие, повтори». Окситоцин – маркер «свой, доверяй, привяжись».

Но окситоцин не вырабатывается за пару дней! Для привязанности нужны время, совместный быт, ритуалы. У нас не было ничего этого.

Значит, это не любовь. Это патологическая привязанность.

Только вот почему мне так чертовски больно? Почему каждый вдох в его отсутствие кажется неполным?

Прошло уже больше дней, чем мы были вместе. А мне всё равно больно и горько.

Сердце не «разбито» – оно функционально неполноценно. Будто его желудочки сжимаются не для перекачки крови, а для того, чтобы выжать из себя остатки какой-то едкой, горькой жидкости – тоски.

Тянет в солнечном сплетении, как будто оттуда к нему протянута невидимая резинка, и она постоянно натянута до предела, до боли.

Я пытаюсь себя лечить. Протокол: работа, учёба, рутина. Аутотренинг: «Это была случайность. Он – бандит. Ты – дура. Всё кончено».

Но лекарство не действует. Патоген оказался сильнее.

И теперь я блуждаю по своей же жизни, как по незнакомой, пустой планете.

И самое страшное – где-то в глубине, под всеми этими слоями боли, тлеет крошечный, невыносимо опасный уголёк.

Желания. Надежды. Веры.

Дура, как есть дура.

– Нестерова, – зовёт меня одногруппница. – Вот конспект.

– Спасибо большое, – прижимаю тетради к себе. – Я завтра всё обязательно верну.

Возвращаться к привычной жизни – это как заново учиться ходить после тяжёлой травмы.

Но нужно. Потому что альтернатива – лежать и гнить, а я, кажется, уже достаточно пролежала в своём персональном морге из простыней и тишины.

И первым делом – знания. Нужно заткнуть дыры в образовании. Нагнать всё.

Сколько мне отрабатывать прогулы – даже страшно представить.

– И тогда, – тянет Маша. – Ой! Горгона! Прячься, тебе конец.

Но я не успеваю. Взгляд, острый и неумолимый, как скальпель, уже зацепил меня через толпу студентов.

Горгониева Лариса. Наш куратор. Не женщина – природное явление. Ходячая педагогическая катастрофа, облечённая в строгий костюм и очки в тонкой оправе.

Она студентов за меньшее убивает взглядом, чем за пару прогулов. А у меня… У меня не пара.

Всё внутри мгновенно превращается в ледяную, дрожащую жижу. Я не привыкла быть плохой студенткой.

– Я всё закрою! – выкрикиваю, когда Горгона приближается. – Всё отработаю!

Вокруг на секунду воцаряется тишина, которую тут же разрывают приглушённые смешки.

Некоторые студенты оборачиваются, их взгляды – смесь жалости, злорадства и простого любопытства. Все боятся Горгону.

– Нестерова, – цокает женщина. – Не напрягайте голосовые связки. Это вредно. Вы же будущий медик.

– Да, но… – я автоматически поджимаю губы, загоняя внутрь целый взвод оправданий, мольб и клятв. – Я закрою всё. Отработаю. Я…

– О чём это вы? У вас всё закрыто. Документы из деканата поступили. Все прогулы оформлены как официальный академический отпуск по семейным обстоятельствам. Ничего отрабатывать не требуется. Только наверстать упущенный материал. Что, я надеюсь, вы и сделаете.

Она произносит это, не глядя на меня. И, не добавив ни слова, проходит мимо.

Я растерянно смотрю ей вслед, ничего не понимаю. Полный крах мозговой деятельности.

– Ты когда успела? – Маша хмыкает уже на улице, закуривая сигарету. – Тихушница. Ничего не сказала. А мы тут думали, тебе конец.

– А я сама не понимаю.

Маша затягивается, и запах табака бьёт мне в нос. Резкий, едкий, неприятный. Я морщусь, отворачиваюсь.

Мне дико нравился запах табака. Когда он исходил от определённого мужчины.

Мне нравился его суровый, пронизывающий взгляд. Мне нравилось, как он пил кофе. Нравилось, как прижимал к себе.

Мне всё в Самойлове нравилось.

Но я не влюблена.

Я просто безнадёжно пропала.

– Ой, – присвистывает Маша рядом. – Вау. Вот это экземпляр. Прям на обложку атласа. Или порнофильма. Я бы предпочла второе.

Я закатываю глаза. Мозг ещё обрабатывает её слова, но тело уже, будто против воли, разворачивается. Глаза ищут в серой студенческой толпе то, что вызвало этот реактивный интерес.

И находят.

Сердце трескается. И разлетается осколками. Каждый осколок – острая, ледяная игла, которая мгновенно впивается во внутренности.

Самойлов стоит, оперевшись на капот чёрного, брутального внедорожника. Руки скрещены на груди, губы растянуты в довольной ухмылке.

Мир на секунду теряет цвет и звук. Остаётся только он – чёткий, яркий, пугающе реальный на фоне размытой серой массы зданий и людей.

Всё внутри болезненно сжимается. Даже кончики пальцев холодеют.

Мозг лихорадочно мечется между вариантами, выбрасывая коктейль из адреналина, норадреналина и чистого, немого ужаса.

Он ко мне приехал? Или к другой? Вдруг он нашёл себе новую «проблемную дурочку»?

О Боже, я сейчас умру. Лучше бы приехал Лавлов с тараканами. Или Горгона с ведомостью. Это честнее.

Мне сбежать? Или пройти мимо? Гордо и безразлично! Или вести себя по-взрослому и подойти?

Маша бубнит что-то рядом, тыча меня локтем вбок: «Ты видишь этого бога? Он на нас смотрит! О, мать моя женщина, он идёт сюда!»

А я стою. Просто стою. С разбитым сердцем, с головой, полной идиотских мыслей, и с телом, которое отзывается на его приближение одной-единственной, постыдной дрожью.

Мозг выдаёт лишь статичный белый шум. Но и просто стоять, как истукан, с глазами, выпученными от ужаса и желания, – тоже не вариант.

Это выглядит глупо. А Демид и так меня дурочкой считает!

Поэтому тело, предав разум, принимает решение за меня. Ноги начинают двигаться.

Я отворачиваюсь от него, поднимаю подбородок, стараюсь вложить в спину и плечи всю гордость, на какую только способна.

Я – неприступная ледяная глыба. Я – женщина, которую не купишь на дешёвые трюки с внезапными появлениями после исчезновений.

Но, моя нога, задумавшая «уверенный и гордый шаг», попадает на край скользкой ступеньки.

Подошва скользит вперёд, лишая опоры. Руки инстинктивно взлетают в воздух, выпуская из рук бесценные конспекты Маши, которые веером разлетаются по ступенькам.

Я с глухим, неприличным «бух!» приземляюсь прямо на пятую точку.

И по инерции, подвывая от неожиданности, проезжаюсь по паре нижних ступенек, пока не останавливаюсь в нелепой, растерзанной позе.

На секунду воцаряется тишина. Потом раздаётся сдавленный смешок Маши и удивлённые возгласы прохожих.

Боль в отбитом копчике затмевает даже позор.

– Проблемная, – раздаётся голос мужчины рядом. – Не меняешься.

– За неделю? – бубню я, не поднимая головы. – Ну, вернись через год и тогда посмотрим… Демид!

Две мощные руки без лишних церемоний захватывают меня под мышки и поднимают на ноги.

Я оказываюсь вплотную к мужчине. Его ладонь лежит на моей пояснице. Тяжело, тепло, неоспоримо.

Его парфюм обволакивает, врывается в ноздри, в мозг. В кровь. Он отпирает всё: и память тела, и ту пустоту в груди.

– Пусти! – рычу я. – Ты что творишь?

– Помогаю, – цокает он. – А на что это похоже?

– Не знаю! Но не надо меня лапать! Ты… Ты, может, мне тут поклонников распугиваешь!

Слова вылетают раньше, чем мозг успевает их отфильтровать. Глупость, чистой воды.

Какие поклонники? После него любое внимание со стороны нормальных парней кажется бледной, скучной тенью. Но сказать-то я это сказала.

И вот оно. Реакция.

Самойлов каменеет. Резкое, сухое клацанье его зубов кажется громче, чем шум всего двора.

Его челюсть сжимается так, что выпирают квадратные, тяжёлые углы. Губы превращаются в тонкую, белую от напряжения полоску.

– Ты хорошая врачиха, бельчонок? – цедит он наконец.

– Эм… Да? – вот не нравится мне этот вопросик.

– Заебись. Значит, сможешь поклонников по кускам сшить. В другом виде они к тебе не приблизятся.

Угроза повисает в холодном воздухе. От этих слов по спине пробегает ледяные мурашки.

Но в солнечном сплетении тут же вспыхивает жар. Небольшой, но яркий, как спичка в тёмном подвале.

Он ревнует.

Господи, он ревнует!

Для него это что-то значило?

Пока я пребываю в этом странном вихре растерянности и эйфории, Демид ведёт меня к машине.

Я даже не успеваю ничего понять, как уже оказываюсь внутри салона.

Мужчина садится за руль, заводит двигатель. Ровный, мощный рокот наполняет салон.

– Я не понимаю твоей претензии, – начинаю я, поджимая губы, стараясь вложить в голос хоть каплю достоинства. Звучит жалко. – Ты ушёл. Я свободна. И…

– Я тебя отпускал? – рычит Демид. – Нет? Значит, не свободна. Ты уходишь, когда я позволяю.

– Серьёзно?!

Кровь приливает к лицу так быстро, что в висках начинает стучать. Ладони сжимаются в кулаки, ногти впиваются в кожу.

В груди что-то тяжёлое и горячее раскачивается, грозя вырваться наружу криком.

– Ты ушёл, а я ждать должна?! – вспыхиваю я от злости. – У, Самойлов, у тебя точно горячка началась. Ты бредишь!

– А ты храброй воды хлебнула? На кой хер из отеля ушла? Я его на месяц для тебя снял.

– То есть… Я месяц должна была тебя ждать? У меня жизнь своя! Работа! Учёба! И, между прочим, не проблемная! Это ты – катарсис всех моих неприятностей! У меня вообще проблем не было!

– Знаю. Их решали до того, как ты замечала.

Я хмурюсь. Мозг, ещё кипящий от гнева, пытается расшифровать код. Вспыхиваю ситуации за прошлую неделю.

Случайные, разрозненные, на которые я не обращала внимания. Подозрительные амбалы, косые взгляды. Ощущение, что я уже видела тех мужчин…

Сосед-алкаш снизу, который постоянно грозился «научить жизни» за то, что я «топаю». Его внезапный отъезд к родственникам в другой город. Слишком внезапный.

Случай в больнице, когда агрессивный родственник пациента пытался устроить скандал на моё имя. Его буквально вывели под белы ручи двумя неизвестными крепкими парнями в чёрном.

– Ох… – я рвано выдыхаю. – Это были твои люди?

Демид ничего не отвечает. Просто поднимает бровь, как бы говоря: «Ну, наконец-то дошло».

Вся моя «беспроблемная» жизнь, моё удачное стечение обстоятельств, моё странное везение, когда неприятности как-то сами собой рассасывались…

Всё благодаря ему.

– И… – вторая догадка. – Проблемы с прогулами тоже ты решил? Академический отпуск?

– Я ведь сказал, что взял ответственность, – его губы растягиваются в хищную усмешку. – А значит – всё решать буду я.

Я откидываюсь на спинку кресла, смотрю в окно на мелькающие огни города.

Всё, во что я верила – свою самостоятельность, свою способность справляться, свою обычную, пусть и хаотичную, жизнь – оказалось иллюзией.

Я ёрзаю на сиденье, как на иголках. Кожаный салон шипит подо мной, будто живёт своей, недовольной жизнью.

Всё во мне бурлит, как химическая реакция в перегретой колбе, вот-вот готовая взорвать стекло.

Демид вернулся ко мне. Он никогда, по-настоящему, и не оставлял меня.

Внутри распускается что-то странное и тёплое. Не бабочки. Бабочки – это для девочек с бантиками. У меня – целый вихрь.

Ураган из свёркающих осколков, которые крутятся где-то под рёбрами, задевая каждый нерв, каждую вену. Они колют, щекочут, будоражат.

Воздух в салоне пахнет им. Кожей, дорогим парфюмом с нотками дыма и табаком. Я вдыхаю этот запах, и у меня кружится голова

– Так… – я прикусываю губу. – Почему ты вернулся? Ко мне. В плане… Ты… Мы…

– Бля, – Демид недовольно морщится. – Давай без сраных ярлыков, лады?

– Ну… Я же должна сказать что-то тем поклонникам. Чтобы не зря по кускам собирать, если я вдруг не свободна?

Я сразу же понимаю всю глубину своей идиотии. Игры на ревности Самойлова?

Это как дразнить голодного тигра сырым мясом, стоя на краю его клетки.

Неприлично? Да. Самоубийственно? Абсолютно.

Но я не могу остановиться. Мне нужно проверить. Увидеть реакцию.

На долю секунды в салоне воцаряется ледяная тишина. И затем Демид действует.

Он резко, с пронзительным визгом резины, бьёт по тормозам. Мужчина лихо, с одним движением руля, загоняет нас на обочину.

Демид разворачивается ко мне. Его взгляд пылает.

– Блядь, – гортанно рычит. – Ты – моя женщина. Я – твой мужчина. Достаточно чётко? По ходу дела дальше разберёмся.

Демид не просит согласия. Он констатирует факт. Как диагноз.

Из Демида – такой себе романтик. Поэзии ноль. Торжественных речей – минус сто.

Я это принимаю. Боже, как я это принимаю.

Слова мужчины греют изнутри, заполняя ту самую чёрную дыру тоски, что сосала меня всю неделю.

От этого тепла внутри начинает слегка подрагивать всё тело. Я глупо улыбаюсь.

Безумие. Абсолютное, клиническое безумие. Но как же мне хорошо с ним.

– Пока достаточно, – тихо, почти шёпотом, произношу я. – Ты, получается, всё решил? Или…

– Решил, – кивает мужчина. – Поэтому и уехал ночью. Нужно было всё быстро сделать. Убрать любую угрозу. Этим и занимался. Не на связи был.

Каждое слово – это кусочек мозаики, которую мой изголодавшийся по смыслам мозг с жадностью собирает.

Демид не просто исчез после того, как получил своё. Он не сбежал от «проблемной». Он ушёл, чтобы организовать безопасность.

– А я на работу вышла, – выпаливаю я, слова вылетают пулемётной очередью. – И вот учёбу бегаю! Ты не представляешь, сколько лекций пропустила, пока тут с тобой маялась! А ещё две статьи написала! Я, конечно, пока не читала отзывы, но Катька говорит, что материал огненный…

Я несусь, не останавливаясь, смакуя каждую мелкую, суетливую деталь своей «нормальной» жизни.

Как будто если я расскажу ему всё-всё, то докажу, что я не просто «его проблема», а живой человек, который что-то делает.

– Знаю, – наконец перебивает Демид. – Хуевые статьи, бельчонок. Написаны отлично. Но не про лучших людей.

– Они даже не скрывали практически ничего! Они буквально сами мне всё рассказали и… Ой!

И тут до меня доходит. Осознание врезается в меня, как тот же резкий тормоз, только внутри черепа.

Я сижу в ступоре. Внутри полная, оглушительная пустота, в которой медленно, с ледяным скрежетом, поворачиваются шестерёнки понимания.

– Демид… – я сглатываю ком, который внезапно вырос у меня в горле. – Это ты сделал так, чтобы статьи получились?

Мужчина отвечает ухмылкой. И этого достаточно.

Ледяная пустота внутри взрывается жаром. Оглушительным, ослепляющим, сокрушительным жаром, который выжигает остатки сомнений, непонимания, растерянности.

Самойлов это сделал. Ради меня.

Он использовал свои тёмные, криминальные рычаги, свою власть, своё умение «убирать угрозы» и «решать проблемы», чтобы…

Чтобы мои дурацкие, идеалистические статейки получились. Чтобы я сделала хорошее дело.

Этот жест настолько огромен, настолько невероятен в своей абсурдной щедрости, что мой мозг отказывается его обрабатывать целиком.

Он разбивает его на осколки ощущений, и каждый впивается в меня, острый и сладкий.

– Ты… – я открываю рот, но голос отказывается служить. – Господи, какой же ты…

– Твой речевой аппарат сломался? – ухмылка на его лице становится ещё шире. – Охуеть, ради этого нужно было постараться.

– Ты просто меня обескуражил! И я не ждала, что ты сейчас появишься… И… Так ты вернулся потому, что всё решил? Или…

Я не знаю, чего жду. Какого-то другого признания? Слова, что он скучал? В его-то лексиконе?

Демид смотрит на дорогу, его пальцы барабанят по рулю. Он делает паузу, будто обдумывает, стоит ли отвечать.

– Ты про рыбалку гуглить начала, – бросает он наконец. Я даже не хочу думать, как он узнал! – Не могу же я тебя одну туда пустить. Херни натворишь.

– Потому что проблемная? А ты не любишь проблемы…

Я произношу это почти шёпотом, не как укор, а как констатацию печального факта.

Факта, который должен оттолкнуть его. Который, по его же логике, делает меня неподходящей. Неудобной.

– Не люблю, – кивает мужчина.

Внутри что-то ломается. Тонкая, хрупкая надежда оказывается раздавлена этим одним словом.

Горечь поднимается по пищеводу, жгучая, как желчь. Внутри всё обрывается.

Я закрываю глаза, пытаясь сдержать новую волну слёз, теперь уже совсем другого свойства. Горьких. Унизительных.

И в этот момент горячая ладонь Демида касается моего подбородка. Его пальцы обхватывают меня, не оставляя шанса отвернуться.

Я сопротивляюсь инстинктивно, натягиваясь струной, но хватка мужчины не ослабевает.

Ухмылка Демида исчезла. Вместо неё – напряжённая серьёзность.

Сердце замирает у меня в груди, забыв биться.

– Но оказывается, – хрипло произносит Демид. – От одной проблемы я пиздец как зависим.

Эпилог

– Эм… Твоя девчонка утопиться пытается? – усмехается Барс. – Настолько заебала жизнь с тобой?

Взгляд сам находит её. Автоматом. Как прицел выходит на цель.

Яна стоит на старом, скрипучем причале. Крутит в руках верёвку от тарзанки. Не лезет на неё. Стоит и раскачивает. Рукой. Сосредоточенно так. Будто проверяет на разрыв.

Тело само по себе переходит в режим. Мышцы спины и плеч стягиваются в один тугой, готовый к броску канат.

Оцениваю и риск, и как быстро бельчонок найдёт себе проблемы.

Сука. Нихера не меняется.

Столько лет. Целая вечность по меркам нашего мира. А бельчонок всё равно находит себе проблемы.

Находит щели, куда можно сунуть свою любопытную морду и устроить себе приключение на жопу.

За эти года я предотвратил её попытку «просто посмотреть» на тренировочный полигон моих людей.

Она решила, что это «заброшенный парк аттракционов». Её чуть не приняли за лазутчика и не сняли с тепловизора.

И то, как она нашла в интернете рецепт «абсолютно безопасного» домашнего сыра. Взорвала им нашу новую кухню.

Ну и самое безопасное – Яна завела «дружбу» с местным ежом. Теперь у нас под крыльцом живёт колючий сосед, которого она подкармливает, а тот, сука, по ночам топает, как слон в тапочках.

Проблема. Постоянная. Вечная.

Каждый раз, когда я думаю, что она наконец-то поняла, что мир – не её личная игровая площадка, она делает что-то подобное.

И каждый раз моё сердце, эта насосная станция, которую я считал железной, делает тупой, болезненный кульбит где-то под рёбрами.

Как она выживала до меня? Чёрт знает. Но теперь – я есть. И несу ответственность за всё.

Пункт первый, единственный и нерушимый в моём внутреннем уставе: она будет в порядке.

Не «может быть». Не «постараюсь». Будет.

– Не девчонка, – отрезаю я. – Жена.

Жена – это слово греет, жжёт. Пьянит.

Сука. Я, Демид Самойлов, человек, который никогда не планировал обзаводиться чем-то более постоянным, чем пистолет в руках…

Я теперь женат.

Яна внесла в мою жизнь хаос. Постоянный, неукротимый, с тараканами и падениями с чердаков.

И она же принесла абсолютное, сука, счастье.

– Нашёл себе вечную головную боль в законном статусе? – не успокаивается Барс – Она хоть завещание на тебя написала? А то утонет ведь, гляди.

– Тарнаев, – цежу я. – Следующая твоя шутка про неё станет твоим последним Stand Up'ом. Понял? Всё. Разговор окончен.

Барс замирает. Усмешка не сходит с его лица, но в глазах проскакивает искра азарта. Он получил свою реакцию. Он щёлкнул по нужной кнопке.

Теперь он доволен. Риск был, адреналин получен.

Но мне похуй. Смотрю только на девчонку. Она, словно почувствовав внимание, оборачивается.

На её лице расцветает широкая и яркая улыбка. Она машет рукой. Неловко. Улыбается. Кричит что-то, но ветер относит слова.

Внезапно девчонка заваливается в сторону, оступившись. Моё тело мгновенно напрягается, делая рывок вперёд.

Чудом, каким-то идиотским, божественным, её чертовским везением, Яна ловит равновесие.

Отпрыгивает назад, на твёрдые доски. И заливается смехом. Звонким, беззаботным, как будто это была не потенциальная гибель, а весёлая шутка.

Она оборачивается ко мне и кричит что-то радостное. Глаза блестят, щёки розовые от ветра и восторга.

Сука.

Я точно подохну от инфаркта, а не от пули. Бельчонок точно сделает всё для этого. На правах жены взяла мою смерть в свои руки.

Конечно, не сразу она стала женой. Была притирка. Долгая, ебучая, с кучей идиотских моментов, которые я раньше считал ниже своего достоинства.

Девчонка меня на свидания развела. В кино. В кафе. На прогулки, блядь.

Я, который привык брать то, что хочу, когда хочу, сидел в каких-то тёмных залах и смотрел на экран, где дрались не по-настоящему.

И слушал, как она шепчет мне на ухо комментарии про анатомию травм у героев.

В кафе она заказывала десерты с таким видом, будто это стратегическая операция.

И косилась на меня, проверяя, не злюсь ли я, что приходится ждать, пока она доест свою порцию сладкой хуйни.

С каждой её новой выдумкой, мысль крепла. Становилась твёрже гранита. Нет. Никаких «отпущу».

Вдруг ещё проблемы найдёт? Серьёзные? Такие, с которыми её медицинский бред и трусы с пандой не справятся?

Не. Нихуя.

Все её проблемы – теперь мои проблемы. Весь её хаос – мой хаос. Весь её идиотский, прекрасный, сумасшедший мир – мой мир.

Только рядом со мной она имеет право чудить.

Переехала она ко мне почти сразу. Она пыталась сопротивляться. Говорила что-то про «самостоятельность», про «неудобно».

Я её выслушал. Кивал. А потом просто привёз её вещи. Все. Даже эти дурацкие пижамы и труселя.

А через год я сделал предложение. Не потому, что так положено. Не потому, что захотел кольцо или штамп.

Потому что начало дико бесить. Дико, по-звериному, по-собственнически бесить, когда кто-то называл её «Нестерова».

Врачи в клинике, где она потом работала. Старая подруга Катя, когда звонила. Даже Егор в отчётах сначала по привычке: «По Нестеровой всё чисто».

Нестерова.

Это звучало как чужая фамилия. Как что-то отдельное от меня. Как намёк, что у неё есть жизнь, история, корни, где меня нет.

Она, сука, моя. Значит, и фамилия должна быть моя.

Самойлова. Моя.

И теперь каждый раз, когда я слышу это… Внутри сыто урчит довольный зверь.

Моя, блядь. Навеки. По документам. По судьбе. По душе.

И все об этом знают. Все, кто имеет хоть какое-то отношение к нашему миру. Это знание висит в воздухе.

Тронь Самойлову – и ты подпишешь себе смертный приговор в самых изощрённых формах.

Даже Барс, этот адреналиновый наркоман, играет только на грани. Он никогда не переступит черту, ведущую прямо к ней.

Потому что знает – это единственное, что я не прощу. Никаких шуток. Никаких «просто проверю».

И вот сейчас, глядя на неё, на эту мою, законную, Самойлову, которая чуть не свалилась в озеро, я чувствую это обладание во всей его полноте.

За эти годы Яна стала только красивее. Она больше не та перепуганная девочка в мешковатой кофте, которая дрожала от страха в подвале.

И не та неловкая студентка, которая падала с кровати от собственных штанов.

Годы отточили её, наградили новой дозы красоты. Придали ей чёткости. Сделал из мягкой глины – фарфор.

Хрупкий с виду, но способный выдержать температуру, которая бы расплавила сталь.

Глаза – те же, огромные, но в них прописался новый оттенок. Уверенность. Знание своей цены. Знание того, что за её спиной – я.

Её тело всегда сводило меня с ума. Сводит и сейчас. Но раньше это была просто красивая оболочка, к которой тянуло. А теперь…

Теперь каждый изгиб, каждый мускул под гладкой кожей – это история. Моя история.

Я люблю её.

Я до сих пор не могу это слово выговорить вслух без внутренней усмешки. Оно какое-то… Сладкое. Девичье.

Но что я чувствую – оно не сладкое. Оно – крепкое. Как стальной трос. Оно – жгучее. Как хороший виски. Оно – тяжёлое. Как ответственность за самое ценное в жизни.

Это не бабочки в животе. Это – тигр в клетке под рёбрами.

– Помнится, – начинает Барс, выпуская струйку дыма в сторону озера. – Ты не хотел проблемную девку в жизни.

– А ты, помнится, с ебанашками не связываешься, – парирую я. – Как там было у тебя? «Лёгко и без головняка»? Ну чё, Тарнаев, башка не болит?

Эффект мгновенный. Вся расслабленная поза Барса сдувается, как проколотый шарик. Он выпрямляется, напрягаясь.

Усыпляющая усмешка слетает с его лица, словно её стёрли ластиком. Вместо неё – резкая, неприятная гримаса.

– Блядь, – шипит он сквозь зубы, и сигарета в его пальцах дёргается. – Ты же сам понимаешь, это другое.

– Конечно, другое, – киваю я, и внутри меня расцветает холодное, ядовитое удовлетворение. Попал. В самую больную, глупую точку. – У тебя – ебанашка. У меня – жена. Большая разница, Самир.

Барс, который везде трындел, что связывается только с «удобными» бабами – красивыми, глупыми, послушными, которых можно выставить как украшение и забыть…

Он нашёл себе отбитую нахрен девчонку. С какими-то своими, ебучими, не прописанными ни в одном учебнике психиатрии, понятиями о жизни. Наглую до беспредела.

С абсолютно нулевым инстинктом самосохранения.

Барс такую и заслужил. Сто процентов.

Самир всю жизнь играл со смертью, кайфует от риска, от ощущения, что вот-вот сорвётся в пропасть.

Барс не строит империю, как я. Он играет в неё. Ему важен не результат, а процесс.

Не власть, а кайф от того, что ты можешь её бросить на кон в любой момент.

Наши отношения… Это вечное противостояние двух альф, которые слишком похожи, чтобы дружить, и слишком разные, чтобы быть врагами.

Мы партнёры, когда это выгодно. Соперники – когда скучно. Мы знаем друг о друге всё.

И это знание – наш козырь и наша бомба замедленного действия одновременно.

Он нашёл себе пару. Не тихую гавань. А ещё более непредсказуемый шторм. Чтобы нервы ему потрепала нахер.

Ну а чего он ожидал? Во вторую их встречу у девчонки чемодан взорвался. Там все, сука, красные флаги были.

Барс их просто нихера не рассмотрел из-за дымовой завесы.

– Так что, – губы мои сами растягиваются в усмешку. – Как там Эвелина?

– Пасть закрой, – рявкает он. – Не говори о ней.

Эффект – идеальный. Даже лучше, чем я ожидал. Значит, рана всё ещё свежа. Значит, эта его «ебанашка» продолжает водить его за нос.

И от этого внутри меня расцветает тёмное, ядовитое, абсолютно искреннее удовлетворение.

– Серьёзно? – делаю я вид, что разочарован. – А жаль. Раньше она любила тусить в моём офисе.

Сука, как же мне нравится видеть взрыв в глазах Барса. Пиздец как легко его выбесить.

Наблюдать за его цирком – всё ещё охуенное развлечение.

Девчонка Барса довольно быстро сообразила, что её новый мужчина – это не принц на белом коне. А скорее – демон на «Кадилаке».

И она, вместо того чтобы испугаться и сбежать, пошла ва-банк.

Она делала это, чтобы от Самира избавиться. Пыталась сначала защиту найти. Логично, хоть и глупо. К кому пришла? Ко мне.

Потом уже заявилась, чтобы просто поработать и узнать про Барса. Или чтобы побесить его.

У девчонки есть какой-то сатанистский талант находить самые больные места Барса и давить на них.

Видеть, как Самир Тарнаев, король провокаций, лорд адреналина, превращается в ревнивого, невменяемого подростка из-за одной девчонки...

Это лучшее удовольствие.

Моё тёмное удовольствие от того, что у Барса крыша ехала, было сладким, как месть.

Но, надо отдать должное. Девчонка – огонь.

Сначала она засадила Барса. Буквально. А потом, когда он её нашёл, взорвала ему мозги.

Огонь девчонка. Безусловно.

Но моя – всё равно лучше.

Нет никого лучше Яны.

Оставляя Барса, я двигаюсь к моей жене. Перехватываю её ровно в тот момент, когда она уже заносит ногу, чтобы таки залезть на проклятую тарзанку.

Обнимаю её за талию, тяну к себе. Девчонка не успевает даже пискнуть – её спина впечатывается в мой торс.

Желание вспыхивает мгновенно. Разливается по телу, подталкивая забить на всё и утащить девчонку в дом.

Сколько бы с ней не спал. Сколько бы времени не проводили вместе. Мне всё мало.

Это не жажда новизны. Это – ненасытность. Как голод, который не утолить, потому что его источник – бедовая девчонка.

Ещё надо. Ещё, сука. Всегда надо. Сейчас. Сию секунду.

Этот огонь не гаснет. Он тлеет под грудью постоянно. Ровное, горячее пламя обладания.

А такие моменты – когда она в моих руках, беспомощная и доверчивая, – они просто подливают масла.

И пламя вздымается до небес, ослепляющее, всепоглощающее.

Я прижимаю её к себе ещё сильнее. Чувствую, как её дыхание сбивается. Мои губы прижимаются к её уху.

– Ой, – она смеётся. – Привет.

– Привет, бельчонок, – мои губы прижимаются к её шее. – И что ты творишь?

– Хочу прыгнуть. Закрыть гештальт. Но… Эм…

– Стрёмно?

– Немного.

– Сюда иди.

Разворачиваю её к себе. Мои ладони сжимают её ягодицы через тонкий слой платья.

И рывком вверх поднимаю её. Не даю опомниться. Она взвизгивает, но её ноги обхватывают мой торс, бёдра сжимаются у меня на талии.

Она повисает на мне, как обезьянка, её руки хватаются за мои плечи. Её глаза огромные, доверчивые, но с тем самым огоньком авантюризма.

Я прижимаю её крепче. Так, чтобы она почувствовала каждую выпуклость моего тела. Чтобы она поняла, кто здесь сила. Кто решает.

Наслаждаюсь тем, как она трётся об меня, пытаясь удержаться. Её ладони скользят по моим плечам, ощупывают мышцы под футболкой.

– Обними крепче, – приказываю я. – Вместе прыгнем.

– Но ты в одежде! – её глаза округляются. – Я в одежде!

– Похуй. Держись.

Я не даю ей времени на новые возражения. Одной рукой, которая всё ещё держит её под ягодицей, я прижимаю её к себе так сильно, что у неё вырывается «ох!».

Другой рукой хватаюсь за верёвку. Пальцы сжимают мокрый, скользкий канат. Я проверяю натяжение одним резким движением. Держит.

Я отступаю на шаг, потом ещё на один, оттягивая верёвку назад. Яна раскачивается вместе со мной.

Её ноги сжимают меня ещё сильнее, её лицо прижато к моей шее. Я чувствую, как она зажмурилась.

И делаю шаг вперёд. Уверенный прыжок с края причала. На секунду мир замирает. Мы зависаем в воздухе.

Бельчонок вскрикивает – коротко, отрывисто. Ветер бьёт в лицо, холодный, свистящий.

И потом – падение.

Вода смыкается над головой. Глухой, булькающий гул. Темнота. Холод обжигает кожу, проникает сквозь одежду мгновенно.

Но я не отпускаю. Мои руки – стальные тиски вокруг девчонки. Мы погружаемся. Пузыри воздуха вырываются изо рта.

Выныриваю. Вода хлещет с головы, забивается в уши, но этот привычный шум – ничто.

Сразу встаю на ноги. И всё ещё держу Яну на руках. Не отпускаю. Не могу.

Будто если отпущу – она растворится, окажется сном, а я проснусь в своей холодной постели в пустом пентхаусе.

Девчонка отфыркивается. Часто-часто моргает, сгоняя с ресниц капли. Вода стекает по её лицу ручьями.

Платье прилипло к ней, как вторая кожа. Оно тёмное от воды, и сквозь ткань проступает всё.

Каждый изгиб, каждая линию, которую я знаю наизусть, но каждый раз вижу, как в первый раз.

Ткань обтянула её маленькие, упрямые груди, чётко очертил круглые, налившиеся за эти годы соски.

Яна похожа на русалку. На дикую, прекрасную, выловленную мной из глубин собственными руками.

Моя русалка. Моя белка. Моя проблема.

В её глазах сияет ошеломлённый восторг. Дикий, детский, чистый. Она только что кричала от восторга, падая с высоты.

А теперь смотрит на меня, и в этих золотистых глазах, отмытых озёрной водой, я вижу всё.

Доверие. Безумие. Любовь.

Забавная и пиздец какая любимая.

– Не страшно было? – усмехаюсь я.

– С тобой никогда не страшно, Демид.

Больше не могу терпеть. Наклоняюсь и захватываю её губы своими. Солоноватый привкус озера смешивается с её собственным, знакомым, сладковатым вкусом.

Я облизываю её нижнюю губу, провожу по ней кончиком языка, наслаждаясь её лёгкой дрожью, тем, как она наливается кровью, становится пухлее, горячее.

Возбуждение накатывает тяжёлой, горячей волной. Оно пульсирует в паху, растекается жаром по животу, сжимает горло.

Как мало её. Как хрупко она помещается в моих руках. И как сильно я её хочу.

Не просто трахнуть. А обладать. Наслаждаться. Пить из неё эту жизнь, как эликсир.

Яна отвечает. Сначала робко, затем всё увереннее. Её губы оживают, двигаются в ответ.

Мокрые, прохладные ладони прижимаются к моим щекам, скользят в мокрые волосы на затылке. Она тянется ко мне всем телом.

Я углубляю поцелуй. Наслаждаюсь каждым миллиметром, каждым вздохом.

Я исследую её рот, её язык, который смело встречается с моим.

Вкус её – это вкус счастья. Дикого, непозволительного, моего.

– Мамоцка! Папоцка!

Я отрываюсь от её сладких губ. Бросаю взгляд на берег. Там, оторвавшись от няни, семенит наш карапуз.

Давид переваливается с ноги на ногу, пытаясь добраться быстрее. Улыбается и при этом пыхтит одновременно.

Маленькие, пухлые ножки в ярких плавательных шортах с акулами шлёпают по воде, поднимая брызги.

Нашему сыну всего полтора года, но уже отлично видно, что он пошёл в меня внешностью. И твёрдостью характера.

От мамы он взял любовь к проблемам.

В два броска я оказываюсь на береге. Ставлю Яну на ноги, а после перехватываю нашего сына.

– Куда, боец, – смеюсь, прижимая к себе сына. – Плавать пока рано.

Он хватает меня за щёку мокрой ладошкой. Его глаза, такие серьёзные, смотрят прямо в мои.

– Хоцю! – пыхтит он. – Я тозе хоцю!

– Поплаваешь, обязательно, – говорю я твёрдо, как даю обещание самому важному деловому партнёру. – Только сначала найдём твои нарукавники. И ещё круг. И ещё спасательный жилет. И, может, второй круг, для равновесия. В принципе, можем и матрас найти.

Я говорю это, глядя на его упрямое личико, и внутри – знакомое противоречие.

Дикое желание дать ему всё. Бросить в воду, выполнить любое желание.

И парализующий ужас при мысли, что с ним может что-то случиться.

Эта внутренняя война – новое, самое сложное испытание. Сложнее любой перестрелки.

Яна рядом хохочет. Её смех заливистый, чистый, радостный. Вода стекает с неё ручьём. А она смеётся.

Голову запрокинула, рукой прикрывает рот, но смех вырывается наружу – искренний, немножко надрывный.

И сейчас она настолько красивая, что перехватывает дыхание. Загорелая, счастливая, с глазами, полными счастья и той самой, едкой, любящей насмешки.

– Мне страшно представить, – качает головой Яна, подходя ближе. – Какой бы ты опекающий был с дочкой.

– Дочка у нас тоже будет.

Яна прижимается ко мне, улыбаясь. Свободной рукой я обнимаю её за талию, вдавливая сильнее.

Её губы находят мой подбородок. Холодные от воды, но мгновенно согревающиеся от прикосновения.

– Да ты что? – она усмехается. – Дочь у нас будет?

– Именно, – киваю. – Придётся тебе постараться.

– Между прочим, нельзя загадать пол ребёнка. И вообще… Это зависит от мужчины. Так что…

– Когда я лажал хоть в чём-то? Контролировать я умею. Будет дочь.

Она замирает на секунду. Потом её тело содрогается от беззвучного смеха.

Она прижимается ко мне ещё сильнее, и я чувствую, как бьётся её сердце – часто, сильно, в унисон с моим.

Но я ведь не лох, который обещания разбрасывает на ветер. Я – человек дела. Если сказал – значит, будет.

И через год у нас рождается дочь. С чёрным пушком на голове и сжатыми в крошечные кулачки руками. Ясмин.

Я стою, и мир сужается до размеров этой маленькой, плачущей жизни на моих руках.

Давид стоит рядом на табуретке, которую сам приволок. Он не лезет, не капризничает. Он смотрит на сестру широко раскрытыми, серьёзными глазами.

Я люблю их. Этого шумного, упрямого мальчишку, в котором уже сейчас виден мой характер и её сердце.

И эту тихую, хрупкую девочку, ради одной улыбки которой я снесу горы.

Это ответственность, выкованная в восхищении. Это готовность убить и умереть. Без раздумий. Без сожалений.

Яна – мой якорь. Единственное, что держит меня от того, чтобы превратиться в тупого, дикого зверя, готового порвать всё ради этой двоицы спящих.

Она – напоминание о том, что я ещё и человек. Её человек.

И я люблю её сильнее всех остальных. Землю переверну только если захочет. Всё ей достану.

Моя проблемная. Моя бедовая. Моя девочка, которая когда-то полезла на склад за правдой, а нашла меня.

Давид научил многому, поэтому когда крошечная Ясмин устраивает концерт посреди ночи – я готов ко всему.

Кормлю её, а после укладываю в кроватку. Слышу тихие шаги, позволяю Яне подкрасться ко мне.

Её губы скользят по моей спине к плечу. А стоит развернуться – её поцелуй касается моего подбородка.

Лёгкий. Вкрадчивый. Как будто она не жена, а сообщник, крадущий минуту покоя у вселенной.

И внутри вибрирует только одно чувство. Счастье.

Раньше думал – это для лузеров. Для тех, кто не взял своё с боем. Ан нет. Счастье – это и есть самый большой риск.

Ты отдаёшь ему на растерзание всё: свой покой, свои принципы, своё каменное, непробиваемое сердце. И молишься, чтобы оно не разбило его вдребезги.

– Всё, – хрипло говорю я. – Отряд укомплектован. Больше никаких. А то я с катушек съеду.

– Согласна, – смеётся она шёпотом. – Хватит.

– Ну разве что…

– Самойлов! Третьего ребёнка сам рожать будешь. Понял меня?

– Посмотрим.

Яна закатывает глаза, но не перестаёт улыбаться. Смотрит на меня с любовью и обожанием.

Хер знает, за какие заслуги мне такое сокровище привалило. Но я никогда этого не потеряю.

Мы сделали это. Прошли через адские склады, через перестрелки, через мою паранойю и её принципы. Мы построили наш мир.

Конец? Да хер там. Это только самое важное начало.