Про умного дедушку и глупых детей (Антипедагогическая поэма)

Яма

Жили-были в одной деревне (из лета в лето) умный дедушка и глупые дети. А в щелях между ними – два таракана, подсевшая на особо калорийную Хватайскую диету бабушка и плохо понимающий, как он сюда попал и что тут делает, потомственный почётный горожанин кот-транссексуал Люська. Как звали детей, не скажу, но первого из них бабушка обычно сбивала с яблони метко запущенным воплем «Лёвка, свалишься!», второй тут же сам падал на землю, складывал лапки крестиком и притворялся дохлым жуком при крике «Яшка, уроки!», а третья была просто глупенькая девочка Алинка, которая, являясь из всей честнОй компании наиболее цельной натурой, никак ни на что уже вообще не реагировала, хоть ты оборись. И вот…

Позаимствовали однажды глупые Лёвка, Яшка и Алинка у дедушки в сарае лопатки и принялись рыть яму каждый другому. Прямо посреди бабушкиного огорода. Рыли, рыли, все перемазались. Почти полметра в глубину выкопали. И уже собрались было измерить глупенькой Алинкой, довольно ли вырытого или нужно ещё копать, но тут шёл мимо умный дедушка. В сторону туалета. Увидел, что глупые дети наворочали, да как разорётся: Вы, кричит, что, кричит, тут, кричит, вытворяете!? В Австралию, что ли, дырку проделать хотите? Чтобы к нам оттуда всякие кенгуру поналезли и у бабушки всю капусту сожрали? Испугались глупые дети, побросали свои лопатки и убежали на помойку. И долго шептались там, гадая, что это за сайт такой «Кенга.Ру», посетители которого жрут что ни попадя, включая и то, от чего всех нормальных юзеров давно тошнит. И дошептались, между прочим, до того, что у соседа через улицу на сломанном тракторе вдруг сработала сигнализация. А умный дедушка, забыв от переживаний куда шёл, бегом-бегом вприпрыжку побежал к бабушке и стал хвастаться, как он её капусту спас. Но бабушка в ответ только поперхнулась (поскольку в это время как раз втихаря лопала сосиску), расстроилась и тоже давай ругаться. Какая ещё, говорит, капуста, страус ты недощипаный?! Я её сто лет как не сажаю. С голоду бы сдохли твои кенгуру и все дела. А мы бы зато, глядишь, в Австралию перебрались, жили бы в городе Сиднее на пятнадцатом этаже при сорокаградусной жаре. И платили бы за отопление в три раза меньше!

Затычка

Пошёл раз умный дедушка куда глаза глядят. Ну то есть в лес погулять. И глупые дети следом за ним увязались. Глупые же, что с них взять? Нет, чтобы дома без дедушкиного присмотра на диване валяться и в телефоне играть до посинения.

И вот пришли они в лес и наткнулись в нём на старый трухлявый пень. Тут, конечно, глупые дети сразу жутко обрадовались и давай этот пенёк пинать в три ноги с разбегу. Только тапки в стороны полетели. А умный дедушка пенёк пинать не стал, а посмотрел-посмотрел на этот футбол, да и говорит: А ну-ка, марадоны доморощенные, брысь из эпицентра событий на пять метров к северу! А что если земной шар – надутый шарик, а этот пень – от него затычка? Вот выбьете вы его, а Земля вдруг возьмёт да и сдуется. Где вы тогда на самокатах кататься будете?

Испугались глупые дети, бросили пенёк и убежали сами знаете куда.

А умный дедушка попёрся сдуру опять к бабушке, – рассказывать о том, как он в очередной раз мир спас. Но бабушка и тут лишь подавилась от такой приятной неожиданности (теперь уже пирогом с рыбой), закашлялась и заругалась: Мол, и что тебе, старый пень, всё неймётся? Ну и пусть бы Земля сдулась, а ты бы взял велосипедный насос да надул её пуще прежнего. И был бы у нас огород не десять соток, а полгектара, и могла бы я ещё в три раза больше кабачков насадить.

Плюнул дедушка против поднятого бабушкиным криком ветра, утёр вернувшееся с лица ладонью и побрёл обратно в лес затычку отыскивать. Искал, искал, только к ужину объявился, да так и не нашёл. А всё потому, что нафиг ему это надо: сперва Землю втрое бОльшей накачивать, а потом ещё и чёртову прорву кабачков в город переть и на своём горбу на третий этаж заволакивать.

Спор

Поспорили как-то раз глупые дети, кто из них глубже засунет палец в розетку.

– Я, я! – кричит Яшка. – Я когда в носу ковыряю, мама говорит, прямо гланды царапаю.

– Подумаешь, гланды! – срезал брата на взлёте Лёвка. – Гланды у каждого есть. А я вот прошлым летом так вдарил молотком по пальцу, что даже в пупке защекотало.

А глупышка Алинка сперва, как обычно, презрительно фыркнула: Фу, слабаки! – затем стометровки две побегала глазками по потолку, соображая, что бы ей такое покруче загнуть, но ничего не придумала и ляпнула первое, что в голову пришло. А я, говорит, зато вчера такой макай и ешь себе сделала, что мама свои помаду и лак целую неделю по всей квартире разыскивала, пока новые не купила.

Удивились, конечно, Лёвка и Яшка, зачем это она макала помаду в лак, да ещё и всё это ела, но секунды на три попритихли. Ведь в споре главное не аргументы и смысл, а апломб и производимое им впечатление.

Однако три секунды кончились быстро, и спор разгорелся с новой силой. И так спорили глупые дети, спорили, хрипят уже, а никто сдаваться не хочет. Но тут в комнату случайно заглянул умный дедушка. Надоело ему под дверью битый час торчать и всю эту белиберду подслушивать. Что, спрашивает, за шум и драка есть? Не устали впустую языками трепать? Вон у вас тройник в розетке, суйте в него пальцы с разных сторон, докуда сможете, и кто кого перетычет, тот и герой-гвардеец.

Подсказано – сделано. Сунули глупые дети пальцы в тройник, тройник – в розетку, поднатужились, выпучили глаза, а толку опять никакого. Ну никак друг дружку перетыкать не могут и всё.

– Что такое? – удивился дедушка. – Ничего не понимаю! Может, в деревне электричество отключили? Пойду, посмотрю.

Вышел в коридор и кричит оттуда: А-а, точно! Я же после ремонта забыл счётчик врубить. Ну, ничего, это дело поправимое. Сейчас включу. Сейчас, сейчас, сейчас… Опля! Готово!

Врубил умный дедушка счётчик, вернулся в комнату, а глупые дети чего-то молчат. Только дым у них из ушей валит и волосы дыбом. А потом вдруг враз почернели они как негры, обуглились по периметру и попадали кто куда. Алинка под кровать закатилась, Лёвка по коврику рассыпался, а Яшка попросту на пол грохнулся столбиком и даже лапки сложить не успел.

Ну, что тут делать? Смёл их дедушка веником, вынес в баню, и, как водится, поплёлся к бабушке с докладом. Так, говорит, и так, бабунчик-бабуинчик, есть у меня для тебя две новости. Одна плохая, а другая хорошая. С какой начать?

– Стоп! – аж подпрыгнула тут на стуле бабушка, выбрасывая вперёд ладонь почище Гитлера. – Дай, гад, хоть курицу дожую.

А как дожевала, заглотала и отдышалась, машет рукой: валяй, мол, теперь, выкладывай, кого там у тебя на палубе опять волной смыло? Ну то есть что ещё неладное стряслось?

– А то и стряслось, – сообщает дедушка, – что счёт нам за электричество, похоже, выставят нынче ого-го!

– Не «ого-го», а «игого», – строго поправила бабушка. – Хочешь поржать, научись сперва копыта откидывать. А хорошая новость какая?

– А хорошая новость, бабулёнчик-бульончик, – отвечает дедушка, – такая, что дрова для бани нам в этом году покупать уже, слава богу, не нужно. Будем топить углём.

Следы

Вышли однажды ни свет ни заря (ну то есть где-то около полудня) глупые дети, умный дедушка и вдвойне изголодавшаяся после сытного завтрака бабушка на огород. И обнаружили там на морковной грядке следы невиданного зверя.

– Ой-ё-ёй! – испугался Лёвка. – Когти-то какие! Не иначе медведь из леса забрёл.

– Скажешь тоже, медведь, – как всегда, не согласилась Алинка. – Тигр! Из зоопарка сбежал и прямо к нам на участок. Кротов ловить.

– Н-да, – поскрёб, в свою очередь, в затылке дедушка (у него там жили-не тужили две блохи и он с ними в трудные минуты всегда советовался). – Дело и впрямь, похоже, опасное. Тигр – не тигр, медведь – не медведь, а тут явно побывал какой-то хищник. Надо у соседа ружьё попросить и засаду с вечера устроить.

– Да зачем ружьё!? – хуже тигра зарычала совсем озверевшая от вида поруганной морковки бабушка. – Ты мне только поймай этого тигромедведя, я его голыми руками задушу!

И только хитрый, но глупый Яшка ничего на этот счёт не сказал. А быстренько-быстренько побежал домой, стащил у бабушки со стола большие садовые ножницы, спрятался в уголке и в срочном порядке состриг себе все ногти не только на ногах, но даже – на всякий случай – и на руках.

Хитрость

Приснилось как-то под утро (ну то есть где-то в половине девятого) глупым детям, будто они уже совсем взрослые. Кому десять, кому одиннадцать, кому, вообще, двенадцать с половиной лет. И можно им поэтому лопать мороженое от пуза, смотреть мультики хоть до полуночи и тыкать друг в друга вилками, пока дедушка с бабушкой отвернулись и собачатся между собой. И так глупым детям понравился этот сон, что хоть не просыпайся. Лежат рядочком, разомлели, как цуцики, только носы посвистывают.

Но тут с улицы раздался крик умного дедушки: Эй, кто там уже совсем взрослый? А ну-ка встаём, умываемся и идём на огород картошку сажать!

– Ай-я-яй! – испуганно заверещали тут проснувшиеся глупые дети. – Нет-нет, мы так не договаривались! Мы ещё маленькие! Мы боимся картошки. Они круглая. Она нас покусает.

И, шмыг-шмыг, попрятались поглубже под одеяла и подушки, притворяясь спящими. А глупый, но хитрый Яшка поверх лапок так ещё и ножки скрестил, чтобы больше походить на дохлого жука.

Умный же дедушка погремел-погремел во дворе для верности пустым ведром, а потом бросил его нафиг и – цок-цок-цок-цок – прокрался на цыпочках обратно в дом к бабушке.

– Порядочек, – говорит, – бублик-бабублик, теперь они ещё часа три из кроватей носов не покажут. Давай, включай скорей мультики и тащи из холодильника мороженое.

Сон

Ну а самому умному дедушке, видимо в отместку, приснилось, в свою очередь, что его снова в армию забрали. Проснулся он среди ночи в холодном поту, растолкал бабушку и давай возмущаться:

– Мне, шипит, под семьдесят, у меня внуков, как тли на смородине, а меня под ружьё? И, главное, я же уже пару сроков оттрубил, а они меня – в третий! Совсем с ума посходили!

– Погодь, – спросонок никак не врубается бабушка. – А почему в третий? Разве ты дважды служил?

– Ну а как же! – негодует дедушка. – Про второй-то раз мне ещё лет пять назад приснилось. Я ж тебе рассказывал.

И опять за своё:

– Ишь, пристали, ироды: отдай долг Родине да отдай долг Родине! Как будто я у них занимал.

В общем, до того расстроился, что после целых два дня учил глупых детей и кота Люську строем в туалет ходить и бабушке честь отдавать.

Каша

Глупые дети, когда не спали, любили поесть. Вернее, они любили это дело и когда спали, только оно у них плохо получалось. В спящем состоянии они почему-то всю дорогу падали носами в тарелки и там захлёбывались. Но выспавшись, они первым делом бежали к бабушке и приставали: А что у нас сегодня на завтрак? А что нам дадут на обед? На что бабушка отрепетированно отвечала: А что вам надо? Хотите, манную кашу сварю, хотите овсяную. И Лёвка сразу же требовал манную, а Яшка овсяную. И только глупенькая Алинка дипломатично отмалчивалась, поскольку была уже опытная и знала, что это бабушка только прикалывается, и есть им всем всё равно как всегда придется всё ту же подгоревшую гречку.

А вот дедушка, наоборот, когда не ел, любил поспать. А так как гречневую кашу он уже сорок с лишним лет каждый день ненавидел, то не ел он почти никогда. И поэтому постоянно спал. Возьмёт этак для отвода глаз лопату, выйдет на огород грядки-гробики копать и давай спать. Копает и спит, копает и спит. Пока весь огород вскопает, так так сладко выспится, что даже и есть уже не хочет. И если бы не заставляла его бабушка остатки гречки за детьми по тарелкам доедать, наверное, так бы не евши и спать ложился.

Пояснение

В одной из историй про Винни-пуха и всех-всех-всех говорится о Тигре, который на словах ел якобы всё, а на деле – ничего, кроме рыбьего жира. Примерно то же было и умного дедушки с бабушкой, только с точностью до наоборот. Спросит этак дедушка, намахавшись за день лопатой и почёсывая ею же искусанные слепнями лопатки:

– Ну что, бабончик-бубончик, чем ты меня сегодня кормить будешь?

– Да чем пожелаешь, – отвечает бабушка. – Для тебя мне ничего не жалко.

– Ух ты! – радуется дедушка. – Тогда сделай-ка мне салат из помидоров с луком. Очень я их обожаю. Только луку положи побольше.

Но рано он радуется.

– Э, нет, – тут же идёт в отказ бабушка. – Луку-то я, конечно, тебе положу, сколько хочешь, а вот с помидорами проблема. Я их для детей берегу.

– Для детей? – слегка скисает дедушка. И хочется ему продолжить: «А как же я? Ведь я же лучше, лучше собаки!» Но дети – это святое. Поэтому смиряет он свою непомерную гордыню и соглашается хотя бы на отварную картошечку с селёдочкой. Но и тут облом.

– Ты что?! – делает круглые глаза бабушка. – Картошка с селёдкой – это для взрослых.

– А я, получается, не взрослый? – обижается дедушка.

– Ну какой же ты взрослый? Ты уже в детство впадаешь.

– Ага! – пытается поймать её на слове дедушка. – А что же ты мне тогда помидоров не даёшь?

Но бабушку не то что на слове – на целом сложносочинённом предложении не поймаешь.

– Так ты же ещё пока только впадаешь, а не впал. Вот когда полностью впадёшь, тогда и приходи.

– Ишь, какие тонкости! – бурчит дедушка, чувствуя себя Волгой, на самом подходе к Каспийскому морю вдруг застрявшей где-то в Цимлянском водохранилище. – Ну, дай хоть чаю с сахаром.

– Да ты совсем сдурел! – всплёскивает руками бабушка. – Сахар – это белая смерть! И чай в твоём возрасте вреден!

– Сахар нельзя, чай вреден! – взрывается дедушка. – А голодным весь день ходить, это что, полезно, что ли?

– А ты не ходи. Зачем ты ходишь? Поешь вон гречневой кашки да ляг, полежи.

И дедушка, загнанный, как волк между флажками, всё к той же единственной альтернативе: либо здоровый освежающий сон, либо ненавистная гречка, в конце концов склоняется к первому.

Вот поэтому он и любил поспать, когда не ел. Тут уж хочешь-не хочешь, а полюбишь.

Энтропия

А глупые дети, вообще говоря, любили очень многое. Не только пломбир, но и эскимо, фисташковое, шоколадное и даже фруктовое мороженое. Но ещё больший кайф они ловили, наводя повсюду бардак. Особенно от этого вставляло хитроглупого одиссея Яшку. Нет, глупышка Алинка тоже была в этом плане вполне себе ничего, но без фантазии, без огонька. Ну, там, постель с утра не заправит, бурча под нос, что всё равно скоро спать ложиться. Или куртку на огороде в мае посеет и ждёт до августа, когда она прорастёт. Но это ж всё мелочи и ску-ко-ти-ща!

А вот Яшка наводил бардак с выдумкой и талантом. Как-то так всё у него само собой получалось – он даже особо не старался. Примется, скажем, на самокате вокруг дома кататься, сделает пару кругов и – бац! – а самокат уже почему-то в другом конце участка на цветочной клумбе валяется. Или стукнет ему, к примеру, молотком в голову мыльные пузыри из трубочки выдувать, повыдувает он их, повыдувает, да и бросит эту затею вместе с трубочкой где ни попадя. Ну, то есть там, где очередной мыльный пузырь ему в глаз попал. А проклятые водяные пистолеты, которые Яшке с Лёвкой зачем-то купила мама, или совсем уж проклятущие рогатки, которые тем же раздолбаям с ещё более загадочной целью смастерил папа, – где их только потом дедушка ни находил!

У него с бабушкой на этой почве даже особый ритуал сложился. Встанет дедушка рано утром, обозреет в бинокль со второго этажа вражескую территорию: Ага! – говорит, – баболик-анаболик, записывай. Квадрат два бэ-четыре эм – обломок рогатки, сектор кабачки-турнепсы – пистолет, прямо по курсу – растяжка из подбитой кошки. Потом взвалит на спину приготовленный с вечера мешок: Ну, прощевай, бабулька-барабулька, не поминай лихом. А бабушка с порога вслед ему рыдает: И на кого ты меня покидаешь, паразит?! – Как на кого? – удивляется дедушка. – Вон же холодец в холодильнике стоит. И пошёл-пошёл кругами по спирали, маскируясь под ёлочку…

Однако пуще всего Яшка наводил бардак, когда они с Лёвкой и Алинкой затевали играть в футбол. Тут уже одними только разбросанными по всей округе двадцатью тремя тапочками и пятнадцатью с половиной мячами дело не ограничивалось. Возвращаясь вечером из своего рейда по тылам противника, дедушка только и кричал: Эй, а почему у вас кот Люська в штанах и майке бегает? Чья это нога валяется под забором в рваном носке? А вот и рука из того же комплекта! С особой приметой в виде трёх пальцев, сложенных в форме «фиг вам, а не пенальти». Ну и кто опять повсюду намусорил?

На что Яшке, которому складывать крестиком было уже практически нечего, оставалось только притворяться дохлым жуком-инвалидом, да попискивать из-под садовой скамейки: Это не я! Это Лёвкино.

И, хошь-не хошь, приходилось Лёвке идти собирать по крапиве да прицеплять себе в свободные места все эти разбросанные ноги и руки. Из-за чего он частенько бегал по участку на шести конечностях – совсем как настоящий бешеный муравей. И умный дедушка, прятавшийся от этого ужаса на помойке, кричал через весь двор, заикаясь от испуга: Эй, б-бабочка-баобабочка, а тебе не кажется, что с нашим Лё-лёвкой сегодня снова что-то не так? По-моему, ему явно не хватает второй г-г-головы.

Но бабушка в ответ уже только мычала: сначала – «эмэмэмэм», а потом «АМАМАМАМ!» Потому что рот у неё к тому времени всегда был набит какой-нибудь вкуснятиной, и она боялась его раскрыть: а вдруг это вкусненькое вывалится.

Правда

А ещё глупые дети очень любили дразниться. Но не умели. Скажет, например, Яшка Алинке: Ну ты, дура набитая, ты чего мне в суп плюнула? А та ему в ответ: Сам дурак! И вовсе я не плевала, а просто чихнула. И, ваще, это не твой суп, а Лёвкин.

Ну, и чему тут, спрашивается, аплодировать? В какой момент включать бурные рукоплескания, переходящие в овации? Разве это дразнилки: «дура» да «дурак»? Это же ведь и не дразнилки совсем. А обычная скучная правда-правдушка.

Жара

С какого-то бодуна в середине мая вдруг навалилась жара. И никак не сваливается. Понравилось ей, видно, над старыми да малыми изгаляться: сдачи-то от них не получишь.

– Что лучше: солнечный удар или солнечный ожог? – чешет в затылке умный дедушка, советуясь со своими блохами, как ему идти косить траву: в рубашке или без?

Кот Люська забился под диван в самую пыль, чихает, но отказывается вылезать оттуда даже в ответ на призывные серенады, исполняемые в его честь под окнами полудюжиной очаровательных пейзанок серой, рыжей и пегой масти.

Глупые дети тоже попрятались кто куда – лишь бы в тенёк – и тяжело дышат жабрами.

– Эх, сейчас бы чего-нибудь холодненького и шипящего! – мечтает Алинка.

– Гадюку за пазуху? – предлагает вариант Лёвка.

– Сам ты червяк дохлый, – вяло отзывается Алинка. Ибо на королевскую кобру или пятнистого питона сил у неё уже нет.

– Фу-у, я прям весь вспотел! – в свою очередь, жалуется на жизнь и судьбу Яшка. – Даже по шее за шиворот течёт и с носа капает.

– Это не пот, – уточняет тот же Лёвка. – Это я тебя из чайника поливаю. Чтоб ты не перегрелся.

Мгновенно вспыхивает потасовка, слышны отдельные междометия, в сторону кухни, отчаянно кудахтая, пролетает чайник. Но через минуту всё стихает, братья, отпыхиваясь, расползаются по сторонам, и вся троица вновь готова тратить последние оставшиеся у неё скромные ресурсы лишь на разорительную роскошь человеческого общения.

– Нет, я от этой жары, наверное, сегодня всё-таки точно умру, – жалобно стонет Алинка, напрашиваясь на внимание и сочувствие. Но всем на её причитания глубоко плевать, так как исполнить указанный аттракцион она обещается уже неделю. И постоянно откладывает исполнение на потом.

– Уф, – заводит по второму кругу уже вроде бы наполовину отыгранную пластинку Яшка, – теперь бы на Северный полюс!

– Лучше на Южный, – и здесь вставляет свои пять копеек Лёвка.

– Ты что, опять с яблони упал? И тут-то жара, а он ещё на юг захотел!

– Зато там море, – аргументирует Лёвка.

При слове «море» у всех троих, разумеется, тут же появляется мысль о мороженом. Поскольку мысль о нём у них появляется вообще при любом слове. И вот уже они, прячась друг за друга, крадутся к холодильнику, надеясь, что там ещё что-то осталось.

И только бабушке всё нипочём. Долизывая последнюю, десятую по счёту мороженку, она всё поёт и поёт одну и ту же свою старую, как мир, песню: Дедуль, а ты баньку мне сегодня сделаешь? Чё-то я замёрзла. Очень погреться хочется.

Огонь!

Надумали глупые дети в одну из пятниц попробовать добыть огонь трением. Ну, не знали они, что это пятница, а то, конечно, отложили бы запланированную глупость на какой-нибудь более подходящий день. На понедельник там, или, на худой конец, на вторник. Когда здоровье ещё не так подорвано изнурительным недельным отдыхом.

К счастью, правда, не ведали глупые дети также и того, как добывают огонь трением. Так как не знали и не умели вообще ничего, кроме как сидеть на диване и тыкать в телефоны пальцами. Поэтому и в данном случае ни до какого трения у них дело, естественно, не дошло. А расселись они по диванам, включили свои телефоны и давай им командовать: Огонь! Огонь! Особенно Яшка надрывается. Чуть ли «Хендэ хох!» не кричит.

Долго так орали-командовали. А толку ноль. Ну, разве что заискрило маленько в электросчётчике и всё. Потому как нет на ихних телефонах такой опции «Добыча огня трением». Хоть ты лопни. Устаревшие модели, что тут говорить.

Клоун

– Ну, дед! – сказала раз бабушка, доставая из-за пазухи завывающего, как пожарная сирена, Яшки подброшенного туда умным дедушкой майского жука, – В тебе точно клоун умер.

Клоунов глупые дети любили, поэтому сразу заинтересовались судьбой покойного.

– А отчего он умер? – спросил Лёвка.

– От чего, от чего, – от смеха, наверное, – пожал плечами дедушка. – От чего же ещё клоунам умирать?

– А где он в тебе жил? – подключился освобождённый, наконец, от майского жука Джанго Яшка.

– Да тут где-то, – ткнул себя в живот дедушка, – в районе селезёнки.

– Ой, – лицемерно засочувствовала Алинка, – ему же там, наверное, было тесно и скучно?

– В тесноте да не в обиде, – бодренько сфилософствовал дедушка. – А насчёт скучно – какая же может быть скука в весёлой компании?

– Какой ещё такой компании? – не поняли дети.

– Ну как же, – пояснил дедушка, – во мне же много всякого разного народа поумирало, можно даже сказать, трагически погибло. Таксист, повар, настройщик роялей, мастер разговорного жанра, пятнадцать солистов Большого оперного театра, потом целиком какой-то ансамбль песни и пляски народов севера, чемпион мира по шахматам среди чемпионов мира по стрельбе из лука, пара академиков-Героев соцтруда, три мушкетёра, двенадцать стульев – а, нет, стулья ещё пока живы, – пять космонавтов, восемь инопланетян, сто тридцать два с четвертью…

– Ну ладно, хватит врать-то! – прервала тут умного дедушку грубиянка бабушка. – Клоун да трепло разговорного жанра, это ещё куда ни шло, а остальных я что-то никогда не встречала.

И срочно усадила всех обедать.

Самовоспитание

В один на редкость неудачный день (кажется, это был вторник), когда и без того всё валилось из рук, надумал умный дедушка до кучи заняться ещё и самовоспитанием. Для тренировки, конечно, решил сперва посамовоспитывать бабушку. Прикинул этак на глазок, в каких усовершенствованиях нуждается данный многоклеточный организм, и прямо растерялся от обилия открывшихся направлений. Но в конце концов всё-таки проявил характер, сориентировался и выбрал самое важное – гендерную проблему. Заявился на кухню и говорит:

– Ну, бабуленция-турбуленция, слыхала, небось, заповедь «Жена да убоится мужа своего»? Так вот, сейчас я буду тебя пугать, а ты, давай, учись бояться.

Ничего не сказала ему на это золотая рыбка бабушка. И даже хвостиком вилять не стала, а только поближе придвинула к себе пару тарелок борща и загородила плечом.

– Да подожди ты! – задосадовал дедушка. – Я же ещё не начал. И, вообще, пугать – это не масло с хлеба слизывать, а вот что…

И скорчил страшную-страшную рожу – чуть челюсть не вывихнул. Сам себя в зеркале увидел – волосы на груди дыбом встали. Но и бабушка, разумеется, не слабже среагировала: хвать болтающийся у неё на поясе как раз ради таких случаев половник да как треснет им дедушку по лбу.

– Ах, вражина, – визжит-заходится, – ох, фашист проклятый! Так же и окочуриться недолго! До седых волос дожил, а умища – кот наплакал!

– Да уж, с вами точняк зарыдаешь! – подмяукнул ей из-под стола кот Люська.

А дедушка схватился рукой за ударенное место и марш-марш к холодильнику. Достал из морозильника замороженную курицу, приложил к вскочившей шишке, постоял так минут пяток, и за это время в корне поменял всё своё мировоззрение: Э-э, думает, самовоспитание, оказывается, штука-то опасная! Ну его нафиг.

Взял ремень и пошёл глупых детей воспитывать.

Вопросы языкознания

А ещё умный дедушка любил украшать свою речь разными мудрёными словечками. За которые тех, кто их произносил, а, тем более, придумывал, в Средние века вздёргивали на дыбу или топили вперемешку с котятами в реке. Чтобы не выпендривались сверх общепринятой нормы. Но в наши дни дыбу уже, как известно, отменили, а реки пересохли. Пользуясь чем, дедушка и трепал языком налево и направо совершенно безбоязненно.

При этом всякие там «удрюпаться», «нафордыбачить», «вскондалачиться», «заерепениться», «засандалить», «вздрючить», «обмишуриться» и прочие мелкие пустячки соскальзывали у него с языка чисто между делом. А вот по большим праздникам в ход шла уже тяжёлая артиллерия: «интродукция», «контрадикция», «транспарентность», «симультанность», «секуляризация», «коньюктивизм» (это, похоже, глазная болезнь какая-то) и им подобное.

По такой причине дедушку частенько мало кто понимал. Особенно по большим праздникам. Но и в будни тоже проблем хватало.

Например, ляпнет он с утра: Ох, и ухайдакаюсь я сегодня! И бабушка сразу же прячет подальше спиртосодержащие жидкости, начиная с одеколона. Хотя дедушка его сроду в рот не брал.

А глупые дети, хуже того, ещё и бегают за ним весь день, дожидаясь, когда же он, наконец, начнёт ухайдакиваться и что при этом будет такое особенное выделывать. И, конечно, сами ухайдакиваются первыми.

Зато 8-го Марта с этим своим хобби-хоббитом дедушка был на коне. Так как так поздравлял всех женщин с праздником, что они уже и вовсе не понимали, чего он к ним пристал: то ли им желает чего, то ли от них себе требует, то ли просто мстит за 23-е февраля.

Ну, а больше всего умному дедушке нравились слова «скрупулёзность» и «корпулентность». И поэтому он никогда их не произносил. Берёг. Для какого-нибудь особо торжественного случая. Типа ответной речи при вручении ему Нобелевской премии за общий колоссальный вклад в науку. В размере двух р. пятнадцати коп., потраченных в 1989 году на покупку учебника «Природоведение» для третьего класса начальной школы.

Режим

– Раньше ляжешь, раньше встанешь, – часто повторял умный дедушка и, придерживаясь данного правила, укладывался спать в восемь вечера, а подымался в четыре утра. И бродил в эту несусветную рань по всему дому, как тень отца Гамлета, гремя посудой, громко чавкая и мешая глупым детям спать. А в свободное от указанных занятий время – ещё и огрызаясь, вдобавок, на терзавшие его из-за них угрызения совести периодическими выкриками: Ну, чё пристала, проклятая? Кыш, кыш! А то дверью прищемлю!

Глупые же дети, наоборот, норовили по возможности ложиться заполночь и вставать ближе к полудню. В связи с чем ещё долго после двадцати ноль-ноль бегали как оглашённые и орали под окнами, не давая дедушке заснуть. Поскольку к этому времени у них как раз наступал самый прилив сил, которые срочно требовалось растратить. Ну, а что там при этом они вытворяли со своей с совестью, никто не знает. Так как все свидетели данных разборок почему-то всегда тут же на месте гибли неожиданной насильственной смертью.

Наконец, бабушка, в свою очередь, жила по особому графику: отбой в двенадцать, ворочанье с боку на бок с половины первого до трёх двадцати и подъём в пять. Поэтому ночью она мешала спать дедушке, а утром детям. Отчего и грызла постоянно всё, что считала съедобным, наивно полагая, будто эта грызня и есть не что иное, как угрызения совести.

И только кот Люська дрых, когда придётся и где упал. И ничуть не парился на счёт того, мешает или нет кому-либо его поведение в часы бодрствования. Ибо сопровождаемые жуткими воплями ночные драки по всей округе с соседскими котами, на его взгляд, были вполне подходящим времяпрепровождением и лично ему никакого беспокойства не доставляли.

Живодёр

К слову, прежде в деревне многие держали свиней. Покупали в совхозе по весне поросят, лето откармливали, а к зиме забивали. Но сами посудите, каждый ли в состоянии влёгкую перерезать горло тому, с кем душа в душу прожил почти полгода, можно сказать, дружил домами и ел из одной тарелки? Да кто, к тому же, паразит, ещё и визжит, как недорезанный, вырывается и вовсю строчит жалобы в Общество защиты животных. У большинства на такое гнусное дело рука, конечно, не подымалась. Поэтому для него нанимали соседских мужиков поживодёристее. Из тех, что за бутылку и родных деда с бабкой зарежут (тьфу, тьфу, тьфу!), а не то что чужую свинью.

Вот так и умный дедушка начинал все свои трудовые дни с того, что ходил, собирал с мойки вымытые вечером и высохшие за ночь тарелки, кружки, ложки, вилки, кастрюли, сковородки и прочую дребедень и разносил-раскладывал всё это по положенным местам. Ибо знал: не сделай он это – и оно всё так и будет лежать до следующих выборов на мойке, сваленное кучей. Потому что ни у кого другого в доме на такое грязное дело просто рука не поднимется.

А иначе с чего бы, вы думали, он по утрам посудой-то гремел?

Репка

Посадила как-то бабушка в огороде репку. Начиталась, понимаешь, глупых сказок про высокую дедушко-, внучко- и жучкоустойчивость данной овощной культуры. А того не учла, что устойчивость эту репка приобретает только когда вырастает большая-пребольшая и в том смысле, что никто её тогда просто поднять-вытащить не может. Не говоря уже про втащить это пианино на третий этаж. Но кто ж при такой-то перспективе даст проклятому корнеплоду дозреть до опасной кондиции?

И вот выходит бабушка примерно через неделю в огород, глядь, а там мыш мужского пола (и потому без мягкого знака) репкино семечко ухватил и нагло в норку тащит.

– Ах ты, тварь ушастая! – вскипела бабушка, да как булькнет в мыша своим тапком на рифлёной подошве. И ведь попала! Прямой наводкой – в зазевавшегося Лёвку, а от него – рикошетом – в не успевшего увернуться дедушку. А не толпитесь на огороде, когда там тапки летают!

Другой раз вышла бабушка ещё недельку спустя туда же, а поперёк грядки кот Люська сидит – хвост торчком и весь из себя такой грустно-задумчивый, будто до него, наконец, дошло, как он тут оказался, но всё ещё не ясно, что здесь делать. Потом же, видимо, решив и эту трудную задачу, сей городской пижон встаёт, делает поворот оверштаг, обнюхивает решение, вновь разворачивается и лапкой-лапкой давай ямку закапывать.

– Тьфу ты! – тьфутыкнула в сердцах бабушка. – А я ему ещё полсардельки вчера из зубов наковыряла!

Но тапками уже разбрасываться не стала. Так как умный дедушка и глупые дети на этот раз успели предусмотрительно попрятаться за деревьями и только выглядывали из-за них вполноса, отчаянно семафоря друг дружке об опасности.

В июне же, уж как водится, здрасьте вам с хвостиком, и соседский Бобик из города пожаловал. Пусть и просто побегать на радостях по всем грядкам без разбора, но и репкиным гробиком тоже не побрезговал. Гоняла бабушка весёлое четвероногое веником, гоняла – так в результате умаялась, что в конце концов прямо посреди огорода с ним же в обнимку и уснула.

Ну, а там и внучка Алинка подтянулась, опомнилась. Дай, думает, эту новую бабушкину причуду попробую. Небось, уже поспела? Ну и выдрала ростков двадцать, прежде чем хоть мало-мальски заметную репку нашла. Схрумкала её в момент, словно заправский кролик-рецидивист, с полчаса поплевалась, а, отплевавшись, тут же побежала Яшку с Лёвкой настропаливать. Дескать, ой, какая репка выросла вкусная, идите скорей, жрите, пока бабушка на колбасу уставилась и ничего вокруг не видит.

Короче, к той поре, когда умный дедушка собрался, наконец, под покровом ночи в свою диверсионную операцию, ему достался уже один пырей. Пошарил он в нём, пошарил: О-хо-хо, думает, прилетит мне теперь от бабуванчика-одуванчика предъява, будто это я загубил эту дрянь вместе с её молодостью чрезмерным поливом. Взял в связи с этим, сгонял на другой день в город на рынок, купил там по ошибке полкило редьки, и выдал бабушке за урожай. Надкусила та редьку, сморщилась так, что носа не видно стало, и говорит: Блин, я, конечно, подозревала, что сказки – ложь. Но чтобы такую брехню сочинить, это надо дедушкой родиться.

И больше уже никогда репку не сажала. Переключившись на кабачки, тыквы и баклажаны.

Подвиг

– Ну что, половцы, покажем нынче бабушке, что в жизни всегда есть место подвигу? – воззвал в одно прекрасное утро умный дедушка к зарытому где-то глубоко в недрах глупых детей героическому началу.

Но и на умных дедушек бывает проруха. Начало не отвечало. Вместо него заговорило то, что обитало на поверхности. И всегда было радо поболтать.

– А почему половцы? Вчера же ты нас печенегами ругал, – первым делом попытался перевести дело в плоскость нормальной теоретической дискуссии Лёвка, нутром чуя нависшую над ним неясную, но оттого ещё более грозную опасность.

– А потому, что вчера вы только печенье лопали да в неге нежились, а сегодня будете помогать мне клубнику полоть, – объяснил дедушка. – Да и не всё ли равно вам, детям степей, какими прозвищами вас кличут русские люди? Лишь бы не псами-рыцарями.

– Да ты, дедушка, наверно, опять шутишь? – пошёл, в свою очередь, в лобовую атаку Яшка, привыкший доверять только самолично испытанным впечатлениям. – Клубнику не полют, клубнику едят.

– Шучу-то я, шутю, – отвечал дедушка, – но в каком месте и сколько тебе надо будет смеяться, скажу лишь непосредственно на огороде.

А многоопытная Алинка не стала на этот раз устраивать вроде бы удачно вписывающийся в ситуацию скандал, а, наоборот, как-то сразу вся притихла, скукожилась и стала помаленьку таять, таять, таять, превращаясь в невидимку. В робкой надежде на то, что невидимой её никто не заметит и ни на какую прополку за собой не потащит. Но не тут-то было!

– Ты куда?! – схватил её за исчезающую руку бывший начеку и потому быстро сообразивший, что происходит, дедушка. – А ну назад!

И почти уже добившейся полной прозрачности Алинке пришлось снова возвращаться в уязвимое видимое состояние.

Вот так и получилось, что сразу после завтрака, вся эта орда степняков, построившись почему-то по тевтонскому обычаю свиньёй, или, учитывая возраст личного состава, поросёнком (с пятачком в виде отчаянно пытающегося стать хвостиком, но крепко удерживаемого остальными двумя частями тела на направлении главного удара Яшки), покинула свои юрты и выдвинулась на линию намеченного (дедушкой) фронта полевых работ.

А фронт этот раскинулся необозримо! Ну, не меньше, чем на четверть сотки.

– Мамма миа! – в один голос издали боевой половецкий стон все три невольных половца, и в глазах у них потемнело. Но глаза боятся, а дедушка – вот он. Поэтому сгребли кое-как глупые дети остатки своих мужеств в три небольшие аккуратные кучки и приступили к прополке.

Но ведь что главное в любой работе? Конечно же, следить за тем, чтобы другие не отлынивали. Тут нужен глаз да глаз! И на этом важном деле Яшка, Лёвка и Алинка в конце концов и сосредоточились. Яшка взял под наблюдение работу Алинки и Лёвки, Алинка занялась тем же самым в отношении Лёвки и Яшки, ну а Лёвка, соответственно, больше всего озаботился успехами Яшки и Алинки. В результате дело у них буквально закипело. В смысле контроля и учёта. Вырвет каждый травинку и сразу бежит смотреть, не перетрудился ли на фоне других. Так забегались – аж пот в три ручья льёт. Один ручей – с одного, второй – с другого, третий – с третьего. То есть, такие молодцы: не просто полют, а ещё и поливают.

Потом Алинка побежала за перчатками, Яшка – попить, а Лёвка – разыскивать их обоих. Затем поменялись местами. После наоборот. И ещё раз наоборот. Отчего дедушка уже совсем запутался, кто куда отлучился и что там делает. Наконец, всех троих со словами: Что они у тебя всё бегают, обед готовить мешают! – привела обратно бабушка. А там и впрямь время обеда подоспело. А после обеда – какая работа?

– Ой, дедушка! – заныли глупые дети. – Мы так устали. Прям еле ноги волочим.

– Лучший отдых, – начал было дедушка, – это перемена занятий! Копаешь, например, в одном месте – устал – иди копай в другое. – Но потом посмотрел-посмотрел на приунывшую троицу, вздохнул и махнул рукой: Ну что с вами, печенегами, поделаешь! Ладно, отдыхайте, набирайтесь сил. Я как-нибудь сам дополю.

И глупые дети принялись вовсю отдыхать и набираться сил. Ну то есть взяли мячик, пошли на поле и до темноты играли в футбол.

Испытание

Прослушали как-то (в исполнении бабушки) глупые дети сказку Г.Х.Андерсена «Принцесса на горошине» и решили поставить описанный в ней эксперимент на себе. Чтобы выяснить всё-таки раз и навсегда, кто из них Особа королевских кровей, а кто так себе – всего лишь какой-нибудь завалященький герцог или и вовсе вшивый маркиз. Только поняли они эту сказку (повторяю, в бабушкином исполнении) шиворот-навыворот. Отчего и сделали все наоборот. Натащили в свои постели всяких разных камней, деревяшек и железяк, застелили получившиеся ложа лепестками белых роз в виде обычных простыней, да и разлеглись поверх как индийские йоги. Лежат-полёживают, ждут, кто первый орать начнёт. Ну и, естественно, при этом ещё и выделываются.

– Ой, – уверяет Алинка, – я ну прямо вот ничегошеньки не чувствую. Ни гвоздя, что в правую ногу впился, ни кирпича под лопаткой.

– А я вообще, – повышает ставки Лёвка, – сроду на таком мягком не лежал. Особенно на этой кочерге под копчиком.

И Яшка тоже не отстаёт: Да чё там, говорит, ваши копчики да лопатки. У меня вон в попке уже пять заноз торчит, а я всё равно их не замечаю.

– А ты поёрзай, поёрзай, – подзуживает Лёвка. – Чтобы они ещё незаметней были.

– Сам ворочайся, если невтерпёж, – не повёлся на провокационные братские советы Яшка. – А мне и так еле-еле хорошо.

– Эй, вы чего расшумелись? – опять подаёт голос Алинка. – Я уже засыпать начала, а вы меня разбудили.

– А это мы во сне разговариваем, – не растерялся Лёвка. – Так-то мы давно уже спим. Хр-хр…

– Угу, – подтверждает Яшка. – Такой сон интересный! Про войнушку!.. Ой, опять стрельнуло!

И так валяются они час, другой, корчатся, покряхтывают про себя, но терпят и врут, как сто Мюнхгаузенов. И, безусловно, погибли бы их молодые организмы во цвете лет от такого глупого упрямства, да, слава богу, в дело вмешался умный дедушка. Ходил он, ходил всё это время по всему дому, что-то разыскивая, чертыхался, чертыхался, да напоследок заглянул, наконец, и к детям.

– Эй, говорит, шибзики-лобзики, вы что это тут – тихий час себе устроили? Инструменты мои случайно не видели? И доски с кирпичами кто-то упёр… Та-ак, а это не гвоздодёр ли из-под Левонтия торчит? А вот и доски нашлись! Ты что, Якобинец, на матрасе решил сэкономить? А ну-ка, графья, вставайте-ка оба. Что-то мне кажется, ждут вас сегодня великие дела по уборке территории. А я уж вас за уши попридержу, чтобы ненароком от усталости не попадали.

Ну а Алинка – глупа-глупа, а тут сразу же сообразила, что к чему и почём, задом-задом уползла к двери, скатилась кубарем по лестнице и дёру на улицу.

Вот так и порушил дедушка на корню почти уже свершившуюся было реставрацию монархии в стране. Так и не удалось глупым детям выяснить, кто из них подлинный претендент на престол, а кто лишь наглый самозванец.

SOS!

Бабушка знала, что у Яшки в одно ухо влетает, а в другое вылетает, и поэтому всегда садилась около него с подветренной стороны. Чтобы это вылетающее ловить и обратно запихивать. И так довольно продолжительное время всё ловила и запихивала, ловила и запихивала, но потом вдруг стала помаленьку замечать, что что-то у этого пролетария между ушами непонятное происходит. В правое ухо влетает одно, а из левого сплошь и рядом вылетает совсем другое. И наоборот.

Скажут, например, Яшке по левому борту: Яков Лексеич, извольте, пожалуйста, заправить за собой постель. А с правого борта доносится: Ага! Вот так всё и начинается. Сначала постель, потом зубы чистить заставят, а там и вообще на шею сядут – посуду прикажут мыть. Шиш вам всем! Свободу маленьким детям!

Или говорят ему – для эксперимента уже в правое ухо: Яшенька, голубчик, а не соблаговолит ли твоё сиятельство собрать разбросанные тобой же ещё на прошлой неделе по всему участку самокаты, велосипеды, сапоги, куртки, кружки, ложки и прочие предметы спортивного, культурно- и некультурно-развлекательного, а также бытового предназначения согласно прилагаемому к данному прошению списку? А из левого уха выстреливает: Ура! Велосипед нашёлся! Ну, Люська, котяра чёртов, теперь ты от меня так просто не удерёшь! И Бобика заодно задавлю!

Ну и как прикажете такое обратно запихивать? Такое и перехватывать-то, пока оно не на излёте, – сплошной риск для жизни.

И что самое поразительное, когда этому сопливому чуду природы, наоборот, грубо кричали что-нибудь вроде: «Яшка-дурашка, пошли играть в футбол!» или там «Эй, обжора, мороженку будешь лопать?» – то никаких искажений поступившей информации почему-то не происходило. А если и происходило, то только в сторону усиления положительного сигнала. То есть в виде реакций типа: А чё только одну-то? Я и две мороженки съесть могу.

Поделилась бабушка этими тревожными научными наблюдениями с дедушкой.

– Будь спок, всё будет ОК, – заверил тот. – Есть у меня, бабульник-багульник, на этот случай испытанные народные средства.

И тут же взялся за дело. Для начала просто прочистил Яшке уши шампуром. Не помогло. Тогда постучал по голове молотком – а вдруг там внутри какое-нибудь соскочившее колёсико на место встанет? Опять никакого эффекта. И даже коронный номер – попытка бабахнуть над яшкиным ухом из специально ради того позаимствованного у соседа ружья ничего не дала. По-прежнему из другого его лопуха вместо ожидаемых порохового дыма и обгорелого пыжа выскочило только: «Ну, дед, ты уж совсем достал!». И полкило мозгов.

Так и отступил дедушка на исходные позиции, виновато шмыгая носом.

И тогда бабушка, долго не мудрствуя, просто взяла, засобачила Яшке в оба уха по затычке и стала выстукивать ему все необходимые сообщения по лбу азбукой Морзе.

Депрессия

Напали как-то на умного дедушку ни с того, ни с сего слева – хандра, справа – депрессуха. Забился он в саду под лавочку и давай горевать:

– Вот всегда так: придёшь в туалет – бумаги нет, пойдёшь за бумагой – в туалет расхочется. Посадишь свёклу, вырастет крапива, а посадишь крапиву – так никаких сюрпризов! Жил-был у бабушки серенький козлик – и того слопали.

– Кончай бухтеть, старый козёл, – отзывается сверху бабушка. – Кто тебя слопал? Всё ж при тебе – и ножки, и рожки.

Но глупые дети пожалели страдальца. Ну, хочешь, говорят, дедушка, мы в тебя камушками кидаться не будем?

– Ещё как хочу! – сразу оживился дедушка. – И еловыми шишками тоже не надо.

И отложили дети камушки и еловые шишки на потом, а стали кидаться в дедушку просто картофельными очистками.

А бабушка всё чистит и чистит картошку, да приговаривает:

– Вот видишь, какие у тебя добрые внуки! И, вообще, дети – это наша радость!

– Ну, ещё бы! – обречённо вздохнув, согласился дедушка. – Лучше них только моровая язва и бубонная чума.

Оса

Глупые дети очень боялись ос, пчёл и шмелей. Как заслышат, что кто-то рядом жужжит, так сразу в крик: Оса! Оса! И несутся, сломя головы, к бабушке под юбку.

А бабушка и сама при одном только слове «оса», то есть даже ещё до всякого жужжания, сразу впадала в ступор. Потому как не могла решить, где ей прятаться – на чердаке или в погребе? Подёргается, подёргается туда-сюда, да и застынет на месте, как памятник Ленину в октябре. А осе-то лишь того и надо! Тут-то она в поднявшейся суматохе и замечала единственно неподвижный предмет, обрадовывалась: мол, наконец-то нашлось спокойное место для отдыха! и – вжи-ик! – слёту примакушивалась бабушке прямо на макушку.

И тогда, конечно, бабушка в свою очередь начинала дико орать: Ракаул!Каруал! и стремглав бежала к дедушке, рассчитывая, что пока он разберётся из её воплей, в чём дело, будет уже поздно.

Но дедушка-то тоже не дурак и давно понял, что если бабушка вопит: Каруал! Ракаул!, то нефиг долго раздумывать, а надо сразу драпать, сверкая пятками, куда подальше. И в результате оба они принимались метаться по всему участку, спотыкаясь то об Яшку, то об Лёвку, и то и дело перепрыгивая через глупышку Алинку, выскакивающую как чёртик из табакерки отовсюду, куда ни наступи нога человека. И вся эта кутерьма продолжалась до тех самых пор, пока обалдевшая оса, устав цепляться на крутых поворотах истории за бабушкины волосы, не соображала, наконец, что тут ей не турецкий курорт, а совсем даже наоборот. Ну, то есть покуда она, покрутив напоследок у виска лапкой, не срывалась по касательной с бабушкиного темечка, улетая к чёртовой матери отсюда за тридевять земель в глушь, в Саратов.

Впрочем, даже и после этого бабушка с дедушкой, набрав инерцию, ещё долго бегали, вывалив языки, то ли друг от друга, то ли друг за другом кругами да зигзагами. И так бы и носились, наверное, до зимы, если бы у дедушки к тридцать пятому километру забега не кончался гарантированный производителем пружинный завод, а бабушка посреди очередного трёхметрового прыжка внезапно не вспоминала, что у неё в комнате под подушкой с утра заначен жареный подлещик и не забывала по этой причине тут же и про осу, и про дедушку, и даже про кабачки с тыквами.

Убийство

Ещё на ту же тему. Залетела раз на кухню оса. Летает из угла в угол, выход найти не может. Бабушка, естественно, в панике:

– Убей, убей её! – кричит. И сама бегает из угла в угол, тоже выход ищет.

– Да зачем же я буду её убивать? – резонно спрашивает дедушка. – Она же мне ничего плохого не сделала.

– Так мне сейчас сделает! – продолжает паниковать бабушка. – Убей, тебе говорю!

– Жалко! – упорствует дедушка. – Всё-таки живая тварь. Мёдом нас кормит.

– Каким-таким мёдом? Это же не пчела! – ещё пуще взвивается бабушка. – А вот я, если ты сейчас же её не прикончишь, точно обедом тебя сегодня кормить не буду!

Ну, раз в ход пошли такие весомые аргументы, делать нечего. Взял дедушка газету, свернул её в трубочку, да и прихлопнул бедное насекомое.

И с тех пор бабушка ласково зовёт его: Убивец мой.

Вопрос

Случилось и так, что однажды вечером, после пятичасового коллективного мозгового штурма с невосполнимыми потерями в рядах штурмующих, докумекали-таки глупые дети задать умному дедушке пару вопросов в лоб и один, контрольный, в затылок. Поначалу, конечно, для разогрева всё ходили вокруг да около испытанными традиционными тропами типа: Дедушка, дедушка, а почему у тебя такие большие ушки да куда ты спрятал свои пластмассовые зубки: мы тоже хотим их поносить? На что дедушка только лениво отмахивался – теми же ушами – да негромко поскрипывал дёснами. Но потом дошло, наконец, и до главного. Набрались глупые дети ещё чуть-чуть беспримерной наглости да и спрашивают:

– Слушай, дедушка, а почему это ты всю дорогу называешь себя умным, а нас глупыми?

– А как же иначе? – поразился дедушка. – Вы ведь лопухи полные, а я всё знаю.

– Прям всё-всё-всё-всё-всё? – не поверил знающий всего лишь «всё-всё» и полагающий, что сверх того знаний не бывает, хитрован Яшка.

– То есть абсолютно! – подтвердил дедушка. – Если ты, конечно, когда-нибудь слыхал такое слово.

– Так ты что, Бог, что ли? – перепугался на всякий случай Лёвка.

– Ну почему сразу Бог. Полубог.

– А ты, дедушка, часом не хвастаешь? – продолжили демонстрировать свою болезненную подозрительность дети.

– Неа, – отвечает дедушка. – Я скромный полубог.

– Но тогда.., – подбросила в общую кучку свою подлянку Алинка. – Тогда ты должен знать, что я сейчас про тебя подумала! – И скорей-скорей юркнула от греха подальше за бабушку.

– А вот фик тебе! – и тут отбоярился дедушка. – То, что на уме у идиота, не знают даже санитары.

– А… Э-э… Ы-ы… – попытались было ещё что-то вякнуть глупые дети, но что они хотели сказать этими своими буквами, так и осталось тайной. Известной, конечно, умному дедушке, но он разве скажет.

Учёба

В другой раз взбрело под настроение в голову умному дедушке поделиться с глупыми детьми своим богатым жизненным опытом. Не пропадать же добру понапрасну, раз самому без надобности. Рассадил он всю троицу в саду на скамейке по ранжиру и принялся учить уму-разуму.

– Вот что, к примеру, – спрашивает, – главное при ловле майских жуков?

И забраковав, не выслушивая, уже готовые было к поступлению жалкие предложения: «Выше прыгать», «Быстрее бегать» и «Притвориться листиком», сам же и ответил:

– Главное – не схватить ненароком вместо жука шмеля. Ну, а если уж всё-таки схватил, так не жадничать, крича «моё, моё!», а тут же подарить пойманную проблему коту Люське: пусть лучше он пытается договориться с ней по-хорошему.

– Э-э, прошу прощения, что прерываю в самом интересном месте, – деликатно мяукнул из-под лавки наивный горожанин кот Люська, – но хочется всё-таки узнать, а шмель – это вкуснее сосиски?

– Несравненно! – заверил его дедушка. – Раз попробуешь, век помнить будешь!

И продолжил семинар:

– Или возьмём другую ситуацию. Сидите вы, допустим, как сейчас, под яблоней и захотелось вам вдруг яблочка пожевать, а вставную челюсть вы на кухне в чай обронили да и забыли.

– Да ладно тебе, дедуль, какая ещё челюсть! – отмахнулась Алинка. – Мы то здесь при чём? Яшку вон вчера даже проволокой к стулу привязали, чтобы он уроки делал, так он эту проволоку зубами перегрыз и всё равно удрал.

– Раз перегрыз, два перегрыз, на третий как раз зубов и не останется, – и тут поделился всё тем же богатым личным опытом дедушка. – Вот и надо заранее подготовиться. Так что повторяю условия задачи: яблоня – вот она, яблок хочется, а челюсть тю-тю. Ваши действия?

– Может, Лёвку на кухню послать, чтоб зубы принёс? – предложил свой вариант Яшка.

– Ага, щас, понёсся прыжками! А мороженку из холодильника тебе попутно не прихватить? – мгновенно ощетинился всем, что у него нашлось, Лёвка. И тут же отмстил неразумному брату-хазару самым кровавым образом: Надо Яшку заставить яблоки для всех погрызть! Вместо проволоки.

Алинка же разбежалась было в поисках ответа пошарить по потолку глазками, да просекла с третьей попытки, что на улице потолков не бывает и по такой причине просто по-женски скромно потупилась и сказала: Я сдаюсь.

Ну, а кот Люська, самозабвенно занятый в этот момент самовылизыванием и только-только дотянувшийся языком до самого нужного места, на сей раз промолчал: яблоки его мало интересовали.

– Ответы неверные, – выставил всем общую оценку дедушка.

– А что опять неверные-то? – загалдели глупые дети. – А ты бы сам-то что сделал?

– Я? Да облизнулся бы и сидел себе дальше в тенёчке. Мало ли чего кому захочется. Какие в мае яблоки? Цвет вон ещё не сошёл.

И тут вдруг откуда-то из окружающего пространства раздался голос бабушки (хотя команды «Голос!» вроде бы никто не подавал):

– И не надоело детям баки забивать?

А пару секунд спустя – уже совсем из другого места – эхом донеслось:

– Рассказал бы, что ли, лучше им сказку какую-нибудь.

– Вот те на, блины-оладьи! – икнув от неожиданности, наполовину возмутился, наполовину обиделся дедушка. – А чем я, спрашивается, здесь всё это время занимаюсь?!

Ужас

Не обошлось, увы, и без фильма ужасов. Однажды глубокой ночью, перевернувшись с боку на бок и потихоньку снова погружаясь в очередной безмятежный сон, умный дедушка вдруг почувствовал, как у него под подушкой что-то зашевелилось и – поползло! Здоровенное такое и явно живое. Сна, само собой, сразу как не бывало! Ни в одном дико вытаращенном глазу.

Первой ворвалась в голову мысль: Удав!

Второй пришла: Боа-констриктор!!

Третьей: АНАКОНДА!!!

Ну, а четвёртой мысли уже никто дожидаться не стал, так как наступило время решительных практических действий.

Подпрыгнул дедушка до потолка (чему немало поспособствовал фирменный пружинный матрас), спланировал оттуда на письменный стол, схватил первое, что попалось под руку (позднее выяснилось – настольную лампу) и приготовился отдать свою жизнь как можно дороже. Ну, по крайней мере, не дешевле, чем за пару тыщ баксов (хотя торг, конечно, всегда уместен).

Мгновенье спустя в темноте раздался сочный зевок и сонный бабушкин голос спросил: Что случилось?

– Змея! – тонко пискнул дедушка, с трудом развязав свои завязанные тугим узлом голосовые связки.

– Где?! – сразу резко заинтересовалась бабушка.

– В постели! Под подушкой.

В следующую секунду бабушка уже сидела верхом на дедушке, за компанию захватив с собой простыню, пододеяльник и почему-то прикроватный коврик и оконную занавеску. Отчего в другой обстановке дедушка, разумеется, обязательно поинтересовался бы, зачем ей это всё вдруг понадобилось, но сейчас было не до расспросов. Ибо оба они затаились, навострив уши и стараясь не дышать. Что особенно удачно получалось у дедушки. Благодаря дружеской помощи бабушки, полностью пережавшей ему диафрагму.

Напряжённое вслушивание в темноту быстро дало свои результаты. Вокруг обнаружилась масса подозрительных шорохов, явно переходящих в шуршание и в клацанье чьих-то ядовитых зубов.

– Кажется, к нам ползёт, – испуганно шепнул дедушка, улучив момент случайного ослабления бабушкиного боевого захвата. И лучше бы он этого не шептал!

Потому как от такого известия бабушка, естественно, тут же полезла по нему вверх, стараясь забраться как можно выше, да поскользнулась коленкой на лысине и, наоборот, грохнулась с этой верхотуры обратно вниз. Попутно опять-таки прихватив с собой настенный календарь, пару картин и висячее зеркало. Причём, грохнулась она с ними уже не просто на стол, а с него дальше и на стул, а со стула – вообще на пол, там отчаянно взвизгнула, будто наступила на что-то извивающееся, подпрыгнула ещё пуще дедушки (даже и без всякого пружинного матраса), метнулась в паренье вправо-влево, запутывая возможных преследователей, побилась – бамс! бамс! бамс! – для разгона об стенки и, наконец, ткнувшись на выходе в открывающуюся вовнутрь дверь, с налёта открыла её наружу и унеслась вместе с ней вниз по лестнице.

Тут на грохот прибежали один за другим и глупые дети, хотя обычно их и из пушки не разбудишь. Столпились в дверном проёме – ничего не понимают. Куда это, спрашивают, бабушка дверь понесла? Вы что, ремонт ночью затеяли?

– Берегись! – кричит им со стола дедушка. – Здесь где-то дракон ползает!

После чего, конечно, Алинку как ветром сдуло (ну вот просто мгновенно она исчезла, растворившись в воздухе), Яшка, ясно, привычно брякнулся на пол и сложил лапки (только с перепугу уже не крестиком, а ноликом), а Лёвка одним прыжком через всю комнату запрыгнул прямо к дедушке на стол (не зря всё-таки его записали в спортивную секцию!), и там они оба застыли в виде известной скульптурной группы «Лаокоон и его внук, ждущие у моря погоды».

Но, к счастью, к этому времени уже начало помаленьку светать. И стало, наконец, возможно хоть что-то вокруг разглядеть. Так что присмотрелись дедушка с Лёвкой в четыре глаза и всем своим кожным зрением к комнате – вроде ничего опасного не видно. Никто нигде не шевелится, сворачиваясь кольцами. Слезли тогда они осторожненько со стола, сбегали, взяли в коридоре швабру и принялись, так сказать, за генеральную уборку помещения. Потыкали шваброй по углам. Безрезультатно. Пошарили под кроватью. Опять пусто-пусто. Перевернули напоследок и обе подушки. И также ничего не обнаружили. Кроме пяти конфетных фантиков, огрызка яблока и костей от подлещика.

– Куда ж она подевалась, змеюка? – озадачился дедушка. – Уползла, что ли? Вроде ж некуда?

Но, тем не менее, обоим всё-таки стало как-то поспокойнее. А тут и Яшка вышел из анабиоза, и даже Алинка тоже постепенно сконденсировалась, по капельке вылезая из своего гиперпространства. Спустились они все вниз на кухню, достали из холодильника бабушку, которая уже успела в нём немножко поостыть от пережитых треволнений, сели на лавку и принялись гадать, что же это такое было? Гадали, гадали – весь остаток ночи убили на решение загадки. Да так ничего и не надумали.

И только на следующий вечер, наблюдая за тем, как бабушка укладывается спать, умный дедушка допетрил, наконец, что произошло накануне. Всему виной оказалась дурная бабушкина привычка располагаться в кровати так, будто в ней, кроме неё, никого больше нет, то есть ложиться, как ей вздумается-захочется. То поперёк койки, то по диагонали, то, вообще, зигзагом или звёздочкой. Отчего на долю дедушки всегда оставалась только малюсенькая штрафная площадка в правом верхнем углу. Где он обычно и спал, свернувшись калачиком и зажав голову коленками. Описанной же ночью, совсем уж распоясавшись, бабушка, к тому же, ещё и руку просунула ему под подушку. И там ей шевелила, ворочаясь во сне.

Но об этом своём открытии дедушка, понятно, уже никому не сказал. Рука-то она, конечно, чья надо рука, но могут ведь невзначай и ногой сгоряча в глаз заехать.

Вместо эпилога. Гости

Вот так и мучились: умный дедушка – с глупыми детьми со вторника по четверг, а голодная бабушка – с умным дедушкой с четверга на пятницу. Мучились, мучились, совсем уже надумали было в Африку слинять, с крокодилами в салочки поиграть, как вдруг нагрянули к ним на выходные в гости две сестрички, девочки-припевочки Златка и Кирюшка да младшенький алинкин братец, начинающий терминатор и по совместительству боевая машина пехоты Янек по кличке «Не тронь мою соску, а то заору». И туут:

Каак повытаскивали они изо всех щелей и ящиков гору старых игрушек!

Каак поразмазывали их толстым ровным слоем по всему дому и половине участка!

Каак пообрывали все бабушкины цветочки да понаделали из них веночков мухам на могилки!

Каак перекопали своими совочками все грядки в поисках вредителей, которым после этого, собственно, уже и вредить-то стало нечему!

Каак позатоптали на огороде всю клубнику, гоняясь по ней за окончательно сломавшимся на свежем воздухе и потому полностью неуправляемым терминатором Янеком!

Каак попонадкусывали всё, что нашли в холодильнике и до чего смогли дотянуться их длинные зубки!

Каак порасхватали да порастащили по разным уголкам все пружинки, болтики и прочие запчасти, которые дедушка приготовил для ремонта электронасоса!

Ну, и ещё сорок четыре самых разных «каак», двадцать восемь «Ой-ё-ёй!» и пятнадцать «Господи, пронеси!»

– Клац, клац! – щёлкнула спустя полчаса зубами голодная бабушка. А пирога-то и нет! И от курицы остались одни только голые косточки, которые даже коту Люське предложить стыдно.

– Вау-вуаауу! – взвыл умный дедушка. – Вот теперь-то мне ясно, почему ураганы и прочие стихийные бедствия называют девчачьими именами.

И, глядя на весь этот разгул страстей и творческих свершений с верхней ветки яблони, на которую их загнал в конце своего смертоносного пути (то есть пока не заснул, ткнувшись носом в остатки клумбы) начинающий терминатор Янек, поняли они, наконец, как им повезло на самом-то деле в жизни с глупыми Лёвкой и Яшкой да глупышкой Алинкой. Ибо всё познаётся в сравнении, и сравнивать всегда есть с кем. Тем более, что остались у бабушки с дедушкой про запас ещё и Камилка с Димкой, Анька и Машка, не говоря уже о более взрослых внуках и внучках и всехних ихних родителях.

Постскриптум

Ну, и в завершение пара слов о паре тараканов, о которых упоминалось в самом начале. Чтобы они не подумали, что о них забыли. И не надейтесь! Помним-помним. И заранее скорбим. И, вообще, никто не позабыт-позаброшен. И ничто не позабыто, кроме быта. Но не обо всём же непременно надо говорить. И без того у каждого своих тараканов в голове хватает. Нафига нужны ещё и чужие?

ЕЩЁ ПРО ТОГО ЖЕ ДЕДУШКУ, ТУ ЖЕ БАБУШКУ И ДРУГИХ ДЕТЕЙ

Нет, не зря говорят в народе: помянешь сгоряча чёрта, а он тут как тут. Стоило в конце прошлого повествования огласить имена некоторых других (запасных) детей, как нате вам, пожалуйста, вот и они! Собственными персонами нон грата. Легки на поминках.

Одуванчик

Сперва из Питера прилетела Анька. Выглянула из-за мамы (которую специально привезла с собой, чтобы было из-за чего выглядывать), бегло оценила обстановку. На предмет возможных угроз и неприятностей. Обстановка, естественно, показалась крайне подозрительной. Какая-то бабушка. Какой-то дедушка. Зачем-то скалят зубы. Не иначе хотят съесть. Пришлось снова спрятаться за маму и там дожидаться дальнейшего развития событий.

Однако в следующие пятнадцать минут ничего опасного так и не произошло. Травка по-прежнему зеленела, птички щебетали, бабушка с дедушкой лыбились, как вполне обычные идиотка и идиот. И осторожный ребёнок, прикрываясь всё же на всякий пожарный случай со всех шести сторон мамой, позволил, наконец, проводить себя в дом.

Там, внутри, постепенно слегка отпустило. Всё-таки игрушки кучей – они хоть кого заставят успокоиться и потерять бдительность. В результате уже вскорости бабушка получала огромное удовольствие, лёжа туго спелёнутой в одном ряду с плюшевой обезьянкой, пластмассовым Чебурашкой и кричащей «ау-ау» вместо «уа-уа» резиновой куклой. А дедушка со своей стороны был дико счастлив изображать бурно волнующееся море под плывущей по нему, подпрыгивая на копчике, радиоуправляемой лодкой (скрип дедушкиных артритных костей при этом символизировал одновременно грохот прибоя, раскаты грома и крики обалдевших от всей этой невероятной средиземноморской роскоши чаек).

И так оно всё и пошло дальше. Абсолютно без капризов окончательно освоившееся на новом месте дитя дало покормить себя обедом. Во всяком случае, бегать за ним с ложкой творога пришлось лишь от столовой до зала и обратно. Не то что за Янеком, которого в аналогичной ситуации удалось отловить только на канадской границе. И спать Анька улеглась без особых упрашиваний. Всего-то и потребовалось для этого, что подползти к ней с соответствующими мольбами на коленках, побиться с полчасика лбом об пол да поцеловать ручку.

Единственной серьёзной проблемой оказался лишь выгул выспавшегося ребёнка без поводка за пределами сада-огорода. Где как раз в эту пору вовсю зацвели полчища одуванчиков. А Анька ведь с виду и сама – вылитый одуванчик. И ведёт себя аналогично. Только дунь – и тут же: на, получи в ответ хук слева, свинг справа и завершающий прямой голеностопом в челюсть! После чего рефери на ринге уже и не надо считать «раз-два-три…десять», а можно сразу снимать шапку и идти переодеваться в чёрное. Вот и запусти её такую в одуванчики. А потом ищи в них с овчарками или сиди, дожидайся, пока эти головастики все пооблетят и она, наконец, проявится на их фоне как последний необлетевший экземпляр.

Впрочем, и данная проблема больших затруднений не вызвала. Поскольку надолго Анька в деревне не задержалась. Через пару дней подхватила под одну мышку маму, под другую плюшевую обезьянку и укатила на другую дачу. Отчего так и не успели дедушка и бабушка с ней всласть поскандалить.

Жор

Но лиха беда – начало. Свято место пусто не бывает. Напротив, с него только и, знай, успевай выпихивать то того, то другого, то третьего. Вот и на смену Аньке и всей прочей прежней гоп-компании мигом прикатили Димка с Камилкой. Первый – щекастый, добродушный и – по младости лет – неистощимо жизнерадостный. Вторая – голенастая, всюду сующая свой любопытствующий нос и – в свои восемь годков – почти с бабушку ростом. Но, главное, оба аллергики и по этой причине страшно прожорливые. Вот ни того им есть нельзя, ни другого, ни, тем более, третьего с четвёртым. Но зато уж пятое, шестое, седьмое и т.д. (вплоть по сто двадцать восьмое включительно) – только подноси. Хотя, стоп! – третье с четвёртым, пожалуй, тоже можно чуточку попробовать. Ну, и первого со вторым тогда уж за компанию положьте по капельке. Но только, чур, не ложкой и не половником, а сразу ковшом экскаватора.

Первые слова, которыми Камилка порадовала при встрече бабушку, были: Мы хочем кушать! (Камилка почему-то думала, что она – древнеримский император Камилл и поэтому всегда говорила о себе во множественном числе).

– Ага! И мы тоже! – тут же поддержал сестрёнку-апайку Димка. (Который из солидарности тоже считал себя царём, но только путался, каким именно – Лжедмитрием Первым или Лжедмитрием Вторым? Поскольку пока ещё просто не умел толком считать до двух).

– Ай, какие молодцы! – умилилась на свежачка их пожеланиям бабушка, почуяв в новоприбывших родственные души. – Ну, садитесь скорее, я вас накормлю.

Какая оплошность! Какое гипертрофированное самомнение! Она-то думала, что перед ней всего лишь какие-нибудь жалкие полтора дедушки, который отваливается от стола уже с одного бутерброда с сыром. Как же, жди! А кастрюлю супа, восемь порций каши и бидон компота выставить не слабо? Да и то, максимум, на что данных детей Поволжья после такого перекусона хватило, это доползти, шатаясь от голода, от столовой до кухни и уже там прошелестеть голосками издыхающих маленьких лебедей всё то же жалобное: Мы хочем кушать!

Тут бабушка уже, конечно, слегка встревожилась. На тот счёт, что если и дальше так пойдёт, то ей самой ничего не достанется. Но сконцентрировалась по фэйшую, пригладила утюгом вставшую дыбом причёску и опять принялась готовить. Картошку, салат, ещё что-то на третье. И снова всё – как в прорву. И так до самого вечера. Без остановки. Ну, разве что с перерывом на полдник. Пока холодильник при очередном его посещении не рявкнул: Кончай заглядывать: пусто уже! – И потом ещё полчаса трясся, возмущённо дребезжа: Ходют, ходют, всю дверцу оборвали!

А вечером Камилка позвонила домой и, рыдая, сообщила: Мама! Мамочка!! Ммамуля!!! Мы голодные! Мы едим всего двенадцать раз в день!

Что ей на это ответила мама, к сожалению, неизвестно. Но чуть позже бабушка спросила обжор: А дома вы, что, тоже постоянно есть просите?

– Ага! – дружно подтвердили дети.

– И дают?!

– Неа.

– А что же вам тогда отвечают?

– Мама говорит: отстаньте.

– А папа?

– И папа говорит: отстаньте.

– И помогает?

– Да не очень: всё равно есть хочется. Но мы ненадолго отстаём.

«Какое, оказывается, хорошее слово «Отстаньте»!» – подумал тут дедушка. Который как раз в этот момент собрался поужинать единственной доставшейся ему крошкой хлеба и изо всех сил старался не замечать устремленных на неё жалостных взоров обступивших его детей. И он даже открыл было рот, чтобы произнести это волшебное слово, и уже почти сказал начальное «О…о…о». Но дальше всё-таки не выдержал, тяжко вздохнул и дал откусить от своего ужина сперва Димке, а потом Камилке. После чего залил йодом покусанные по локоть пальцы, подтянул повыше спадающие брюки, сел в свои Жигули Кайенн и покатил в соседнюю деревню в магазин за продуктами.

Комары

На другой день Камилку покусали комары. Ну, как комары? Разве это комары? Вот городские изверги – это они. Живут в сырых подвалах. Летят на дело в восходящих потоках воздуха вентиляционными каналами. И, надо думать, с устрашающим диким воем. Мелкие, злобные, хитрые, увёртливые. Простыни прокусывают на раз. Нападают только с наступлением темноты и при выключенном свете, так что их невозможно углядеть. Да ещё и, похоже, натягивают на себя: снизу – чёрные трико, а сверху – капроновые чулки. Или, может, омоновские маски с прорезями – кто их разберёт. Их же никто никогда не видел. А как эти сволочи маневрируют при подлёте к цели назначения, заходя на посадку! Можно сколько угодно бить себя по щекам, лупить по лбу, шлёпать по ушам и шее – чёрта с два кого прихлопнешь. Просто наутро встанешь не только весь искусанный, но ещё и избитый.

Ну, а деревенские комары что? Увальни. Простофили. Творят свои злодеяния в открытую, темнотой не прикрываются. Летают низэнько-низэнько, как крокодилы. Садятся куда и как попало – лишь бы не промахнуться. Прибить их на лету или после приземления – плёвое дело. Единственное, чем сильны, так это количеством. Им и берут. В расчёте на то, что из тысяч этих тупых камикадзе хоть один, да успеет-таки в общей толчее и суматохе куснуть, насосаться и удрать с места преступления на бреющем полёте. Чтобы где-то там, на болоте, обеспечить дальнейшее продолжение рода.

Впрочем, Камилка пострадала в столкновении вовсе даже не с таким многочисленным отрядом смертников. А проморгала по неопытности атаку ничтожной эскадрильи всего из десятка боевых единиц. И лишь почувствовав их уколы, спохватилась, замахала бестолково руками и с криками «Убивают! Уже убили!» удрала поскорее в дом. Где сразу же принялась отчаянно и с наслаждением чесаться. Начиная с пяток и кончая затылком. Обеими руками. Спиной о дверной косяк. Животом о подоконник. Почти что головой об молоток. Короче, всем, обо всё и повсюду, куда только могла указанными всем и вся дотянуться.

– Прекрати чесаться, – прикрикнула было на неё бабушка. – Расчешешь до крови – хуже будет.

Но Камилка как раз в это время тёрлась ушами о локти и поэтому ничего не расслышала.

– Если у кого чешется, чешите в другом месте, – в свою очередь процитировал ей классика дедушка.

– В каком ещё другом? – и тут не поняла Камилка. – Я вся чешуся. – И классик отвалил в сторонку, весь оплёванный.

– Да перестань ты! – опять попыталась повлиять на ребёнка вразумляющим добрым тихим словом бабушка. – Давай, я, что ли, тебя йодом помажу.

– Зачем йодом? – сыронизировал дедушка. – Ты лучше её мёдом намажь.

И, представьте себе, на мёд Камилка тут же согласилась. Шутки – шутками, а помогло! Обмазала её бабушка где мёдом, где (когда мёд кончился) вареньем, и дело пошло на лад. Бросила Камилка чесаться и принялась вылизываться. Не хуже кота Люськи. И весь остаток дня только этим и занималась. Единственно прерываясь изредка лишь на то, чтобы отогнать подальше прочь тоже пытающегося на халяву лизнуть её исподтишка Димку.

Варежки

Будучи добросовестной бабушкой, бабушка считала своим долгом периодически мучить вверенных её попечению детей различными полезными занятиями. В этом сериале под руку ей подвернулась Камилка, а в качестве учебника – что-то среднее между высшей математикой и низшей физикой: «Развитие у детей навыков соображения на троих».

– Ну что, Камиллочка, позанимаемся? Это очень вкусно! – потирая ладошки, коварно подманила к себе бабушка доверчивую девочку и тут же, не отходя далеко от кассы, огорошила-оглоушила её задачей:

– Есть три пары варежек. Сколько из них на левую руку?

– Вот те на! – подумала на это внутри себя Камилка. – Как это «есть»? Разве варежки едят? Они же в зубах застревают.

А наружу выдала длинное м-м-м-м-м-м-м-м-молчание.

– Не торопись, подумай ещё, – предложила бабушка.

– Да я, вроде, и не тороплюсь, – опять подумала про себя Камилка. – До обеда ещё далеко. – А вслух сказала: Восемь.

– Что «восемь»? – не поняла бабушка.

– Цифра такая, – пояснила Камилка.

– А при чём здесь эта цифра?

– Красиво звучит. Восемь, восемь, кушать просим.

– Отстань! – уже на автомате быстренько произнесла нужное заклинание бабушка и вновь вернулась к задаче:

– Ну, давай попробуем вместе. Сколько варежек в одной паре?.. Д.., дв.., ДВ..!

– Двенадцать!

– Да с чего же двенадцать-то, господи!? Разве у тебя двенадцать рук? Сама посчитай: раз, два, три… Ой, откуда третья рука?.. А-а, это Димка опять хлебушка просит. От-стань. – И снова Камилке: Так сколько у тебя рук?

– Д-дв-две.

– Во-от. Значит, и варежек в паре тоже сколько?

– Тоже две.

– Фу-у… Ведь можешь, когда заставят. Итак, в паре две, а в трёх парах?.. Ш.., шшш.., шеэ…

– Шетыре?

– Мать моя, Мария Никитична! Да что это ещё за число такое, шетыре?

– Ну это которое в трёх парах варежек… На левую руку.

– Даа? – удивилась бабушка и надолго засмотрелась на Камилку задумчивым педагогическим взглядом. Но потом помаленьку всё-таки отошла, встряхнулась и нечеловеческим усилием воли втащила себя обратно в суровую реальность урока на сообразительность:

– Так, на чём мы остановились?.. Угум, в одной паре, значит, двенадцать, а в трёх – шетыре… Нет, это надо записать на бумаге и решать столбиком. Пишем: двенадцать разделить на шетыре, получается три. А какой там ответ в учебнике? Проверяем… Тоже три. Ну, вот, всё сошлось… Хотя как мы это решили, убей меня бог, не пойму!

Бабочки

А между тем на огороде появились бабочки. Или, может, они и прежде там были, просто их никто не замечал. Ну, порхает себе и порхает кто-то над грядками. Не комары же и не осы с пчёлами, и даже не дирижабли какие-нибудь, чтобы обращать на них внимание. Но Камилка – обратила.

– Ой, бабочки! – вдруг восторженно заорала она. – Вон. Вон. И вон ещё!

И тут же в руках у неё каким-то непостижимым образом из ничего материализовался сачок. И она понеслась скачками по грядкам в погоне за вожделенными насекомыми.

Почему, кстати, все дети так любят ловить бабочек? Что такого особенно плохого бабочки им сделали? За комарами, осами и даже пауками, небось, никто не бегает. Наоборот, улепётывают от них, обгоняя друг друга и попутные курьерские поезда. А на бабочках, что, отыгрываются, что ли, за этот свой панический драп? И они, бедные, отдуваются за всех? А каково им это, не задумывались?

Вот, представьте, сидите вы себе на цветочке, греетесь на солнышке, помахиваете крылышками – бяк-бяк-бяк-бяк, смакуете амбре. Периодически для поддержания тонуса, оттопырив мизинец, принимаете вовнутрь полезную для здоровья капельку амброзии. Тишина, покой, сплошное благолепие! И вдруг, откуда ни возьмись с дикими воплями выскакивает огромное чудище на двух лапах. Да ещё и с телеграфным столбом в клешнях с прицепленным к нему рыболовным тралом. И бросается прямо на вас. Тут у кого угодно настроение испортится. Не говоря уже о параличе задних конечностей.

Примерно то же имело место быть и в описываемом случае. С появлением на огороде обуреваемой (или одуреваемой? – уж и не знаю, как правильно) внезапно проявившимся охотничьим инстинктом Камилки в мирном сообществе бабочек поднялся страшный переполох. Так они и прыснули от неё во все стороны! Да только ли они?! Не в меньший экстаз мгновенно впала и бабушка, сходу принявшаяся истошно вопить: Ты куда!? Не бегай по грядкам! Без клубники останемся!

Но какой там! Когда человек вдруг нежданно-негаданно вляпывается обеими ногами вместо обычной коровьей лепёшки в мечту и главное дело всей своей жизни, его такими пустяками не отвлечь. А тут ещё и Димка прибежал:

– Где бабочки? Я тоже хочу бабочку! Дайте мне бабочку! – И при всей своей жизнерадостности – уже чуть ли не срывается в рыдания: в голосе дрожь, в ноздрях сопли.

Тут уж, понятно, и вовсе бой пошёл не ради славы, – ради жизни на земле. Машет Камилка сачком, как Чапай (в исполнении, между прочим, киноартиста Бабочкина) шашкой, того и гляди плечо вывихнет, гребёт бабочек пачками и складывает слоями в трёхлитровую банку. С девяти до шести с перерывом на обед набила её почти под завязку. Да ещё и Димке дала парочку капустниц. На минутку поносить. Короче, прямо какой-то варфоломеевский день для несчастных мягкокрылых устроила.

Впрочем, дедушка и на этом чёрно-сером матрасе нашёл светлую полосу. Бабочек, говорит, конечно, жаль. Но хорошо хотя бы, что это бабочки, а не бабушки. А стрельнуло бы Камилке, не дай бог, ловить бабушек? Как бы мы их тогда в банку засовывали?

Коньки

Таскаясь вслед за своим любопытствующим носом по всем закоулкам дома, Камилка нашла в чулане потерянные Яшкой ещё год назад роликовые коньки. И тут же, разумеется, напялила их себе на ноги. Напялила, поднялась, сделала шаг, другой, а ноги – блямс! – и разъехались. Одна побежала скорей на кухню – посмотреть, что там бабушка готовит на обед. А вторая, более ленивая, осталась дожидаться от неё вестей на месте. И что при таком раскладе, скажите, было делать Камилке? Куда деваться? Шлёпнулась она на пол, посидела-посидела на нём, потирая копчик, да и поползла по-пластунски за подмогой к диван-диванычу.

Но постепенно-понемногу как-то все они между собой договорились. Хоть одна нога правая, другая левая, копчик – атавизм, а голова с шеей и, вообще, не поймёшь, зачем и кому нужны, но всё ж таки ведь не чужие друг другу конечности, все свои. Вот и поладили. На том, чтобы ступать только мелкими шажками, головой сильно не трясти и, главное, с четверенек ни в коем случае не вставать. На карачках-то оно надёжнее!

И с тех пор Камилка уже из коньков не вылезала. В туалет с утра бежит – в них, на горку играть – тоже в них, ну а по дому и подавно – только на коньках и разъезжает. Бабушка с дедушкой еле успевали уворачиваться. А когда не успевали, то, понятно, сами виноваты. Нечего ушами-то хлопать на проезжей части! Тем более, с кастрюлей супа в руках. Да и ты, дедуль, чё за живот-то ухватился, когда сейчас того и гляди заедут, вдобавок, роликом в лоб?

Но особенно здоровски оказалось кататься на коньках по гороховым грядкам. Сразу проваливаешься по щиколотку, и ноги, даже если им вдруг очень сильно этого захотелось, уже просто никак разъехаться не могут. Да еще и гороховые стебли сверху за талию придерживают. Сплошное удобство и никакого риска. Катайся себе и катайся хоть с утра до вечера! Жаль только гороха бабушка с дедушкой чего-то маловато посадили. Поленились, что ли? Не учли внучкиных конькобежных талантов.

Кроме того, само собой, хотела Камилка также и в постель в коньках завалиться, но бабушка не разрешила. А то встанешь, говорит, ночью на горшок, да и будешь с ним заместо того самого фигурным катанием заниматься. А с таким-то партнёром золото на Олимпиаде вряд ли завоюешь. Так что пришлось будущей чемпионке спать в одних носках.

Но всего обиднее, конечно, то, что поплавать в коньках она так и не попробовала. А, наверно, было бы клёво! Однако вода в реке, увы, в мае ещё слишком холодная, и купаться в ней, даже надев поверх купальника офигительно тёплое зимнее пальто, всё равно нельзя.

Устами младенца

Но что это мы всё про Камилку, да про Камилку? А Димка-то что?

Димка? А что Димка? Нормальный парень! Правильный пацан. Подошёл как-то к дедушке, выбрал удобный момент, да и спрашивает:

– Дедушка, а почему ты такой умный?

И тот впервые в жизни не нашёлся, что ответить. Даже засмущался слегка: Да так, мямлит, как-то само собой получилось.

Короче, младенец-младенец, а сообразил, как конфету заработать.

Домоседка

Долго ли коротко сказка сказывается, а в деревне всё меняется быстро, как в калейдоскопе. Не успели умотать обратно в город Камилка с Димкой, как их место заняла Машка. Что можно сказать об этой девочке? Много хорошего. Ест ещё меньше дедушки. Бабочек не ловит. На коньках по дому не раскатывает. От комариных укусов не чешется. Ибо предпочитает с комарами попросту вовсе не знакомиться и запанибрата не якшаться. Ну, вот, пожалуй, и всё. Теперь о недостатках. Он один. Безвылазно сидит дома. Причём, непонятно в какой комнате. Куда ни заглянешь: её там нет. Правда, пару раз дедушка наткнулся на неё в коридоре. И даже испугался от неожиданности.

– Ой, говорит, а вы кто? По-моему, мы с вами уже где-то встречались?

Ладно, бабушка оказалась в шаговой доступности и объяснила обоим ху есть ху.

Впрочем, вру: пару раз Машуня прокатилась на велосипеде. Однако и тут, как она выезжала и как приезжала обратно, никто так и не видел. Просто откуда-то с дороги бабушке вдруг приходили эсэмэски: Не бойтесь, я катаюсь. Возможно, когда-нибудь вернусь. (Хотя бабушка с дедушкой именно этого-то как раз и боялись!).

Но однажды так и не вернулась. Или, точнее, вернулась, но не на велосипеде, а под ним. Где-то в пяти километрах от всё той же канадской границы (и чего их всех так на неё тянет?) неожиданно спустила шина.

С тех пор и на велосипеде Машка стала кататься внутри дома, в какой-то из комнат. Так что дедушка, сталкиваясь с ней изредка на лестнице, вежливо раскланивался, помогал ей подкачать шины и потом говорил бабушке:

– А я-то думал, кто это там наверху катается? Думал, Машка. А это, оказывается, Машка.

Трудный выбор

Кстати, в эту первую в новый сезон ссылку на поселение в деревню бедную Машу спровадили для зачина, выражаясь словами спроворивших это гнусное дело руководящих товарищей, «всего лишь на недельку». Но такая уж выпала Машутке горькая доля, что всю эту неделищу она оказалась у бабушки с дедушкой, увы, единственной гостьей. Отчего к концу указанного испытательно-исправительного срока от скуки буквально лезла на стену. Вот как только увидит какую-нибудь более-менее подходящую стенку, так сразу и лезет. Прямо не девочка, а всамделишный человек-паучиха, гроза мух и комаров. С утра до вечера дедушка лишь тем и занимался, что сдёргивал её вниз то за ту, то за другую бешено лягающуюся ногу и оттаскивал от греха подальше в сторонку. Но стоило ему, завершив это хлопотное дело, хоть на минутку отвернуться, как она, шмыг, и снова там, на самой верхотуре. И сидит себе под стрехой, зевая от скуки так, что все окрестные скворцы, забыв о собственных птенцах, поневоле скармливали ей основную массу приносимых ими отовсюду личинок и червяков.

Правда, кое-какие отдельные глоточки свежего воздуха развлечений перепадали Машке иногда и в данной затхлой и разреженной атмосфере. То дедушка сядет на какую-нибудь из удачно разбросанных бабушкой по всем диванам кнопок и потом бегает из комнаты в комнату, выкрикивая в адрес виновницы неожиданного торжества разные до того не известные Машуне интересные слова. То сама она от нечего делать сварганит коту Люське такой роскошный макияж, что от него шарахаются и над ним ржут все встречные лошади. Ништяк повеселилась Машутка также и тогда, когда дедушка, пытаясь стащить её с особенно высокой стены, грохнулся с приставной лестницы прямо на копавшуюся в клумбе бабушку, и им впервые за сорок лет знакомства удалось, наконец, всласть поговорить по душам.

Но по большому гамбургерскому счёту всё это, понятно, было совсем не то. Настроения хватало максимум на полчаса. Поэтому в конце концов надумала Машка поискать себе и настоящие приключения на одно место. Причём, на какое именно место их искать, она решила сразу и безоговорочно: на то, что помягче. А вот с самими приключениями вышла заминка. Слишком обширным оказался возможный список. Ну просто глаза разом разбежались в разные стороны и так целый день и бегали где-то каждый сам по себе.

Первым делом, естественно, дала о себе знать давно лелеемая мечта – обернуться в белую простынь, прокрасться в полночь на кладбище и с душераздирающим хохотом слоняться там с могилы на могилу, пугая покойников. Смущало лишь одно: а вдруг покойники окажутся недостаточно пугливыми и всё выйдет с точностью до наоборот?

Второй в забеге пришла мысль заделаться пираткой: поднять чёрный флаг, принять на грудь бочонок рома и с дикой песней «Ой, вы, ночи, пиратские ночи, – только море да небо вокруг!» бороздить просторы мирового океана. Здесь, конечно, слегка проблемным выглядело уже то, что с просторами океана в окружающей округе было явно туговато. Но кого из пьяных пиратов это когда-либо останавливало? Без просторов-то оно даже и лучше: есть шанс, что не утонешь. Иду в пираты! – решила Машка.

И пошла бы, да тормознуло параллельно пробудившееся желание податься по совместительству ещё и в сухопутные разбойники. И грабить проезжающие мимо кареты. «Скорой помощи». Их, правда, в здешних краях тоже никогда не видывали, но почему бы не вызвать хоть одну ради такого случая? Тут важно лишь с симптомами не ошибиться, чтобы на вызов взамен терапевтов невзначай не приехали психиатры.

Следом на горизонте нарисовался проект: снарядить по-быстрому пару-тройку каравелл и сплавать на выходные, закрыть Америку. А то открыть-то её Колумб открыл, а обратно за собой дверь притворить не удосужился. Непорядок! Кот Люська – пусть и с третьего пинка – и то так не делает.

Потом ни с того ни с сего стал почему-то напрашиваться на повторение тринадцатый подвиг Геракла. Что это конкретно за подвиг Машка, разумеется, не знала, но спросив себя на его счёт: Можешь повторить? – решительно ответила: Да запросто! Хоть семь раз подряд!

Затем шевельнулось подозрение, что без её пригляда не всё ладно и открытом космосе. Настоятельно необходимым показалось слетать, проверить общее состояние, подправить кое-какие орбиты, заткнуть тряпками, чтобы не так дуло, наиболее дырявые чёрные дыры, ну и, конечно, раз и навсегда поставить, наконец, на место всех этих зарвавшихся зловредных пришельцев-инопланетян с щупальцами и без. Надавать им, так сказать, как следует по щупальцам, чтобы впредь щупать неповадно было!

Заодно загорелась душа попутно приструнить и парочку-другую добрых фей из какого ни то занюханного Средиземья или Междуморья. А то добрые-то они, добрые, а мороженого и колы, не говоря уже о смартфоне на день рождения, у них чёрта с два допросишься!

Ну, и на сладкое (раз уж речь ожидаемо зашла и о нём), захотелось также Машенции смотаться, пока каникулы, в какой-нибудь заповедник Юрского периода, где разгуливают ещё без опаски всяческие тираннозавры, деспотозавры, сатрапозавры и прочие звероящеры, выбрать в их толпе самого зубастого, выворотить ему обе челюсти и заделать себе из них потрясное ожерелье. Пускай другие девчонки обзавидуются!

Короче, вариантов настоящих приключений на одно место набралось столько, что любой порядочной (и даже беспорядочной) девочке и за месяц не осилить. Пришлось выбирать только самое-самое. Но пока Машенька раздумывала, в какую из перечисленных неприятностей ей лучше вляпаться, её игровое время вдруг, упс, и вышло. Флажок упал. В смысле: наступило воскресенье, прикатили всё те же вышеупомянутые руководящие товарищи и уволокли отчаянно упирающуюся дочку обратно в город.

Возвращение джедая

Спустя пару недель бесплодных поисков лучшей жизни на стороне, в деревню воротилась блудная внучка Анька. С той дачи на эту. Ибо та, хотя и тоже хороша, но с этой – никакого сравнения! Здесь всё-таки отель совсем другого класса. Звёздочек намного больше. Во-первых, горшок удобнее. Во-вторых, бежать к нему ближе. В-третьих, хочется на него гораздо чаще. Ну и, конечно, главное: потрясающий вид на море. На эту непокорную, гордую стихию! В форме непрестанно призывно бьющегося о берег копчиком дедушки.

Поэтому первым делом по приезде Анька, естественно, ткнула дедушку пальцем в живот. Проверяя, насколько уже прогрелась вода и можно ли купаться. Но вода оказалась ещё холодноватой, да и море что-то нынче выдалось неспокойное. Его всего лишь пальцем в живот, а оно в ответ – ладонью по затылку. Штормит, однако.

Зато обслуживающий персонал отеля не подкачал! Несмотря на положенное ему по штату туго спелёнутое состояние, и покормил, и напоил, и сплясал джигу-джигу. И даже как-то умудрился поиграть с ребёнком в салочки и прятки. Причём, – ай, как смешно! – постоянно в качестве водящего. И поймать-то этот персонал Аньку никак не мог, хотя та постоянно бегала у него между ног. И спрятаться от него было парой пустяков: залезешь себе за маму, и можно сколько угодно кричать оттуда «ку-ку!» и подглядывать левым глазом – всё равно никто так и не замечает. А только рыщут все кругом да друг с другом перекрикиваются: «Где Анька?», «Где Анька?», «Ты Аньку не видел?», «Анька, ты где?».

А потом наигравшийся до икоты ребёнок повел всех-всех-всех собирать клубнику. Ох, и трудное это оказалось дело! Тем более, что на долю бедной Аньки досталось самое тяжёлое – всю дорогу держать открытым рот, чтобы остальным было куда складывать урожай ягод.

Между делом, вдруг выяснилось и то, что её легко купить. Так как она всё принимает за чистую монету. Даже металлические рубли. Покажешь ей, например, обычный фокус с отрыванием и возвращением на место большого пальца, и она тут же требует повторить то же самое с головой. Да ещё и топор из дровяника на подмогу тащит. И, вообще, смотрит на тебя постоянно таким доверчивым взглядом, что просто никак невозможно удержаться – сразу обмануть хочется.

А уж когда вздумалось после обеда дедушке (назвать его умным тут как-то язык не поворачивается) завести свою ужасную ревучую газонокосилку всего в каких-то полутора километрах от Аньки…

Впрочем, дальнейшее развитие событий лучше смоделируйте сами, так как у меня для их описания просто не хватает изобразительных средств.

Скажу лишь, что на следующее утро за завтраком Анька, подняв голову от тарелки с черешней, вдруг строго погрозила дедушке пальцем и что-то шепнула.

– Что-что? – не расслышал адресат.

– Пш-пш-пш-пш, – опять прошептала Анька.

– Да говори ты громче – ничего не понимаю! – ещё раз ничего не понял дедушка.

И по новой насладился великолепно исполненным чуть слышным шипением.

И так бы и общались они друг с другом, наверное, до обеда, если бы дедушка не сообразил, наконец, на очередном «пш-пш-пш» нагнуться и припасть своим ухом прямо к анькиным губам и не уловил им неуловимый шелест: Тихо!

Видимо, опять вспомнила газонокосилку.

Но ведь каков ребёнок! Сам выдвигает требования, сам вводит нормы общежития и сам же их исполняет!

Хищник против Чужой

В середине июня с очередным плановым инспекционным визитом в деревню вновь заявился терминатор Янек. В прошлый свой приезд он тщательно пометил все ключевые точки объекта и участок в целом по периметру и теперь беспокоился, что за время его отсутствия отпугивающий незваных гостей убойный запах несколько повыветрился и требует обновления. Ну и, вообще, следовало проверить состояние застолблённой территории. Как ради поддержания должного уважения со стороны его покорённых коренных обитателей бабушки и дедушки. Так и с тем, чтобы посмотреть, не появился ли на данном плацдарме случаем кто-нибудь посторонний, не отведавший ещё янькиных зубов, и потому необдуманно дерзкий. То есть не покушается ли кто незаконно на сию добытую им в боях священную частную собственность и не надо ли, соответственно, этого покусанта профилактически покусать.

С этими деловыми соображениями-намерениями и пожаловал Янек, повторяю, в деревню. И сразу же на входе в дом нос к носу столкнулся с одуванчиком в быту и кикбоксером-тхэквондистом во всей своей остальной бурной жизни Анькой. Тоже уже, как принято у них, сильных мира сего, считавшей крышуемую территорию исконно своей.

Для обоих, конечно, это неожиданное столкновение на пороге стало не просто неприятным сюрпризом, но и буквально ударом. Причём, значительно ниже пояса (то есть где-то примерно в коленные чашечки). Говоря по-китайски, они сошлись, как Янь и Ань, и между ними тут же пробежала глубокая трещина. Или, обращаясь уже к языку дипломатических релизов, их встреча прошла в холодной недружественной обстановке.

– Ты кто и фигли здесь делаешь? – спросил каждый взглядом другого, и оба не дождались внятных подобострастных разъяснений. Отчего обоим быстро стало понятно, что без силового решения вопроса им не обойтись. Вместе с тем, будучи опытными бойцами, и тот, и другая сразу же просекли и то, что спешить в данном случае с этим не стоит, а прежде желательно произвести тщательную рекогносцировку на местности. Поэтому начали они с того, что, отступив каждый по полшага назад, долго принюхивались и приглядывались друг к другу, высматривая слабые места потенциального противника. Следующим этапом стали попытки взять его на испуг.

– Р-р-р, – показал все три свои недавно прорезавшиеся зуба Янек.

– Ах-ха-хах! – по-гиеньи ответила ему Анька. У которой зубов было, как минимум, вдвое больше. Да и которые она, к тому же, перед этим как раз очень кстати забыла почистить.

Это, конечно, слегка смутило Янека, но ненадолго. Поскольку надолго его вообще ничего не смущало. Кроме разве что прямого удара с разбегу в лоб наглухо закрытой дверью. Но так как от Аньки дверью явно не пахло, то он быстро вернулся в прежнее боевое состояние и продолжил свои демонстрации протеста. А именно: напружинился, раздвинул пошире локти и надул щёки, чтобы казаться крупнее. На что Анька опустилась на четвереньки и немного побегала на них по прихожей, намекая, что она – не она, а страшный тигр в клетке. В которую лучше не заходить.

И так они ещё некоторое время прощупывали и стращали друг друга, всё не решаясь напасть. Но бесконечно это продолжаться, конечно, не могло. Схватки было не избежать. И она случилась.

Первым в бой кинулся Янек и, отработанным мгновенным движением цапнув врага за ногу, отскочил с куском колготок. Злобный вой был ему ответом. А следом молниеносным броском уже Анька куснула Янека за локоть и вырвала с мясом только вчера пришитую на его костюмчик заплатку. После чего они ещё чуток покружили друг вокруг друга с добычей в зубах, примеряясь к тому, как бы всё-таки решить дело одним смертельным укусом соперника в холку. И, наконец, перейдя от этой примерки непосредственно к раскройке и шитью, окончательно отбросили все свои китайские церемонии и сцепились в яростном кровавом поединке. В котором уже трудно стало разобрать, где – кто, что – чьё и что это, вообще, такое интересное происходит. Только клочья какие-то в разные стороны полетели…

– Стоп, стоп, стоп, стоп! – прервал вдруг на этом месте завязавшееся было сражение автор, режиссировавший всю сцену, – Так не пойдёт! Чужая, ты почему опять за маму прячешься? А Хищник вообще всю дорогу куда-то убегает из кадра: я уже запарился его ловить и водворять на место! И, главное, экспрессия. Где экспрессия? Не вижу экспрессии! Значит, давайте так. Чужая, ты сейчас хватаешь табуретку и бьёшь ей Хищника по голове. А ты, Хищник, соответственно, ответно вцепляешься Чужой в глотку и вырываешь ей зубами кадык… Что значит: у девочек кадыков не бывает? Какая это вам девочка? Это монстр! У него всё есть! И чтобы крови, крови побольше! Что вы, блин, постоянно жадничаете и жалеете свой жидкий кетчуп? При чём тут «сосиски не с чем есть»? Мажьте горчицей! Да, и ещё – почему у нас постоянно какие-то посторонние в кадре? Эй, вы, двое, я о вас говорю. Ну-ка сейчас же покиньте съёмочную площадку!

– А мы не посторонние, мы бабушка с дедушкой, – с достоинством сказали бабушка с дедушкой. – И мы тоже сниматься хотим. Дайте и нам какие-нибудь роли.

– Да что же я вам, нанялся, что ли, постоянно сценарий переписывать?!.. Ну ладно, пусть вы будете публика на трибунах. И, давайте, делайте на бойцов ставки. Вот вы, Александр Сергеевич, ставьте на Чужую, а вы, Людмила Александровна – на Хищника.

– Ой, а можно я лучше тоже на Янека поставлю? – робко попросил дедушка. – Он же вон какой зубастый, он точно Аньку загрызёт.

– В этой картине я решаю, кто кого загрызёт! – властно заявил автор. – Так что говорю вам, ставьте на Чужую. Не прогадаете. Ну всё, хватит! Все по местам. Готовность номер один. Камера, мотор, заводи, поехали!

И Анька одной клешнёй схватила табуретку, другой – стул, а остальными двенадцатью – диван, холодильник, шкаф и вообще всё, что находилось в помещении, затем подскочила, спружинив на своём мускулистом раздвоенном на конце хвосте, и обрушила схваченное на голову Янека. Но тот только ещё громче подкрутил децибелы издаваемого им ужасного рёва, обхватил Аньку всеми своими сорока восемью щупальцами с огромными присосками, каждая в суповую тарелку, раззявил жуткую челюсть с кривыми жвалами в полметра длиной и впился Аньке прямо в живот, стараясь высосать из неё все силы в виде съеденных только что на обед картошки с курицей и торта с компотом.

А на трибунах неистовствовали бабушка с дедушкой. Одна как безумная орала: «Янька! Янька! Янька!» А другой не менее дико вопил: «Анька – чемпион! Анька – чемпион!». И оба они косо поглядывали друг на друга, почти готовые тоже сцепиться и перегрызть друг другу глотки.

Но тут в дело вмешались уже и совсем высшие силы.

– Ну уж нет! – сказали они. – На такие кошмары мы не подписывались! Чтобы моей Аньке откусила голову какая-то гадкая тварь с жвалами? Чтобы моего Яньку пришпилила к стене ядовитым жалом эта противная каракатица с хвостом? Ищите себе на такие роли других актёров!

И высшие силы утащили плачущих детей каждая в свою комнату. А сволочи-автору напинали сначала пониже спины, а потом, увлёкшись, ещё и повыше.

Так что ему, бедолаге, после того ничего другого уже и не осталось, кроме как завершить эту свою дурацкую фильму финальными титрами: «Победила дружба!».

Муза

А вот это – история о том, как был написан рассказ, с которым вы только что познакомились. Темой для него (как и почти для всех прочих), само собой, послужило реальное событие: терминатор Янек укусил кикбоксера Аньку за палец. На почве каких-то внезапно возникших между ними неустранимых идейных разногласий. Но – укусил и укусил: бывает. Во-первых, именно что не впервой, во-вторых, посчастливилось не только Аньке. Ну и, в-третьих, что ж тут, вообще, удивительного, раз у ребёнка зубы есть? Были бы у дедушки зубы, он бы, может, тоже давно уже всех вокруг перекусал. Включая соседского Бобика. И даже не стал бы особо сильно хвастаться этим направо-налево в расчёте на восторженные аплодисменты публики. Дело-то житейское.

Короче, ничего такого особенного в указанном событии нет, и забылось бы оно со временем, оставшись просто фактом личных биографий обоих его участников, если бы не сопутствующие обстоятельства. Ведь для рождения любого рассказа главное значение имеет не наличие темы, а желание автора отвести душу. В этих самых обстоятельствах. Стравить, так сказать, пар. Но давайте по порядку. Итак:

Лёг умный дедушка (или, если угодно, автор) тем же вечером (относительно дня упомянутого укуса) спать, как всегда, в восемь. У себя на втором этаже. Внизу же, естественно, в эту пору никто о сне ещё и не помышлял. А, наоборот, все сплошь, громко топоча, бегали, кричали, плакали, смеялись, кидались друг в друга игрушками и ещё чем-то куда более тяжёлым (судя по звукам, стульями), то есть проводили время крайне плодотворно и весело. В связи с чем пришлось за компанию повеселиться и дедушке. Ещё так примерно с часик-полтора.

Но постепенно что-то там в этом заведённом и хорошо смазанном механизме разладилось, первоначальный запал поугас, поросячьи восторги сменились лишь довольными похрюкиваниями, а затем и те стихли. Что уж послужило тому причиной, бог его знает. Возможно, настырному Янеку в результате долгих стараний удалось-таки открыть конфорку и все задохнулись газом. Или пол вдруг разверзся, и гражданка Геенна Гиеновна Огненная гостеприимно приняла всех в свои распростёртые объятья. Пусть это выясняют будущие историки: надо же и им хоть чем-то заниматься.

Дедушке же до всего этого уже не было никакого дела. Ибо в наступившем чёрном безмолвии на него – слава тебе, Господи! – начала, наконец, помаленьку снисходить желанная дремота. Размеренно зашумел в ушах морской прибой, сознание закачалось, то уходя, то возвращаясь, на его мягких волнах, и вот уже там, впереди, на горизонте завиднелись вроде бы и долгожданные Рио-де Жанейро, Копакабана и – венец всех мечтаний – белые брюки со штрипками.

И вдруг – трах-тарарах! – всё сие великолепие опять провалилось куда-то в тартарары, и вокруг обнаружились всё те же серые ночные будни. Это, действуя чётко по своему личному графику, пришла укладываться спать бабушка. Быстренько объяснила дедушке, что вскрикивать «Ой, кто это?» и, тем более, «Ну, наконец-то!» среди ночи не рекомендуется, поскольку кругом спят люди, затем привычно спихнула его на обычное место в правом верхнем углу кровати, протяжно зевнула и как будто бы тоже затихла. И вновь дедушка начал погружаться в сон, шаг за шагом целеустремлённо продвигаясь в сторону Южного полушария с его пляжами, пальмами и пр. Но и тут в очередной раз неожиданно застрял где-то на экваторе, развернулся и быстренько откатился назад на исходные позиции – в родное до слёз ночное Поволжье. В чём дело?! Что такое? А-а, это бабушка зачем-то принялась хлопать в ладоши.

– Ты что? – спросил дедушка, протирая глаза. – Концерт, что ли, какой приснился? Лепс или нелепс?

– Какой концерт! – буркнула бабушка. – Всё у тебя концерты на уме. Комар задолбал.

И следующие полчаса воевала с комаром. То есть замирала сперва в засаде, отслеживая его передвижения на слух, а затем кидалась на его предполагаемое местонахождение, как тигрица, грациозными рывками передвигаясь по кровати то туда, то сюда. Отчего дедушка, каждый раз опять-таки выдёргиваемый этими телодвижениями из подступающего полусна, поначалу просто вздрагивал, стукаясь головой о стенку, но довольно скоро начал уже и сам интересоваться происходящим рядом с ним увлекательным процессом. Стало ему любопытно, поймает ли всё-таки бабушка комара или они, вволю порезвившись-наигравшись, так и расстанутся в конце миром, донельзя довольные друг другом. Как-то захотелось даже принять и сделать ставки. Разумеется, в отношении один к четырём в пользу комара. И вот эти наблюдения заняли ещё примерно час.

Но так как на его протяжении бабушка напрыгивала на комара не постоянно, а лишь каждые пять-шесть минут, то у дедушки появилась масса свободного времени, чтобы в промежутках заняться чем-нибудь ещё. И тут ему вспомнился вышеотмеченный дневной казус белли между Янеком и Анькой, и он от нечего делать (в ожидании очередных бабушкиных подскакиваний) принялся обдумывать, как этот случай можно описать-изложить в доступной для понимания глупых детей форме. В итоге к концу указанного часа уже и бабушка вроде угомонилась, и комар давно заснул, по-приятельски прикорнув у неё на плече, а мозг дедушки, раз включившись и набрав обороты, всё работал и работал, как излишне (относительно скашиваемой площади) заправленная бензином газонокосилка. И, наконец, выдал на-гора такую гору мыслей, что пришлось вставать и идти их записывать, чтобы не забыть до утра. Тем более, что из прежнего аналогичного опыта дедушке было уже известно, что пока не встанешь и не запишешь, всё равно не заснёшь.

Поэтому он встал. Зевая, посмотрел на телефоне время. Ага, опять два часа ночи. Как и в прошлый раз. После чего прихватил ноутбук и спустился с ним вниз, на кухню. Где быстренько-быстренько и записал всё, что придумалось.

И тут его освободившуюся от лишнего груза пустую голову закономерно вновь заполнила сонливость. Но куда теперь идти спать? – встал вопрос. Снова на своё место в правом вернем углу? Так, во-первых, бабушку будить боязно. Во-вторых, не ты её, так она тебя разбудит. В-третьих, а вдруг опять в голову придёт какая-то ценная мысль и понадобится её записать? Не бегать же всю дорогу туда-сюда. И решил дедушка прикорнуть где-нибудь поближе к кухне. Торк в одну комнату – заперто. Там уже, оказывается, кто-то спит. Торк в другую. Открыто, но тоже занято. Ладно, решил тогда страдалец, лягу-ка я просто в коридоре на диванчике. И лёг, накрывшись чем попало. И уже через полчаса веки его снова отяжели, смежаясь под грузом подступающего сна.

Но что это? Чу! Что за скрип раздаётся? Над великою русской рекой? Это кто-то спускается по лестнице. И даже нетрудно догадаться, кто. Прямо и с двух раз угадывать не надо. Отчего ещё до появления бабушки в поле его осоловелого зрения дедушка приподнялся со своего с дивана и воздал ей должное словами: «Привет! А вот и мы. Те же и два таракана. По одному у каждого в голове».

В ответ на что бабушка лишь сладко зевнула, посмотрела на настенные часы и удивилась тому, что, оказывается, всего лишь четыре. После чего согнала дедушку с нагретого им диванчика и сама улеглась на него читать какую-то детскую книжку. А дедушка опять пошёл на кухню – продолжать ковыряться в компьютере. Раз уж и лечь некуда, и сон опять пропал.

Так прошло ещё с полчаса. По истечении которых, выглянув на всякий случай в коридор, дедушка, естественно, обнаружил, что бабушка крепко спит с книжкой в руках и того и гляди уронит её на пол. Во избежание чего заботливый супруг попытался прибрать у неё роняемое, но бдящая и во сне супруга вдруг встрепенулась и вцепилась в вырываемое судорожной хваткой, будто это не книжка, а сто долларов. Затем открыла глаза и, ничего не говоря, как ни в чём не бывало сходу принялась читать опять. Дескать, она вовсе и не спала, и дедушке её посапывания с закрытыми глазами просто-напросто приснились.

Ладно, подумал дедушка, бог с тобой, и ушёл на огород, где набрал в бочки воду, открыл теплицу, прищипнул огурцы, подвязал горох и сделал ещё массу других важных чисто ночных дел. А когда вернулся домой и вновь нашёл бабушку спящей с книжкой в руке, то не стал уже пытаться вытащить охраняемое сокровище, а просто подставил под руку с ним стул. И бабушка, слава богу, продолжила спать.

А дедушка опять занялся своей писаниной. И часам к шести завершил вышепредложенный рассказ, а затем, вдобавок, и вот эту историю о том, как он его написал.

Ну, а несколько позже, само собой, он прочитал данное написанное проснувшейся бабушке и ожидаемо услышал: Опять ты всё наврал!

Ссора

Даже те, кто по жизни не разлей вода, могут нечаянно обжечься на молоке.

Не успела Анька чуток отойти (пусть не душой, так хотя бы телом) от описанного конфликта с Янеком, как тут же вдрызг разругалась с до того закадычной своей подружкой тряпичной куклой Лизаветой, в высшем обществе, впрочем, представляющейся как баронесса Эльза фон Оффенбах, урождённая Орден-Нащёкина (хотя ей с её физиономией больше подошло бы зваться Щёкинаморденой).

Что Анька не поделила с этой знатной особой, широкой публике так и осталось не известным. По крайней мере, никакого официального коммюнике на сей счёт ни та, ни другая сторона не выпустила. Но в узком семейном кругу (т.е. от дедушки к бабушке и обратно) упорно ходили слухи, что смачно схрумканным обеими фигурантками яблоком раздора стали в данном случае симпатии Ваньки-Встаньки из соседнего с лизаветиным ящика с игрушками.

Этот Ванька-Встанька был тот ещё вертопрах и постоянно постреливал своими пластмассовыми глазками налево-направо прямо как заправский дон Гуано. Отчего в списке его жертв уже числились матрёшка Маруся (со всеми её обитателями), Баба-Яга Маланья (правда, испытывающая к Ваньке не столько галантный, сколько гастрономический интерес) и даже бывший крокодил Гена, под дерзким ванькиным напором вдруг осознавший себя крокодилихой Геннадьевной. Но этому обжоре-сердцееду всё было мало! Отчего не преминул он вдарить своим артобстрелом и по беспечно забредшим в зону его поражения иноземкам Аннет и Лизхен. И уложил обеих прямой наводкой навылет. Антуанетту – по левую от себя сторону, а Луизу – по правую. Вот они и поссорились.

Да, притом, не так, чтобы просто задранные носы при встречах воротить, а чуть ли не до драки. Встанут эдак с утра пораньше супротив друг друга, упрут руки в боки, и давай лаяться.

– Это мой Ванька! – захлёбываясь, кричит одна. – Не тронь чужое!

А другая ей в ответ: И ничего он не твой, а общественный! Ванечка, голубчик, иди ко мне, я тебе лобик вытру. А то тут кое-кто из присутствующих тебя всего слюнями забрызгал.

– Ванька, стоять! – надрывается на это первая. И тот послушно стоит. Только слегка покачивается взад-вперёд, словно не зная, куда ему податься.

– Стой, стой, Ванюша, – соглашается вторая. – Я и сама к тебе подойду.

– Лизка-подлизка, есть не сяду близко, – совсем уж обалдев от собственной вежливости, переходит тогда на личности та, которая самая красивая и обаятельная.

– Кто как обзывается, тот так и называется, – не сдаётся и та, что, в свою очередь, всех румяней и белее.

– А вот и нет, а вот и нет! Анька-подлизка не в рифму! – торжествует потенциальная донна Анна. – И, вообще, я тебя щас как Янеку отдам: он тебя всю искусает и в клочки порвёт! Как Бобик – мячик.

– Небось, подавится! – хорохорится бесстрашная Елизавета ибн Шопенбах. – Чай, мы тоже не лыком шиты, а суровыми нитками.

– Ха! Да ты просто не видела, какие у него зубы!

– Дважды ха-ха! Кто с зубами к нам придёт, от зубов и погибнет! Ну, в смысле, от кариеса.

И так они скандалили целых три дня подряд. А на четвёртый день, заявившись на очередную разборку чуть раньше обычного, Анька вдруг застала Ваньку-Встаньку и Эльзу-Лизавету – о, ужас! – валяющимися в одном ящике. Да ещё и буквально вповалку! (Видать, бабушка, прибираясь вечером в зале, наспех кинула их в общую кучу, не учтя деликатных анькиных чувств).

– Ах ты, изменщик коварный! – завидев такой мезальянс, вскричала разгневанная Анька. – Так не доставайся же ты никому!

Хвать этого недоделанного Казанову за голову (больше-то у него ухватиться не за что) да как шваркнет с размаху об стенку! А тот от такого нервного обращения ни с того ни с сего вдруг возьми да и сломайся. Что-то у него там, внутри, крак, и отвалилось. Отчего получился из него в итоге уже вовсе не Ванька-Встанька, а скорее Ванька-Ляжька: как его ни ставь, – всё падает. Доловеласничался, идиот! И, главное, глазки у него от всех этих потрясений и переживаний как-то так под потолок закатились, будто он всё время молится, а до женского пола ему и дела нет. С какой стороны к нему ни подойди, ни на Аньку, ни на Лизку (ни даже на крокодилиху Геннадьевну!) уже совершенно не смотрит. А девичья-то гордость – ого-го! С ней такие шутки плохи.

Посмотрела-поглядела Анька на такое ванькино некавалерское поведение, да и плюнула в сердцах всем, что ещё оставалось у неё нерастраченного во рту: Ишь, какой капризуля выискался! Уж и стеночкой его погладить нельзя!

А Эльза фон Лизавета так и вообще мигом переключила все свои матримониальные устремления на резинового (уж этот-то не сломается!) клоуна Петрушку из верхнего ящика. Бывшего же сердечного дружка Ванечку принялась именовать не иначе, как Вонючкой.

В общем, сильно они обе осерчали на Ваньку-Богомола. И на этой плодородной почве, вестимо, вскорости обратно задружились между собой ещё пуще прежнего.

Хозяин

Решил как-то умный дедушка показать всем, кто в доме хозяин. Ну, не то, чтобы совсем всем: совсем всем, конечно, вряд ли что покажешь, кроме фиги, да и то – исключительно в кармане, чтобы от эмоций наружность не попортили. Поэтому замах был, максимум, на всех в радиусе трёх километров. Ну, а минимум – хотя бы в лице бабушки и имеющихся на текущий момент в наличии внуков.

С указанной тайной целью выждал дедушка, пока вся целевая аудитория пойдёт гулять, залез в опустевший дом, заперся изнутри и давай бегать с этажа на этаж и орать: Я тут главный! Никого не пущу! (Понимая, что если кого в дом впустить, так сразу же вопрос, кто в нём главный, станет, по меньшей мере, спорным).

Но тут на беду от этого его крика проснулся спавший под окнами в тенёчке терминатор Янек. Открыл один глаз, прислушался, вынул изо рта свою соску и коротко сказал: А? Даже и без особого выражения. И все в радиусе пяти километров, включая и дедушку, тут же замерли на месте – там, где их это событие застало. И задрожали от страха, как бы Янек не продолжил своё «А?» до «А-а-а!» и дальше.

Ибо хозяин в доме не тот, кто в доме, а тот, кто хозяйственнее.

Хозяин-2

Собрался Янек после ужина пойти прогуляться, добрался до уличной двери, толкает её, дёргает, никак открыть не может.

– Эй, – зовёт, – кто-нибудь! Ну-ка, быстренько уберите отсюда это препятствие!

– Нельзя на улицу, – говорят ему, – вечер уже, поздно.

– Что значит поздно? – возмутился Янек. – А гулять за меня кто будет? Пушкин? И, вообще, я хозяин или кто?

Тут уж деваться некуда, пришлось открыть ему дверь.

Вышел он на улицу. А комары: З-з-з-з-з.

– Вы кто? – спрашивает Янек. – Что надо? Я ваше «з-з-з» не понимаю. Говорите яснее.

Ну, они ему и сказали.

Так он без остановки через три комнаты до самой мамы и бежал.

Потому что будь ты хоть трижды хозяин, комарам это до лампочки. Они только до двух считать умеют: раз – сел, два – впился. А всё остальное их не интересует.

Кольт

Верно сказано: Бог сметал людей на живую нитку, но пришёл Кольт и поправил эту халтуру.

Где-то в игрушках Анька нашла пластмассовый семизарядный пистолет. И сразу почувствовала себя полноценным человеком и уважаемым членом общества.

Первым делом в упор разрядила всю обойму в дедушку. Сначала было, конечно, немного жаль: всё-таки патроны денег стоят. Но потом подумала: Да что я с пистолетом патронов, что ли, за бесплатно не раздобуду? И палила уже без оглядки и от всей души.

Следующей на мушку попала бабушка. Здесь хватило трёх выстрелов: первый в лоб на поражение, а два других – просто в воздух. От избытка положительных эмоций.

С мамой, правда, вышла накладка.

– Вот сейчас я её шлёпну, – здраво рассудил умный ребёнок, – а потом меня папа за это отшлёпает. И, вообще, заграждение мне ещё пригодится. Ведь прятаться нужно не только, когда страшно, а и когда засаду устраиваешь.

Так что мама пока отделалась лишь строжайшим предупреждением с занесением в личное дело.

Ну, а последние полчаса Анька сидит, дует на дуло и щёлкает затвором, дожидаясь, когда проснётся Янек.

Ох, и неприятное ему предстоит пробуждение!

НУ И ПРО ВСЕХ-ВСЕХ-ВСЕХ ВПЕРЕМЕШКУ

Читать дальше.

Поиски

Каждый день с бабушкой приключалась одна и та же история. Когда утром, когда днём, а иной раз так даже и вечером. И заключалась эта история в том, что бабушка прибегала к дедушке с вечным животрепещущим и потому никак не дающим ей спокойно жить вопросом:

– Где мои очки!?

– А почему ты МЕНЯ об этом спрашиваешь? – удивлялся поначалу дедушка. – Я их не брал. На мне – мои, тебе они не годятся.

– Ну, ты тупой! Так я к тебе затем и обращаюсь, что ты в очках и всё видишь, – растолковывала ему ситуацию бабушка. – Хватит уже бездельничать, иди, давай, ищи. А то я их где-то положила и найти не могу.

И начинались поиски очков. Сперва в виде хаотических хождений из комнаты в комнату и обратно. В наивной надежде на то, что удастся сразу наткнуться где-нибудь на нужный предмет. Но надежды, как известно, юношей питают, а дедушек ими кормить – только зря корм переводить. Так что ничего такой кавалерийский наскок, увы, не давал.

Не сильно помогали и попутные жалобные бабушкины призывы:

– Очки, очки, вы где? Отзовитесь. Я больше вас в суп ронять не буду. Я вас даже тряпочкой протру.

Очки, конечно, отзывались – всё ж таки не звери, – но как-то не очень уверенно. И, главное, непонятно откуда.

Затем дедушке, как водится (то есть от большого ума), приходило в голову прежде всего поработать головой. Чтобы дальше действовать, так сказать, осмысленно, систематически и по плану.

– А давай-ка, бабунчик-табунчик, – предлагал он, – первым делом припомним, где ты сегодня была?

– Да где я только ни была, – разводила руками бабушка.

– Ага. Вот как раз там, где ты не была, и надо искать, – логично заключал дедушка. И немедленно приступал к исполнению. Залезал на чердак. Спускался в погреб. Заглядывал в холодильник. Обшаривал верхние полки шкафов. Проверял за диванами: а вдруг очки туда завалились? Короче, влезал во все мало посещаемые и даже вовсе непосещаемые места. И что же? Находилось множество считавшихся давно пропавшими и даже забытых напрочь вещей. Но только не проклятые очки.

– Уф-ф! – запарившись, валился в конце концов обратно на диван дедушка. – Ну, давай, ещё маленько подумаем. – И уже весь в сомнениях, на всякий случай начинал с того, что спрашивал: Слушай, а очки у тебя точно были?

– Ну как же? Ты ещё, помнишь, меня по ним узнал, когда я в магазине потерялась.

– А-а, да… Хорошо, тогда что последнее ты в них делала?

– Газету читала.

– И где эта газета?

И начинались поиски теперь уже газеты. Но она, слава богу, довольно быстро обнаруживалась. Тут же на столе. Зачём-то свёрнутая трубочкой. При разворачивании которой изнутри вдруг и вываливались очки.

– Да вот же они! – радостно кричала бабушка. – Нашла! Нашла! – И с упрёком поворачивалась к дедушке: А то ведь, тебя попроси, ты разве что отыщешь!

Но что во всёй этой истории наиболее удивительное и загадочное – это как всё-таки бабушка в самом её начале мгновенно и безошибочно даже безо всяких очков разыскивала дедушку? Ведь он так старательно от неё прятался!

Подарок

Кот Люська неожиданно поймал мышь. Сам не зная, как это у него получилось. Видимо, сказались гены далёких саблезубых предков. А ещё более древние гены холоднокровных плюс новоприобретённая городская лень помогли высидеть возле мышиной норки, дожидаясь отмеченного неожиданного триумфа, целых три часа пятнадцать минут и двадцать две секунды. Всю дорогу при этом нервно постукивая хвостом. Отчего бедная мышь, умаявшись, с одной стороны, на каждый такой стук спрашивать «Кто там?», а с другой – замученная приступами клаустрофобии, в конце концов не выдержала и предпочла сдаться сама.

– Неет, я так не смогу! – честно признался умный дедушка, отслеживавший весь процесс с секундомером в руке. Это в ответ на бабушкино: Вот, смотри, старый, и учись, как мышей надо ловить. А то, ишь, повадился бегать по потолкам с мышеловками на пальцах.

Сама же бабушка, кстати, тоже поучаствовала в заключительном акте развернувшейся драмы. Своими бесценными ценными советами: Лапкой её, лапкой! Теперь зубами! Да не так! А ну, дай, я сама! – Чем в очередной раз продемонстрировала здоровый навык, выработанный ею за годы постоянных подсказываний дедушке, что ему конкретно следует делать в тот или иной момент, сидя за рулём мчащегося по трассе автомобиля. Так что смело можно сказать, что мышь была поймана бабушкой и котом Люськой совместными усилиями. Или, по крайней мере, котом-то, котом, но под чутким бабушкиным руководством.

Впрочем, кто бы там ни был виновник торжества, а поймана мышь, и поймана. Что дальше-то делать с этим вдруг привалившим богатством? Бросить? – жалко. Спрятать? – так ведь найдут! Кругом вон свидетели да соглядатаи, и у всех глаза горят на чужую добычу. Пришлось коту Люське, призвав на помощь ещё какие-то свои совсем уж заскорузлые гены и презрев все предписания лучших диетологов, её съесть.

– Ни фига себе! Городской-то, городской, а при нужде и мыло сожрёт! – восхитился таким отважным поступком дедушка. И на всякий случай переложил кусок хозяйственного на полку повыше.

А на следующий день вошедший в раж новоявленный хищник поймал ещё одну мышь. Теперь уже полностью самостоятельно. Поймал и подарил бабушке. Щедрым мужским жестом. Дескать, вот вам, мадам, в знак восхищения и проч., от нашего стола – вашему столу.

– Пагррдон, месье! – заизвинялась тут в тон ему по-французски бабушка, хотя в школе учила немецкий. – Большой ггрран мегррси, конечно, но зачем мне это тьфуаггрру? Я и Китекат-то пгррактически не ем. – И напоследок от смущения зачем-то добавила: Шпрехен зи дойч?

– Ничего, ничего, дарёному мышу под хвост не заглядывают, – откомментировал подарок дедушка. И ещё долго упрашивал бабушку не оскорблять лучшие чувства галантного животного и откусить хотя бы кусочек.

Но стоило ему самому обнаружить наутро третью дохлую мышь в своей собственной тапочке, как он почему-то вдруг сразу повёл себя, как отъявленный котофоб. Мало того, что спасибо не сказал, так ещё и тапочкой запустил. Прямо с невынутой мышью. На что кот Люська, разумеется, уже и впрямь обиделся и три дня потом с дедушкой не разговаривал. Хотя у них было так много общих волнующих тем для бесед.

Огурцы

В те далёкие славные прежние времена, когда в рот Янеку ещё смело можно было класть на хранение хоть пальцы, хоть ключи от квартиры, где деньги лежат, рядом с помойкой на участке располагалась огуречница – метр на три. И бабушка каждый год высаживала в ней десяток огурцов, – больше не влезало. Но уже и при таких скромных объёмах данных зелёных насаждений никто потом не знал, куда девать урожай. Не спасал даже усиленно продвигаемый умным дедушкой радикальный вариант: помойка-то не резиновая.

К новому же сезону указанный «дедлайн» неожиданно для самого себя (видимо, был под кайфом от пятой ложки гречки) купил, установил и обустроил теплицу восемь на три и в высоту хоть подпрыгивай. Завёл в эти хоромы бабушку и говорит:

– Ну, Ляксандрна, вот тебе облегчение: больше не будешь ты гонять меня снимать да растягивать плёнку. По этому ряду, секи, посадишь помидоры, тут перец и прочую мелочь, а там в углу – штук пять огурцов: нам за глаза хватит.

– Ага, – по-ленински прищурившись на открывшиеся новые перспективы, буркнула в ответ бабушка. И дедушка, решив, что это «Ага» есть знак согласия, свалил с огорода, довольно потирая ладони.

Но это было совсем другое «Ага». Это было сокращение от «Ага-щас-жди», трёх жирных восклицательных знаков и ещё чего-то типа «Нашёл дуру!» и «Вконец сдурел!», но цедимых уже совершенно сквозь зубы и потому неразборчиво.

Так что дедушка со своими ладошками несколько поспешил. И даже, можно сказать, заступил ногой за штрафную линию. Что тут же и обнаружилось, как только дошло до реального дела. Бабушка высадила в теплице вовсе не пять, а все двадцать пять огурцов. Якобы в расчёте на то, что половина из них не взойдёт. Однако бывало ли хоть раз так, чтобы какой-нибудь бабушкин расчёт оправдался? Вот и здесь это оказался не расчёт, а просчёт (если, конечно, всё изначально так и не было задумано). Взошло абсолютно всё посаженное. И даже многое сверх того, что затем было признано сорняками и безжалостно выдернуто с корнем.

Впрочем, поначалу, конечно, проклюнувшиеся ростки выглядели безобидно и даже располагающе. Отчего у дедушки, вопреки отчаянно рвавшимся в бой рукам, так и не хватило духу выполоть их заодно с сурепкой и пыреем. Под удобным предлогом: дескать, обознался. Но спустя пару недель колючие плети уже вполне по-гадючьи зазмеились, взбираясь по стенкам теплицы, а через месяц и сами встали стеной. Тут только дедушка всерьёз спохватился и бросился прореживать эти буйные заросли, вырезая боковые побеги. Но время было упущено, и силы оказались неравны. Новые пасынки отрастали куда быстрее, чем превращались в сироток. Да к тому же обнаружилось, что вовсе не до всего в образовавшейся чащобе возможно дотянуться и не через всё удаётся продраться. Огурцы ожесточённо сопротивлялись чинимым над ними дедушкой надругательствам. И руки его градус за градусом опускались, опускались и, наконец, окончательно опустились, превратившись из полусогнутых в локтях в идеально прямые. Партия зелёных и в этом поединке в очередной раз победила партию лысых и беззубых.

В результате к концу июня огурцы настолько разрослись, что заполонили собой всё имеющеесяпространство. Так, что вход в теплицу превратился в проблему, а уж выход стал и вовсе невозможен. В связи с чем, само собой, Анька вскорости начала обходить это опасное место за версту, а безбашенный Янек, наоборот, приохотился постоянно рваться вовнутрь. Потом же дело дошло и до того, что Яшка, посланный раз за огурцами, заблудился, проплутал в них два дня и три ночи и вышел к людям весь оборванный лишь на другом конце деревни. С тех пор в теплицу все стали ходить только строго по двое, перекликаясь «Ау!-Ау!» и непременно с компАсом.

Со временем, вдобавок, среди растительности завелась и живность. Началось с прыгающих по лианам мартышек, в которых ещё можно было порою, по отдельным остаточным признакам, опознать бывших Янека, Яшку и Лёвку, а кончилось чёрт-те знает чем. К середине июля в этих джунглях по ночам уже вовсю ревели кугуары, трубили слоны и дико хохотали гиены. Причём, хохотали они, явно насмехаясь над дедушкой с бабушкой, но при личных встречах, глумливо отводя глазки, отбрехивались, будто травят анекдоты.

Следом пошли в ход легенды. Сперва Лёвка пустил слух, что с наступлением темноты огурцы выползают из теплицы наружу и пьют кровь помидоров и маленьких детей. И все резко прекратили выходить вечерами на улицу. Включая дедушку и даже самого Лёвку. Всё-таки кровь людская, как говорится, не водица, и делиться ею с какими-то вампирствующими огурцами никому не хотелось.

Затем Машка, вдруг кубарем скатившись со своего второго этажа на первый и положа руку на третий том Гарри Поттера, с надрывом заявила, что видела в огуречной листве индейца в боевой раскраске и с луком и стрелами. Ей, конечно, никто не поверил, несмотря на ручательства самого Гарри. Ибо где теплица, а где Машка, и что она могла из такой дали разглядеть? Как здраво рассудил дедушка, если ей и померещился какой-никакой лук со стрелками, то разве что обычный репчатый: бабушка ведь и его пристроила на пятачок у входа. Но Яшка всё-таки на всякий случай взялся учить индейский язык и за неделю освоил пятнадцать модуляций возгласа «Хау!». При этом особенно здорово он наловчился кричать «Хау! Дуй в дуду!», от какого предложения, по его мнению, любой индеец должен был тут же собраться и первым же троллейбусом умотать назад в свою Америку (видимо, спутал с «гоу хоум»).

Но и описанное – ещё цветочки. Куда хуже оказались повыраставшие из этих цветочков полчища ягодок, то бишь собственно огурцов. Что ни день – пара вёдер, в неделю – тридцать восемь. Прямо-таки целое цунами, погребающее под собой всё, что попалось на пути. Нет, поначалу, конечно, бабушка с дедушкой только радовались такому изобилию. Но постепенно эти зелёные ублюдки заполнили все ёмкости. Потом перехлестнули на полы и растеклись по комнатам. Надумает кто присесть на диван, а там, глядь, уже развалилась чёртова дюжина огурцов и нагло смеётся в глаза. Пробираешься себе с кухни в коридор, и ведь просто невозможно на какой-нибудь из них не наступить и не нарваться в ответку на грубое хамство. Да не дай бог напороться при этом на малахольных малосольных – мало того, что обматерят, так ещё и уксусом норовят забрызгать.

Шаг за шагом развилась и напряжёнка в отношениях. На первых порах, забирая навяливаемые пакеты с проклятыми дарами огорода, их получатели из числа родственников и знакомых ещё говорили кисло, но вежливо «Спасибо», но потом перешли на угрюмое молчание и, наконец, на крики «Спасите! Помогите! Грабители, вы где?!». Соседи по деревне тоже стали прятаться за деревьями, даже пробираясь к себе в туалет. И полностью прекратили здороваться. Справедливо опасаясь нескромных предложений затариться по самое не могу.

Господи, а что сталось с лексикой?! С великим и могучим русским языком! Из всех многочисленных двадцати трёх фраз, которые до того знала и использовала бабушка, в ходу осталась только одна: «Съешь огурчик». Причём, в особенно жестокой форме, конечно, приставала она с этим к беззащитному дедушке. Хотя тот при слове «огурцы» сразу трясся, плакал и норовил забиться под ближайший диван (где, впрочем, уже сидел обычно, грызя огурец, кот Люська и никого не пускал).

И вот вообразите себе на этом фоне живопись. Выходит надысь дедушка из дому по какой-то насущной надобности и сталкивается лоб в лоб с бабушкой, закатывающей через порог пару огромных огурцов-перестарков.

– Ой, да зачем ты такие-то прёшь? – застонал бедный огурецоненавистник. – Они же вообще несъедобные!

– На семена, – деловито ответила бабушка. И бодро продолжила движение.

Прикинул тут дедушка, сколько из этих дынь семян получится, и понял, что будущего у него нет. И проклял не только тот день и час, но даже и минуту с секундой, когда ему стрельнуло в мозжечок завести теплицу.

Кремлёвский мечтатель

Лето в зените. Суббота. 20:25. Внизу помаленьку набирает обороты обычная вечерняя вакханалия. Наверху же в своей комнате за столом сидит умный дедушка и о чём-то напряжённо размышляет. Потом тяжело вздыхает, придвигает к себе лист бумаги и начинает писать:

«Объявление. Отдам в хорошие руки детей в количестве…» – считает по пальцам – «…десяти штук. Возраст…»

В этот миг под окном раздаётся особо пронзительный вопль, дедушка испуганно вздрагивает, торопливо заменяет «хорошие руки» на «любые» и вновь продолжает: «…от двух до двенадцати лет. Пол смешанный. Отзываются на все обидные клички и обзываются ими же. Вредных привычек нет, но если требуются, научу».

На этом дело слегка стопорится. Не зная, чем бы ещё завлечь публику, дедушка пристально смотрит на потолок, покусывает авторучку, затем воровато оглядывается по сторонам и подпускает заманухи: «Ласковые, послушные, воспитанные. Игрушки не разбрасывают и вообще игнорируют. Больше всего в жизни любят заправлять постели и чистить зубы. Едят всё, что дают, и даже отнимают друг у друга».

Исчерпав и эту часть своих представлений о прекрасном, дедушка опять задумывается, почёсывая ручкой в затылке, однако поступающие снизу очередные стимулы не дают ему надолго потерять боевой настрой, и он, решительно кивнув сам себе головой, приписывает: «Сплошь платиновые блондинки и жгучие брюнеты». И, наконец, завершает авторитетным: «Мамой клянусь! Век воли не видать!».

После чего вскакивает, несколько минут взволнованно бегает из угла в угол, снова садится, перечитывает написанное, морщится, вычеркивает почти всё к чёртовой матери и размашисто карябает вместо того: «Ушли из дома и не вернулись. Нашедшим убедительная просьба не возвращать!» Над чем и расслабляется на пару минут, скрестив пальцы и мечтательно закатив глаза. И даже начинает насвистывать что-то бодренькое и маршеобразное.

Однако снизу опять настойчиво стучат в потолок, возвращая его к суровой действительности. И тогда он снова хватает ручку, переворачивает лист и быстро строчит на обороте: «Всем, всем, всем! Кому попадётся эта малява. Копия: Кремль, Ленину. Кто-нибудь! Заберите меня отсюда! Век буду за вас бога молить!» И с росчерком подписывается: «Из деревни. Дедушка». Потом сворачивает из исписанного листка бумажный самолётик и подходит к окну, намереваясь запустить его в полёт.

Но тут в коридоре раздаётся ужасный топот, дверь распахивается и в комнату влетают разгорячённые Алинка и Лёвка.

– Ой, дедуль, – кричит первая, прячась за дедушку от погони, – а мы думали, ты уже спишь.

Лёвка же обводит пламенным взором окружающую обстановку и, чуя неладное, спрашивает:

– А что это ты, деда, делаешь? Опять сочиняешь про нас какие-нибудь гадости?

– Да нет, – смущается дедушка, нервно комкая бедный самолётик и бросая его в угол, где уже валяется с десяток таких же комков. – Это я так. От нечего делать… Мечтаю.

Ночной визит

В четверг, после дождичка, в самый разгар ночи Машка внезапно проснулась от странного бурчания в животе. Поначалу подумала было, что это бунтует съеденная на ужин бабушкина гречка. Но потом прислушалась внимательнее и различила смутно знакомое: Ай-я-яй! Как не стыдно!? А ещё девочка.

– Что такое? – зевнула Машка. – Кто там бухтит? Никак опять совесть припёрлась? Совесть, ты, что ли?

– Да я, я, – ворчливо отозвался живот. – Сталина на тебя нет!

– Вот повадилась! – вздохнула Машка. – Тебе, что, заняться больше нечем? Ты ж полгода назад уже заходила.

– Во-первых, не полгода, а год и девять месяцев, – уточнила совесть, – а, во-вторых, ничего я не заходила и не уходила, а просто в кои-то веки раз насилу до тебя добудилась. Ты же дрыхнешь, как суслик, хоть из пушки пали!

– Сама ты суслик, – обиделась Машка. – И, вообще, совести у тебя нет! Час ночи. Я спать хочу!

– А я, что ли, не хочу? – нехотя отмахнулась гостья. – Работа такая.

– Так уволься. В стране, вон, дворников не хватает. Всё лучше, чем детей мучить.

– Уво-олься, – передразнила совесть. – А кто из тебя человека делать будет? Дедушка с ремнём?

– Ну, ладно, ладно, уговорила, – быстренько отступила на заранее подготовленные позиции Машка. – Что за манера: чуть что – сразу дедушка! Я же не против: валяй, бурчи, только негромко. – И, перевернувшись на другой бок, накрыла голову подушкой.

Но совесть попалась настырная: одной подушкой от неё было не отгородиться.

– Вот что ты, скажем, вытворяла в прошлый понедельник? – сходу приступила она к допросу третьей степени.

– И что такого я особенного вытворяла? – невольно заинтересовалась Машка.

– Как что? А кто вылил на Лёвку ведро воды?

– Ой-ё-ёй! Подумаешь! Нашла к чему прицепиться. Всего-то ведро.

– Два, – напомнила совесть.

– Ну, два.

– Три, – гнула своё незваная гостья.

– Да восемь, восемь! – не выдержала Машка. – Я тоже считать умею!

– Короче, пока всю бочку для полива не вычерпала, не угомонилась, – твёрдо резюмировала совесть. – Да и после ещё часа два за тем же Лёвкой по грядкам гонялась, чтобы пустое ведро ему на голову нахлобучить.

– Так не нахлобучила же! – возразила Машенция.

– Скажи, не догнала.

– Почему это не догнала? Это ты, видать, чего-то не догоняешь, а я бы догнала, просто об Яшку споткнулась.

– Ага, значит, это теперь так называется? Споткнулась. Так, что у него синяки по всему телу в виде следов от твоих ботинок. Хоть охотников приглашай, чтоб по ним тебя выслеживать.

Тут совесть слегка перевела дыхание, деловито прокашлялась и вновь продолжила предъявлять накопившиеся претензии.

– Ну, а зачем ты во вторник в кота Люську шишками кидалась?

– Так он первый начал!

– Это ты бабушке рассказывай, может, она и поверит, а мне не заливай. Да, кстати, о бабушке. Ей ты тоже не помогаешь. Посуду не моешь.

– Как не мОю?! – возмутилась Машка. – Клевета! Позавчера только целую чашку сполоснула.

Но совесть, уже будто и не расслышав, ничего на это справедливое замечание не ответила, а лишь повысила голос и забубнила дальше, как по бумажке: Постель не заправляешь. Мусор не выносишь. Дедушку не слушаешь. За Янеком не смотришь. Машку в репейник толкнула – еле из волос репьи выдрали…

– Эй, эй, какую ещё Машку? – перебила Машка. – Это же я Машка! У меня репьи! – И аж подскочила на кровати от страшного подозрения: Постойте, постойте, гражданочка, а вы чья совесть-то будете?

– Я? – запнувшись на полуслове, сконфузилась ночная пришелица. – Э-э-э… Да это… Ну, как бы сказать… – И, наконец, пристыженно созналась: Алинкины мы.

– Оп-ля! Прикольно! А чего ж ты тогда ко мне-то пристала?

– Так надо же и мне хоть кого-то грызть! – истерически взвизгнула попавшаяся аферистка. – До Алинки ведь вообще не достучишься! Пятый год пробиться не могу! Квалификацию теряю! – И тут же принялась внаглую подлизываться: Ну, Машенька, дай уж я маленько на тебе потренируюсь. Ну, чего тебе стоит? Да и какая, блин, в конце концов, разница!? Все вы одним миром мазаны!

– Нет уж! – отрезала Машка. – На коте Люське иди, тренируйся! А мне и своей зануды хватает! – После чего профилактически погладила себя по животу и успокаивающе зажурчала: Что ты, что ты, никто тебя не зовёт, спи, милая, спи.

И, выгнав приблудную нахалку вон, Машуня опять мирно задремала. В обнимку со своей сладко похрапывающей совестью. А Алинкина совесть побрела дальше искать по свету, где бы ей ещё приткнуться, на ходу жалобно причитая: Нет совести печальнее на свете, чем совесть, эх, Алины Капулетти.

Холодильник

Чего хочет женщина, того, как известно, хочет Бог.

На исходе июня Бог неожиданно захотел приобрести в хозяйство второй холодильник, а проводником этой своей дурацкой затеи выбрал бабушку. Однако оба они как-то не учли, что в подобных вопросах дедушка – воинствующий атеист.

– Холо, что? – переспросил он, не в силах поверить, что правильно расслышал озвученную бабушкой божью волю. И, получив подтверждение, что речь идёт именно о том, о чём он никогда бы не подумал, решительно заключил: «Только через мой труп!» Призвав тем самым небесного оппонента обсудить возникшие между ними разногласия в ходе личной встречи.

Но Бог и тут уклонился от прямого мужского разговора, предпочтя действовать всё тем же окольным путём, то есть через бабушку.

– Второй холодильник – мечта каждой современной женщины! – отчеканила она в меди, отлила в бронзе и вырубила в граните. – Только ретрограды выступают против прогресса! – И, привычно нахмурившись от внезапно нахлынувших подозрений, добавила: А, может, тебе и мой суп не нравится?

– М-м, да нет… Нет, да.., – запутался в ответах дедушка, но, даже будучи загнанным за это под кровать, всё равно продолжал сохранять гордое выражение спины и твёрдо лежал на своём.

Не одолев эту крепость единовременным штурмом, бабушка приступила к планомерной осаде. В течение двух последующих недель, куда бы дедушка ни шёл, повсюду до него доносилось: «изысканный дизайн», «трёхсекционный морозильник», «автоматическая система размораживания». А временами даже звучало заветное слово «мороженое».

Но дедушка упорно игнорировал и эти акты индивидуального террора и психологического вандализма.

Тогда в ход была двинута дополнительная тяжёлая артиллерия в лице дочерей.

– Дедуль, ты что, совсем сдурел? – сходу бабахнула одна. – Без второго холодильника в хозяйстве зарез. А надумаешь бабулю расчленить, куда будешь всё складывать?

– И чё ты упираешься? – зевнула другая. – Подумаешь, холодильник. Холодильником больше, холодильником меньше – какая разница? То ли дело рефрижератор!.. – Тут дочура вдруг запнулась, искоса взглянула на небо и сразу как-то вся подобралась и засобиралась: Ой, чё-то заболталась я с тобой. А мне бежать пора, кое-что с мужем перетереть надо.

– Нет, давай рассуждать логически, – предложила третья дочь. – Вот, допустим, залезут к вам воры. Увидят два холодильника и – что? Правильно, начнут спорить, какой из них первым выносить. А пока будут спорить, глядишь, и полиция подъедет.

Четвёртая дочь подошла к делу ещё более современно.

– Я у вас четвёртая? – риторически спросила она.

– Четвёртая, – согласился дедушка.

– А почему холодильников должно быть меньше? Это же дискриминация по температурному признаку!

Ну, а пятая дочь в эту пору как раз была занята покупкой собственного холодильника, поэтому попросту ограничилась воспитыванием дедушки личным положительным примером.

Однако и все эти меры тоже пошли прахом. Упёртый дедушка так упёрся, что сдвинуть его с занятой позиции не удалось ни на миллиметр.

В связи с чем месяц спустя в телефонной трубке зазвучал далёкий голос с лёгким итальянским акцентом:

– Аллёу? Сеньоре Алессандро? Буэнос айрес, сеньоре. На связи наместник Господа на земле Папа Римский. Ну и что вы там опять не поделили с патроном? Хотите быть святее меня? Патрон серчает, грозится лишить квартальной премии. А у нас и без того инфляция. Может, пойдёте на попятный? А мы вам – бесплатное отпущение грехов в количестве трёх штук и путёвку в Ватикан в разгар сезона. А? По рукам?

– Слышь, Папа, – ответил на это дедушка. – Ты, конечно, чел авторитетный, то да сё, но всё-таки пока ещё только папа, а я уже дедушка. Сечёшь разницу? Вот как тоже станешь дедушкой, тогда и поговорим.

– Да как же я стану дедушкой? – взвизгнул на том конце трубки Папа. – У меня же обет безбрачия!

– А у меня обед, – развёл руками дедушка. И, бросив через плечо окружающим понтифика кардиналам «Эй, вы, семеро, держите его там покрепче», отключил телефон.

И тогда Бог решился на крайнюю меру. 15 августа после полудня разом затрезвонили все имеющиеся в доме телефонные аппараты и даже часы с кукушкой:

– Аллах акбар. Обижаешь, дорогой? Рамзан говорит.

– Какой ещё Рам..? – начал было дедушка, но тут же понял, какой, мигом вскочил навытяжку и затараторил:Извиняюсь! Есть! Будет сделано! Завтра же! Сегодня? Уже бегу! Разрешите исполнять? Третий холодильник сразу прикупить? Пока не надо? Жаль.

И к вечеру бабушка, весело мурлыча под нос что-то из Корана, уже раскладывала по полкам банки с яблочным соком, банки с огурцами, банки с помидорами, банки с кабачковой икрой, банки с лечо, банки с грибами, банки с вареньем и т.д. и т.п. А сверху на всё это умилённо поглядывал Бог и довольно шептал в бороду: Нет, не зря я придумал женщин! Какое-никакое, а всё же развлечение.

Доброе дело

Решила как-то Машка для разнообразия сделать доброе дело. А именно: рискуя жизнью (естественно, не своей, а объекта благотворительности), взять и вылечить кого-нибудь от заикания. Здесь, правда, имелось одно затруднение: никто вокруг (прямо как назло, как сговорились!) вроде бы и не думал заикаться. Но что это за доброе дело, если его осуществление зависит от таких пустяков?

– Ничего страшного! – успокоила себя Машка. – Щас как тресну кого-нибудь по голове мешком с картошкой, так пациент сразу и появится. Важно только подобрать достойную кандидатуру.

Оглянулась она с этой целью по сторонам. Первым делом, конечно, прикидывая, кого не жалко. Однако по данному критерию годились абсолютно все. Тогда оценила Машутка, кто из её окружения побеспомощнее да побеззащитнее. И тут самой подходящей жертвой, само собой, оказался Яков Лексеич.

Позвала она Яшку:

– Эй, з-з-заика, иди-ка с-сюда.

– Это ты мне? – не поверил своему счастью Яшка: ведь могла бы и бритвой по горлу полоснуть.

– Т-тебе, теб-бе, – подтвердила Машка. – Буду тебя от з-заи-икания лечить.

– Какого икания? – не понял Яшка. – Я не икаю.

– С-слушай, тебе, что, реально м-мешком по б-башке вдарить? П-по-хорошему не п-понимаешь?

– Так бы сразу и сказала! – тут же врубился Яшка. – А что я должен делать?

– А вот я с-сейчас буду разные с-слова говорить, а ты за мной п-повторяй. М-м-м… М-мак-кароны!.. П-повторяй, чё м-молчишь?

– Ну, макароны, – сказал Яшка.

– Да не м-мак-кароны, а м-мак-кароны! – поправила Машка.

– Ладно, м-м-мак-к-к-кароны, – еле-еле выговорил Яшка.

– Вот т-теперь п-правильно! – обрадовалась Машка. – П-продолжаем об-бучение. К-колбаса.

– Да чё ты всё про жратву да про жратву? – не согласился Яшка. – Я не голодный. Про что-нибудь другое давай.

– Не отв-влекайся, – прикрикнула Машка. Но слово поменяла. Хорошо, говорит, п-пусть будет… – тут взгляд её упал на гипсовый бюст поэта, – «п-пушка».

Уставился на неё Яшка: глаза круглые, намордник перекосячило, губы трясутся.

– П-п-п-п… – пытается выговорить, а ничего не получается.

– Ты что, п-пушки исп-пугался? – удивилась Машка. – Ну, ты и т-трусишка. Ладно, давай т-тогда «п-пулемёт».

Но и это не помогло.

– П-п-п-п… – всё так же силится сказать Яшка. А глаза у него уже на лоб лезут.

– И п-пулемёта боишься? А ещё м-мальчишка. Як-кудзой наз-зываешься. Фиг с т-тобой: «п-пистолет».

Но Яшку как заело, всё продолжает свое: П-п-п-п… – И глаза у него уже вообще где-то по затылку разгуливают.

– Да что с т-тобой? П-подавился, что ли? – вконец раздосадовалась Машуня. И даже по спине Якову саданула пару раз кулаком, но тоже безрезультатно. – Ну, если сказать не м-можешь, п-попробуй петь. П-помогает.

И Яшка запел. В смысле: заорал. На мотив песенки, которой с утра всех задолбал дедушка.

– Лилон-лила, лилон-лила, лилон-лила лилей, сидит пчела, лилон-лила, на голове твоей! Лилон-лила, сидит пчела на голове твоей, лилон-лила, лилон-лила, лилон-лила лилей!

И так ведь, п-паразит, разошёлся, что аж до вечера всё лилонлилакал.

Но Машке было уже не до того. И охота лечить Яшку у неё вдруг сразу п-пропала. Как она п-подпрыгнет до п-потолка, как п-приложится головой к п-притолоке (тьфу ты, я и сам заикаться начал!), как заорёт в голос:

– Бабушка! Дедушка! Прогрессивное человечество! Помогите! Пожалуйста! Пропадаю! На меня насекомые напали!

И всё это, что примечательно, совершенно как прежде – без каких-либо заиканий.

А вот с Яшкой вышло хуже. Так он и продолжал с тех пор разговаривать только пением. Причём, не абы как, а, преимущественно, – в сопровождении оркестра. В особо же сложных случаях пришлось для него даже специальные мелодии сочинять, к композиторам обращаться.

Но потом Машка (в качестве ещё одного доброго дела) всё-таки взяла и вдарила ему мешком по голове. И теперь он больше не заикается. Теперь у него просто косоглазие, голова набок, ну и ещё он слегка подпрыгивает при ходьбе. Метра на полтора.

Космология

Скитаясь с помощью потерянного бабушкой телефона по просторам интернета в поисках сайтов с кошечками, кот Люська случайно где-то вычитал слапсшибательную новость: Земля стоит на трёх котах!

– Мьяаааау! – буквально взвыло от восторга потрясённое четвероногое. – Так вот что они скрывали от меня за всей этой псевдонаучной болтовнёй о Большом взрыве, искривлении пространства-времени и прочей чепухе! А я всегда подозревал, что у слова «трикотаж» есть иной, тайный смысл! Чёрта с два теперь запудрите мне мозги своим лживым «А всё-таки она вертится!». Сами вы у меня повертитесь. Ужо я вам покажу!

Мяукнуто – сделано.

Выполз кот Люська из-под дивана, отряхнулся от налипшей пыли, потянулся и, брезгливо оглядевшись по сторонам, первым делом подвалил к сидящему перед телевизором дедушке:

– Ну, что расселся, чучело бесхвостое? Не видишь, я пришёл? А ну-ка, брысь с моего кресла!

Испугался дедушка: не иначе рехнулся котяра. «А ну как покусает, – думает, – замучаешься потом уколы от бешенства делать». – И уступил место наглецу.

– Ага! – обрадовался Люська. – Работает! Знают, приматы, чью сметану едят!

И тут же, вспомнив эдак, с одной стороны, очень кстати о сметане, а с другой – задрав хвост так, что его заднюю часть аж оторвало от пола, прямо на одних двух передних лапах и побежал на кухню. По прибытии в каковую сходу заорал сгоряча даже по немецко-фашистски: Эй, бабка! Млеко, яйки, курку давай! Шнеллер, шнеллер!

– Бедный котик, – вздохнула бабушка, – совсем оголодал со своим китекатом. Уже и по-собачьи залаял. Ну, на тебе молочка, на курочки кусочек.

Отожрался на молоке да курице кот Люська и совсем с катушек слетел. Ходит по дому, всех шугает, кто с дороги удрать не успел, полным хозяином себя почувствовал. Потом и на улицу вышел: усы торчком, хвост пистолетом, – того и гляди застрелит кого-нибудь без суда и следствия. Подозвал к себе жестом пробегавшую мимо бездомную и потому на всё готовую кошку Мурку, да и говорит:

– Эй, блохастая, а ну-ка по-быстрому – одна лапа здесь, три других там – сгоняй, созови сюда всех местных кошачьих: я буду речь толкать!

Сбегала Мурка, собрала необходимый кворум. Всего двадцать три головы: восемь котов, пятнадцать кошек. Встал перед ними Люська на крыльце, выставил лапу, как и положено народному вождю, в сторону светлого будущего, и давай мяукать: Мяудам и мяусье! Братья и сестры! Сегодня у нас великий день! Свет истины снизошёл на меня и повелел поведать вам единственно верное и потому всесильное учение о трёх подземных котах и их провозвестнике под Луной Люсьене Солнцеликом – прошу любить и жаловать. Долой лженауку астрономию! Долой слонов, китов и черепах! «Три кота» – вот что должно быть отныне начертано на нашем знамени! Придите ко мне все страждущие говяжьей печёнки и гонимые с огородов тапками, и ваше будет царствие подвальное! Каждому коту – по две кошки, каждой кошке – по персональной помойке!

Ну и так далее в том же духе. Из всего чего, естественно, в головах изумлённой аудитории прочно отложилось лишь одно только не совсем понятное по контексту, но оттого вызывающее ещё более усиленное слюноотделение упоминание о говяжьей печёнке. И уже одного этого оказалось достаточно, чтобы у новоявленного её пророка тут же появилась масса обожателей, сторонников, последователей и учеников. Так что к концу дня Люсьен Солнцеликий ударными темпами сколотил на местном материале вполне конкурентоспособную новую секту «Братство подворотни».

Правда, чрезмерно избалованная домашним обитанием сиамская кошка Элеонора попыталась было возражать самозваному мессии, утверждая, что Земля-де стоит вовсе не на трёх котах, а на трёх кошках, но кот Люська быстро и, главное, весьма аргументировано (ибо что может быть доказательнее хорошей трёпки?) объяснил ей, что феминизм – не наша скрепа, а отрыжка тлетворных нравов растленного города и, даже хуже того, разновидность неприкрытого кошачьего экскремизма. В результате чего разоблачённая Элеонора была с позором изгнана из рядов просвещённых посвящённых и отправлена на исправление под строгий домашний арест.

Ну, а остальные коты и кошки построились в колонну по двое и, возглавляемые Люськой, пошли маршем по деревне, громким мяуканьем требуя для себя прав и свобод. Начиная с права душить цыплят с утятами и кончая свободой гадить в цветочные клумбы.

И неизвестно, до чего бы ещё дошло всё это дело, если бы слух о происходящем не достиг ушей пса Бобика.

– Что? – гавкнул тот. – Какие ещё три кота? Земля стоит на трёх собаках. Я точно знаю. Лично ногу задирал. Где этот шарлатан, посмевший нагло переврать очевидные факты? Подать мне его, я с него шкуру спущу и всех блох из неё повытрясу!

Услышал эти угрозы кот Люська, поджал хвост поглубже под живот, бросил свою паству на растерзание прежней оголтелой бездуховности и боком-боком чесанул по стеночке скорее обратно в дом. Где и спрятался благополучно под тем же диваном, под которым обычно пережидал все выпадающие на его долю суровые жизненные испытания. Бобик-то – это ведь вам не дедушка с бабушкой и не изнеженная Элеонора, а ничтожная, жалкая личность, глупое животное с огромными зубами. Ему разве что докажешь?

Щука

Скажи мне, что ты хочешь, и я скажу, почему этого тебе нельзя.

В очередном походе на острова лёвко-яшкин папа каким-то чудом умудрился зацепить крючком агроменную щуку, кряхтя от натуги выволок её на берег, сплясал на радостях два быстрых и один медленный танец, а затем, пресытившись данным народным гулянием в одиночку, поручил присмотр за добытым трофеем сыновьям и опять угрёб на лодке в свои камыши. Щука же сперва полежала-полежала на травке, лениво пошевеливая жабрами, потом вдруг открыла один глаз, зыркнула им по сторонам и, упёршись взглядом в Лёвку, раздражённо буркнула: Ты кто?

– Я? – вздрогнул от неожиданности Лёвка, потрясённый тем, что потенциальная вкуснющая уха ещё и разговаривает. – Я Лёвка. – И на всякий случай, чтобы дать понять, что, если что, он тут не один, добавил: А вот он – Яшка.

– Что за фигня? – строго спросила щука. – А Емеля где?

– Какой Емеля? – не понял Лёвка. – А-а, емейл! А зачем вам мой емейл?

– Та-ак, похоже, опять вляпалась, – почесывая плавником под мышкой, задумчиво процедила чудо-рыбина. И снова в упор уставилась на Лёвку: А скажи-ка, милай, какое нонече тысячелетье на дворе?

– Да, вроде, с утра было третье, – ответил тот.

– Блин! Ничего себе я храпанула! – восхитилась щука. – Ну, ладно, говори, давай, что надо, и отпускай.

– Что надо, – послушно сказал Лёвка. После чего образовалась длительная пауза, в ходе которой все участники сцены вопросительно смотрели друг на друга.

– Век от веку не легче, – фыркнула, наконец, щука. – Слышь, мальки, а у вас тут бабушки и дедушки хотя бы водятся?

– Да. Только они в деревне остались.

– И что, они вам сказок на ночь, что ли, не рассказывают? Про ковёр-самолёт, скатерть-самобранку, сапоги-скороходы?

– Ну, почему, рассказывают. Только, в основном, про прекрасную Россию будущего.

– Гм... Значит, о заклинании «по моему хотению, щучьему велению» вы ничего не слышали?

– Неет.

– Что ж, с вами всё ясно: очередной конфликт поколений, когнитивный диссонанс, – констатировала щука. – Тогда сразу переходим от теории к практике. Чего конкретно вы хотите? – И торопливо оговорилась: Уха исключается.

– Я хочу, чтобы мне на день рождения купили ноутбук, – мигом сориентировался Яшка.

– Чего-о? – недоуменно протянула щука. – Это ещё что за хрень?

– Ну пусть не ноутбук, пусть айфон, – быстренько скорректировал свои запросы Яшка.

Но глупая рыба и тут не врубилась.

– Слушай, мальчик, а по-русски ты что-нибудь сказать умеешь? Ну, там, чтобы вёдра сами домой шли или печь поехала?

– Это у тебя, наверное, крыша поехала, – обиделся Яшка. – А у нас в квартире газ и водопровод, вот.

– Да что ж это такое! – возмутилась щука. – Как ни поймают, так всё одно и то же: хамят, воруют, дураки да бездорожье. В общем, последний раз спрашиваю: чё вам от меня нужно!?

– Да это ты сама к нам привязалась! – замахали руками Лёвка с Яшкой. – Ничего мы не хочем. Иди, куда шла!

– Принято к исполнению! – откозыряла щука, тут же выгнулась дугой, подпрыгнула метра на три вверх и шлёпнулась обратно в воду аккурат посреди залива. Только круги побежали в разные стороны.

– Ой, ты куда? А что мы папе скажем? – запоздало испугались Лёвка с Яшкой.

– Ноу проублем, – донеслось напоследок с илистого дна. – От частичной амнезии ещё никто не умирал.

И, правда, когда папа спустя три часа вернулся с рыбалки с двумя лягушками и одной уклейкой на кукане, он даже и не вспомнил ни о какой щуке. Наоборот, только чертыхался весь оставшийся день, что совсем, мол, клёва не было.

Зато с Лёвкой и Яшкой с той поры вдруг стали твориться чудеса. Стоит им теперь только что-нибудь захотеть, помимо школьной программы, как тут же откуда ни возьмись появляется дедушка с ремнём и отбивает все хотелки напрочь.

Дети подземелья

Когда в разведорганы какой-нибудь страны втихаря внедряется вражеский агент, его называют кротом. И всю свою прежнюю долгую жизнь бабушка с дедушкой наивно думали, что это единственное значение данного слова. Но – век живи, может, чему и научишься: нынешний год значительно расширил их кругозор. Вдруг обнаружилось, что кроты – это ещё и маленькие противные животные, которые живут под землёй и чёрт-те что там вытворяют.

Причём, обнаружилось это уже в самом начале сезона, как только дедушка с бабушкой, очухавшись от долгой городской зимней спячки, прибыли в деревню.

– Ой, что это? – прямо у калитки первой споткнулась о полуметровую кучу вывороченного наружу грунта бабушка. – Осенью этого не было!

– Ты о чём, суровая подруга моих дней, ночей, вечеров и утр? – запросил было более подробную информацию дедушка, но тут же сам по пояс провалился в вырытую поперёк ведущей к дому тропинки противотанковую траншею. И незамедлительно решил следующие пятнадцать минут своей жизни целиком посвятить высказыванию всего того, что ему вдруг нестерпимо захотелось поведать городу и миру.

Но едва он успел произнёсти первые три пришедшие ему в голову слова, как его пылкий монолог грубо прервала невоспитанная бабушка.

– А при чем здесь моя покойная мама? – грозно нахмурившись, спросила она.

– А что, у тебя есть и другие кандидатуры? – ответно поинтересовался дедушка. И, широким жестом обведя окружающую панораму, похожую то ли на лунный пейзаж, то ли на поле боя после бомбёжки, уточнил: Кто же ещё, по-твоему, способен учинить такое безобразие?

Других кандидатур, за исключением самого дедушки, у бабушки на примете не было, зато нашёлся более весомый аргумент в виде предусмотрительно захваченной из города швабры. Вследствие чего их дальнейший диалог из обмена вопросами быстро перерос в обмен междометиями и восклицательными знаками.

И так они общались ещё без малого полчаса, пока их спор не разрешили прибежавшие на крики соседи, которые и объяснили, что под дедушку с бабушкой копают вовсе не их усопшие родственники и даже не сицилийская мафия в союзе со сбежавшим с соседней стройки взбесившимся экскаватором, а те самые подземные обитатели, которых, несмотря на то, что они гораздо опаснее и хитрее нормальных шпионов, почему-то тоже зовут кротами.

Таким образом, худшие ожидания дедушки с бабушкой не оправдались. Тем не менее, эйфории это им отнюдь не прибавило. С кротами тоже явно предстояло схватиться не на живот, а на смерть, и ещё не известно, на чью. Трудное счастье садо-мазо-огородников в очередной раз нуждалось в том, чтобы его отстояли в жестокой борьбе со всем остальным миром. Во всяком случае, бабушка тут же призвала дедушку потратить на это истинно мужское занятие весь остаток его ни на что более не пригодной жизни. И дедушка, опасливо косясь на швабру в её руках, с энтузиазмом принялся реализовывать данное призвание.

Первым делом, само собой, он взялся звонить 01,02, 03 и 04. Но, увы, ни там, ни там, ни там-там, никто трубку так и не поднял. Откликнулся лишь случайно набранный номер 00, по которому сначала долго звучала мрачная похоронная музыка, а затем чей-то гнусавый насморочный голос забубнил:

– Вы попали именно туда, куда надо. Короче, вы попали. Кроты внимательно слушают. Если вы хотите узнать, что мы на вас положили, наберите «1», если интересуетесь тем, куда мы вас посылаем, наберите «2», если же вы и сами всё это знаете, так какого хрена вы нам звоните? – После чего говорящий, похоже, высморкался и уже более внятно добавил: Набранного вами номера не существует. Научись сперва правильно пользоваться связью, придурок! – И телефон отключился…

– Сам дурак! – минуту спустя придумал отличный ответ дедушка, но предъявить этот великолепный экспромт было уже некому.

И дедушка полез в бутылку.

– Ах, вот вы как?! – вспылил он. – Ветеранов оскорблять?! Утоплю гадов!

Во исполнение чего бегом-бегом притащил из гаража длинный шланг, вставил один его конец в самую большую нору, другой подсоединил к водопроводу и открыл на полную мощность кран. А сам, вооружившись молотком (на тот случай, если потребуется бить спасающихся бегством врагов по головам), уселся рядом на лавочку в ожидании последствий.

И последствия не заставили себя долго ждать. Однако не совсем те, что ожидались. Конкретно у дедушки под боком вода, как утекала, бурля, куда-то в разверстые недра, так и продолжала течь. И никто не спешил плыть против её течения на свидание с приветливо поднятым наизготовку молотком. Зато на соседском участке уже довольно скоро из крапивы, весело резвясь, стали выпрыгивать дельфины, между яблонь романтически забелел одинокий парус, а в зарослях малины свил гнездо огромный альбатрос. Затем по радио наперебой зазвучали тревожные вести о наводнении в Германии, цунами в Японии, массовом крушении подводных лодок в степях Украины и общем катастрофическом повышении уровня мирового океана. Дошло и до того, что где-то посреди Сахары слоны, наконец-то, встретились и подрались с китами, дав ответ на много веков мучающий юное человечество вопрос: кто кого поборет? Ответ оказался печальным: слоны утонули, киты задохлись.

Но дедушке, по-прежнему настырно лезущему всё в ту же бутылку (и уже почти протиснувшему в её узкое горлышко поднятый средний палец правой руки), всё это было до фонаря. Он упорно сидел на своей лавочке, дожидаясь неминуемого триумфа. И лишь когда мимо него куда-то в смородину вдруг проплыла трёхметровая акула, в глазах которой ясно читалось обещание вскорости вернуться и позавтракать чьей-нибудь беспечно выставленной из-под лавки ногой, дедушка испугался и перекрыл воду.

И тотчас же у него зазвонил телефон. Ой, да что я такое говорю? – зазвонил. Не зазвонил, а заверещал, как недорезанный. И не успел ещё дедушка принять вызов, как всё тот же противный голос, только уже почему-то с кавказско-среднеазиатским акцентом, завопил: Эй, слюшай, ты что делаешь, а? Ты зачем кран-вода отключаль? Мы только-только намылились! Включай давай обратно назад, паразит! Глаза щиплет!

– А вот и перебьётесь! – злорадно ответил на это дедушка. – Сидите теперь в мыле, дождика дожидайтесь. Глаза у них, вишь ли, щиплет. Да нет у вас глаз! А я вам, как поймаю, ещё и уши пообрываю. – И на десерт, пользуясь случаем, наконец-то выдал врагам наболевшее: От придурков и слышу! Абидна, даа? – После чего скорей-скорей вырубил телефон, а заодно, для верности, также и зрение, слух, осязание и обоняние. Чтобы ничто постороннее не мешало ему испытывать чувство глубокого морального удовлетворения.

Однако реальная ситуация от этого, увы, ничуть не изменилась и даже ухудшилась: намыленные кроты, благодаря снижению трения, ещё больше повысили производительность своего вредительского труда. Что и обнаружилось на другой же день в виде десятка новых куч вывороченной земли.

– Ну хорошо же! – вдвое круче встал на дыбы дедушка. – Не боитесь всемирного потопа – будет вам всеобщий запор!

И – тачку за тачкой – принялся забивать кротовьи норы обломками кирпичей, битым стеклом, ржавыми гвоздями и прочим строительным мусором, в изобилии скопившимся на участке после многочисленных ежегодных строек и ремонтов. Целых шесть дней без продыха занимался он этой кропотливой творческой работой, прекратив затворение кротовьего мира лишь тогда, когда участок приобрёл девственную чистоту и заталкивать в норы стало больше нечего. И что же?

Только-только дедушка перевёл дух, стёр натруженной рукой пот со лба и, опять-таки присев на лавочку, принялся, посмеиваясь, представлять себе приятную картину того, как полчища кротов мечутся сейчас по перекрытым ходам, разбивая себе с разбегу головы о камни, напарываясь на гвозди и вскрывая вены осколками стёкол, как ему пришла эсэмэска: «Уважаемый спонсор! Почему прекратились поставки материалов? Досрочное возведение коттеджного посёлка «Дети подземелья» под угрозой срыва. Просьба выдерживать принятый график». А ещё через пару минут последовало второе сообщение: «Дополнительно просим отгрузить 15 тонн цемента и вагон пиломатериалов. Заранее благодарны. С дружеским приветом, председатель правления жилищного кооператива «Дети подземелья» К.К.Кроткий и Ко».

Как на это отреагировал «уважаемый спонсор» (за вычетом разве что вступительного обращения «Куклусклановцы!»), лучше умолчать: в непереводимые игры слов я не играю. Поэтому перейду сразу к тому, как дедушка надумал извести кротов своей следующей попыткой.

А надумал он прибегнуть с этой целью к такому испытанному народному средству, как мышеловка. Эффективность которого неоднократно самолично проверял и демонстрировал бабушке буквально на пальцах. Правда, в данном ответственном случае положиться лишь на собственный ограниченный опыт дедушка не решился, а счёл нужным заслушать также мнение квалифицированного специалиста. Но и авторитетное заключение независимого эксперта оказалось сугубо положительным: Яшка орал так, будто палец ему защемила не мышеловка, а медвежий капкан. И ещё долго после того бабушка безуспешно выманивала его из-под шкафа конфетами «Кара-Кум» и телефоном, включенным в режиме видеоигр: сработал лишь втихую нашёптанный дружеский совет пойти подложить аналогичную свинью также брату Лёвке.

Ну, а дедушка, вдохновлённый полученным блестящим результатом, в тот же вечер раскопал одну из наиболее популярных кротовьих трасс, вставил в раскоп взведённую мышеловку, накрыл всё это сверху обрезком фанеры и присыпал землёй. В расчёте на то, что тупые кроты, никогда в жизни не видавшие ничего подобного, проявят нездоровое любопытство и примутся исследовать подброшенный им сложный механизм, суя куда ни попадя свои растопыренные лапы. Со всеми неизбежными последствиями этого увлекательного занятия.

– Теперь-то вы у меня точно попляшете! – закончив указанные приготовления, погрозился кулаком в землю дедушка, и в эту ночь впервые за последнюю неделю лёг спать с надеждой на лучшее будущее.

И это будущее наступило. Причём, даже раньше, чем кто-либо ожидал. Уже через час всех сорвал с кроватей истошный вопль. Это тот же Яшка, вышедший перед сном по известному одному ему делу на улицу, вторично (и чуть ли не тем же самым пальцем) угодил всё в ту же дедушкину подлянку-ловушку. Которая почему-то с места первоначальной её закладки вдруг переместилась прямо на крыльцо дома.

Впрочем, как она там оказалась, быстро выяснилось из обнаруженной рядом с ней сопроводительной записки, гласящей: «Забирайте свою троянскую лошадь взад, данайцы задрипанные. Мы не мыши! Мыши немы. А мы ржём не могём».

Потерпев фиаско и на данном направлении, дедушка серьёзно приуныл. Вплоть до того, что безропотно разрешил внукам (они же – глупые дети) играть всю следующую неделю в футбол прямо на придомовой территории и до самой темноты.

– Если у меня от этого бессонница и желудочные колики делаются, так, может, и кротам не понравится? – робко рассудил он.

Но кротам, похоже, понравилось. Во всяком случае, в дополнение к обычно сопровождающим указанные разнузданные игрища воплям их непосредственных участников «Пасуй!», «Бей!» и «Мазила!» скоро добавились ещё и доносящиеся глубоко из-под земли адские завывания вувузел, выкрики «Судья продажная!» и мощное «Оле! Оле-оле-оле!». Вследствие чего коллекция вышеотмеченных дедушкиных болезненных реакций пополнилась новыми ценными приобретениями: тяжёлым нервным срывом с икотой и периодическими судорожными подёргиваниями левой ноги, как будто бы тоже собирающейся вдарить по мячу или чему-нибудь помягче, но столь же соблазнительному.

Короче, и эта попытка хоть как-то досадить противнику бесславно провалилась.

Поэтому по настоянию того же дедушки на расширенном семейном военном совете решено было, наконец, пустить в ход и такое смертоносное и обоюдоострое (в силу его неуправляемости) оружие, как терминатор Янек. Но и тут вышел полный облом. Нет, поначалу, разумеется, Янек с радостью вгрызся было в нарытые кротами холмы, но быстро обнаружил, что земля вовсе не такая вкусная, как ему казалось, пока ему не позволяли её есть, и потерял к этому делу всякий интерес. Хуже того, возникло подозрение, что он даже вступил в преступный сговор с врагами, поскольку его всё чаще стали замечать не за разрушением кротовьих крепостей, а за возведением собственных фортификационных сооружений. В основном, на особо полюбившихся ему грядках с клубникой. Так что и Янека пришлось в итоге обезвредить и удалить с позором с поля боя.

На этом дедушкина фантазия вконец истощилась.

– Нет, конечно, есть ещё один вариант, – неуверенно предложил он напоследок. – Тут, пожалуй, помог бы небольшой подземный ядерный взрыв. Но, боюсь, после могут появиться кроты-мутанты, с которыми мне уже не справиться.

– А то ты с немутантами справляешься, – съехидничала бабушка. Но на ядерном взрыве всё-таки настаивать не стала.

И тогда дедушка пошёл ва-банк. То есть обратился к единственному своему бесспорному преимуществу.

Как известно, в учебниках истории (не говоря уже о кинофильмах и художественных произведениях) любого народа все войны и битвы, в которые он когда-либо ввязывался, всегда победоносны. У англичан победителями непременно выходят англичане (почитайте хотя бы Вильяма ихнего, Шекспира), у французов – французы, у русских – русские, у китайцев – китайцы и так далее вплоть до Потрясателя Миров и Покорителя Вселенной африканского племени Тумба-Юмба в составе тринадцати человек и двух боевых верблюдов.

Вот и в нашей истории, само собой, победа в конечном счёте обязательно должна достаться нашим, то есть дедушке. Во-первых, раз уж он сам эту историю сочинил и излагает, и, во-вторых, поскольку кроты покуда ещё не изобрели книгопечатания и прочих средств массового оболванивания, отчего им просто нечего противопоставить дедушкиным измышлениям. При таком-то превосходстве и не победить?!

Дедушка и победил.

– Баста! С кротами покончено! – громогласно объявил он на очередном общесемейном собрании. – Я их закопал! Горе побеждённым! – И под бурные аплодисменты доверчивой аудитории торжественно водрузил на свою лысину сплетённый накануне бабушкой из лаврушки лавровый венок триумфатора.

Ну, а что побеждённые кроты? Да живут себе, не тужат, в меру пьянствуют, не в меру закусывают, справляют свадьбы, растят потомство и прочая-прочая-прочая. Чего и вам желают.

Пицца

Хорошую еду блином не назовут!

Надумала бабушка в какой-то праздник (наверное, отмечая день победы над кротами) приготовить зарубежный деликатес – пиццу. Раскатала тесто, накрошила на получившийся блин сосисок, колбасы, сладкого перчика, солёных огурцов, маринованных грибов, свежих помидоров, ещё какой-то дряни, нашинковала туда же для вкуса также самых лакомых кончиков своих пальцев, замаскировала всё это поверху, чтобы не так страшно было, майонезом и поставила в духовку на огонь. Ну, и, спустя полчаса традиционных нервных конвульсий «Ой, я, кажется, посолить забыла!», «Ой, я, кажется, пересолила!», «Ой, оно ещё не пропеклось» и «Ой, оно уже подгорело!», вытащила то, что получилось, обратно из плиты, выложила на стол и позвала всех-всех-всех полюбоваться на сей апофеоз её кулинарного творчества.

Прибежали все-все-все, расселись вокруг и стали думать, что с этим делать дальше.

– А это кто вообще? – спрашивает дедушка. – Ишь, наглый какой! Прямо посреди стола развалился.

– Похоже, какое-то хлебобулочное изделие, – высказала осторожную догадку Машка.

– А-а, помню, помню! Был уже один такой, Колобком звали. Как наподдал я ему ногой, так он до самого леса без остановок и катился.

– А по-моему, это просто правильный глобус. Ибо, говорю я вам: Земля плоская! – подал и свой голос из-под дивана кот Люська. – Загляните-ка там снизу: там наверняка трёх котов придавило.

Но никто на люськино мяуканье внимания не обратил, все приняли в разработку машкину версию.

– Эх, был бы это колобок, проблем бы не было! – мечтательно вздохнул Лёвка. – А этот блин, блин, разве укатится? Он же, наверное, и ползать-то толком не умеет?

– Да уж! Этому сомбрере всмятку даже и пинка-то толком дать не по чему, – огорчённо согласился дедушка.

– А, может, его скомкать, чтобы колобок получился? – предложил Яшка.

– Тут разве что только кубик-рубик получится, – компетентно прикинул на глазок Лёвка.

– А чего это я молчу? – подумала Алинка, посмотрела на потолок, прочитала там «Молчание – золото» и продолжила думать «А чего это я молчу?».

– А всё-таки она не вертится! – подумал кот Люська. И пошёл занимать своё место в очередь на костёр инквизиции.

– Кажись, кто-то подумал «Сижу, молчу, шарик кручу-верчу»? – подумал дедушка, неожиданно обнаружив у себя способности плохого телепата. А вслух спросил: А оно хотя бы какого рода? Мужского или женского?

– Оно – это средний род, – пояснила Машка, гордясь своей заслуженной годовой тройкой по русскому.

– Ну и долго ещё это среднее не поймёшь что будет тут полёживать? Чего не уматывает? – опять спросил дедушка.

– А в лесу, между прочим, сейчас лисы голодные, – в развитие той же концепции тонко намекнул Лёвка. – Сидят на опушке, ждут-не дождутся, когда же, наконец, мимо что-нибудь вкусненькое поползёт.

Но пицца сделала вид, что намёка не поняла. А, наоборот, внимательно выслушав все приведённые речи, лицемерно вздохнула, как бы сочувствуя, и запищала жалостливо голоском прячущейся под столом бабушки:

– Дедушка-дедушка, съешь меня, пожалуйста. А я тебе песенку спою.

– Ой, не надо! – испуганно замахал обеими руками дедушка. – Знаю я эти песни! В прошлый раз какая-то твоя близкая родственница всю ночь в животе что-то иностранное орала, спать не дала. – И для верности, чтобы никто ненароком в него не пролез, поскорее залепил себе рот широким надёжным скотчем.

Тогда с тем же гнусным предложением пицца пристала к Лёвке: дескать, съешь меня, мальчик, а я тебе за это что-нибудь сбацаю. Из классического репертуара.

– Вот ещё выдумала! – отказался и Лёвка. – Давай лучше, наоборот, я тебе сыграю на ксилофоне. Он как раз тут случайно стоит в кустах. – И уже полез было в смородину за инструментом, да его вовремя остановили, ухватив в восемь рук за одну ногу.

– Нет, нет! – закричали все. – Не надо ксилофона! – И даже пицца, побледнев от ужаса, тут же с извинениями взяла свои неосторожные слова обратно. После чего переключилась уже на Яшку:

– Яшенька, дружочек, съешь пирожочек.

– Какой ещё пирожочек? – удивился Яшка. – Ты разве пирог?

– Тьфу ты! Совсем я с вами ориентацию потеряла, – расстроилась пицца. – Я хотела сказать: откуси кусочек.

– А пирожок где? – опять не понял Яшка.

– Да нет никакого пирожка! И не было: оговорилась я!

– Пирожок хочу! – стоял на своём принципиальный Яшка.

– Вот заладил! – с досадой плюнула майонезом пицца и скорее отвернулась от него к Машке.

– Машенька-душенька, ты же сегодня в полдвенадцатого встала и ещё не завтракала. Попробуй, какая я вкусная.

– Ага, тобой позавтракай, так и до обеда не доживёшь, – мрачно съязвила Машка. – Вон, на Алинке тренируйся. Она всё равно всю дорогу молчит. Её не жалко.

– Алиночка, деточка, а ты что сидишь, как не своя? – послушалась совета пицца. – Налегай, пока подешевело.

– Молчание – золото, – подумала Алинка. Имея в виду: позолоти ручку, тогда, может, и налягу.

– Тоже мне, нашла золото! Ничего оно не золото! – подумал новоиспечённый телепат дедушка. – Просто этот проклятый скотч, оказывается, ещё и разговаривать мешает!

– Куда это я попала? – подумала пицца. – Ну и дебилы, блин! И правда, что ли, слинять отсюда? Я же, вроде, неплохо летаю: главное, чтобы правильно бросили.

– Ну, я совсем заврался! – подумал автор. – Если так дальше пойдёт, то скоро это НЛО и рассказы за меня писать начнёт.

После чего воцарилась полная и даже местами гнетущая тишина. Но ненадолго. Вскоре пицца вдруг вновь встрепенулась и, шлёпнув себя ладонью по лбу (а, может, и наоборот: кто ж там разберёт, где у неё лоб, а где ладонь?), с надеждой спросила:

– А вот, помнится, были тут ещё двое: Камилка и Димка. Нельзя ли их позвать? Уж их-то насчёт покушать упрашивать не надо!

Но, увы, эти двое в это время где-то совершенно в другом месте ели что-то совершенно другое. Более везучее.

Совсем загрустила тогда злополучная итальянская еда. Хотела уже покончить жизнь самоубийством, то есть до срока зачерстветь. Но тут, на её счастье, бежал мимо куда-то по своей надобности (но, как обычно, в направлении всё той же канадской границы) проголодавшийся терминатор Янек, мимоходом бросил взгляд на стол, тут же, не раздумывая, схватил пиццу свободной левой рукой (ибо правая рука и обе ноги его были заняты иными неотложными делами и предметами), сунул в рот, да и проглотил, не жуя. Никто и опомниться не успел. Только общее «А-ах!» раздалось над столом. А следом из-под него вылезла бабушка, расцеловала отважного внука в обе щёки и макушку и вприпрыжку побежала на кухню готовить на обед ещё одно иностранное блюдо – картошку по-французски. А чё ж не готовить-то? С таким-то живоглотом под боком ничего не страшно!