Про деда Егора

Глава 1

Многое болтали про деда Егора, покуда он жив был. Но только болтали так, за глаза, чтоб сам-то уж дед об этом не слыхивал. Побаивался его здешний люд, чего уж греха таить.

Одни говорили, мол, беглый он какой-то, другие — что колдун.

Да и был он родом совсем не из этой деревни.

Давным-давно, в лютую зимнюю стужу, пришёл откуда-то со стороны леса мужик молодой в телогрейке казённой и попросился на ночлег. Назвался Егором. А народ здесь добрый был, вот и приютили человека в нужде.

Потихоньку обжился. Дом себе справил, какую-никакую работёнку нашёл.

И всё бы хорошо, но стали за ним замечать странные, а то и страшные вещи.

Глянет он косо, так ты и споткнёшься на ровном месте. Скажет беременной бабе, что разродится она раньше срока, и правда разродится. А те, кто чем-то его задел, оскорбил, украл чего или просто дурное ему замыслил, все в землю раньше срока легли.

Вот тогда-то народ и зашептался, что дело тут нечистое. Без чертовщины не обошлось.

Ну, а уж когда Наташка вдруг ни с того ни с сего возьми да и влюбись в Егора по самые уши, тут никаких двух мнений уже и не осталось. Не иначе приворожил её проклятый колдун!

Наташка была тогда самой пригожей девкой на этом селе. Коса тугая, глазищи большие и ясные, как два самоцвета, груди наливные, будто спелые яблоки под сорочкой. А уж улыбка её на вишнёвых губах не одному парню да мужику голову успела вскружить.

Да вот только Наташка всем от ворот поворот давала. Знала ведь девка цену своей красоте.

А тут вдруг начала сохнуть по Егору. Он-то был серый да неказистый на вид, хмурый, ходил в чём попало, и глазом своим цыганским всё зыркал, как сыч. А она всё «Егор!», да «Егор!», места себе не находила, думать ни о ком другом не могла.

Ну, Егор и, как сам говорил, сжалился над тоскою девичьего сердца, да и взял её в жёны.

С тех пор и жили они душа в душу до самой старости, как полагалось супругам.

А народ всё же, хоть и побаивался Егора, но ходил к нему на поклон, когда нужда какая возникнет. Тот никогда не отказывал. Всегда помогал, хоть и не задаром.

Однако же и колдуны не живут вечно. Настало его время. Помер дед Егор.

Местные помогали бабе Наташе устраивать похороны, кто чем мог. Кто деньгами не поскупился, кто с хлопотами по дому подсобил. Бабы наварили кутьи и компоту на поминки. Мужики с лопатами ушли на старое кладбище копать для Егора могилу.

Попа решили не звать. За ним же в райцентр пришлось бы ехать, искать, узнавать, договариваться. Потом везти его на село. Да и денег опять же приплачивать. Сами решили управиться. Свечи с иконами и дома найдутся, да и помолиться за упокой каждый сумеет.

Похороны деда Егора стали событием громким. К ним готовилось всё село.

Даже местная ребятня, которая россказни про колдунов воспринимала больше с задором, чем всерьёз, и та собрались на околице плотной шайкой и говорила о них.

Алёшка тоже там был. Но задиристый тон разделял только для вида.

Его ещё в детстве водила бабушка к деду Егору лечиться от заикания. Алёшка тогда совсем маленький был, не то, что сейчас, в свои двенадцать. И он уже точно не помнил, что именно тогда было. Помнил только жуткий застывший взгляд старика, который положив ему руки на плечи приблизился к самому лицу.

Глаза Егора и сейчас стояли перед Алёшкой. Оттого-то он и побаивался задаваться перед колдуном даже теперь, когда тот наконец-то отдал Богу душу.

А мальчишки всё больше раззадоривались.

Серёга, умник с окраины, уже с видом знатока рассказывал о том, что если мёртвого колдуна будут хоронить не отпетым, то у него там в гробу вырастут лошадиные зубы, и будет он вставать по ночам из могилы и рвать этими зубами людей до тех пор, пока не опустеет всё село. А чтобы ему помешать, надо железную иголку сломать пополам и эти обломки воткнуть покойнику в пятки. Тогда он не сможет ходить, а встав, лишь взвоет от боли да и уляжется обратно в гроб. Но только воткнув иголки, нужно прождать ночь возле мертвеца, иначе не сработает.

Алёшку до жути пугали такие истории.

И он не выдержал. Крикнул, стараясь прервать Серёгины байки. Но крикнул так задиристо и насмешливо, чтобы выставить Серёгу дураком, верящим в бабкины сказки.

Но что-то в голосе его подвело, выдало настоящую причину. И взгляды всех ребят, как стайка сердитых крыс, окружили Алёшку.

Сам-то струсил бы всю ночь просидеть у гроба мёртвого колдуна, — догадались они вслух. И как бы Алёшка ни храбрился, ни отпирался, всё было без толку. Этих не проведёшь!

Алёшка места себе не находил. А эти, быстро почуяв его слабину, продолжали давить.

Трус! Обидное прозвище. Оно как ожёг прилипнет на голую кожу, и все о нём будут знать. А эти ёрники ведь ещё и перед девчонками всё растреплют.

Выход был только один — вызваться провести ночь у гроба покойника.

И Алёшка вызвался. Чтобы раз и навсегда доказать им, что никакой он не трус.

После чего, наскоро попрощавшись, он побежал домой за иголкой.

Уже вечерело, а значит, пора было идти в дом, где жил дед Егор.

Баба Наташа, вся седая и совсем поникшая, сидела одна в чёрной косынке на длинной лавке, стоявшей вдоль гроба. Её красные выплаканные глаза смотрели куда-то перед собой, а тех редких людей, которые изредка заходили в комнату, она почти не замечала.

Алёшка, притаившись за дверью и глядя сквозь щель, пытался придумать, как бы ему попасть внутрь и сделать своё дело, да так, чтобы никто не заметил. А может, просто взять и убежать, а потом рассказать, что всё он сделал и ночь возле покойника просидел. Ведь как они что, сумеют проверить?

Но ему повезло. Кто-то из другого конца комнаты подошёл к бабе Наташе и, склонившись к её уху, что-то сказал, а потом помог ей под руку подняться и повёл к выходу. Алёшка насилу успел шмыгнуть в сторону и спрятаться за шкаф, перед тем как баба Наташа и тот кто-то вышли из большой комнаты и ушли во двор.

Это был шанс.

И Алёшка, прежде чем успел подумать, а надо ли ему это, вошёл внутрь.

На двух табуретах посреди большой комнаты стоял гроб. А в гробу — дед Егор.

Его неподвижное лицо было и похожим, и не похожим на то, что запомнилось живым. Между пальцами сложенных на груди рук горела тонкая свеча, и капли талого воска, медленно набухая под огнём, утекали вниз по тычинке, застывая на середине. Другая такая же свеча стояла на тумбе чуть поодаль от головы покойника, рядом с краюхой чёрного хлеба поверх гранёного стакана и старой фотокарточкой с чёрной лентой, косо повязанной по углу. На этой фотокарточке старик был на себя похож.

В комнате стояла тишина такая, что можно было услышать своё дыхание.

Алёшку охватило какое-то тягучее оцепенение. Словно заворожённый, он смотрел на покойника и не мог отвести взгляд. Когда огонёк свечи подрагивал, его отсветы лукаво скользили по белому, как хлеб, лицу деда Егора. Казалось, что его плотно сомкнутые глаза вот-вот прямо сейчас откроются, и он сурово взглянет на Алёшку, как тот, второй Егор с фотографии.

Неведомо как, но Алёшка сумел встрепенуться. Нужно было скорее делать своё дело. Не ровён час, баба Наташа вернётся или ещё кто другой войдёт в комнату.

Дрожащими руками он откинул покрывало с ног покойника и стянул с них ботинки, оголяя его холодные, чёрствые пятки. И, достав из кармана обломки иголки, воткнул их сначала в одну, потом в другую.

Дело сделано!

Но как быть дальше? Ведь надо же остаться здесь до самого утра. А если кто войдёт, да и заметит здесь Алёшку?

Торопливо надевая на ноги мёртвого ботинки и пряча его стопы обратно под покров, он пытался придумать, куда бы спрятаться.

Под кровать!

И точно. Старая кровать стояла придвинутой к углу, чуть поодаль от длинной лавки, на которой ещё недавно сидела баба Наташа. Под неё засунули большой чемодан и какие-то тюки, но места для Алёшки ещё хватало, и он, не долго думая, полез туда.

Под кроватью пахло пылью и старыми тряпками. Но зато оттуда был виден гроб.

Постепенно улёгся бешеный стук сердца, который нахлынул от волнения возле покойника, и Алёшка снова услышал звенящую тишину. Как будто все звуки в комнате умерли вместе с дедом Егором. Не шумела за окном ночная улица, не скрипели половицы за дверью, которые могли бы указать на то, что в доме есть хоть кто-то ещё. Алёшке стало казаться, что во всей этой деревенской избе остался он один.

Он да мёртвый дед Егор.

Глаза Алёшки следили за покойником.

Казалось, единственным движением в этой комнате оставалось пламя свечи, что обычно горело ровно, но иногда с шипением вздрагивало на фоне большого зеркала, завешенного плотной тяжёлой тканью.

Какая-то странная тревога вновь начала одолевать Алёшку. Словно сделал он что-то плохое. И рассерженный дед Егор сейчас встанет из гроба и гневно посмотрит на него своими бездонными и холодными, как колодцы, глазами…

Вон! Щека колдуна дёрнулась!!! Ой, нет… Это всего лишь блик от свечного огня…

Но тревога не отступала. Сердце начинало снова быстро колотиться о грудь.

И вдруг за дверью застучали шаги. Звучно и размашисто, будто твёрдый каблук с силой впечатывают в деревянный пол. Кто-то подходил к комнате. И подходил не один.

Дверь распахнулась, и в комнате оказались трое. Не задерживаясь, они шли прямо к гробу, звонко топая. С перепугу Алёшке привиделось, что вместо ног у этих троих — копыта!

Или не привиделось?..

Обступив гроб, незнакомцы о чём-то шумно заговорили, но слов разобрать Алёшка не мог.

Один из них вдруг выдернул свечу из рук деда Егора, другой откинул с него покрывало, а третий наклонился к лицу покойника и пальцами раскрыл ему глаза.

Но ведь так же нельзя! Алёшка готов был кричать.

Но хуже всего было бы сейчас обратить на себя внимание этих троих. А им, казалось, не было до него никакого дела.

Трое говорили что-то непонятное и трясли деда Егора за плечи, точно он крепко спал.

И вдруг руки! Руки покойника начали подниматься! И сам он заворочался на погребальном ложе.

Двое из них подхватили мёртвого под локти и, вынув из гроба, поставили на ноги. А потом, что-то задорно воскликнув, повели его к двери.

Дед Егор шёл!

Неуклюжей, косолапой походкой кабацкого пьяницы, но всё-таки шёл.

Так эти двое и вывели покойника из комнаты.

Третий же, тот самый, что выдернул свечу из холодных рук деда Егора, полез в опустевший гроб. Накрылся покрывалом, сложил на груди руки, держа в них свечу, и, поёрзав на подголовье, с долгим выдохом успокоился, став бледным и неподвижным.

Лицо его странным образом окосело и поплыло, и Алёшка вдруг понял, что оно теперь точь-в-точь как у деда Егора!

Снова на комнату опустилась звенящая тишина. И, казалось бы, всё стало как прежде. На двух табуретах посреди комнаты стоит гроб. А в гробу — дед Егор…

За ночь так больше ничего и не случилось.

Алёшка просидел всё это время испуганный под кроватью.

В комнату заходили и выходили какие-то люди. Что-то тихо говорили между собой.

Вернулась и баба Наташа. Только она как-то косо смотрела на деда Егора и всё припечатала, мол, это не он! На неё смотрели снисходительно, понимали её горе. Но, как потом говорили, она так ни разу и не навестила могилу деда Егора.

А Алёшка с тех пор совсем замкнулся. К нему вернулось заикание. Но хуже всего то, что с тех пор к нему начал ходить дед Егор.

Ворочаясь по ночам в своей постели, Алёшка стал видеть дурные сны о том, как колдун бродит по его комнате, шаркая об пол и причитая о том, как больно ему наступать.

Алёшка стал часто просыпаться ночами. И порой ему казалось, что он видит за окном бледное лицо деда Егора плотно приникшее к стеклу.

Шли годы.

Алёшка повзрослел и стал уже не Алёшкой, а Алексеем Демьяновичем.

А мёртвый колдун всё не отставал.

Алексей даже решил переехать в город и поселиться там, в пятиэтажке, в квартире на самом верхнем этаже, чтобы больше не видеть лицо за окном.

Не помогло.

Покойник повадился приходить к самой двери. Он бродил своей шаркающей неуклюжей походкой по лестничной площадке и заглядывал мутным глазом в дверной глазок Алексеевой квартиры.

От отчаяния Алексей запил. Сильно запил, по-чёрному, спуская все свои деньги на горькую. Но сбежать от колдуна на дно бутылки всё равно не получалось. Мертвец продолжал приходить. И даже в пьяном угаре Алексей вновь и вновь слышал его шаги, а иногда и такие звуки, как будто кто-то тихо-тихо ногтями скребётся в дверь.

В последние годы под сильным подпитием Алексей начал, заикаясь, рассказывать про деда Егора соседям, настойчиво спрашивая, не слышат ли они чего по ночам? Те лишь снисходительно поглядывали на него: допился ты, мол, уже, Демьяныч, до белой горячки, вот и мерещится всякое. Бросал бы ты это гиблое дело. До добра не доведёт.

Так оно и вышло. Не довело.

Нашли его однажды мёртвым в своей квартире. Лежал Алексей прямо возле приоткрытой входной двери так, словно там и упал, едва успев отпереть кому-то замок.

А хоронить его, говорят, повезут на старое кладбище в родное село.