Придёт время

Глава 1. Город на Волге

Вахтёр Тимонин стоит у дверей студенческого общежития и лениво, неторопливо курит. Он переступает с ноги на ногу, разминает спину, время от времени вылезает из тени под лучи холодного июньского солнца, прищуривается, довольно крякает и снова прячется в тень деревьев.

В одной руке Тимонин держит сигарету, а в другой — пивную кружку с чаем. Это его студенты научили. Почему-то добрая половина обитателей общежития выходит на покуры непременно с кружкой в руке. Тимонин поначалу считал эту привычку жеманным баловством и посмеивался над ребятами. "Небось наслушались всякой романтической попсы про кофе и сигареты, тоже мне" — ворчал он. Потом и сам не заметил, как перенял эту общажную привычку. "А ведь и правда, нормально сочетается" — который раз подмечает для себя Тимонин. Хотя кореша бы, конечно, засмеяли. Сказали бы: совсем ты, Тимоха, оброс городскими привычками, стал важным гусем. Но ничего не поделать, работа диктует свои правила, пиво нельзя. Так что вахтёр Тимонин дважды в день, утром и вечером, как по расписанию, долго и почти с усилием пьёт своё обязательное ведро чая.

Раз в две недели он ездит домой, за триста километров, и там уже пьёт с корешами пиво — это тоже обязательное мероприятие в его культурной программе. Вкус пива ему не нравится, хотя он не признаётся в этом даже себе, не то что пацанам. Впрочем, у пива есть явное преимущество — оно имеет вкус праздника, а чай — вкус обыденности. Вкус пива говорит о том, что предстоящие два дня можно будет откисать на диване в обнимку с маминым борщом и котлетами или пойти с пацанами ловить раков под мостом, а вечером чистить с отцом рыбу и говорить о политике. Вкус чая предрекает обычный вахтёрский день, долгий и размеренный.

Сигареты у Тимонина всегда самые невкусные, поэтому студенты у него не стреляют. Само собой, это стало вечным поводом для дружеских подколов. Ему говорят: "Ты вроде ещё молодой, а куришь такую дрянь, как древний дед". Тимонин только снисходительно усмехается, когда его поддевают. Он подводит целую философию под свои странные потребительские привычки и втайне этим гордится. Нельзя привыкать к хорошему, — считает Тимонин, — жизнь вообще не сахар. Он и сам не фанат своего ядрёного курева, любит изредка стрельнуть у кого-нибудь из ребят нормальную сигаретку и выкурить её с толком, с чувством, с расстановкой. И при этом ощущает абсолютное блаженство. "В том и соль! Вот вы постоянно курите нормальные сигареты и даже не отдаёте себе отчёта в том, какое это счастье" — убеждённо доказывает он товарищам по курилке. Студенты хихикают. Тимонин притворно вздыхает: "Ничего вы не понимаете... Поколение у вас такое: вам бы всё сейчас и сразу".

Тимонин в свои двадцать девять лет любит играть роль этакого умудрённого жизнью старца — понарошку, как бы в шутку. Получается забавно. Он старше всех студентов, хотя и далеко не самый пожилой обитатель общежития. Есть ещё комендантша, кастелянша, сотрудники столовой, уборщица, а также второй вахтёр-напарник — почти все они вдвое старше Тимонина. Но зато он единственный из всего рабочего персонала, кто держится со студентами на равных — знает каждого по имени, на перекурах ведёт с ними долгие беседы ни о чём и обо всём на свете, всегда держится в курсе событий их студенческой жизни, увлечённо рубится в подкидного дурака, шашки и нарды. Ребята даже научили его играть в шахматы. Вот уж точно, кореша бы офигели. Они как-то пытались обучить его, но он никак не мог запомнить фигуры, путал слона и ладью, короля и ферзя, и пацаны махнули рукой. А вот студенты довели дело до конца, и Тимонин худо-бедно постиг шахматное искусство.

Он отхлёбывает из кружки, обжигается, сплёвывает в траву, задумчиво смотрит вдаль. Через дорогу напротив — ровно посаженный рядок сосен. Сразу за ними — Волга. Здесь она широкая или, как поют в песнях, "раздольная". К реке ведёт крутой спуск, каменистый и поросший острой сухой травой. Зимой студенты заливают горку и первым делом, приходя с учёбы, катаются до одури и только потом идут обедать. Летом можно было бы купаться, но в этом месте совсем мелко и грязно — так, ноги помочить. Поэтому на берег спускаются только чтобы посидеть, повздыхать, задумчиво поглядеть на воду и на противоположный берег, потосковать по малой родине. Иногда и с бутылочкой, чего уж греха таить.

Если шагать вдоль набережной минут десять в сторону моста, можно попасть на городской пляж. По выходным там бывает людно, набегает много стариков с внуками. Местное старшее поколение слегка побаивается студентов, их шумной молодой энергии. Дети и подростки завидуют независимости и свободе от родительского контроля. Самые смелые решаются познакомиться. По вечерам школьники прибегают к общежитию и "тусят" со студенческой компанией: слушают их взрослые разговоры, вклиниваются с шутками (искренне радуются, когда выходит остроумно), выпрашивают сигаретку. На следующий день мальчишки с важным видом рассказывают сверстникам: "Вчера вот сидели курили с друганами..."

Между соснами через дорогу прячется палатка "Продукты", похожая на маленький цирковой шатёр. Сейчас шесть утра, а к семи она обычно открывается. Хозяева палатки, семейство Чебановых, только что приехали на своей побитой бренчащей машине с прицепом. Они ласково называют её тарантайкой и относятся как к члену семьи или, по крайней мере, как к кормилице. На тарантайке привозят новые партии товара, а по вечерам Тимур, взрослый сын Чебановых, выезжает на ближайшее шоссе и бомбит — подбрасывает загулявшихся грибников до города или до автобусной остановки. Игорь, отец семейства, колдует над хитрым замком на двери, который сам же изобрёл и считал вершиной инженерной мысли. Потом, покряхтывая, разгружает прицеп. Его жена Алла расставляет снаружи коробки с овощами и фруктами, пришпандоривает ценники, деловито оглядывает палатку и поправляет всё, что, как ей кажется, криво лежит. Чебановы оба, как на подбор, угрюмые, коренастые, с грубыми, будто рублеными, чертами лица. Взгляды у них тоже похожи — тёмные глаза посажены глубоко, под густыми суровыми бровями.

— Утро доброе, — Игорь скупо кивает Тимонину.

— Что, отец, скоро клубника пойдёт?

— Погоди, будет тебе клубника. Нынче поздний урожай, — отрывисто отзывается Игорь, как ломоть хлеба отрезает.

— Уже кое-где пошла клубника-то, — выглядывает из палатки Алла, — да пока не про нашу честь.

— Ну ничего, будет и на нашей улице праздник. И мы подвитаминимся, — говорит Тимонин.

— Даст Бог, — соглашается Алла и тут же ядовито добавляет: — Тут тебе не Кубань, Тимоха, какие здесь витамины в начале июня.

"А хорошо бы на Кубань махнуть" — мечтает Тимонин. Клубника уже в мае, абрикосы прямо на улице растут — благодать. Делает ещё одну затяжку, представляет, как будет на утренних покурах будет срывать с дерева спелые абрикосы и отправлять прямо в рот. Намечтавшись, он запивает едкий дым глотком крепкого и уже чуть подостывшего чая, бросает ещё один задумчивый томный взгляд на блестящую на солнце речку и приходит к выводу: "Ладно, больно здесь ребята хорошие, куда ж я от них уеду".

Глава 2. Чабрец и коммунизм

Тимонин продолжает самозабвенно прихлёбывать горький и невкусный чай из бездонной кружки. Он пахнет какими-то вениками или грязными носками. Кто-то из ребят притащил в вахтёрскую большой пакет с травяным сбором на основе чабреца, причём его происхождение было покрыто мраком неизвестности. То ли кто-то из выпускников, съезжая с общаги, оставил в комнате кучу всякого барахла — видимо, в назидание потомкам, — в том числе и этот чай. То ли кому-то прислали из дома, потому что сами не осилили. То ли кто-то сам купил на рынке эту дребедень, не смог выпить даже одной чашки и решил бороться с проблемой старым проверенным студенческим способом — закинул пачку куда-нибудь под кровать или под шкаф. Там чабрец успешно мариновался несколько лет в компании дырявых носков, рваных шнурков, сломанных наушников и прочих важных вещей, крепчал и набирался сил, как хорошее вино. Всё это ради того, чтобы дождаться своего звёздного часа и быть извлечённым на свет во время генеральной уборки — первой за пятилетку. Короче говоря, истинная биография чая не была известна никому — даже тому, кто его принёс.

Сменщик Тимонина, Бобров, только понюхал содержимое пакета и сразу же отказался даже пробовать. "Без меня, Тимоха, это ты у нас любишь всякую просроченную гадость" — сказал он. Тимонин тоже понюхал. Ну да, пахнет носками, но почему сразу гадость-то? Далеко не самый плохой запах — есть в нём что-то уютное, домашнее. Он попробовал, поплевался и со временем вошёл во вкус.

Бобров всё время ругается, когда Тимонин пьёт чабрец в их каморке.

— Опять ты свои старые тапки заварил! Знаешь что, если я свои портянки залью кипятком, будет такой же амбре, — ворчит он, демонстративно зажимая нос. — Не даёшь телевизор спокойно посмотреть. Никак из-за тебя не могу сосредоточиться.

Тимонин от нечего делать поддерживает диалог, лениво поддевает Боброва:

— Ой, тоже мне, как будто там что-то интересное показывают.

Бобров высмаркивается в пальцы и заявляет:

— Уж поинтереснее, чем у нас здесь кино творится. Я света белого не вижу, только круглосуточно твою наглую рожу наблюдаю в прямом эфире.

— Твоя рожа тоже не фонтан, раз уж на то пошло.

— Ты мне тут ещё порассуждай! И так всё провонял своей травой. Как наркоман, честное слово. Слушай, может, мне участкового вызвать? Пускай проверит твой чай на предмет сам знаешь чего. И сигареты твои заодно.

— Давай, папаша, вызывай, мне тоже есть чего про тебя рассказать. Например, как ты привёз из дома самогон и толкал его потом в тупике на Октябрьской. Будем в одной камере сидеть. Это нам уже дело привычное, правильно?

— Ещё чего не хватало! И так уже в печёнках сидишь.

Кажется, обоим нравится бесконечно препираться. Когда один из них уезжает домой на выходные, второй ходит неприкаянно, скучает, слоняется из стороны в сторону. Бобров ещё не старый, ему всего лишь пятьдесят с небольшим, но он постоянно ворчит как дед. Так ему постоянно выговаривает Тимонин. "На себя-то посмотри, в кого превратился" — огрызается в ответ Бобров. "С тебя пример беру, папаша" — хмыкает Тимонин.

Про таких, как Бобров, говорят "богатырское телосложение". Ростом под метр девяносто, с тяжёлым шагом, с крупными жилистыми руками, даже затылок у него какой-то особенно крепкий. Тимонин маленький и щуплый, ниже большинства девчонок, а на макушке у него вечно стоит непослушный вихор. Когда он несколько раз в сутки надевает на плечо красную повязку с надписью "дружинник" и отчаливает из общежития патрулировать дворы, Бобров подтрунивает над тем, как, должно быть, перепугаются хулиганы, когда наткнутся на такого сурового шпингалета с дубинкой. Тимонин не обижается и тоже не упускает возможности поиронизировать над напарником.

— Видишь, папаша, как несправедлива эта жизнь, — говорит Тимонин, — я шпендель, ты шкаф, а платят нам одинаково.

— Знаешь, почему? Потому что страну развалили, и всё теперь идёт по одному месту. Если бы коммунизм успели достроить, такого беспредела бы точно не было.

— И какую бы мне отвели роль при коммунизме?

— При коммунизме шпендели не родятся, — убеждённо заявляет Бобров.

Он любит то и дело к месту и не к месту впихивать что-нибудь про советское прошлое, про ненаступившее коммунистическое будущее. Тимонин ему неоднократно замечает:

— У тебя это прям больная тема, папаша.

Бобров не спорит:

— А я бы на тебя посмотрел, если б на твоих глазах такую страну развалили. Тебя-то тогда ещё даже в проекте небось не было.

— Ну конечно, так я и поверил, что ты сам ни капельки не радовался, когда сникерсы завезли. Ты ещё давай поплачь, про великую страну и вот это всё.

— А я ещё в девяносто восьмом всё выплакал. Это ты и эти гаврики-студентики, — кивает Бобров на общагу, — ещё не успели хлебнуть горюшка.

— Ты меня с ними не ровняй! — искренне возмущается Тимонин. — Я вообще-то из другого поколения. Миллениал называется.

— Для меня вы все из одного поколения. Из поколения, которое не понимает, что такое коммунизм и зачем его надо строить.

Обязательно наступает момент разговора, когда Тимонин увлекается и начинает горячиться.

— И зачем его строить? Вот ты мне объясни, нафига это надо простому рабочему человеку? Это всё какая-то псевдонаука, папаша, мне так кажется!

— А ты посмотри, Тимоха, что вокруг творится. Скоро уже ничего бесплатного не будет. Скоро надо будет платить за то, чтобы поссать сходить. Вот тогда небось перестанешь литрами хлебать свою чабрецовую бодягу. Экономить будешь, — злорадно улыбается Бобров.

— Ты, папаша, больше слушай свою "Комсомольскую правду", тебе там и не такое расскажут. Лучше разуй глаза, вон у тебя перед носом студенты, они бесплатно учатся, не? И в общаге живут за копейки. Чем тебе не социализм?

— Вот помяни моё слово, лет через двадцать этого ничего не останется. И общаги не будет. Я-то к тому моменту уже сдохну, буду червей кормить, а ты своими глазами увидишь и меня вспомнишь. Так тебе и надо!

— Ну вот и будешь там у себя в могиле строить коммунизм с червями. Хочешь, я тебе в гроб положу красное сукно? Смастеришь себе там революционное знамя, будешь демонстрации организовывать. Или что там ещё полагается?

— Ну и построю! Только потом идеи коммунизма придётся распространить по всему миру, и тебе, шпингалету, это может не понравиться.

Бобров оценивающе оглядывает на Тимонина и выдаёт вердикт:

— Я, кстати, уже могу заранее предупредить, что ты безнадёжен для целей соцреволюции. Нет в тебе духа коллективизма.

— Прости, папаша, меня в школе таким серьёзным умным словам не учили. Капитализму, понимаешь ли, невыгодно сеять разумное, доброе, вечное. Коллективизм — это кто?

— Конь в пальто! Это, Тимоха, не по-товарищески — заваривать в нашей общей комнате свою вонючую баланду. При коммунизме ты бы меня уважал хотя бы как старшего товарища. А у тебя, я вижу, уважение только к своей этой заварке из грязных носков!

— Знаешь, мне вот тоже не нравится, когда ты на нашем коллективном, общественном стуле развешиваешь свои подштанники после стирки.

— Ну ты и сравнил — хрен с ананасом. И кстати, где мне их ещё развешивать прикажешь?

— Сушильная комната для этого существует, папаша.

— А ты умом не блещешь, как я погляжу. Сопрут же сразу, потому что капитализм, всем охота свой кусок урвать. Вот при коммунизме никто не станет воровать, потому что у всех всего будет достаточно. По потребностям.

— Да уж больно кому нужны твои штопаные-перештопаные подштанники! Дурака-то из меня не делай. Тебе просто-напросто лень ходить до сушилки на третий этаж.

— А ты сначала поживи с моё, потом рассуждай. Я полюбуюсь, как ты в полтинник будешь кабанчиком гонять по этим раздолбанным лестницам.

— Если кто тут кабанчик, так это ты. И ступеньки-то мог бы и починить, раз так мешаются.

— Я из принципа не собираюсь ничего чинить, пока на дворе капитализм.

Тимонин не может понять: а всерьёз ли Бобров верит в коммунизм или придуривается? Его и не разберёшь. Иногда, когда Бобров говорит о просранной стране, глаза у него как-то нехорошо блестят, а голос изменяется и слегка подрагивает. Он вспоминает об этом с такой горечью, как будто тогда, в прошлом, лично держал страну на руках, как маленького ребёнка, и — не уберёг, потерял.

Глава 3. Сухарь

Тимонин задумчиво докуривает сигарету, уставившись куда-то вдаль. А вот чая в кружке ещё много. Надо бы закусить чем-нибудь, думает он, хлопает себя по карманам. К счастью, в кармане служебной куртки обнаруживается шоколадная конфета. Он аккуратно, чтобы не порвать, разворачивает обёртку и медленно ест, запивая чаем, после чего смотрит на свою распахнутую ладонь с фантиком: "Мишки в сосновом бору". Этим утром ему нравится всё: и знакомая с детства картинка на фантике, и сама конфета, и ласково-сдержанное солнце, и речка — синяя, сверкающая и пока ещё совсем холодная. Ему кажется, что чай в кружке никогда не закончится. И это хорошее мирное утро тоже.

Большинство студентов в шесть утра ещё крепко спят, хотя есть и те, кто ещё не ложились. Дверь со скрипом открывается и громко, раздражённо хлопает — из общаги выплывает Михаил Сухарев, или, как его прозвали в народе, "король курилки". О нём ходят легенды. Первокурсники пересказывают их друг другу восхищённо, а ребята постарше — насмешливо, но тоже с уважением.

Говорят, однажды Сухарь узнал о предстоящем экзамене накануне в одиннадцать вечера. Он редко посещает пары, с одногруппниками предпочитает не общаться на такие скучные темы, поэтому узнал совершенно случайно, на очередном перекуре. Сухарь отнёсся к новости со свойственным ему безразличием и даже презрением. Но тем не менее, всё-таки предпринял некоторые меры. Он сходил на другой конец города в круглосуточный магазин, купил пять банок энергетиков, блок сигарет и копчёную колбасу. К полночи Сухарь был полностью готов к труду и обороне. Он в обнимку с ноутбуком и книжкой просидел на скамейке перед общагой всю ночь, десять часов кряду, и за это время скурил три пачки сигарет. В десять утра он невозмутимо выдвинулся на экзамен и, разумеется, сдал его на отлично. Половина жителей общаги, чьи окна выходят на ту сторону, наблюдали за ночным подвигом Сухаря. После этого его зауважали ещё больше.

Сухарь не пытается заслужить ничьё одобрение, у него это получается как-то само собой. Его авторитет непоколебим и признаётся всеми. Он выходит курить каждые полчаса и, поговаривают, за сутки выкуривает по две пачки. К такому уровню никто другой даже близко не стоит. Он тратит на сигареты денег в разы больше, чем многие ребята — на еду. Это тоже не может не восхищать.

Сухарь, как всегда, встаёт чуть поодаль от Тимонина, в пол-оборота, не здороваясь и даже не удостоив взглядом, резкими движениями закуривает. Тимонин знает характер Сухаря и поэтому молчит, чтобы ненароком не навлечь на себя гнев. "Король курилки" сам решает, кто достоин общаться с ним, в какой момент это уместно, а в какой — нет. Проходит минута, прежде чем Сухарь наконец произносит, как бы с середины разговора:

— Вот, работал я опять всю ночь.

Тимонин осторожно замечает:

— Ну и дурак. Ночью спать надо.

— Тебе надо, ты и спи, — безапеляционно отрезает Сухарь.

В воздухе снова повисает молчание. Его нельзя назвать неловким. Так молчат давно знакомые люди, которым вместе привычно и спокойно. Сухарь курит быстро и нервно, рваными жестами. У него густые кудрявые волосы, спутанные, как гнездо, и отросшие. Чтобы не лезли в лицо, роль ободка выполняют большие наушники, которые Сухарь снимает только в исключительных случаях. Обычно он даже разговоры ведёт в них. Лишь иногда, в знак особого уважения к собеседнику или интереса к обсуждаемой теме, он может освободить одно ухо, но делает это крайне редко.

— У меня скоро будет повышение, — опять начинает разговор Сухарь. — Ты прикинь? Бабла будет побольше. Надо сейчас пахать как папа Карло. А потом, конечно, свалю в закат из этой шарашкиной конторы. Только проект допилю, и баста.

— А чего так?

— Нахрен мне они нужны? Там у нас одни дебилы. В жопу их.

В этом весь Сухарь, его суть. Ему ничего не стоит всех послать, если он считает себя правым. А таковым он себя считает всегда. Когда товарищи обсуждают с Сухарём своё житьё-бытьё и жалуются на коллег, руководителей, преподавателей, он просто не понимает, в чём проблема. "В жопу его посылай" — советует он всем. Сам он так и делает в любой ситуации.

Тимонин понимающе кивает головой, хотя и не понимает, зачем уходить с хорошей работы, где платят хорошие деньги. А по его собственным меркам — и вовсе огромные. Втрое больше вахтёрской зарплаты. Но Тимонин уже привык, что студенты — люди непростые, умом их порою не понять. Иногда его немного раздражает, что у многих из них как будто шило в одном месте. Вечно мечутся с одной работы на другую, из отдела в отдел, от одного руководителя к другому. У них всё очень чётко и без полутонов: здесь недооценили — надо сваливать; там отказались давать повышение — надо сваливать; там работа показалась скучной — надо сваливать. Уходя с очередной работы, они не боятся остаться без заработка, как будто есть стопроцентная гарантия, что всё сложится успешно. Тимонин, с тех пор, как начал зарабатывать свои первые деньги, привык держаться за каждое своё место и больше всего на свете боялся изменений привычной жизни. А эти ребята как будто бессмертные. Менять работу как перчатки — для них совершенно нормально и логично.

В курилке принято делиться новостями из своей рабочей и учебной жизни. Регулярно кто-нибудь рассказывает, как уволился с работы, устроился на новую через неделю и теперь получает в два раза больше. Тимонин в такие моменты чувствует себя одиноким и неприкаянным. С одной стороны, он давно смирился, что все эти ребята, моложе его лет на 5-10, — совсем из другого теста. "Это разница поколений сказывается или я дурак?" — спрашивает себя иногда Тимонин. Всего через несколько лет половина из нынешних обитателей общаги уедет за границу и никогда не вернётся, а другая половина уедет в Москву и будет зарабатывать такие деньги, которые Тимонин даже в глаза не видел. А он так и будет сидеть в каморке с Бобровым, курить свою гадость, пить чабрец, на обед доедать остатки вчерашнего лагмана из столовки, на ужин — подгорелый омлет, ходить с дружинным патрулем по округе, бегать по этажам и выяснять, кто опять забыл выключить плиту на кухне и устроил задымление, заставлять виновников писать объяснительные, выяснять по камерам, кто опять заблевал весь коридор, раз в две недели покупать билет на самое дешёвое место в рейсовый автобус и ездить домой. Здесь, в маленьком городе, остановилось время. Правда, только для Тимонина. Для студентов оно наоборот бежит, мчится без оглядки. Для таких, как Сухарь, один год здесь идёт за пятилетку.

— Слушай, Миш, тут это, такое дело, — с опаской начинает Тимонин. — Светлана Олеговна просила передать...

— Это кто? — не глядя, бросает Сухарь.

— Ну здрасте, приехали! Коменда это наша, кто же ещё? Ты уже сколько лет тут живёшь, а имени её не знаешь?

— Ладно, отвянь. Чего ей надо?

— Говорит, у тебя за общагу не уплачено уже как четыре месяца.

Сухарь поворачивает голову, медленно и важно, непонимающе смотрит и продолжает нервно курить. Затем цедит сквозь дым:

— И что дальше?

— Что, что! Надо бы с этим тебе разобраться, вот что.

— Надо будет, разберусь, — раздражённо отвечает Сухарь. — В чём проблема, я вообще не понимаю, чего вы мне мозг парите? Когда надо будет — уплачу.

Тимонин знает, что спорить бесполезно, но зачем-то продолжает. Это как бесконечные выяснения отношений с Бобровым: вроде и без толку, а остановиться невозможно, если уже понесло.

— Миш, ну чего ты выделываешься, а? Заплати уже, и всё. У тебя же денег-то куры не клюют.

— Не завидуй, — перебивает Сухарь. — Я тебе сказал, и коменде то же самое скажу: когда я сам решу, тогда всё и сделаю. И вообще, пускай она сама мне в лицо всё выскажет. Нахрена она тебя, додика, подсылает?

— А она к тебе заходила, когда ты на учёбе был, видимо. Обнаружила у тебя полный бардак.

— Значит, в следующий раз обнаружит там свой труп, — спокойно чеканит Сухарь. — Всё, кончай делать мне мозг.

— Не дразни гусей, Миша. Она злая на тебя — как собака! Знаешь же, что проблемы будут, тебе охота этим заниматься?

Сухарь, кажется, уже не слушает. Его не поймёшь: он, как всегда, в наушниках, а на лице — полное безразличие. Он поворачивается широкой спиной, давая понять, что разговор окончен. Тимонин немного злится на Сухаря и одновременно восхищается, по-чёрному завидует его железобетонной самоуверенности. И ведь ясно же обоим, чем всё закончится: Сухарь и вправду всё оплатит тогда, когда захочет, и ни минутой раньше. Никто его не выселит. Более вероятно, что он выселит коменду, чем наоборот — если захочет. Он своего добиваться умеет.

А чабрецовый чай никогда не закончится. Ни в кружке, ни в шуршащем целлофановом пакете, лежащем на почётном месте в углу вахтёрской каморки. Тимонин пьёт его с осени, но не истратил ещё и трети пакета. А Сухарь не пьёт чай, совсем. Сигареты ему приходится докупать почти ежедневно. Тимонин подмечает это про себя и испытывает что-то похожее на торжество. Дурак ты всё-таки, Сухарь.

Глава 4. Репетитор

Сухарь курит быстро, но отнюдь не суетливо. В каждом его движении сквозит профессионализм: сразу видно, человек знает своё дело. Он управляется так же ловко и уверенно, как опытный повар шинкует капусту. После разговора с Тимониным Сухарь ещё больше ускоряется и озлобленно выбрасывает сигарету.

— Ладно, некогда мне тут с тобой, — бросает он в своей обычной надменной манере. — Я работать пошёл.

— Бывай, — отвечает Тимонин.

Работать. У доброй половины обитателей общаги это слово не сходит с уст, хотя каждый под ним подразумевает что-то своё.

Например, есть круглолицые ребята-первокурсники — мальчики с ровно, будто по линейке, подстриженными чёлочками — для слово "работа" обычно означает занятия репетиторством с местными школьниками.

Раз или два в неделю каждый такой мальчик ставит себе будильник или напоминалку, чтобы не забыть сходить к ученику. Будильник звонит, первокурсник обречённо встаёт из-за учебников и тяжело вздыхает. Обидно получается — так много ещё выучить надо, а уже пора идти. Придётся ночью доучивать. Надевает наушники, включает какую-нибудь энергичную музыку, под неё воодушевлённо натягивает самые приличные брюки, вытряхивает из рюкзака гору всякой ерунды, оставляет там только ручку и тетрадку. Выходит из общаги, с завистью смотрит на тех, кто коротает вечер в курилке и кому сегодня не надо никуда тащиться. Энергичная музыка перестаёт помогать. Грустный юный человек, усталый, не спавший уже неделю, плетётся по тихим улицам. Его заносит на поворотах — ноги не держат.

Заходит в дом, в подъезде темно — одна лампа на два пролёта, в квартире тоже темно — экономят электричество. От темноты хочется спать ещё больше. Но нельзя, надо работать. Из кухни выползает недовольный школьник с надутыми губами. Или его выталкивает сердитая бабушка: "А ну иди, занимайся математикой! Мы за твоего репетитора последние деньги отдаём". Они вдвоём сидят за столом под яркой настольной лампой, сгорбившись. В учебнике все поля изрисованы какими-то чёртиками и исписаны разными словами. Пока нерадивый ученик тужится в попытках решить несчастное уравнение, студент от скуки разглядывает чёртиков и оценивает по десятибалльной шкале остроумные подписи к картинкам. Хочется иногда самому взять и пририсовать чёртику петушиный хвост или заячьи уши, да как-то несолидно будет. Не по статусу. Репетитор же.

Под ногами изредка пулей прошмыгивает кошка. Жалко, что она неласковая, не идёт на руки. Было бы веселее скоротать время, которое тянется бесконечно долго. Еле-еле, как будто на последнем издыхании проходит час, и страдания обоих заканчиваются.

Ребёнок идёт опять на кухню пить чай и играть в планшет, а репетитор неловко топчется у двери в ожидании, пока бабушка отсчитает купюры и вручит их, строго глядя в глаза, почти осуждающе. "Я надеюсь, у нас не будет двойки в этой четверти" — с нажимом говорит она при этом. Репетитор боится этого сурового взгляда, да и в том, что двойки не будет, совсем не уверен. Поэтому робко лепечет что-то вроде: "У наших занятий уже есть успехи, как раз движемся в правильном направлении..." Ему кажется, что бабушка не верит и видит его насквозь. Даже в том, как резко, щелчком, она захлопывает дверь, чудится презрение.

А студент уже на улице воровато выцепляет самую мелкую из купюр, сжимает её в кулаке и заходит в магазин. Там пахнет средством для травления тараканов. Берёт самый дешёвый энергетик и всё равно скупится отдавать за него свои только что заработанные деньги. Ещё же ночью как-то учиться надо, а котелок уже не варит.

Эх, мама бы заругала за энергетик. Но мама далеко, за тысячу километров. Она не знает, какая у сына запара с учёбой, хотя и догадывается. Он не рассказывает маме о том, как спит по три часа, сутками не ест, каждый день плачет, отвернувшись спиной к соседям, и ожесточённо, с нажимом, трёт костяшки пальцев о шершавую стенку; на них скупо выступает кровь.

— Как дела? — спрашивает мама в телефонном разговоре. — Ты пообедал?

— Да, — чересчур поспешно врёт сын.

Он знает, каким будет следующий вопрос. И ответа на него ещё не придумал.

— А расскажи, что ел на обед?

— Да так, ничего особенного, — отвечает растерянный, испуганный голос.

В такие моменты мама начинает догадываться, что ребёнок ей врёт. Она молчит, чувствуя своё бессилие. Она больше не может напрямую контролировать, чтобы с сыном всё было хорошо. Нельзя просто прийти в общежитие, посмотреть в его запавшие тёмные глаза, провести рукой по лбу и сразу по всем признакам понять, что же стряслось. Пока длится неловкая пауза, он придумывает, что соврать, затем перечисляет набор блюд, которые мама бы точно одобрила: суп, котлета, макароны, салат из огурцов и компот. Да, в столовке, мам. Да, суп, конечно, с хлебом. Да, компот у нас вкусный. Нет, суп не пересоленный.

Мама в глубине души не верит, но идёт на компромисс с самой собой — соглашается поверить.

— Ну слава Богу. Ты не забывай как следует питаться, — говорит она.

Затем добавляет серьёзно:

— Я тебя очень прошу.

— Я стараюсь, — продолжает самозабвенно врать сын.

Он рассказывает, что и с учёбой у него всё благополучно, всё идёт своим чередом: контрольные пишутся, задачи решаются, практикумы сдаются. И лекции интересные, и семинары (нет, не прогуливаю, мам). И в лабораториях много всякого разного, аж дух захватывает. Не переживай, мам, мне тут очень хорошо.

А потом идёт от ученика, и так вдруг становится тоскливо на душе, хоть вой — не поможет. Темно, фонарей на улицах мало, светят они тускло. Кажется, что один-одинёшенек на всей планете, никому не нужный и бесполезный. В новом доме, то есть в общаге, никто не ждёт. Новая семья — соседи, — конечно, ребята неплохие, весёлые, дружные, но это совсем не то.

Он иногда завидует своему ученику-школьнику, который живёт дома, в своём городе, со своей семьёй, спит в своей родной кровати, сидит по вечерам на своей кухне у плиты за покрытом клеёнкой столом, пока бабушка готовит ему что-нибудь вкусное. Рисует чёртиков в учебнике. Может быть, иногда тайком пьёт энергетики или пиво с друзьями, чувствует себя взрослым в такие моменты, тщательно конспирируется. Если бабушка узнает — беды не миновать. Он ещё не знает, что даже энергетики могут надоесть.

Студенту уже не приходится врать про возраст, покупая банку. Достаточно показать паспорт, дождаться, пока кассир недоверчиво сравнит наивное детское лицо на фотографии с запавшими, чёрными от недосыпа, огромными глазами прямо перед ней. Больше не надо прятаться и бояться, можно выпить хоть десять банок за раз. За это ничего не будет. Только вот этот характерный металлический вкус уже не ассоциируется у него с чем-то приятным, запретным, вкусным. Теперь с каждым глотком сразу вспоминается ощущение безнадёжности, усталости, бессилия. Хочется спать, но нельзя. Ведь учёба — беспощадная штука: завтра две сдачи, три контрольных, а послезавтра ещё хуже. Надо вертеться, надо держаться в строю. А тут ещё это репетиторство, в придачу ко всему прочему. Такая вот она, работа.

— Тебе хватает денег на столовую, сынок? — спрашивает мама.

Денег, само собой, ни на что не хватает, но мама об этом не должна знать. Снова приходится врать.

Раз в пару недель мама присылает небольшие деньги, но тратить их стыдно, как будто грешно, — если вспомнить, каким трудом они ей достаются. Не с неба же падают. Хочется уже наконец вырасти и поменяться с ней ролями: купить ей новый телефон, или подарить путёвку в санаторий, или оформить абонемент в бассейн, или ещё что-нибудь. Только вот как столько заработать? Кажется, что безденежье будет вечным.

Надо с чего-то начинать, а не сидеть на месте, — так говорят все. И вот студент, после долгих поисков, всеми правдами и неправдами наконец находит себе единственного ученика. Его родители в стремлении сэкономить готовы воспользоваться услугами молодого неопытного репетитора за смешные деньги.

У Сухаря тоже было тёмное репетиторское прошлое, о котором он не любит вспоминать. Если всё же об этом заходит речь, он презрительно морщится и сворачивает тему либо, по своему обыкновению, поворачивается спиной к собеседникам. Сухарь крайне неодобрительно относится к репетиторствующим собратьям.

— Ты, дебил, впахиваешь как раб на галерах, а тебе за это три копейки! — наседает он на робкого первокурсника Тёму. — Ты чем думаешь вообще?

Тёме относится к Сухарю почтительно, с каким-то священным ужасом. Поэтому он молчит и осмеливается лишь тихонечко проблеять что-то невнятное в своё оправдание. Более храбрые старшие товарищи защищают Тёму:

— Сухарик, ну чего ты к пацану пристал, а! Сам-то три года назад бегал через весь город по урокам, забыл что ли? Вот ты чем думал?

— Жопой я тогда думал, — мрачно отвечает Сухарь, сплёвывает на спинку лавки и отступает чуть в сторону от курилки.

Всё, за что он ни берётся, делает нахрапом, тяжеловесно, с нажимом, прёт как танк. Так, будучи репетитором, он не остановился на одном-двух учениках, а сумел отыскать себе их целых семь. Из каждого клиента он выжимал все соки. Он долго и нудно обрабатывал родителей учеников, убеждая оплачивать не час занятий в неделю, а два или три. И ему это удавалось: не по годам серьёзный и напористый парень вызывал доверие у взрослых.

Сухарь превратил свою репетиторскую деятельность в настоящий бизнес. Со временем он начал проводить групповые занятия, договорившись со школой об использовании одного из кабинетов. Взамен его попросили организовать для школьников еженедельный математический кружок. Спустя какое-то время его стали звать работать учителем. Неважно, что первокурсник. Неважно, что без педагогического образования. Завуч заискивала, обещала разобраться со всеми формальностями

Одним словом, карьера шла в гору. Но Сухарь не был бы сам собой, если бы однажды не оборвал всё и сразу. Мол, наигрался и хватит, пришла пора рубить реальное бабло.

Глава 5. Не болтай!

Сухарь грузно поднимается к себе в комнату, на четвёртый этаж.

Бобров прав: лестница уже убитая в хлам, с полуразвалившимися ступеньками. От некоторых остались только толстые прутья каркаса, а всё наполнение давно раскрошилось. Лестница совсем узкая, как будто игрушечная — даже два человека рядом с трудом поместятся. Под окнами — старые массивные батареи. Хотя они и бесполезны в летнее время, но кто-то по привычке круглый год сушит там одежду: полинялые разноцветные футболки с эмблемами разных мероприятий и разных городов, растянутые на коленках тренировочные штаны, просторные трусы-семейники, носки со стёртыми пятками. На некоторых ступеньках уже давно покоятся разные предметы, в течение нескольких месяцев или даже полугода. Между первым и вторым этажом — чья-то бритва, дешёвая и уже явно повидавшая виды. Между вторым и третьим — картинка из жвачки "Love is..." и колпачок от ручки. Все эти небольшие вещицы лежат гордо, с чувством собственного достоинства, как памятники. Неизвестно, почему никто не поднимет их да не выбросит. Может быть, страшно нарушить гармонию. Кажется, что всё лежит именно так, как должно быть. Все проходят мимо, не наступают и не трогают. Уборщица быстро проходится тряпкой, смахивая пыль и смывая грязь, но эти монументы — неприкосновенны.

Сухарь громко дышит, фырчит как паровоз, на каждом пролёте сплёвывает на пол. Ему хочется харкнуть метко — попасть ровно в угловую клеточку плитки. Никак не получается — задача оказывается сложнее, чем можно было подумать. Сухаря раздражает неудача, поэтому он увлекается, начинает пыхтеть громче, ступать тяжелее, плевать смачнее. На последнем пролёте он сталкивается с Тёмой. Тот выскочил из коридора четвёртого этажа и рыбкой нырнул на лестницу, не глядя.

— Куда прёшь, балда, — цедит Сухарь, всё ещё не давая дороги.

— Ой, привет, Миш! — Тёма силится изобразить приветственную улыбку, но сил на это не хватает.

Он, судя по всему, тоже не спал этой ночью, и, вероятно, не спит уже не первый день. Тёма бледный как поганка, с приглаженными грязными волосами, подстриженными чересчур аккуратно, по-школьному. Глаза от недосыпа выглядят какими-то маленькими, красными и растерянными. Очки съехали набекрень, дужка подклеена скотчем — сломали на физкультуре ещё осенью.

— Сегодня вот экзамен у нас. Матан, — сообщает Тёма то ли торжествующе, то ли с первобытным ужасом.

— Ну молодец, возьми с полки пирожок, — недовольно отвечает Сухарь. — Ты уже всем в курилке уши прожужжал своим экзаменом. Бухать будешь, как сдашь?

Тёма укоризненно смотрит и осуждающе молчит.

— Ой, ну и хрен с тобой. Иди учи свои билеты, святоша, — презрительно бросает Сухарь и идёт к себе в комнату.

Тёма, несмотря на усталость, зайчиком скачет вниз на третий этаж, запрыгивает в читалку. Там никого нет — даже самые долгие ночные сидельцы уже разошлись по комнатам спать. Настежь распахнуты окна, поэтому прохладно, особенно когда дует несильный ветер. Прямо на подоконники лезет листва — ещё совсем молодая, июньская. Раннее солнце ещё не греет, а только лишь светит. Тёма ёжится и пожимает плечами, чтобы согреться.

Столы по обыкновению завалены разным барахлом: в первую очередь учебниками, тетрадками, бумажками, ручками и линейками, а также всюду заметны следы употребления еды. На подоконнике стоит белая кружка, вся чёрная внутри, то ли из-под чая, то ли из-под кофе — непонятно. Ясно одно: её не мыли с незапамятных времён. Возможно, даже никогда. На ней написано большими скучными буквами "Я люблю Омск".

Глядя на эту надпись, уже несложно вычислить владельца кружки — скорее всего, второкурсник Никита Орехов — суетливый, несобранный и рано начавший лысеть. В течение семестра его редко можно увидеть за учёбой, разве что иногда он, взъерошенный, пулей вылетает из комнаты и начинает бегать по коридорам и что-нибудь зубрить — громко и как будто с отчаянием. Такие неожиданные периоды озарения могут посетить его в любое время для и ночи. Если днём, то он мешает проходу и создаёт толчею. Если ночью — то мешает людям спать, периодически издавая под дверями воодушевлённые кличи в порыве учебного вдохновения. К счастью, пыла хватает ненадолго.

С приближением сессии Никита забывает, что он вообще-то раздолбай, и практически переселяется в читалку. Там он занимается всем, чем ни попадя, кроме самой учёбы. Вертится, крутится, как заводной, пытается поболтать со всеми, кто туда приходит с целью как раз-таки посидеть в тишине. Ему говорят: "Не́кит, ты достал, голова трещит уже от твоего трындежа". Он не обижается — привык. Начинает любоваться видом из окна, положив локти на подоконник, разглядывает давно знакомую улицу. Это занятие ему быстро надоедает, постепенно он начинает посвистывать, цокать языком, напевать что-то, постукивать ногой, рукой, потом соединяет все звуки в единый оркестр. Все ругаются: мол, иди на улицу и там хоть соловьём заливайся, а здесь изволь соблюдать тишину. Назидательно указывают на висящую рядом распечатку советского плаката— строгая женщина в красном платке прикладывает палец к губам, и суровым шрифтом подписано: "Не болтай!". Никита виновато улыбается и искренне извиняется — не хотел никого отвлекать, оно случайно как-то выходит. Он украдкой поглядывает на плакат, на строгую женщину. Она как монумент — непреклонная, стабильная и надёжная. Никите становится стыдно за свою вертлявость, и хочется спрятаться от осуждающего прямолинейного взгляда.

Глава 6. Читалка и мечты о шашлыке

Тёма плюхается за стол, который кажется ему наименее грязным. По крайней мере, на нём нет совсем уж очевидных хлебных крошек, чайно-кофейных разводов, просыпанных специй от "Доширака" и прочих радостей. Зато этот стол плотно завален чьим-то учебным хозяйством. Гордо располагается десяток учебников по матану. Тёма понимающе вздыхает, сочувствуя их владельцу: такое количество — скорее необходимость, нежели прихоть. А как иначе? Приходится брать в библиотеке и книгу своего лектора, и другого — который более понятно пишет, хотя и находится в состоянии холодной войны с первым, и пару задачников, и несколько методичек: по рекомендации старшекурсников, по совету кореша, по собственному выбору. Тетрадок и бумажек валяется ещё больше. Чувствуется, что совсем недавно здесь кипела работа полным ходом. В каждой букве, нацарапанной пересохшей ручкой — экспрессия и полёт мысли, отчаянно сражавшиеся с желанием всё бросить и пойти спать.

Тёма, злой и голодный, бесцеремонно сгребает всё в кучу и отодвигает на дальний край стола. Вещей слишком много — приходится строить Пизанскую башню из матана во всех его проявлениях. "Совсем обнаглели, — сердито приговаривает Тёма вполголоса, — завалили читалку своим барахлом, а сами спать пошли".

Он сейчас по-чёрному завидует тем, кто пару часов назад выполз из читалки, еле живой, потом, наверное, сжевал что-нибудь всухомятку из холодильника, забрался на свою койку, улёгся с чувством выполненного долга и сейчас сладко спит. И проснётся не раньше полудня.

Тёме нельзя спать — надо доучить билеты. Он открывает свою большую тетрадь, пытается прочесть написанное, но буквы плывут перед глазами, смешиваются и стекают по клеточкам бумаги куда-то вниз, под стол. Тёма трёт глаза и загипнотизированно переводи взгляд вниз, но там ничего уже нет. Как только он продолжает читать, всё заново повторяется — ну и чертовщина. Глаза сами собой закрываются, веки стремятся сомкнуться, как магниты. Всё сильнее хочется сдаться и поспать хотя бы пару часов перед тем, как идти на экзамен.

Мозг рисует страшные картины недалёкого будущего. Рука предательски вытянет самый сложный билет — один из тех, которые Тёма ещё даже не успел прочитать, не то что выучить. Он зачем-то посидит полчаса над пустой тетрадкой, надеясь, что откуда-то из глубин памяти что-нибудь всплывёт. Проглотит комок слёз, заранее подступивший к горлу, на шатающихся ногах подойдёт к длинному столу у доски и cдавленно скажет: "Я решил не сдавать. Поставьте мне неуд". Лектор посмотрит с осуждением и холодно заметит: "А что-то я Вас на лекциях не помню". Тёма стыдливо опустит голову — тут и ответить нечего. Пока дежурный преподаватель будет заносить в ведомость фамилию и оценку, слёзы-таки пробьются через блокаду и выступят на глазах, в ушах зашумит, голова запульсирует и, кажется, вот-вот разорвётся. Пальцы бездумно-механически возьмут зачётку. Ноги тоже сами собой побредут к выходу. В дверях некстати встретится семинарист, и он обязательно скажет укоризненно: "Ну как же Вы так... Я же Вам говорил, начинайте готовиться заранее к экзамену".

Потом Тёма примостится на подоконнике, шокированно глядя на счастливую, беззаботную летнюю улицу. Затем он будет долго сидеть на лавочке возле корпуса и там уже наконец разрешит себе заплакать, но слёз уже, как назло, не будет. Мама позвонит и спросит, как экзамен, надеясь, конечно же, на лучшее. Когда узнает, то непременно распереживается, испугается, рука сама потянется за пузырьком корвалола. А дальше — хуже: весь остаток лета придётся готовиться к пересдаче и бояться снова схлопотать двойку.

Эти тревожные мысли ошпаривают Тёму как кипяток или наоборот, как ледяная вода. Сонливость немного отступает на второй план. Буквы перестают плавать по тетрадке и встают на свои места. Он полон решимости — готов сделать всё, что угодно, лишь бы не воплотилось в жизнь то, что так ярко нарисовало ему воображение.

Не успевает он с головой погрузиться в зубрёжку, как в дверь читалки просовывается кудрявая весёлая голова и радостно приветствует:

— Тёмыч! Ты чего тут, всю ночь сидел?

Тёма резко вздрагивает от неожиданности и бесцветным голосом отвечает:

— Не, я с вечера до утра учил в комнате. Теперь вот решил сменить обстановку. А ты как, Серёг? Как подготовка?

— Я — вообще отлично! — жизнерадостно сообщает Серёга, улыбаясь до ушей. — Вчера открыл билеты впервые, прикинь?

Тёма прикидывает и ужасается. Он, хоть убей, не разделяет Серёгиного оптимизма. Вежливо интересуется:

— И как успехи? Всё заботал за ночь?

— Куда там, Тёмыч! Я так, поглядел немного, полистал и спать лёг. Вот, только что проснулся. Хочешь моё мнение?

— Ну?

— Весь этот матан — хрень собачья, — торжествующе заявляет Серёга.

Серёга ржёт, как молодой жеребец, радуясь своей свободе и независимости. Внутри Тёмы бурей поднимается тяжёлая страшная зависть, как волна на картине "Девятый вал". Ему хочется послать весельчака Серёгу куда подальше, но базовая вежливость, вшитая где-то на подкорке, не позволяет этого сделать. Воспитание не пропьёшь. Тёма с ненавистью сверлит Серёгу взглядом и говорит как бы сам себе:

— Почему тут все такие умные, могут ничего не учить и сдавать на отлично, а я один как дурак убиваюсь день и ночь? А потом мне за это каждый раз шиш с маслом! Я не ем, не сплю, в душе не был сто лет! Только и вижу, что теоремы да задачи! — со всей дури швыряет свой в стену. — Я душу уже продал дьяволу, чтобы всё это впихнуть себе в голову. Я уже почку готов продать! Что угодно! Но что ж у меня-то ничего не получается, а?

Начало Тёминого монолога тихое, потом его голос звучит всё громче, отчаяннее, надрывнее.

— Тём... — растерянно вздыхает Серёга. — Ну чего ты паришься? Ну, получим пересдачу, и плевать! Вечером с пацанами шашлыки будем делать, на речку сходим, прибухнём. Сразу всё забудется, отвечаю! Придёшь?

— Зачем бухать и жарить шашлыки, если это ничего не изменит? Я всё равно не тяну эту учёбу, — горько заканчивает Тёма, поворачивается к своей многострадальной тетради и демонстративно надевает наушники.

Серёга сочувственно-непонимающе глядит на товарища, качает головой и устраивается с ноутбуком за другой стол. Он не разгребает наваленное там чужое барахло, а сидит прямо среди чьих-то пожитков. Его тоже клонит в сон, но надо хотя бы ради приличия перечитать билеты. Кудрявые, давно не стриженные волосы то и дело падают на глаза, и Серёга их то нервно сдувает, то убирает рукой. В конце концов ему это надоедает, он хватает с соседнего стола девчачью розовую резинку и неумело сооружает на макушке хвостик. Теперь ничто не мешает наконец-то погрузиться в мир теорем. А вот бедный Тёма круглый год тянет свою лямку в этом жестоком мире.

Пока Серёга читает билет за билетом, в нём зарождается паника. Очевидно, в предмете он ни ни в зуб ногой. Это было ожидаемо, конечно, но Серёге не о чем жалеть: неделю накануне экзамена он провёл гораздо счастливее, чем Тёма, например. "Стало быть, пересдача?" — мысленно спрашивает себя Серёга. "Получается, так" — соглашается второй внутренний голос.

Ну и ладно — главное, что на горизонте уже маячат предстоящие шашлыки с пацанами. Серёга представляет, как они с корешем Лёхой-Лепёхой отправятся в мясной магазин за свининой – после того, как оба сдадут свои экзамен. По дороге обязательно надо бахнуть пивка на автобусной остановке. Если будет жарко, то холодненького. Вернутся потом уставшие, разморённые солнцем и пивом, с шумными вздохами притащат пакеты на общажную кухню.

Серёга сбегает за кем-нибудь из девчонок, позовёт мариновать шашлык. Скорее всего, согласится помочь Алёнка — футболистка, активистка, комсомолка и просто красавица. Она сперва для порядка поворчит: "Ничего вы, пацаны, сами сделать не умеете!", но потом всё-таки оторвётся телефона, спрыгнет с верхней койки и отправится на кухню — провести предварительную инспекцию купленного мяса. Пока Серёга и Лёха будут сидеть на подоконнике и болтать ногами, подставив спины солнечному теплу, она с видом профессионала исследует мясо на предмет качества. Разумеется, найдёт к чему придраться, но в целом одобрит выбор: "Ладно, это ещё куда ни шло, я от вас ожидала худшего". Затем Алёнка будет деловито командовать: "Серёга, принеси нож! Да не тот, господи! Лёха, а ты чего расселся, как на курорте? Гони быстро за луком! Нет у меня в комнате лука. А мне плевать, что у тебя тоже нет! Знаешь что, вы с Серым должны были об этом тоже позаботиться, когда в магазин ходили. Так нет же — вы только пива нахлестались и рады-радёшеньки! Короче, ничего не знаю и знать не хочу. Достань мне лук сейчас же хоть из-под земли! А то останетесь без шашлыка. Серёга, а ты дуй за специями! Да, в комнате, на верхней полке. В темпе вальса!" Ни для кого не секрет, что Алёнка знает толк в готовке — значит, шашлык будет отменный. Так что можно и потерпеть её командирские замашки. Да и неплохая она, в общем-то, девчонка — смешливая, бесхитростная, своя в доску.

А потом, вечером, когда придёт пора жарить шашлык, на огонёк слетятся все пацаны — даже те, кто обычно по уши загружен своими делами и с кем редко можно успеть перекинуться даже парой фраз. Даже ребята, уже съехавшие с общаги на съёмные квартиры, — и те придут. Кто-нибудь притащит колонку, и по десять раз подряд будут крутить универсальный студенческий набор песен на все случаи: "Батарейка", "Знаешь ли ты", "Трава у дома", "Белая ночь опустилась как облако". Алёнка станет сновать вокруг мангала, подвернув рукава до локтей, установит там свои порядки и заставит всех им следовать. Можно будет побазарить с пацанами за жизнь, обменяться последними новостями и проорать любимые кричалки, а потом просто сидеть и смотреть на тёмную реку, огонь и ярко освещённую Алёнку — высокую и гибкую, как прутик, с изумрудной бутылкой пива в тонкой руке.

Но пока Серёга пялится в экран ноутбука, на страницу методички, где скучились маленькие закорючки-символы, называемые кванторами. Некоторые из них кажутся отдалённо знакомыми — давным-давно, пять месяцев назад, пришлось их учить к зимней сессии. Но большинство значков для Серёги значат не больше, чем какие-нибудь не расшифрованные скандинавские руны. Он с марафонской скоростью бегает глазами по страницам и сканирует информацию. "А ты хоть что-нибудь понимаешь из того, что прочитал, скорострел?" — вопрошает Серёгино альтер-эго. "Вот сегодня и проверим. Я небось не пальцем делан"

На парте спереди тихонько сопит Тёма: не смог справиться с усталостью и всё-таки задремал.

Глава 7. Добрососедские отношения

Сухарь с ноги вваливается в свою комнату и прямо в кроссовках бухается на кровать, где его ожидает открытый ноутбук. Сухарь занимает нижнюю койку — таков был его ультиматум, когда прошлой осенью они с Лёхой-Лепёхой поселились вместе. Весь пол у них заставлен пакетами, мешками, обувью и безжалостно замусорен какими-то совсем уж случайными предметами. Что неудивительно — то здесь, то там мелькают пачки от сигарет. Большинство пустые, но встречаются и такие, где осталась пара штучек. Иногда, когда на Лёху находит особенное настроение, он собирает по углам несколько пачек и увлечённо вырезает с них страшные картинки с надписями вроде "инсульт", "слепота", "мучительная смерть". Затем он приклеивает их на стену возле своей кровати. Надо заметить, делает он это очень усердно, аккуратно, высунув кончик языка, долго прилаживает, отмеряет, чтобы всё ровно висело и красиво смотрелось, и крепит намертво, не жалея клея.

А вообще они живут хорошо, даже дружно (если это слово применимо к такому человеку, как Сухарь). При этом они, по-видимому, полные противоположности. Лёха — человек лёгкий, шебутной и тусовочный. Быстро забывает обиды и не умеет злиться. Тяжёлый характер Сухаря не доставляет Лёхе неприятностей — он только посмеивается в ответ на его резкие высказывания. Иногда прямо заливается хохотом, да так, что вся двухэтажная кровать трясётся. "Ой, Сухарик, ты меня доведёшь когда-нибудь!". Сухарь злится и хмурится, но против воли начинает сердито улыбаться — Лёхин смех слишком заразителен.

Сегодня у Лёхи экзамен по МММ. Всем ребятам очень нравится шутить над этой аббревиатурой, хотя расшифровка у неё очень прозаичная — это всего лишь методы математического моделирования. Лёха, как человек гордый и свободный, не желающий прогибаться под систему, посетил только первую лекцию по этому предмету в самом начале февраля, когда ещё было снежно, ветрено и по-собачьи холодно. Все дальнейшие лекции и семинары Лёха благополучно прогулял и не пожалел об этом ни единой минуты — зато заработал денег.

При всей своей легкомысленности и раздолбайском складе характера, он успевает совмещать сразу две работы и регулярно-спонтанные тусовки с корешами. На горизонте у него вечно маячат какие-то туманно-радужные перспективы карьерного роста, рождаются новые идеи, пилятся проекты. Объективно, дела идут не очень, туго и со скрипом. Параллельно с неубиваемой надеждой на светлое будущее тянется бесконечная полоса проблем, которые кажутся Лёхе настолько неразрешимыми, что он даже не пытается ничего менять. Вместо этого он вглядывается в горизонт и удивительным образом каждый раз находит там что-то новое и вдохновляющее. Одним словом, жизнь кипит, а Лёха жадно черпает её большими ложками.

А пока, в столь ранний час, он лежит на животе на верхней койке и дрыхнет без задних ног. Под головой у него вместо подушки — открытый учебник по МММ, страницы слегка смялись под виском. Лёха уснул прямо в одежде — потёртых грязных джинсах, в которых он только вчера гонял на роликах и собирал на себя всю городскую пыль. На голову и плечи в качестве одеяла накинута клетчатая плотная рубашка — как рассказывает Лёха, у них в отделе такую носит каждый уважающий себя сотрудник. Это как неофициальная спецодежда.

В изголовье кровати, в паре сантиметров от Лёхиного носа, непринуждённо возлежат грязные носки неопределённого цвета. Рядом, на грядушке, висит футболка — сушится после стирки уже которую неделю. В ногах у Лёхи валяется ноутбук, обклеенный чем попало, начиная от всяких крутых стикеров с научных мероприятий вроде "Слёт программистов Сибири", "Империя кода", "Россия — страна высокого полёта" и заканчивая наклейками, содранными с бананов и яблок. "Коллекционер хренов" – ворчит иногда Сухарь. По непонятным причинам он категорически осуждает обклеивание техники наклейками. На его ноутбуке есть только одна наклейка — на веб-камере.

Пока Лёха дрыхнет без задних ног, Сухарь продолжает заниматься работой. Он беспрерывно что-то бормочет под нос, заочно желает всего самого худшего всем своим коллегам и в сотый раз обещает себе свалить с этой проклятущей работы, как только доведут до конца проект. Неожиданно Сухаря начинает раздражать мирное сопение соседа на верхней полке.

— Ишь, храпит, понимаешь ли! — зло произносит он в полный голос.

Сопение не прекращается. Тогда Сухарь со всей дури ударяет кулаком по сетке рабице Лёхиной койки. Тоненький полосатый матрас испуганно подскакивает. Взлохмаченный невыспавшийся Лёха свешивается вниз головой и опускается так до тех пор, пока его лицо не оказывается на уровне Сухаря:

— Ну чего тебе, Миш? Дай поспать, мне через час уже на экзамен идти.

— А нечего храпеть, — безапеляционно заявляет Сухарь. — Тут люди работают вообще-то.

— Да ты охренел что ли? Круглосуточно ходишь в своих наушниках, ничего не слышишь и слышать не хочешь, а тут вдруг — извините, пожалуйста, какие нежности, — работать ему мешают!

Лёха аж становится красным как помидор — то ли от возмущения, то ли от того, что кровь приливает к голове, пока он висит в перевёрнутом состоянии. Он принимает нормальное лежачее положение и делает привычное движение, чтобы натянуть штаны, но затем вспоминает, что они уже надеты. "Удобно!" — отмечает для себя Лёха. Тогда он спрыгивает на пол, неудачно приземляется на пятку и начинает поскуливать от боли, держась за неё. Он снова ругается на Сухаря:

— Ты вообще берега попутал? Зачем стул отодвинул от кровати? Хочешь, чтобы я себе все ноги переломал? Придурок, блин!

— А ты что, уже встаёшь? — как ни в чём не бывало интересуется Сухарь.

— Как видишь! — огрызается Лёха, выискивая свои шлёпанцы среди горы хлама на полу.

— Я думал, ты ещё подрыхнешь.

— Да это ты во всём виноват! Разбудил меня, а я теперь ссать захотел.

Шлёпки так и не находятся. Лёха сплёвывает, надевает свои старые кроссовки на манер тапок, придавливая пяткой задники, и заячьей походкой выскакивает из комнаты.

Глава 8. Пробуждение общаги

В восемь утра общага наполняется звоном самых разнокалиберных будильников. Кто-то не запаривается, ставит на сигнал банальное пиликанье из стандартного набора рингтонов. Кто-то выбирает самые развесёлые песни из репертуара "Русского радио". Но встречаются и ценители ретро-тематики — из четыреста пятой комнаты доносятся слова: "Пионер шагает по планете".

Впрочем, ровно в восемь встают не многие, а лишь отдельные группы лиц. Например, некоторые девочки вскакивают и сразу как угорелые несутся на кухню жарить сырники или яичницу для своих парней. Их ненаглядные, тем временем спят мирным сном и проснутся не раньше чем через полчаса. К тому моменту на столе в комнате уже волшебным образом материализуются свежесваренный кофе и тарелка с заботливо наложенной едой. А на стуле ещё с вечера ждёт выглаженная одежда.

Кроме того, раньше остальных поднимаются некоторые ребята-первокурсники, которые ещё бережно хранят заветы своих мам и стараются соблюдать заведённый дома распорядок: встав, нужно обязательно умыться, побриться, причесать чёлочку, затем сварить на кухне кашу и, независимо от обстоятельств, съесть всю тарелку до дна. Впрочем, в большинстве случаев общажный быт быстро заставляет домашних мальчиков забыть о старых привычках и перекроить себя заново. Перепрошивка проходит довольно быстро и порой болезненно. Первокурсник не успевает и оглянуться, как оказывается, что он уже ходит с недельной щетиной, отросшими и давно не мытыми волосами, перестаёт есть по утрам, уж тем более кашу, и перед парами разве что выпивает баночку энергетика для бодрости духа.

В 8:15 — новый взрыв будильников, уже более требовательный и настойчивый. И наконец, в половине девятого — заключительный залп. Одновременно с этим десятки ног размашисто прыгают с верхнего яруса, кто куда — на стул, на край стола, а то и прямо на пол — чтобы не терять драгоценное время. На всех этажах распахиваются двери, и по коридорам тянутся косяки невыспавшихся студентов, движущиеся к туалетам и умывалкам.

По утрам все удивительно похожи друг на друга. На плечи наброшены казённые полотенца — светлые в сине-жёлтую полоску. На ногах — шерстяные носки, с трудом просунутые в шлёпанцы, — с ночи всегда бывает прохладно, несмотря на обманчивое яркое солнце. Те, кто спят в одних трусах, теперь вышагивают, закутавшись в халаты, остальные набрасывают какие-нибудь самые затрапезные толстовки поверх пижамы. Главное — иметь достаточно большие карманы, чтобы туда уместились все принадлежности. Не пойдёшь же с пустыми руками — нужны мыло, бритва, гель для бритья, зубная паста, щётка, рулон туалетной бумаги, в конце концов. Солидный набор выходит. Поэтому все плетутся с забитыми до отказа карманами.

Есть и товарищи, которые предпочитают сберечь лишние пятнадцать минут сна, пренебрегая всеми утренними процедурами. Они, как пожарные, моментально натягивают джинсы и футболки, сразу после пробуждения, хватают рюкзак, поспешно побросав в него всё, что может пригодиться, и пулей выбегают из комнаты, на ходу впрыгивая в кроссовки. Прежде чем выскочить на улицу, приходится отдать дань зову природы и, если успеется, разок-другой ополоснуть лицо водой.

Первая пара начинается в девять. Опаздывать, например, на лабораторные работы — себе дороже. Поэтому если стоит выбор — почистить зубы или прийти вовремя, — многие предпочитают второе. В крайнем случае, через полтора часа можно будет сбегать умыться на перемене. Но тут опять же сложная альтернатива — умыться или выйти покурить возле корпуса.

А кто-то, как Тёма, в девятом часу утра спит в читалке тревожным незапланированным сном. Точнее сказать, пребывает в отключке. За соседним столом сидит Серёга, безуспешно промучавшийся в течение часа за чтением билетов. Он подпирает руками тяжёлую сонную голову, сосредоточенно накручивает волосы на пальцы и постоянно проверяет время. Ровно в половине девятого Серёга легонько тормошит Тёму за плечо:

— Слышь, Тёмыч, подъём! Нас ждут великие дела.

Тёма сразу же вскакивает как ошпаренный, испуганно озирается по сторонам, трёт глаза и тщетно пытается их открыть, но веки смыкаются, будто притягиваются магнитом друг к другу. Он ругает себя с отчаянием в голосе:

— Какой же я идиот! Вот какого чёрта я заснул! Что ж такое творится... Как я мог, у меня тут и так всё горит! Серёга, время! Сколько сейчас времени?

— Половина девятого.

Тёмино лицо искажается ужасом, глаза округляются:

— Ты охренел? Серёга, ты охренел? Почему ты меня не разбудил?

Серёга виновато молчит. Он предвидел Тёмино недовольство, но разбудить его было бы преступлением — и так ходит еле живой. Серёга осторожно предлагает:

— Тёмыч, давай ты хотя бы кофе выпьешь перед экзаменом? Как раз ещё есть полчасика...

— Ну ты и дятел, — перебивает Тёма. — Какой кофе?! Я ещё билеты не закончил повторять!

— Тём, пожалуйста, съешь что-нибудь, — неуверенно уговаривает Серёга.

Тёма вдруг бледнеет, рука его начинает судорожно трястись, на правой стороне шеи бешено подрагивает жилка. Он хрипло пытается набрать воздух в лёгкие, но не может. Шатаясь, Тёма встаёт из-за стола и заплетающимися ногами выбирается в коридор, цепляясь за столы и стены. Судя по шагам, идёт на ближайшую кухню, раздаётся плеск воды, а затем Тёму долго и мучительно рвёт, выворачивая наизнанку. Скорее всего, тошнит одной водой — ведь он уже больше суток ничего не ест. С кухни доносятся гневные девчачьи голоса:

— Ты совсем берега попутал? Тут кухня вообще-то!

— Что ж тут все такие свиньи, а? До туалета не досуг было дойти проблеваться? Ах ты пьянь...

— И не говори, сначала бухают всю ночь, потом вся общага заблёванная!

— Не, ну вы поглядите на него, ему даже и не стыдно!

— Я буду на студсовете поднимать этот вопрос. Уже сил моих больше нет, надоело жить в этом свинарнике...

Тёма возвращается, мертвенно бледный и взъерошенный, падает на стул и со всего размаху бьётся головой об стену — не частыми, периодическими ударами. Серёга хватает его за плечи и растерянно пытается подобрать какие-то слова:

— Тёма, не надо биться, синяки будут... Не ходи на этот экзамен... Договоримся с врачихой, она тебе справку выдаст, что ты болеешь. Сходишь потом в другой день на экзамен... Тёма, не надо, пожалуйста, Тёма. Тебе же совсем плохо, вон стошнило даже, ну как ты сейчас пойдёшь сдавать?

Тёма бесцветным голосом почти кричит:

— Да ты вообще ничего в этом не рубишь, Серёга. Ты-то сам сдашь все экзамены и глазом не моргнёшь! Вы тут все умные, как господь бог! А меня отчислят, и всё. И хватит меня отговаривать и врать, что это не так!

Собрав последние остатки сил, он отодвигает Серёгу, берёт под мышку свои тетрадки и выходит из читалки, еле держась на ногах.

Серёга тяжело вздыхает. Он не понимает Тёму, хоть убей. У него это каждый раз, даже перед любым незначительным зачётом. Со временем пришлось уже попривыкнуть к Тёминым выкидонам, но научиться не чувствовать себя виноватым, когда товарищу так невыносимо плохо, — это уже задача посложнее.

— Ладно, всё будет хорошо, — говорит Серёга шёпотом сам себе, пытаясь успокоиться.

С кухни в читалку бессовестно заползает утренний аромат кофе — кто-то из девочек варит. Надо тоже быстренько сбегать выпить кофе. В комнате на верхней полке ждёт своего часа баночка с замечательным растворимым "Нескафе", а в холодильнике ещё осталось молоко. Оно уже немного застоялось — недельку, — но это не критично, главное насыпать побольше кофе и сахара, тогда и кислинка будет незаметна. Покрепче и поядрёнее, чтобы глаза на лоб вылезли.

Осталось пережить экзамен — неважно, с каким результатом, пускай даже и пересдача. Днём будет сплошная суета, пиво с Лёхой, подготовка к вечерним шашлыкам, не до мыслей. А потом, видимо, придётся напиться до беспамятства, чтобы забыть про Тёму, про то, как он одурело бился об стенку. Лучше не думать о том, в каком состоянии будет Тёма после того, как не сдаст экзамен, и о том, что на этот раз взбредёт ему в голову.