Прибор для перемещения по воспоминаниям

Глава 1

Я стою на берегу моря и наслаждаюсь моментом. Место мне знакомо: здесь пролетела большая часть моего детства. Вон скала, лысая, как мой отец, который, кстати, запрещал к ней подходить; вон, прямо под скалой, каменистая часть пляжа, где босиком не побегаешь. А у самой воды сидят двое ребятишек и громко смеются, показывая то на эту самую скалу, то куда-то далеко за горизонт. Море, как ласковая собака, лижет их ноги пенными волнами, а солнце, ярко-ярко жёлтое, слепит глаза. Наверняка задумали подняться на Лысика, сорванцы. Они выглядят такими счастливыми и беззаботными, что и описать трудно. Всё время мира в их распоряжении. Хотя, времени никакого, наверное, и нет: только солнце, море, пляж, они и я. Хотелось бы, чтоб этот момент не кончался.

Сколько это длится? Вроде пару минут, а вроде и целую вечность. Убаюкивающая безмятежность заставляет широко улыбаться. Грудь наполняет свежий морской воздух. Опускаю глаза. На уровне пояса, в потёртом кожаном чехле, висит старенький фотоаппарат «Смена 8М». Я аккуратно поднимаю его повыше, раскрываю чехол и прокручиваю катушку плёнки назад. Никаких огненных полос в небе, никакого скрежета телефонной будки, никаких гипер-варп прыжков. Чик — и всё! Плёнка отмоталась, и я вернулся.

До конца так и не понял, как это работает. Что-то типа машины времени. Нет, не люблю это выражение. Банальщина. Прибор для перемещения по воспоминаниям. Так лучше. Нашёл его на чердаке родительского дома. Просто старенький фотоаппарат, подумалось мне тогда. После смерти отца я почти не трогал его вещи — казалось, что каждая из них хранит частичку памяти о нём. Но однажды решил подняться на чердак — хотел вспомнить детство и сделать коллекцию из снимков на память. Открываю «Смену», и плёнка вроде ставится, и затвор щёлкает, но делаешь снимок, а там засвет. Что только не перепробовал: и Кодак, и Фьюджи, даже Свему — ничего. Грешил и на объектив, и на корпус, но оказалось, что вставлять-то нужно проявленные негативы. Так мной и обнаружился странный эффект. Первая мысль: какая-то чертовщина, но такая увлекательная чертовщина.

Так и проматывал свою жизнь, иногда неделями погружаясь в тёплые объятия ностальгии по временам, когда деревья были выше, а трава зеленее. Вот десятый день рождения. Машка, избегающая меня в школе, подарила большой астрономический атлас. Помню, потом, через несколько лет, прятались с ней за пятой школой, целовались, а я ей в перерывах за звёзды рассказывал. Вот Первомайская демонстрация. Была пышная, зелёная, жаркая весна. Нам с Венькой, братом моим, по четырнадцать. Помню, не хотели туда идти. Венька всё талдычил, как назойливая муха: «Давай свалим, давай свалим», а я боялся, прикрываясь ответственностью. Эх, Венька, будь ты хоть немного умнее или просто трусливее, возможно, остался бы жив. Какое сегодня число? Шестнадцатое. Годовщина твоей смерти. Прокручиваю негативы и заглядываю в видоискатель. Вот она — твоя последняя фотография. Стоишь такой важный, шестнадцатилетний, на фоне отцовской машины. Ну, и причёска, да и солнечные очки тебе эти не шли, а рубашка — отпад.

Я и не помнил, что день был таким жарким. Точно-точно, днём жарко было, как в аду, а вечером дождь пошёл. Стою, как дурак, в тёплой толстовке, прячусь за деревьями. Отец делает снимок.

— Круто получилось? — спрашиваешь у него.

— А я ж почём знаю? — отвечает он и смеётся. — Проявим и увидишь круто или нет.

Тоже смеюсь тихонечко в сторонке. Умел ты неуместные вопросы задавать. Вы с отцом уходите, и я быстро и осторожно, как пантера, бросаюсь к машине. Отец её никогда не запирал. Если бы запирал, возможно, Венька и не погиб бы. С другой стороны, от кого запираться в частном дворе? Открываю капот. Достаю свечи. Всё, колымага не заведётся, а значит, хрен ты её, Венька, угонишь ночью и хрен ты намотаешься на столб. Дело сделано, пора обратно.

Надо бы прибраться на чердаке. Здесь так пыльно, аж дышать нечем. Сейчас спущусь вниз, заварю себе чаю и тебе, дураку, позвоню. Поговорим по душам, спрошу, что у тебя нового, да и вообще, как жизнь живёшь. Главное — не сорваться и не разрыдаться в трубку.

Мама меня опередила.

— Алло, — говорю в трубку, стараясь сохранять спокойствие, — привет, дорогая.

— Привет, сынок, — её голос дрожит, будто она вот-вот разрыдается, — сегодня же десять лет, как Венька… К нему поедешь?

Сердце больно ёкнуло. Как же так? — мысленно повторяю её слова, чувствуя, как в горле запекается что-то тягучее. Спрашиваю у мамы, как же ты, гадёныш, погиб. Отцовская колымага не должна была завестись в принципе. Мама тихо отвечает, мол, поскользнулся ты на крыльце, упал и ударился головой о перила.

Сбрасываю. Поскользнулся и об перила головой? Дождь же шёл — немудрено. На ступеньках все скользили после дождя. Были бы коврики на крыльце… Ладно, — думаю и прокручиваю плёнку назад, — будут тебе коврики.

Дожидаюсь, пока вы с отцом уйдёте. Быстро достаю свечи из мотора и захлопываю капот. Тихо шмыгаю в гараж. В дальнем углу стоит старый, свёрнутый красный ковёр — его отец собирался выкинуть ещё год назад. Хватаю его под мышку — тяжеленный, чёрт бы его побрал! Выношу на крыльцо, озираясь по сторонам, словно преступник, и бросаю там. Дело сделано. Отматываю плёнку назад и нажимаю кнопку.

Сижу на пыльном чердачном полу, держу телефон в руке в надежде, что мать не позвонит. Минута, две, три. Тишина. Выдыхаю. Смешно стало. Сейчас я уж точно тебе, Венька, позвоню и наеду на тебя по самое не хочу, и плевать, что не поймёшь за что. Но куда звонить? Номера твоего я не знаю и знать не могу — ведь откуда мне его взять? Остаётся одно: позвонить матери.

— Алло, — говорю в трубку, а у самого голос, наверное, звенит, как у дурачка счастливого, — привет, дорогая.

— Привет, сынок, — отвечает она тем же знакомым надрывистым голосом, — сегодня же десять лет, как Венька… К нему поедешь?

Да как же так? — мысленно спрашиваю я себя. Как ты умудрился погибнуть на этот раз? И почему судьба не даёт тебе шанса остаться живым? Но мать об этом спрашивать нельзя. Ей и так больно, а мои расспросы только добьют.

— Да, мамуль, — отвечаю ей, — конечно поеду.

Сбрасываю, и сердце сжимается, будто подгнившее яблоко. Открываю телефонную книгу и начинаю листать контакты. Дядя Миша — единственный, кто может ответить на этот вопрос. Решаюсь позвонить. Гудки тянутся бесконечно долго, каждый из них отзывается в груди тяжёлым ударом. Наконец, он берёт трубку. Его хриплый голос звучит как всегда: грубый, привычный, но сейчас каждое слово режет уши. Я представляю его лицо — морщинистое, с намёком на усмешку, которая исчезнет, стоит ему услышать мой вопрос. Сердце колотится всё быстрее, а в голове роится десятки мыслей. Как сказать? Как задать этот вопрос, не выдавая своей тревоги? Но слова выходят сами собой, короткие и чёткие: «Как Венька умер?»

Тишина на том конце провода кажется вечной. Потом доносится недоверчивый смешок. Дядя Миша явно удивлён, возможно, даже относится с каким-то подозрением. «Ты что, пьяный?» — слышится в его интонации насмешка, но за ней скрывается что-то ещё — недоумение или, может быть, боль. Я молчу, чувствуя, как комок подступает к горлу. Этот вопрос, казавшийся таким простым, теперь кажется невыносимо тяжёлым.

Люди странными бывают, причём по обе стороны провода. Для него я — идиот, не помнящий, как родной брат богу душу отдал, а для меня он — задающий идиотские вопросы. Говорит, блевотой ты во сне захлебнулся. Я тебе захлебнусь, скотина пьяная.

Свечи, капот, гараж, ковёр. Где ж мы с тобой, Венька, алкашку от родителей прятали? Как где — за бочками с сахаром. Возвращаюсь в гараж. Ну и воняет же здесь. Пробираюсь через хлам к синим бочкам. Сколько ж тут всего: и велосипеды наши, и санки, и игрушки, и деревяшки какие-то, железки. Правильно мама отца пилила. Настоящий Плюшкин. Ну, вот же, как заказывали: бутылка «Столичной» за бочкой. Ах, ты, Венька, ах, ты, сукин сын! Ладно бы со мной, братом, её распил, так нет же, сам, наверное, выжрал и поехал Светку свою катать. Открываю бутылку и выливаю содержимое на пол. Поделом тебе. Дело сделано.

Не дожидаясь звонка от мамы, набираю дяде Мише. Машина сбила. Ну вот что ты за человек у меня такой, а? Не сам разбился, так тебя сбили, не об перила, так блевотой.

Я сбросил звонок и рухнул среди чердачной пыли. Отчаяние давит со всех сторон, голова тупо болит, как железом калёная. Чувствую себя, как белка в колесе: куда бы ни повернул — ты всегда находишь способ ускользнуть в могилу. Может, хватит? При всём желании ведь не изменишь того, что уже случилось. А представь, если бы можно было стирать свои ошибки? Какой хаос начался бы! С другой стороны, ты сам знаешь лучше меня: сколько раз ни начинай с чистого листа, а почерк всё равно остаётся прежним. Ладно, жить буду. И ты жить будешь, Венька, пока я память о тебе храню. Чёртова машина этот фотоаппарат — болючая и скверная, зараза.

Ладно. Последнее-то путешествие можно совершить. Туда и обратно, а потом к чёртовой матери на дальнюю полку этот ваш прибор для перемещения по воспоминания. Достаю из коробки один конкретный негатив, заряжаю его и нажимаю кнопку затвора.

Я стою на пляже, чуть поодаль от двух ребятишек, и наблюдаю один из самых счастливых моментов своей жизни. Здесь всегда будет место трём: мне, моему брату Веньке и тому ребёнку, которым я когда-то был.