Прессинг

Глава 1

Давильня

Утро выдалось на редкость тихим. Над равниной Вайоминга висел тот особый рассветный туман, который местные старожилы называли «дыханием прерии» — молочно-белый, чуть сладковатый от запаха полыни, он стелился низко над землёй и делал окрестности похожими на акварельный набросок. Башня Дьявола возвышалась над этим туманом как всегда — тёмная, монолитная, с характерными вертикальными гранями, словно кто-то гигантской рукой выдавил из земли огромный цилиндр застывшей лавы и бросил посреди пустоши.

Рейнджер Национального памятника Коди Харрис допивал свой утренний кофе на крыльце смотровой будки, когда его рация зашипела.

— Коди, это Марта. У Блэкберна опять скот. Две коровы. Ты понял меня? Ещё две.

Он поставил кружку и закрыл глаза на секунду.

— Понял. Еду.

Ферма Блэкберна находилась в четырёх милях к юго-западу от Башни. Когда Харрис подъехал, старый Билл Блэкберн стоял посреди пастбища и смотрел вниз с выражением человека, которого уже ничем не удивишь — только добьёшь. У его ног лежали две герефордские коровы. Точнее — то, что от них осталось. Они были расплющены. Не сбиты машиной, не растоптаны — именно расплющены, как будто сверху на них опустилась невидимая прямоугольная плита. Очертания вдавленной травы вокруг каждой туши были пугающе ровными: примерно полтора метра в длину и чуть меньше метра в ширину.

— Третий раз за неделю, — произнёс Блэкберн, не оборачиваясь. — Третий, Коди. У меня больше нет стада. У меня есть лужайка с мёртвыми коровами.

Харрис присел на корточки рядом с одной из туш. Трава под ней была спрессована так, что сквозь неё просвечивала обнажённая земля. Никаких следов вокруг. Никаких вмятин от колёс или ног. Просто ровный прямоугольник выжатой жизни.

— Билл, вы видели, как это произошло?

— В пять утра, — старик наконец повернулся. Его лицо было серым. — Я видел из окна. Корова просто... сложилась. Без звука, Коди. Без единого звука. Она даже не успела замычать.

К этому моменту ферма Блэкберна была уже девятым задокументированным местом происшествия за последние двенадцать дней.

Первой жертвой оказался турист из Денвера — его нашли на туристической тропе вокруг Башни. Следователи поначалу решили, что он упал со скалы, но медицинский эксперт округа Крук быстро разрушил эту версию: характер повреждений не соответствовал падению. Тело было сдавлено строго вертикально, с одинаковым усилием по всей площади контакта. Как под прессом.

Потом был пикап Ford F-150 на шоссе 24 — крыша провалена внутрь ровным прямоугольником, водитель чудом выжил, потому что в момент удара перегибался через пассажирское сиденье за упавшим телефоном. Он описывал то, что видел в последнюю секунду: ничего. Буквально ничего. Просто металл начал складываться сам по себе.

Потом были ещё коровы. Потом — собака. Потом туристка из Японии, которую не успели спасти.

И всегда — один и тот же прямоугольный след. Всегда — примерно раз в два часа. Всегда — в пределах восьми-десяти миль от Башни Дьявола.

Доктор Лена Вайс приехала на третий день после того, как ФБР передало дело в DARPA.

Она была геофизиком по образованию и специалистом по аномальным природным явлениям по призванию — человеком, чья академическая карьера состояла из ровной цепочки репутационных самоубийств: сначала статья о нестандартных электромагнитных полях в зонах тектонических разломов, потом грант на изучение инфразвукового воздействия горных пород на живые организмы, потом — тихое, почти незаметное перемещение из Стэнфорда в маленький кабинет без окон в подвале одного вашингтонского учреждения, название которого она предпочитала не произносить вслух.

Её временная лаборатория разместилась в армейской палатке в полумиле от периметра оцепления. Периметр к тому моменту уже существовал — Национальная гвардия Вайоминга выставила посты на всех дорогах, ведущих к Башне, и эвакуировала всё население в радиусе десяти миль. Туристов, которых здесь обычно бывало до четырёхсот тысяч в год, не было уже неделю.

— Покажите мне хронологию, — сказала Вайс, едва войдя, стряхивая с куртки дорожную пыль.

Капитан Национальной гвардии Джейсон Прайс молча развернул планшет. На экране была карта с красными точками и временны́ми метками.

— Интервал между инцидентами — от ста пяти до ста тридцати минут, — сказал он. — В среднем — два часа, как и говорили первые свидетели. Мы пытались предсказать следующий удар по времени и выставить наблюдателей. Наблюдатели ничего не видят. Никакого свечения, никакого звука, никакого изменения давления воздуха по показаниям приборов.

— А сейсмика?

— Ноль.

— Радиация?

— Фон в норме.

— Тепловые аномалии?

Прайс помолчал секунду.

— Вот здесь интересно. Тепловизоры не фиксируют ничего в момент удара. Но за четыре-шесть минут до каждого инцидента — лёгкое, почти неуловимое снижение температуры воздуха строго над точкой последующего удара. Примерно на полтора градуса Цельсия. Столб холода диаметром... — он провёл пальцем по экрану, — ...диаметром около восьмидесяти сантиметров.

Вайс уставилась на него.

— Вы только что сказали «столб».

— Да.

— Вертикальный?

— Строго вертикальный. Сверху вниз.

В палатке стало очень тихо.

Вайс медленно подошла к карте, приколотой к стенду, и долго смотрела на неё. Все красные точки инцидентов образовывали неправильный, но явно неслучайный узор вокруг Башни. Как круги на воде.

— Нам нужно поставить тепловизоры в точках следующих вероятных ударов, — сказала она наконец. — Прямо сейчас. И нам нужно понять одну вещь: они опускаются в случайных местах или ищут что-то конкретное?

Ответ на этот вопрос пришёл через тридцать шесть часов — и он не понравился никому.

Сержант Деррик Уоллес сидел в мобильном командном пункте и смотрел в мониторы, когда тепловизор на северо-восточном секторе показал характерное снижение. Четыре минуты двадцать секунд до удара по хронологии прошлых событий.

— Северо-восток, квадрат семь, — произнёс он в рацию ровным голосом, который давался ему с трудом. — Предполагаемый контакт через четыре минуты. Всем покинуть квадрат семь.

— Там никого нет, — ответил кто-то. — Квадрат пустой.

— Хорошо. Камеры?

— Все три активны.

Уоллес вцепился в край стола и смотрел. На экранах — пустая равнина. Пожухлая трава. Далёкий силуэт Башни на горизонте.

Три минуты.

Две.

Одна.

Он почти не дышал.

А потом — трава. Просто трава внезапно сплющилась в ровный прямоугольник. Не было ни тени, ни вспышки, ни дрожания воздуха. За одну десятую секунды участок земли стал другим.

Уоллес отвёл взгляд от монитора и посмотрел в маленькое окошко командного пункта на Башню Дьявола. В розовом свете позднего вечера она выглядела точно так же, как на тысячах туристических фотографий. Величественная. Неподвижная. Безразличная.

— Доктор Вайс, — позвал он тихо.

Лена уже стояла за его плечом и смотрела на тот же монитор.

— Я видела, — сказала она.

— Что это?

Долгая пауза.

— Не знаю, — ответила она честно. — Но я знаю, что нам нужно остановить их, прежде чем они доберутся до населённых пунктов. Потому что сейчас они движутся по спирали. — Она ткнула пальцем в карту. — Смотрите на даты. Каждый следующий инцидент дальше от Башни, чем предыдущий. Они расходятся. Медленно, но расходятся.

Уоллес посмотрел на карту. Посмотрел на Башню.

— Значит, у нас есть время?

Вайс взяла маркер и провела линию — продолжение спирали, уходящей всё дальше от каменного монолита.

— Примерно восемь дней, — сказала она, — прежде чем они дойдут до Сандэнса. Там три тысячи человек.

За стенами командного пункта Вайоминг молчал в темноте. А Башня Дьявола стояла на горизонте и делала то, что делала всегда — просто существовала. Только теперь это почему-то было страшно.

Уоллес не спал уже тридцать шесть часов. Это было заметно — по тому, как он держал кружку с кофе обеими руками, словно без неё упал бы, по тому, как моргал чуть медленнее, чем нужно.

— Восемь дней, — повторил он, будто проверяя слово на вкус. — Что мы вообще знаем о них? Кроме того, что они убивают.

Вайс опустилась на складной стул и потёрла переносицу.

— Они не нападают первыми. Во всех задокументированных случаях — все шестнадцать — жертвы либо приближались к Башне, либо находились в прямой видимости от неё после захода солнца. Ни одного дневного инцидента.

— Ни одного?

— Ни одного. — Она раскрыла папку. — Самый ранний случай зафиксирован в 21:14. Самый поздний — в 4:47. После рассвета — тишина.

Уоллес медленно кивнул.

— Значит, они боятся света.

— Или они привязаны к нему. К отсутствию света, я имею в виду. — Вайс постучала пальцем по столу. — Это разные вещи. Страх можно преодолеть. Привязанность — это механизм. Закон.

За брезентовой стеной кто-то прошёл, и тень скользнула по полу. Оба непроизвольно обернулись. Никого.

— Вы в это верите? — спросил Уоллес тихо. — В то, что они подчиняются каким-то законам?

Вайс долго молчала.

— Я верю в то, что всё имеет структуру. Даже то, чего мы не понимаем. Особенно то, чего мы не понимаем. — Она закрыла папку. — Потому что если у этого нет структуры, то у нас нет шансов. А я не готова в это верить.

Уоллес поставил кружку.

— Хорошо. Тогда что дальше?

Вайс встала, подошла к карте и приколола к ней новый лист — схему Башни Дьявола, вид сверху, с нанесёнными точками инцидентов.

— Дальше кто-то должен подойти ближе. Ночью. С оборудованием. — Она обернулась. — И вернуться живым, чтобы рассказать, что там происходит на самом деле.

Тишина между ними натянулась, как провод под напряжением.

— Вы уже знаете, кто это будет, — сказал он. Не вопрос.

— Знаю, — ответила она. — Вопрос в том, знаете ли это вы.

Снаружи где-то далеко завыл койот. Один раз. И замолчал.

Уоллес посмотрел в окно на горизонт, где в темноте угадывался силуэт Башни — тёмный, абсолютный, терпеливый.

— Когда выходим? — спросил он.

...

Куб весил девять тонн. Легированная сталь, стенки толщиной 50 сантиметров. Его привезли на полигон ночью, на трёх грузовиках — не потому что он был таким тяжёлым, а потому что никто не хотел, чтобы его видели.

Уоллес стоял за стеклом наблюдательного пункта и смотрел на монитор. Датчики давления по всей поверхности куба светились зелёным. Тензодатчики, акселерометры, термопары. Всё работало. Всё ждало.

Куб стоял прямо на пути столба, который вот-вот должен был возникнуть, если верить наблюдениям и расчетам

Первые две секунды — ничего. Датчики молчали. Потом по залу прошёл низкочастотный гул — не через уши, а через грудь, через рёбра, через зубы. Уоллес почувствовал, как вибрирует пломба в нижнем левом моляре.

На мониторе показания датчиков пошли вразнос.

Давление распределялось не сверху вниз, как при нормальной нагрузке. Оно шло изнутри наружу — как будто внутри куба что-то раздувалось, что-то рвалось наружу сквозь восемь сантиметров легированной стали. Как будто столб не давил на куб снаружи, а уже был внутри и пытался выйти.

— Это невозможно, — тихо сказал кто-то.

Никто не ответил. Все смотрели на монитор.

На двенадцатой секунде на верхней грани куба появилась трещина. Ровная, как разрез скальпелем. Не вмятина, не прогиб — именно трещина. Металл не мялся. Металл раскалывался.

На двадцатой секунде нижняя треть куба начала медленно уходить вниз. Не падать — уходить. Плавно, равномерно, как тонет в воде то, что не должно тонуть. Грунт под кубом был твёрдый — Уоллес лично проверял зондированием три дня назад. Бетонит, скальная порода на глубине полутора метров.

Нижняя треть прошла сквозь всё это, как сквозь туман.

Верхняя часть куба зависла в воздухе на несколько секунд. Потом упала набок с тяжёлым, окончательным звуком.

Столб исчез так же, как появился. Просто перестал быть.

Уоллес долго молчал, глядя на экраны. Потом повернулся к своему заместителю.

— Копайте, — сказал он.

— Есть. На какую глубину?

Уоллес посмотрел на место, где только что стоял куб. На разрез в стали, ровный, как след хирургического инструмента. На примятую траву вокруг — не примятую, нет. Нетронутую. Столб не оставил следов на земле. Только на том, что стояло у него на пути.

— До тех пор, пока не найдёте, — сказал он. — Или пока не поймёте, что искать бессмысленно. Одно из двух.

Он вышел из наблюдательного пункта и закурил впервые за одиннадцать лет.

Они искали три дня. Скальную породу прошли буром. Опустились на шесть метров.

Нижней трети куба не нашли.