Предназначение-жить.

Глава 1

Основано на реальных событиях

Абдулла переступил высокий деревянный порог, снял запыленные сапоги и вошел в дом. В прохладном полумраке пахло высушенной полынью, дымом от глиняной печи и горячими лепешками, которые совсем недавно вынули из тандыра. У стены стояли расписные сундуки, поверх них были аккуратно сложены стеганые курпачи и одеяла. В нише тихо мерцал огонек керосиновой лампы.

Он подошел к лежанке, тяжело опустился на нее и, согнувшись, долго сидел, не поднимая головы. Затем медленно откинулся на подушки, закрыл глаза и шумно выдохнул.Память, как это бывало всегда в минуты сильной усталости, вновь открыла дверь в прошлое. Голод. Холод. Постоянное ожидание тепла, которого никогда не хватало……

Абдулла родился в состоятельной семье. Его отец пользовался уважением, а имя рода знали далеко за пределами родного края. Но смерть пришла неожиданно. В один день не стало человека, который был опорой семьи.

Абдулла остался с матерью и маленькой сестрой Хадишей на попечении родственников. Поначалу казалось, что они не оставят семью в беде. Но проходили месяцы, и имущество отца постепенно исчезало. Старшие братья покойного распоряжались им так, словно оно принадлежало только им. Один за другим продавались стада, уходили земли, исчезали вещи, накопленные несколькими поколениями. Когда делить стало нечего, исчезла и забота.

Молодая вдова вдруг увидела мир совсем другим. Еще недавно -хозяйка большого дома, она теперь ходила работать туда, куда прежде приходила почетной гостьей. Ее руки, никогда не знавшие тяжелого труда, огрубели. Она стирала, убирала, месила тесто, носила воду, выполняла любую работу, лишь бы прокормить детей. Наверное, смерть мужа была не самым страшным испытанием. Куда больнее оказалось узнать, что настоящее сиротство начинается тогда, когда рядом остаются живые родственники, но никому нет дела до твоей судьбы. Абдулла тяжело вздохнул. Перед его глазами вновь возникла последняя весна матери. Старая деревянная кровать. Соломенный тюфяк. Невысокая подушка, набитая сухой травой. Баранья шкура, которой она укрывалась по ночам. Мать угасала медленно, она не жаловалась и не роптала, она принимала болезнь с тем терпением и достоинством, которые воспитывались в женщинах ее поколения с самого детства. До последнего дня она оставалась любящей матерью и глубоко верующим человеком.

Когда ее не стало, в доме наступила такая тишина, что Абдулле казалось, будто исчез сам воздух. Они остались вдвоем-он и Хадиша….

С каждым годом сестренка все больше становилась похожей на мать. Та же улыбка, тот же взгляд, те же тонкие пальцы. Иногда, возвращаясь домой, Абдулла на мгновение ловил себя на мысли, что мама просто вышла в соседнюю комнату. Хадиша стала всей его семьей. Она звенела в его жизни, словно маленький серебряный колокольчик, напоминая, что ради кого-то еще стоит жить. Ради нее он вставал затемно и соглашался на любую работу .Ради нее терпел голод и нередко он отдавал сестре последний кусок лепешки, а сам запивал голод простой водой. С раннего утра до поздней ночи он таскал тяжелые камни, месил глину, переносил бревна и строительный лес, помогая возводить дома тем самым родственникам, которые когда-то присвоили наследство его отца. Ему было всего пятнадцать лет.

Но детство закончилось задолго до этого. Рабочий день длился по четырнадцать, а иногда и по пятнадцать часов. Платой были две миски горячей еды, и,удивительно было не это-удивительно то, что Абдулла не чувствовал несправедливости. Человек, который с раннего детства живет в лишениях, привыкает считать милостью даже то, что на самом деле является жестокой эксплуатацией. Когда годами живешь лишь для того, чтобы выжить, любое проявление человеческого участия начинает казаться щедрым подарком судьбы. Именно так незаметно ломается не тело-так ломается представление человека о том, чего он на самом деле достоин.

Годы шли.

Абдулла работал так много, что порой сам не замечал, как один день сменялся другим. Он брался за любую работу, которая могла принести хоть небольшой заработок. Несмотря на постоянную нужду, он не оставил учебу и сумел окончить медресе. По тем временам это считалось большим достижением. Медресе давало не только религиозные знания, но и учило грамоте, письму, счету, знакомило с историей и литературой. Человека, окончившего медресе, уважали. Его считали образованным, к его словам прислушивались.

Абдулла никогда не гордился этим. Он воспринимал образование не как привилегию, а как еще один инструмент, который когда-нибудь поможет ему вырваться из бесконечной борьбы за выживание.

Тем временем взрослела Хадиша.

С каждым годом она все больше становилась похожей на мать. Та же мягкость в голосе, та же сдержанная улыбка, тот же спокойный взгляд, в котором жила удивительная доброта.

Когда пришло время, в ее жизни появился молодой человек из простой, трудолюбивой семьи. Не богатый, но честный. Абдулла долго присматривался к нему, разговаривал с людьми, расспрашивал соседей. И лишь убедившись, что сестра будет в надежных руках, благословил этот брак.

В тот день ему казалось, что впервые за многие годы судьба проявила к ним милосердие.

Провожая Хадишу в дом мужа, он чувствовал не только грусть расставания, но и огромное облегчение. Теперь она больше не будет голодать. У нее появится свой дом, своя семья. А значит, все, через что ему пришлось пройти, было не напрасно.

После свадьбы Абдулла почти каждую неделю навещал сестру. Приносил лепешки, сухофрукты, иногда небольшой кусок ткани, если удавалось немного заработать. Они долго сидели за чаем, вспоминали мать, разговаривали о самых простых вещах.Казалось, жизнь наконец начала выравниваться .Но, однажды, Абдулла поймал себя на странном ощущении-каждый раз, уходя от сестры, он возвращался домой с необъяснимой тяжестью на сердце.Он долго не мог понять почему. Лишь спустя время заметил то, что раньше ускользало от его внимания-глаза Хадиши менялись.С каждой новой встречей в них становилось все меньше света.Она по-прежнему встречала брата с улыбкой, накрывала дастархан, заботливо наливала чай, внимательно слушала его рассказы, но улыбка больше не доходила до глаз.В них поселилась тихая, почти незаметная печаль.

Абдулла несколько раз пытался осторожно заговорить с сестрой.

- Хадиша... Что с тобой? Тебя кто-то обидел?

Она лишь на мгновение поднимала на него глаза, натянуто улыбалась и тихо отвечала:

- Нет, ака. Все хорошо.

Но он слишком хорошо ее знал.Он видел, как после этих слов она опускала взгляд, торопливо поднималась и уходила заниматься домашними делами, будто боялась, что еще одно мгновение - и брат увидит то, что она так отчаянно пыталась скрыть.

Через несколько дней, после его визита ,ранним осенним утром, когда первые лучи солнца только начали окрашивать вершины деревьев, а воздух еще хранил ночную прохладу, Абдуллу разбудил отчаянный женский крик.

Пробуждение было тяжелым. Сон не отпускал его, и несколько мгновений ему казалось, что крик доносится откуда-то из сновидения. Реальность и сон переплелись настолько тесно, что он никак не мог понять, что происходит. Лишь спустя несколько секунд он различил знакомый голос соседки. И в тот же миг его сердце болезненно сжалось. Еще ничего не понимая, он почувствовал, как по всему телу медленно разливается ледяной холод - тот самый холод, который появляется раньше, чем разум успевает осознать беду.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась соседка. Она тяжело дышала, лицо ее было залито слезами. Не в силах сдержать рыданий, женщина тихо произнесла:

- Абдулла... Хадиша... Хадиша утопилась...

Эти слова будто раскололи окружающий мир.

Абдулла уже не помнил, как оделся, как выбежал из дома, как бежал по еще пустынным улицам к дому своей сестры. Он словно перестал ощущать собственное тело. В голове звучали только последние слова соседки, повторяясь снова и снова.

Во дворе уже собрались люди. Мужчины стояли молча, женщины тихо плакали, кто-то читал молитвы. Все расступились, когда увидели Абдуллу.

Войдя в дом, он сразу встретился взглядом с мужем Хадиши.Тот сидел на курпаче, неподвижный, с опущенной головой. За одну ночь его волосы словно стали седее, а лицо осунулось так, будто он прожил не одну ночь, а несколько долгих лет.Увидев Абдуллу, он поднялся ему навстречу.

Мужчины молча обнялись.Они не произнесли ни слова.Каждый понимал боль другого без объяснений.

Они присели рядом на курпаче, и в комнате долго стояла тишина, нарушаемая лишь редкими всхлипами женщин, доносившимися из соседнего помещения.

Первым заговорил муж Хадиши.

- Вы знаете, ака... - тихо произнес он, не поднимая глаз.

- Она всю жизнь страдала. Не от бедности. Не от тяжелой работы. Она страдала из-за той боли, которую вынесла из детства. Потеря родителей словно навсегда поселилась в ее сердце. Я видел, как она старалась жить, старался радовать ее, окружить заботой, но всякий раз чувствовал, что есть место в ее душе, куда я не могу дотянуться.

Он тяжело вздохнул и продолжил:

- Потом люди начали задавать вопросы... Почему у нас нет детей? Почему Аллах не посылает нам ребенка? Кто-то говорил это из любопытства, кто-то из жалости. Я надеялся, что однажды Хадиша станет матерью, и ребенок поможет ей почувствовать вкус жизни. Мне казалось, что вместе с материнством к ней вернется радость. Но беременность так и не наступила...

Он на мгновение замолчал, а затем едва слышно произнес:

- Видимо, такова была воля Всевышнего. Поэтому, ака, я не ищу виноватых. Иногда сердце человека оказывается слишком чистым и слишком ранимым для того мира, в котором ему выпало жить.

Абдулла слушал его, не перебивая.У него не возникло ни малейшего сомнения в искренности этих слов.Он слишком хорошо знал свою сестру и именно этого он боялся всю жизнь.Боялся настолько сильно, что никогда не позволял себе даже думать об этом.

Хадиша слишком рано потеряла родителей. Слишком рано узнала голод. Слишком рано увидела человеческое равнодушие и лишения. Ее душа так и не научилась жить с этой болью. Она лишь научилась молча носить ее в себе.

Абдулла крепко зажмурил глаза. Ему казалось, что если сейчас он позволит себе заплакать, то уже никогда не сможет остановиться. Все его тело словно налилось свинцовой тяжестью. Не было сил подняться, не было сил говорить. Но нужно было жить дальше. Нужно было проводить сестру в последний путь. Это был его последний долг перед единственным человеком, которого он любил больше собственной жизни.

День похорон и несколько последующих дней навсегда слились в его памяти в один бесконечный, тяжелый сон.

Люди постоянно подходили к нему, о чем-то спрашивали, просили помочь, принять решение. Женщина, совершавшая омовение тела покойной, подошла узнать, готова ли одежда для погребения. Пастух, спустившийся с гор, ожидал, когда Абдулла выберет барана для поминальной трапезы. Торговец разворачивал перед ним рулоны белой ткани. Старики читали аяты Корана, женщины тихо оплакивали Хадишу, соседи без лишних слов брали на себя повседневные заботы, понимая, что у Абдуллы больше не осталось сил.

Все происходило словно не с ним.

Он отвечал, кивал, шел туда, куда его просили, но не чувствовал ни собственного голоса, ни собственного тела.

Лишь поздно вечером, когда последние люди разошлись, Абдулла вернулся домой. Не раздеваясь, он тяжело опустился на свою постель и почти сразу провалился в глубокий сон, который продолжался почти двое суток.

Просыпался он медленно.Сначала вернулось ощущение тепла.Потом пришло чувство покоя, и, где-то глубоко внутри, еще не открыв глаз, он вдруг почувствовал слабую надежду, что все случившееся было лишь страшным сном. Ему не хотелось просыпаться и не хотелось открывать глаза.

Пока он спал, Хадиша словно была еще рядом, но сон отступал.

Абдулла медленно открыл глаза и долго смотрел в беленый потолок. В доме стояла такая тишина, что было слышно собственное дыхание.

И вместе с этой тишиной начала возвращаться память.Сначала лицо Хадиши.

Потом соседка.Затем похороны.Молитвы.Люди.Белая ткань.Последний путь.

И в то же мгновение внутри головы будто что-то оборвалось.

Острая, нестерпимая боль молнией пронеслась по всему телу, от затылка до кончиков пальцев. Перед глазами потемнело. Он попытался поднять руку, но не смог. Попытался пошевелить ногами - безрезультатно. Хотел позвать кого-нибудь, однако губы не слушались.Он не мог пошевелиться, не мог произнести ни слова, он мог только смотреть и слышать.

Сколько времени он пролежал в этом состоянии, Абдулла не знал. Да и само время перестало для него существовать. Оно словно растворилось где-то между жизнью и смертью, между сном и явью.

То он вновь проваливался в беспамятство, то приходил в себя, и тогда все его тело пронзала такая мучительная боль, что невозможно было пошевелить ни рукой, ни ногой. Казалось, сама жизнь медленно покидала его, оставляя лишь сознание, обреченное наблюдать за происходящим.

Когда он терял сознание, к нему возвращалось детство. Он видел мать, хлопотавшую у очага, слышал негромкий смех маленькой Хадиши, чувствовал теплую ладонь отца на своем плече. Иногда они все были вместе, словно никогда не покидали этот мир. Они улыбались ему, что-то говорили, но слов он не различал.

Порой рядом с ними появлялись незнакомые лица. Мужчины и женщины в старинной одежде молча смотрели на него. Их взгляды были спокойными и удивительно добрыми.

Где-то в самой глубине сознания Абдулла понимал, что видит души умерших, но сил сопротивляться этим видениям у него уже не оставалось.

И все же, несмотря на страшную боль и полное бессилие, внутри него продолжало жить что-то упрямое.Желание жить. Иногда оно вспыхивало так ярко, что вытесняло даже страдание.В такие минуты его охватывало чувство, которого он прежде никогда не испытывал-не обида,не отчаяние, а глубокий, почти звериный протест…Почему с самого детства ему приходилось только выживать? Почему?????

Почему смерть раз за разом забирала тех, кого он любил?Почему человеку, едва успевшему подняться на ноги, снова приходилось падать?

Ответов не было.Прошла одна ночь, за ней день.

На рассвете следующего дня, сквозь забытье он услышал, как кто-то настойчиво стучит в дверь. Голоса звучали глухо, словно доносились из-под толщи воды. Он пытался прислушаться, но слова расплывались и исчезали.

Затем раздался сильный удар.Еще один.Деревянная дверь с грохотом рухнула внутрь дома.Кто-то быстро подошел к его постели.Над ним склонились люди.

Они тревожно переговаривались между собой.Среди них Абдулла узнал соседку - ту самую женщину, которая несколько дней назад принесла страшную весть о гибели Хадиши.После этого сознание вновь погасло.

Он не знал, сколько времени прошло.Может быть, день.Может быть, неделя.

Очередное пробуждение началось с мучительной жажды.Губы пересохли так сильно, что казались потрескавшейся землей после долгой засухи.

Он попытался открыть глаза, но веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом.Все тело горело.Каждое дыхание отдавалось болью.Вдруг чья-то прохладная ладонь осторожно коснулась его лба.Прикосновение было таким мягким, что он едва не принял его за очередной сон.Затем заботливые руки приподняли его голову, к губам прикоснулась небольшая пиала.

Он сделал первый глоток.Прохладный настой медленно разлился по телу, словно весенний ручей, омывающий иссохшую землю. В нем чувствовалась горечь степных трав, запах полыни, чабреца и еще каких-то растений, названий которых он не знал, но с детства встречал в бескрайних казахских степях.С каждым глотком боль понемногу отступала.Тело становилось легче.

Веки снова сомкнулись и он уснул.Так продолжалось много дней.

Просыпаясь, он уже узнавал вкус этого настоя.Он ждал его.Потому что вместе с ним в его тело словно понемногу возвращалась сама жизнь.Однажды утром Абдулла смог открыть глаза.Возле его постели, сидя на низком деревянном табурете, дремала маленькая сухонькая старушка. Она уронила голову на сложенные руки и, казалось, уснула прямо сидя.

Абдулла долго смотрел на нее.

Потом тихо прошептал:

- Матушка...

Старушка тотчас открыла глаза.

Увидев его взгляд, она широко улыбнулась.Лицо ее мгновенно просветлело.

- Очнулся, соколик? - ласково сказала она.

- Ну и слава Всевышнему.

Она засуетилась с неожиданной для своего возраста проворностью. Принесла теплую воду, осторожно обтерла его лицо и руки, помогла переодеться в чистую одежду. Затем поставила перед собой небольшую чашу с горячим бараньим бульоном, и, словно маленького ребенка, стала кормить его с ложки.

Абдулла не сопротивлялся.Каждая ложка горячего, наваристого бульона согревала не только тело, но и душу….

С каждым днем силы понемногу возвращались.Однажды, ему захотелось выйти во двор.Подняться оказалось непросто, ноги плохо слушались и каждый шаг требовал огромного усилия, но желание снова увидеть мир оказалось сильнее слабости.Он медленно подошел к двери и распахнул ее.Навстречу ему хлынул прохладный воздух-он глубоко вдохнул и тут же закашлялся.Легкие словно заново учились дышать.Солнце ослепило его.Весна уже полностью вступила в свои права.

Молодая трава покрывала землю мягким зеленым ковром. Где-то неподалеку пели птицы. Ветер доносил запах влажной земли и распускающихся трав. Мир жил своей жизнью, словно никогда не слышал о человеческом горе.

Абдулла долго молча смотрел вдаль.

Вдруг за его спиной раздался спокойный старческий голос:

- Хороша жизнь, соколик... Правда?

Он медленно кивнул.

- Хороша, матушка.

Помолчав, он тихо спросил:

- Только скажи... как теперь жить?

Старушка неспешно опустилась рядом прямо на землю. Достала из кармана кисет, неторопливо размяла между пальцами табак, свернула самокрутку, прикурила и долго молча смотрела, как дым растворяется в весеннем воздухе.

Лишь потом произнесла:

- Ты спрашиваешь меня, как жить. А я скажу тебе иначе... Главное - жить. Пока человеку дано дыхание, у него есть дорога. И какой бы тяжелой она ни была, пройти ее за тебя не сможет никто.

Она снова затянулась и улыбнулась уголками губ.

- В жизни многое случается, соколик. Иногда человеку кажется, что сердце его сгорело дотла. Но даже на месте большого пожара однажды снова вырастает трава.

Абдулла долго молчал.Потом тихо спросил:

- Для кого мне жить, матушка? У меня никого не осталось.

Старушка посмотрела на него внимательно, словно удивившись самому вопросу.

- Как это никого?

Она легонько коснулась его плеча.

- А ты сам?

Абдулла горько усмехнулся.

- Кому я нужен?

Старушка спокойно покачала головой.

- Себе нужен. Мне нужен. Всевышнему нужен. Разве этого мало, чтобы начать жить заново?

Абдулла ничего не ответил.Он лишь опустил голову.Слова старушки медленно оседали в его душе и впервые за долгое время ему показалось, что вместе с весенним ветром в его сердце вошло нечто почти забытое- очень слабое, почти неуловимое, но все же живое-надежда.Абдулла ничего не ответил, он лишь молча опустил голову.Слова старушки не вызвали в нем ни возражения, ни согласия, они просто прозвучали и повисли в тишине весеннего утра.Мысли тяжелым грузом навалились на него.Ему казалось, что каждая из них весит больше, чем камни, которые он долгие годы носил на чужих стройках. Перед глазами одна за другой возникали картины прошлого: смерть отца, измученное лицо матери, голодные годы, маленькая Хадиша, прижимавшаяся к нему холодными ночами, ее тихая улыбка, свадьба, надежда на счастливую жизнь... и затем страшное утро, перечеркнувшее все.

Внутри не осталось ни злости, ни слез.Только бесконечная, выжигающая пустота. Ему казалось, будто вместе с Хадишей умерла и последняя причина, по которой он столько лет продолжал бороться за жизнь.Он хотел поверить словам старушки.Очень хотел, но не мог.

Потому что душа человека, слишком долго жившая одной лишь болью, не умеет принять надежду сразу. Она боится ее. Боится снова потерять.

Абдулла сидел молча, не сводя глаз с земли.Весенний ветер осторожно перебирал молодую траву, где-то в вышине перекликались птицы, жизнь продолжала идти своим чередом, не спрашивая человека, готов ли он идти вместе с ней.

А он пока не был готов.Слова старушки не принесли ему облегчения.

Но, сами того не зная, они уже начали свою тихую работу где-то глубоко внутри его души, там, куда человеческий разум добирается лишь спустя годы. Пока же мысли лежали на сердце тяжелым камнем, и он не знал, хватит ли у него сил однажды поднять этот груз.

Старушка еще долго молча курила. Она никуда не торопилась. Казалось, прожитые годы научили ее тому, что самые важные слова никогда не следует произносить сразу.

Наконец она загасила самокрутку, растерев ее о землю, и тихо сказала:

- Знаешь, соколик... люди думают, будто самое страшное - это смерть. А я прожила столько лет, что поняла другое. Самое страшное - когда человек перестает жить задолго до того, как его похоронят.

Абдулла медленно повернул к ней голову.

-А разве со мной не это произошло?

Старушка внимательно посмотрела ему в глаза.

- Нет.

- Откуда вы знаете?

- Потому что мертвые не задают таких вопросов.

Он опустил взгляд.

-Тогда почему мне так тяжело?

- Потому что ты слишком долго нес чужую боль и забыл, какой ты сам.

Абдулла горько усмехнулся.

- Какой я? Сирота... батрак... человек, который не сумел уберечь единственного родного человека.

Старушка покачала головой.

- Вот видишь... ты сейчас назвал все, что с тобой случилось, но ни разу не сказал, кто ты.

Абдулла молчал.

Этого вопроса он никогда себе не задавал.

- Когда человек рождается, - продолжила она, - Аллах не дает ему только радость или только горе. Он дает ему дорогу. А уж что встретится на этой дороге-никто не знает.

-Почему одним достается почти все, а другим почти ничего? - тихо спросил Абдулла.

- Не знаю, - честно ответила старушка. - И никто не знает. Думаешь, я никогда не спрашивала об этом? Спрашивала. Кричала. Плакала. Сердилась на Бога., а потом поняла одну вещь.

Она ненадолго замолчала.

- Когда человек требует ответа: "За что?", он все равно его не услышит. Потому что это не тот вопрос.

- А какой тогда?

- "Для чего?"

Абдулла нахмурился.

- Разве есть разница?

- Огромная.

Она подняла с земли сухой листок и положила его на ладонь.

- Посмотри. Если спросить: "Почему он засох?", можно долго искать причину. Солнце, ветер, осень... А если спросить: "Для чего дерево отпустило этот лист?", ответ совсем другой-чтобы весной вырос новый.

Абдулла долго смотрел на лист.

- Но люди -не деревья.

- Нет. Люди устроены сложнее. Мы очень не любим отпускать то, что любим.

Она снова посмотрела на него.

- Ты ведь до сих пор разговариваешь с Хадишей?

Абдулла вздрогнул.

- Откуда вы...

Старушка лишь грустно улыбнулась.

- Когда любишь человека, разговаривать с ним не перестаешь. Даже если его уже нет рядом.

Он почувствовал, как к горлу подступил ком.

- Я все время думаю... если бы тогда пришел раньше... если бы чаще с ней говорил... если бы заметил...

- Если бы...

Старушка покачала головой.

- Это самое тяжелое слово на земле. Оно никогда ничего не меняет, но способно погубить живого человека.

Они снова замолчали.Ветер осторожно шевелил траву.

- Послушай меня, соколик, - наконец произнесла она,- Я не прошу тебя сегодня стать счастливым и не прошу перестать плакать. Пока сердце живое, оно будет болеть. Не воюй со своей болью. Переживи ее. Не гони ее прочь. Она сама однажды станет тише.Абдулла сидел неподвижно.Каждое слово словно ложилось куда-то очень глубоко.

- Знаете... - наконец тихо сказал он. - Мне кажется, будто я потерял самого себя.

- Нет.

- Нет?

- Нет. Себя нельзя потерять.

- Тогда где же я?

Старушка улыбнулась.

- Там же, где был всегда.

- И где это?

Она посмотрела куда-то вдаль.

- Под своей болью.

Эти слова прозвучали так просто, что Абдулла не сразу понял их смысл, но спустя несколько мгновений внутри словно что-то едва заметно дрогнуло.

Не стало легче.Горе не исчезло.Хадиша не вернулась.Мир не изменился.

Но впервые за долгое время он почувствовал, что его боль - это еще не весь он, что где-то глубоко, под многолетними утратами, страхом, голодом, одиночеством и отчаянием, все еще существует человек, которого он никогда по-настоящему не знал.Он медленно поднял голову и впервые за многие дни посмотрел не себе под ноги, а вперед.

Дорога по-прежнему была неизвестной, но впервые она перестала казаться законченной.

- Если хочешь жить, - после не долгого молчания произнесла старушка, - и если духи твоего рода не дали тебе уйти вслед за родными, значит, тебе еще предстоит пройти свою дорогу.

Она внимательно посмотрела на Абдуллу.

- Скажи мне, соколик, чего ты хочешь?

Вопрос оказался неожиданным.Абдулла долго молчал. Он смотрел куда-то вдаль, туда, где степь медленно переходила в подножие гор, тяжело вздохнул и только потом ответил:

- Хочу большую, дружную семью... Такую, чтобы в доме звучал детский смех, чтобы никто больше не оставался один. Хочу жить в достатке, чтобы мои дети никогда не знали голода. Хочу заниматься своим делом. Хочу приносить пользу людям... И... хочу научиться приносить пользу самому себе.

Старушка едва заметно улыбнулась.

- Вот теперь ты сказал самое главное.

Абдулла удивленно посмотрел на нее.

- Разве?

- Конечно. А теперь посмотри на свои желания еще раз. Только не с первого слова, а с последнего.

Он задумался.

-Последним я сказал... приносить пользу себе.

-Верно.

Она кивнула.

- Потом - приносить пользу людям.

- Да.

- Затем - жить в достатке.

- Так.

- И только потом - большая семья.

Абдулла усмехнулся.

- Выходит, все так просто? Всего четыре желания?

Старушка негромко рассмеялась.

- Нет, соколик. Желаний действительно четыре, а вот путь между ними может вместить целую человеческую жизнь.

Она достала из-за пазухи кисет, неторопливо размяла между пальцами табак и принялась сворачивать самокрутку.

- Ты думаешь, человек сначала получает семью, потом становится счастливым? Нет. Все происходит наоборот. Сначала человек становится опорой самому себе. Потом учится быть полезным другим. Потом приходит достаток, потому что труд такого человека начинает приносить плоды. И лишь затем Всевышний доверяет ему семью, потому что семья - это не награда, это огромная ответственность.

Она прикурила, выпустила в прохладный воздух тонкую струю дыма и продолжила:

- Каждый хочет сразу прийти к последнему. Но никто не хочет пройти первые три ступени.

Абдулла задумался.

- Значит, сначала нужно найти самого себя?

-Не найти.

Старушка покачала головой.

- Себя искать не нужно. Ты уже есть. Нужно перестать убегать от самого себя.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

- Путь у всех людей один, соколик.

- Какой?

- К себе.

Она ненадолго замолчала.

- А когда человек приходит к себе, он неизбежно приходит и к Богу.

Абдулла сидел молча.

Ему казалось, что впервые за долгие годы кто-то не пытался пожалеть его, а просто показал направление.

Старушка поднялась.

- Ну вот... Все, что могла, я для тебя сделала. Остальное уже не в моих силах.

Она улыбнулась своей тихой, усталой улыбкой.

- Теперь уповай на Всевышнего.

И, немного помолчав, добавила:

- Завтра тебе пора отправляться в путь.

До родного аула Абдулла добирался почти неделю.Старушка жила высоко в горах, в стороне от людских дорог, и первые дни пути он почти не понимал, где находится. Ехал на попутных подводах, часть дороги проходил пешком, ночевал там, где удавалось найти приют.

Лишь на второй день пути ему стали попадаться знакомые степные травы, знакомые холмы, редкие рощицы, возле которых он когда-то пас скот еще мальчишкой.Потом показались поля.Еще через день - родные места.

А вскоре вдали возник и аул, но вместо радости сердце неожиданно наполнилось тяжелой печалью. Только теперь Абдулла понял одну простую вещь-он больше не сможет здесь жить. Слишком многое в этих местах напоминало о тех, кого уже не было.Он медленно вошел в свой дом .Дом встретил его холодом и тишиной. Именно отсюда когда-то уходила замуж Хадиша.Именно здесь они прожили последние годы вместе.Абдулла переступил порог, огляделся и медленно опустился на лежанку.

Постель отсырела.Старое шерстяное одеяло пахло затхлостью, но сквозь этот запах все равно пробивался едва уловимый запах родного дома.

Запах детства.Запах семьи.Он сам не заметил, как уснул.

...

Проснулся он от необычного ощущения.Кто-то очень ласково гладил его по щеке.Абдулла открыл глаза, перед ним сидела Хадиша.Такая, какой он помнил ее до всех несчастий.Молодая.Красивая.Спокойная.

Она улыбалась той самой улыбкой, которую он не видел уже очень давно.

- Ну наконец-то... - тихо сказала она. - Мы так переживали за тебя.

Абдулла резко приподнялся на локтях.Он часто заморгал, не понимая, сон это или явь.Хадиша тихо рассмеялась.

— Не бойся. Это всего лишь сон.

Он хотел что-то сказать, но не смог.Слова застряли в горле.

- У тебя впереди очень долгая дорога, Абдулла, — продолжила она. - И теперь ты остался один.

Она на мгновение замолчала.

- Ты последний мужчина нашего рода. Поэтому, теперь на тебе лежит большая ответственность.Ты должен сделать все, чтобы наша ветвь не оборвалась.Если род исчезнет, исчезнет не только наша кровь.Исчезнет память,исчезнут мечты, исчезнет все, что создавали наши предки.Я не стану объяснять тебе, почему так произошло.Это уже не имеет значения.Главное — другое.Ты должен жить.Во что бы то ни стало.

Наконец Абдулла смог заговорить.

- Значит... у меня будет семья?

Хадиша тепло улыбнулась.

- Конечно.Каждый человек рано или поздно получает то, к чему идет всей своей душой. Если желание рождено не гордыней, а любовью, Всевышний непременно открывает к нему дорогу.

Она поднялась.

- Мне пора.

-Мы больше не увидимся? - дрогнувшим голосом спросил Абдулла.

- Почему же? Увидимся.

Она улыбнулась еще светлее.

- Мы всегда рядом.

- Но я постоянно чувствую себя одиноким...

На глазах Абдуллы выступили слезы.

- Вас ведь больше нет.

Хадиша подошла ближе.

- Пока ты жив, мы живем в тебе.В тебе течет наша кровь.В тебе продолжаются наши надежды, наши молитвы, наши ошибки, наши мечты.Ты не одинок, Абдулла.Ты никогда не был одинок.Тебе только кажется, что ты остался один.

Она осторожно коснулась его плеча.

- Научись принимать то, что невозможно изменить.Не спорь с судьбой.Не воюй с прошлым-оно уже прошло, но будущее еще никем не написано.

И написать его можешь только ты.Живи.Это все, что сейчас от тебя требуется.

Абдулла проснулся резко. В доме было холодно.За окном уже клонилось к закату солнце.Несколько минут он неподвижно сидел на своей лежанке, вспоминая сон. Потом медленно поднялся, подошел к большому деревянному сундуку, достал самое необходимое, аккуратно сложил вещи в дорожную торбу и перекинул ее через плечо.Перед уходом он еще раз обвел взглядом комнату.Провел ладонью по старой печи, по шероховатой стене, по дверному косяку, будто прощался не с домом, а с целой прожитой жизнью.

Смахнув выступившую слезу, он тихо произнес:

- Прощайте...

И, не оборачиваясь, вышел за калитку.

Вечернее солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая степь в золотисто-медные тона.По пыльной дороге шел одинокий человек, он еще не знал, куда приведет его путь, но впервые за долгие годы шел не от своего прошлого, а навстречу собственной судьбе.

Прошло несколько лет. За это время Абдулла успел обосноваться в Туркестане. Город постепенно становился для него новым домом, хотя поначалу он чувствовал себя здесь чужим. Он приехал без имущества, без семьи, без каких-либо особых надежд, кроме одной - выжить и начать жизнь заново.

Первое время он работал подмастерьем у гончара по имени Шухрат. Шухрат был человеком зажиточным и в городе известным. Его мастерскую знали многие. Посудой, которую он изготавливал своими руками, пользовались в домах самых разных людей-от простых ремесленников до состоятельных торговцев. Его изделия ценили не только за прочность. В них было что-то такое, чего не было в обычной глиняной посуде: тепло человеческих рук, терпение и особая красота, которая заставляла человека задержать взгляд.

Мастерская находилась во дворе большого дома. Уже с порога Абдулла чувствовал знакомый запах влажной глины, золы, дыма и обожженной земли. На длинных деревянных полках стояли десятки готовых изделий. Одни еще ждали своего часа и были покрыты сероватой пылью, другие уже прошли обжиг и приобрели теплый красновато-коричневый оттенок.

Шухрат делал большие глубокие блюда, в которых в богатых домах подавали плов. Края некоторых блюд он украшал тонкой росписью: по кругу шли стилизованные листья, изгибающиеся стебли и небольшие цветы. В центре иногда появлялся круглый орнамент, напоминавший солнце, а вокруг него - повторяющийся узор, похожий на распускающуюся розу.

Другие тарелки были меньше. Они предназначались для лепешек, фруктов, сухофруктов и сладостей. Их поверхность Шухрат покрывал более легким орнаментом: тонкими ветвями, маленькими миндалевидными листьями и извивающимися линиями, которые словно продолжали друг друга и нигде не обрывались.

Особенно красивы были его кувшины.

Одни были высокими и стройными, с длинным горлышком и округлым туловом. Другие - пузатыми, тяжелыми, с широким основанием, чтобы их было удобно ставить на землю. На некоторых Шухрат рисовал виноградные лозы. Темные листья переплетались между собой, а между ними висели небольшие гроздья. На других появлялись гранаты -раскрытые и целые, с коронками на верхушках. Иногда он наносил простые геометрические узоры: круги, волны, ромбы и переплетающиеся линии.

Абдулле особенно нравились небольшие пиалы.

Они казались ему удивительно живыми. Каждая была немного не похожа на другую. Где-то край получался чуть толще, где-то стенка едва заметно изгибалась, а где-то узор ложился на поверхность немного неровно. Но именно эта неровность делала их настоящими.

Шухрат никогда не стремился к безупречной одинаковости.

- Глина не любит, когда ее заставляют быть тем, чем она не является, -говорил он Абдулле. - Ее нужно почувствовать.

Поначалу Абдулла не понимал этих слов.Он вообще мало что понимал в гончарном деле. Первые недели ему поручали самую простую работу: приносить воду, просеивать и очищать глину, подготавливать рабочее место, переносить высохшие изделия, следить за огнем в печи.

Он наблюдал за Шухратом-тот мог часами работать молча.

Сначала его сильные пальцы долго разминали глину, выгоняя из нее лишний воздух. Затем он усаживался за круг и начинал медленно вращать его ногой. Кусок бесформенной глины постепенно начинал подниматься под его руками.

Абдулла смотрел на это почти завороженно.Сначала появлялось основание,потом стенки, потом горлышко и вдруг перед ним возникал сосуд.

Еще несколько мгновений назад это был бесформенный комок земли, а теперь в руках мастера появлялась вещь, которая могла пережить годы.

Однажды Абдулла спросил:

- Шухрат-ака, почему вы так долго делаете одну вещь? Ведь можно было бы сделать вдвое больше.

Шухрат улыбнулся.

- Можно.

- Тогда почему не делаете?

Гончар посмотрел на него и ответил:

- Потому что человек, который торопится сделать сосуд, часто делает только сосуд. А человек, который умеет ждать, может сделать вещь, которой будут пользоваться его дети.

Абдулла задумался над этими словами.Он тогда еще не знал, насколько сильно они изменят его отношение к собственной жизни.Постепенно Шухрат стал доверять ему больше. Абдулла научился определять хорошую глину на ощупь, чувствовать ее влажность, понимать, когда она готова к работе. Он научился правильно ставить изделия в печь, чтобы они не потрескались от жара и постепенно начал помогать Шухрату наносить простейшие узоры.

Но больше всего его привлекала роспись.Когда готовая посуда остывала после обжига, Шухрат садился у окна, где было больше света, и тонкой кистью наносил на нее орнамент.Абдулла мог смотреть на него часами.

В этих узорах была какая-то особенная закономерность. Ни одна линия не существовала сама по себе. Один элемент переходил в другой, один изгиб продолжал следующий.

Однажды Шухрат протянул ему кисть.

- Попробуй.

Абдулла взял ее осторожно, словно боялся сломать.

- Что рисовать?

- То, что видишь.

Абдулла посмотрел на лежавшую перед ним тарелку.

Перед глазами вдруг возникли поля его родного аула, сухая трава, дорога, уходящая вдаль, и маленькая фигура Хадиши, которую он видел в памяти совсем еще девочкой.Он опустил кисть и провел первую линию-она получилась неровной.Шухрат ничего не сказал.Абдулла провел вторую.Потом третью ипостепенно на краю тарелки начал появляться узор.Не такой, как у Шухрата, совсем другой, но в нем было что-то от дороги, что-то от степи ичто-то от той жизни, которую Абдулла оставил позади.

Шухрат долго смотрел на его работу, а потом сказал:

- Вот теперь ты начинаешь понимать.

- Что?

- Глину.

Абдулла посмотрел на него с удивлением.

Шухрат покачал головой.

- Нет. Не глину.

Он указал пальцем на его рисунок.

- Себя.

Абдулла ничего не ответил.Он только снова взял кисть ивпервые за много лет ему не хотелось никуда спешить.

Незаметно и относительно спокойно пролетели еще десять лет.

За эти годы Абдулла сильно изменился. Мальчик, который когда-то пришел в Туркестан почти без имущества и без надежды на будущее, давно остался в прошлом. Перед людьми теперь стоял зрелый мужчина, которому было уже около тридцати пяти лет.

Он был высоким, статным, с широкими плечами и крепким, хорошо развитым телом. Но в нем не было той тяжеловесности, которая бывает у людей, занятых исключительно физическим трудом. Абдуллу нельзя было назвать ни худощавым, ни, тем более, здоровяком. Его тело было пропорциональным, сильным и гибким. В каждом движении чувствовалась выносливость человека, привыкшего много работать, но вместе с тем в его походке оставалась какая-то особая легкость и сдержанная грация.

Десять лет работы с глиной сделали его руки сильными. Пальцы стали крепкими, ладони загрубели от постоянного труда, но движения оставались удивительно точными. Он мог одним прикосновением почувствовать, достаточно ли мягка глина, где сосуд начинает терять форму и в каком месте его нужно поддержать.

Его темные, густые волосы слегка вились и едва доходили до плеч. Обычно он собирал их сзади простой тесьмой, чтобы они не мешали работе, но отдельные пряди неизменно выбивались и падали на лоб и виски. В этих темных волосах уже иногда появлялись едва заметные более светлые пряди, хотя сам Абдулла еще не считал себя старым.

Но больше всего в нем запоминались глаза.Большие, глубокие, темные глаза, в которых почти всегда жила какая-то мысль. Казалось, Абдулла редко смотрел просто на вещь. Он смотрел глубже - пытался понять ее смысл, назначение, происхождение. Когда он разговаривал с человеком, взгляд его становился внимательным и сосредоточенным, словно он слышал не только произнесенные слова, но и то, что осталось между ними.

Временами этот взгляд становился печальным. Тогда в его лице вдруг проступал тот мальчик, которым он когда-то был, - ребенок, слишком рано познавший голод, одиночество и потерю. Но теперь в этой печали уже не было беспомощности.За годы жизни в Туркестане Абдулла научился носить свою боль спокойно.В нем появилась мужская сила, но рядом с ней и мягкость, которая редко встречается у людей, переживших много лишений. Возможно, именно работа с глиной научила его этому. Он привык понимать, что форму нельзя получить одним усилием. Иногда материал нужно удержать, иногда отпустить, иногда позволить ему принять собственную форму.

Так постепенно изменился и он сам.Внешне Абдулла стал сильным мужчиной, но внутри него по-прежнему жил человек, который умел чувствовать красоту.

Он мог остановиться посреди работы, чтобы посмотреть на вечерний свет, падающий на стену мастерской. Мог долго рассматривать цвет только что обожженной глины. Мог провести пальцами по рисунку на готовом кувшине и задуматься о том, сколько рук когда-нибудь прикоснется к этой вещи, в каком доме она окажется и какую жизнь увидит.

В нем странным образом соединились сила ремесленника и грация творческого человека.И, пожалуй, именно поэтому его изделия постепенно начали отличаться от изделий других мастеров.

Абдулла еще не знал, что совсем скоро это заметят не только в мастерской Шухрата.

Шёл 1910 год. В Казахстане постепенно развивались ремёсла, оживлялась торговля, а российское влияние всё заметнее отражалось на привычном укладе жизни казахского народа. Не все были довольны таким положением вещей, не все принимали перемены и присутствие другого государства в своей жизни, но жизнь продолжалась. Люди работали, растили детей, торговали, строили дома, создавали семьи. А вместе с торговлей из одного края в другой перемещались не только товары, но и новости, слухи, новые привычки и представления о мире.

Купцы и торговцы были частыми гостями в разных уголках края. Они приезжали с обозами, привозили ткани, посуду, инструменты и другие необходимые товары, закупали местные изделия, узнавали последние новости и увозили их дальше, в другие города и поселения. Торговля постепенно связывала между собой людей, которые прежде могли годами ничего не знать о том, что происходит за пределами их собственного края.

Однажды в лавке Шухрата появился купец Илья Фёдорович Сухомлинов.

Илья Фёдорович был мужчиной дородным и высоким. Его широкое лицо с большими красными щеками почти всегда украшала неизменная улыбка. Густая борода придавала ему вид человека основательного, привыкшего крепко стоять на земле и не слишком много размышлять о вещах, которые нельзя было потрогать руками. Внешностью он скорее напоминал простого деревенского хозяина, чем человека, имеющего вес в торговых кругах.

Но первое впечатление о нём было обманчивым.За этой простоватой внешностью скрывался человек острого и расчётливого ума. Илья Фёдорович умел быстро считать выгоду, мгновенно замечал разницу между хорошей и плохой сделкой, умел свести убыток к минимуму, а прибыль - увеличить. Он прекрасно чувствовал рынок и редко соглашался на сделку, если не видел в ней смысла.При этом, жадным его назвать было нельзя. Он просто хорошо понимал цену деньгам и ещё лучше понимал цену собственному слову.

В купеческой среде его репутация была чрезвычайно высокой. Если Сухомлинов говорил, что товар хорош, ему верили. Если говорил, что сделка выгодна, к его словам прислушивались. А если обещал приехать за товаром в определённый день, можно было не сомневаться: он приедет.

И вот теперь этот человек стоял посреди мастерской Шухрата, внимательно рассматривая его изделия.Одну за другой он брал в руки тарелки, проводил пальцами по их гладкой поверхности, рассматривал рисунок, подносил к свету, проверяя, насколько хорошо легла глазурь. Время от времени его взгляд задерживался на каком-нибудь изделии дольше обычного.

Абдулла, находившийся неподалёку, молча наблюдал за ним.

Он уже давно перестал быть просто подмастерьем. За годы работы он научился чувствовать глину почти так же, как чувствует её сам Шухрат, но пока ещё не считал себя мастером. Для него каждое изделие оставалось маленьким испытанием: получится ли задуманная форма, выдержит ли сосуд обжиг, не растечётся ли рисунок, не появится ли трещина.

Шухрат тем временем спокойно наблюдал за гостем.Он уже понял, что Илья Фёдорович приехал не просто посмотреть.

Сухомлинов поставил очередную тарелку на прилавок, усмехнулся в свою густую бороду и сказал:

— А вот это, Шухрат, уже интересно.

Абдулла поднял глаза.

И сам ещё не знал, что именно с этого разговора начнётся новый этап его жизни.

- А это, Илья Фёдорович, - засмеялся Шухрат, - работа моего подмастерья Абдуллы. Абдулла, иди сюда. Покажись Илье Фёдоровичу.

Абдулла вышел из-за прилавка и шагнул на свет. Илья Фёдорович на мгновение замер, а потом широко раскинул руки.

- О-о-о! Богатырь! Богатырь! Хорош, хорош! А ну-ка, покажи свои руки.

Не церемонясь, он взял Абдуллу за обе руки и принялся внимательно рассматривать его кисти, поворачивая ладони то одной, то другой стороной. Провёл большим пальцем по загрубевшим подушечкам пальцев, внимательно осмотрел длинные, сильные пальцы и довольно крякнул.

- Да-а-а… Пальцы творческого человека, Шухрат-ака. Не простого работника. Ну, что скажешь?

Шухрат некоторое время молчал. Потом чуть потупил взгляд, словно ему было неловко говорить о том, что он давно уже решил.

- Абдулла, сынок, - наконец произнёс он, - я немного устал. Годы идут. И я думаю, тебе пора постепенно принимать на себя управление нашей мастерской, магазином, нашим небольшим цехом. Ты уже знаешь ремесло, знаешь людей, знаешь покупателей, знаешь цену хорошей работе, но тебе ещё многому предстоит научиться.

Абдулла слушал, не произнося ни слова.

- Поэтому Илья Фёдорович приехал не только по торговым делам, - продолжил Шухрат. - Он согласился взять тебя с собой в Петербург, на выставку гончарного искусства. Посмотришь, как работают другие мастера. Увидишь, что делают в больших городах. Познакомишься с людьми, с которыми нам здесь пока не доводилось встречаться. Может быть, привезёшь оттуда что-нибудь новое для нашей мастерской. А главное - поймёшь, куда дальше двигаться.

Шухрат посмотрел ему прямо в глаза.

- Ну что скажешь, Абдулла?

Несколько мгновений Абдулла стоял неподвижно. Он словно боялся, что если сейчас произнесёт хоть слово, то всё исчезнет, окажется шуткой или ошибкой.

Петербург.

Само это слово казалось ему почти невероятным. Он столько лет прожил в пределах знакомого ему мира, что представить себя в далёком городе, о котором слышал лишь из рассказов купцов, было почти невозможно.

- Конечно, Шухрат-ака, - наконец выдохнул он. - Конечно! Я обязательно быстро соберусь. Вам даже ждать меня не придётся.

Он уже хотел броситься к выходу, но Илья Фёдорович громко рассмеялся, хлопнул его по плечу и едва не пошатнул.

- Эй, богатырь! Куда понёсся?

Абдулла остановился.

- У тебя ровно сутки на сборы, - сказал Сухомлинов. - Ровно сутки. А пока мы с твоим мастером сходим в баню, потом стол накроем да поговорим о делах насущных.

И тут улыбка на лице Ильи Фёдоровича исчезла.

Он внимательно посмотрел на Шухрата. В его взгляде вдруг не осталось ни прежней добродушной насмешки, ни купеческой лёгкости. Лицо стало серьёзным.

- Есть ещё разговор, Шухрат-ака, - произнёс он тихо.

Абдулла уже почти не слушал. Его сознание было целиком захвачено предстоящей поездкой. Петербург представлялся ему чем-то огромным, далёким и почти сказочным. Городом, где совсем иначе устроена жизнь, где мастера работают с другими инструментами, где существуют большие мастерские, выставочные залы и люди, способные увидеть в глине не просто посуду, а искусство.

Он ещё раз взглянул на Шухрата и Илью Фёдоровича, но уже не стал спрашивать, о чём они собираются говорить.

Абдулла быстро развернулся и вышел из лавки.Через несколько мгновений его шаги уже гулко отдавались по улице.

Он спешил домой, впервые за долгие годы почти не чувствуя под ногами земли. Ему предстояло за один день собрать всё самое необходимое, подготовиться к дороге и отправиться навстречу совершенно неизвестной ему жизни.

И пока он шёл, в его голове была только одна мысль: Петербург.

Дул лёгкий прохладный ветер. От волнения у Абдуллы бешено колотилось сердце. Он вошёл в свою комнату, подошёл к единственному сундуку, в котором хранились все его нехитрые пожитки, открыл крышку и стал одну за другой доставать вещи. Затем поискал глазами большую дорожную торбу, висевшую на стене, поднялся, снял её с крюка и аккуратно разложил рядом с собой.

Он складывал вещи медленно, почти бережно, и с каждой новой вещью у него возникало странное ощущение, будто он собирал не дорожную поклажу, а складывал в эту торбу целую жизнь.

Вот это - его детство. Голодное, трудное, наполненное постоянной борьбой за самое необходимое. Вот эта одежда будто напоминала ему об отце, о человеке, чья смерть однажды в один миг перевернула всю их жизнь. Вспомнилось, как после смерти отца старшие родственники постепенно растащили имущество, которое должно было принадлежать им, и как мать, ещё совсем молодая вдова, была вынуждена работать там, где прежде её принимали как хозяйку и уважаемую женщину.

Он сложил очередную вещь и на мгновение замер.

Перед глазами возникла мать. Её тяжёлая болезнь. Старая кровать. Соломенный матрас. Тихий, почти беззвучный уход. А потом - они с Хадишей вдвоём, два осиротевших ребёнка, которым пришлось слишком рано узнать, что такое взрослая жизнь.

Следующая вещь напомнила ему годы тяжёлого труда, когда он, ещё почти ребёнком, таскал камни и строительный материал, работал по пятнадцать часов в сутки и радовался двум тарелкам горячей еды, потому что в его мире это уже считалось достатком. Он вспомнил, как постепенно привык к тому, что жизнь ничего не даёт просто так и за каждый кусок хлеба приходится платить собственными силами.

Потом была Хадиша.Её лицо всплыло в памяти таким ясным, каким он видел его в последние годы. Её тихая улыбка, её печальные глаза. День свадьбы. Та хрупкая надежда, что теперь у них обоих наконец появится семья, свой дом, своё счастье. И затем - её смерть.

Абдулла на мгновение опустил руки.Он тяжело вдохнул, прикрыл глаза, но воспоминание уже было невозможно остановить. Перед ним снова возник тот страшный день, когда соседка прибежала к нему с известием о том, что Хадиша утопилась. Вспомнился дом её мужа, курпеше, на которой они сидели вдвоём, не находя слов. Вспомнилось всё, что произошло после похорон, его собственное беспамятство, странные сны, лица умерших, которые стояли вокруг его постели, и старушка, которая вернула его к жизни.

«Жить», — сказала она тогда.

Всего одно слово.

Абдулла медленно выдохнул и продолжил складывать вещи.

Потом перед ним возник Туркестан.

Долгий путь, который он когда-то проделал почти без надежды. Ночёвки в оврагах, холодные ночи, когда он лежал, завернувшись в свою одежду, и прислушивался к каждому шороху вокруг. Бывали ночи, когда он был уверен, что не переживёт до утра, но утром всё-таки открывал глаза, вставал и шёл дальше.Он тогда ещё не знал, зачем живёт.Просто жил.Шаг за шагом.День за днём.Пока однажды не оказался в мастерской Шухрата.

Здесь он впервые за долгие годы почувствовал, что может не только выживать, но и создавать. Глина, проходившая через его руки, постепенно становилась частью его самого. Из бесформенного куска рождались сосуды, кувшины, тарелки, и вместе с ними словно приобретала форму и его собственная жизнь.

Абдулла посмотрел на почти наполненную торбу.Всего несколько вещей, а казалось, что внутри неё лежала целая человеческая судьба.

Он завязал её, но ещё некоторое время продолжал стоять неподвижно, положив ладонь на ткань.Завтра он должен был уехать.И впервые за всю жизнь Абдулла уезжал не от чего-то-не от голода, не от смерти и не от одиночества.Он уезжал навстречу чему-то.К неизвестному городу, новым людям, новым знаниям и, возможно, к той жизни, о которой когда-то говорил ему голос Хадиши во сне.

Он тихо улыбнулся.

- Ну что же, Хадиша, - произнёс он едва слышно, словно сестра могла его услышать. - Пойдём дальше.

На следующий день Абдулла впервые в жизни отправился в такую дальнюю дорогу, о которой прежде даже боялся мечтать.

До этого ему казалось, что мир заканчивается где-то далеко за пределами Туркестана. Он знал о других городах только из рассказов купцов, из разговоров случайных путников и от Шухрата, который иногда рассказывал о мастерах, живущих в больших русских городах. Но теперь всё это перестало быть рассказами. Петербург существовал уже не где-то за пределами воображения. Он был впереди - в нескольких тысячах вёрст от него, и Абдулла действительно должен был туда попасть.

Железная дорога, соединившая Среднюю Азию с российской сетью, была ещё сравнительно молодой. Регулярное сообщение между Оренбургом и Ташкентом открылось всего несколько лет назад, в 1906 году. Стальная дорога пересекала степи, пустынные пространства и земли, по которым прежде месяцами проходили караваны.

Абдулла впервые увидел поезд ещё издалека.

Сначала он услышал протяжный, низкий гудок. Затем над горизонтом показалось облако дыма. Через несколько минут из-за поворота показался паровоз — тяжёлый, чёрный, весь в железе и копоти. Он приближался с таким грохотом, что Абдулле на мгновение показалось, будто земля сама начала двигаться.Он стоял неподвижно, глядя на приближающийся состав.

Паровоз выпустил клуб пара, колёса загрохотали по рельсам, и поезд, казавшийся ему чудовищно огромным, наконец остановился.

Абдулла впервые оказался внутри вагона.

Он с удивлением рассматривал деревянные стены, полки, лавки, металлические детали, окна, за которыми мир начинал двигаться ещё до того, как он успевал привыкнуть к новой картине. Пассажиры были совершенно разными. Кто-то ехал по торговым делам, кто-то вез товары, кто-то направлялся к родственникам. Были люди в добротной одежде, были простые рабочие и крестьяне, были военные, встречались женщины с детьми.

Абдулла сел у окна.Когда поезд тронулся, он сначала даже не поверил, что действительно едет.Медленно поплыл назад перрон. Затем исчезли станционные постройки. Потом начали удаляться знакомые улицы, дома, редкие деревья. Туркестан постепенно отступал, превращаясь сначала в несколько домов на горизонте, а затем и вовсе исчез.

Абдулла долго смотрел в окно.Ему вдруг стало немного грустно.

Он вспомнил Шухрата, его мастерскую, запах глины, печь, прилавок с расписными тарелками, на которых он когда-то впервые осмелился оставить собственный рисунок. Вспомнил те годы, когда думал, что именно здесь закончится его жизнь.А теперь всё это осталось позади.Поезд шёл на север.

За окном постепенно менялся пейзаж. Исчезала привычная южная растительность. Всё больше становилось открытого пространства. Степь тянулась до самого горизонта, иногда совершенно ровная, без единого дерева. Затем появлялись небольшие станции, водонапорные башни, полустанки, редкие поселения.

Иногда поезд останавливался, и Абдулла выходил на платформу вместе с Ильёй Фёдоровичем.Станции казались ему отдельными маленькими мирами.

Где-то продавали горячий чай, где-то пироги, где-то копчёное мясо. Проводники торопливо проверяли вагоны, железнодорожники осматривали колёса, паровозу добавляли воду и уголь. Повсюду слышались голоса.

Илья Фёдорович чувствовал себя в дороге совершенно спокойно. Для него поездка была частью привычной жизни. Он разговаривал с людьми, интересовался ценами, что-то записывал в небольшую книжку, иногда отходил поговорить с другими купцами.Абдулла же всё рассматривал.

Он словно пытался запомнить весь этот новый мир.Иногда поезд проходил через места, где песок почти вплотную подходил к железнодорожному полотну. Ветер поднимал его мелкую пыль, и она проникала в вагон через щели, оседала на окнах, на одежде, на деревянных полках. Вода была особенно ценна, и на станциях её набирали осторожно. В дороге постепенно появлялась усталость: постоянный стук колёс, качание вагона, запах угля, дым, пыль и теснота утомляли.Но Абдулла не жаловался.Он был счастлив.

Даже когда ночью просыпался от резкого толчка вагона, он некоторое время лежал с открытыми глазами и слушал мерный стук колёс.

Тук-тук.

Тук-тук.

Тук-тук.

И ему казалось, что этот звук отбивает последние страницы его прежней жизни.

Оренбург встретил их уже совсем другим миром.Здесь было больше движения, больше людей, больше товаров. Железная дорога словно собирала в одном месте всё то, что прежде существовало разрозненно. Поезда приходили и уходили, на станциях кипела торговля, купцы переговаривались, носильщики переносили багаж.

Абдулла впервые увидел такое количество людей одновременно.

Ему казалось невероятным, что все эти люди куда-то едут, у каждого есть своя история, своя семья, свои заботы, свои надежды и вдруг он подумал о том, насколько огромен мир.А ведь ещё совсем недавно он лежал ночью в овраге и не был уверен, что доживёт до рассвета.Теперь он ехал в Петербург.

Из Оренбурга поезд пошёл дальше - через Самару, затем к Москве. Дорога постепенно меняла свой характер. Степь отступала, становилось больше деревень, лесов, полей. Появлялись новые для Абдуллы здания, совсем другая архитектура, другие лица.

Он всё чаще ловил себя на том, что смотрит не в окно, а куда-то вдаль, поверх увиденного.

Ему вспоминались слова старушки.«Путь у всех один. К себе, к Богу».

Тогда он не понял этих слов.Теперь начинал понимать.Путь действительно состоял не только из расстояния между городами.Он ехал через собственную жизнь.

Оставил позади Туркестан, Шухрата, мастерскую, могилу Хадиши, годы голода, одиночества и тяжёлого труда. И с каждой верстой ему становилось всё яснее: человек иногда должен уйти далеко от того места, где привык жить, чтобы наконец увидеть, кем он стал.Когда поезд вошёл в Москву, Абдулла долго не мог отвести глаз от города.Он никогда не видел столько людей, столько домов, столько движения.Ему казалось, что сама земля здесь устроена иначе.Но впереди оставался последний участок пути.Москва - Петербург.

Когда поезд снова тронулся, Абдулла уже не испытывал прежнего волнения. Усталость давала о себе знать, но внутри него появилось какое-то новое спокойствие.

Он достал из дорожной торбы небольшой кусок ткани, который взял с собой из дома, провёл по нему рукой и снова убрал.

Это было всё, что осталось у него от прежней жизни.

Вскоре за окном стало холоднее. Воздух изменился. Пейзаж становился всё более северным.И когда спустя много часов поезд наконец начал замедлять ход, Илья Фёдорович посмотрел в окно и сказал:

- Ну что, Абдулла. Приехали.

Абдулла поднялся.

Он подошёл к окну и увидел город.

Петербург. Перед ним открывался совершенно другой мир - огромный, холодный, величественный и незнакомый.Абдулла стоял молча, впервые за всю свою жизнь ему не хотелось возвращаться назад.Ему хотелось идти вперёд.

Когда поезд наконец вошёл в Санкт-Петербург, Абдулла ещё долго стоял у окна, не в силах отвести взгляда от города. Перед ним открывался мир, настолько непохожий на всё, что он видел прежде, что первое время он даже не пытался осмыслить увиденное. После бескрайних степей, пустынных дорог и небольших городов Туркестана, Петербург казался ему почти невозможным: огромным, шумным, холодным, стремительным и одновременно каким-то торжественным.

Шёл 1910 год. Санкт-Петербург был столицей Российской империи, крупнейшим промышленным, финансовым и культурным центром страны. Здесь находились императорский двор, высшие государственные учреждения, министерства, иностранные посольства, банки, крупные торговые дома, университеты, театры и многочисленные научные и общественные общества. Город жил своей сложной, противоречивой жизнью.

Абдулла ещё ничего этого не знал.Он просто смотрел.

По улицам двигались экипажи, проезжали извозчики, спешили куда-то хорошо одетые господа, торопились рабочие, служащие, торговцы. Рядом с роскошными экипажами можно было увидеть людей в простой, поношенной одежде. На одних улицах перед глазами открывались богатые фасады домов, магазины и вывески известных торговых заведений, а стоило свернуть чуть дальше - и город показывал совсем другое лицо: тесные дворы, бедные кварталы, усталых людей, для которых жизнь была ежедневной борьбой за хлеб.

Илья Фёдорович, наблюдая за его растерянностью, усмехнулся:

- Ну что, Абдулла? Вот тебе и Петербург.

Абдулла улыбнулся, но ничего не ответил.Он чувствовал странное волнение. Не страх, а скорее ощущение, будто он оказался внутри огромного механизма, движение которого невозможно остановить и трудно понять. Каждый человек здесь куда-то спешил, что-то делал, о чём-то говорил. Город жил независимо от каждого отдельного человека, и в то же время каждый человек был его частью.

Петербург в те годы находился в своеобразной паузе между двумя эпохами. После революционных событий 1905–1907 годов открытая политическая борьба несколько стихла, но напряжение никуда не исчезло. В городе продолжала работать Государственная дума III созыва, а власть стремилась одновременно удерживать порядок и проводить преобразования, связанные с политикой Петра Аркадьевича Столыпина. Радикальные политические движения были сильно ограничены, многие их участники находились в подполье, а память о недавних забастовках и столкновениях ещё была слишком свежа.

Но для Абдуллы всё это пока существовало где-то за пределами его понимания.Он не приехал сюда заниматься политикой.Он приехал учиться.

Его интересовала глина.Его интересовали люди, которые могли взять бесформенный кусок земли и превратить его в вещь, способную пережить своего создателя.

Илья Фёдорович повёл его дальше, и Абдулла впервые оказался среди такого количества незнакомой ему городской жизни. Он всматривался в лица прохожих, слушал незнакомую речь, ловил отдельные слова и постепенно привыкал к тому, что вокруг него люди говорят громко, быстро и совершенно не так, как в Туркестане.

Ему особенно бросалось в глаза социальное различие.

Одни люди были одеты так, будто никогда не знали нужды. Другие выглядели так, словно сама жизнь давно отняла у них силы. На одном конце улицы можно было увидеть роскошный магазин с дорогими товарами, на другом — человека, продающего что-нибудь с рук, лишь бы заработать несколько копеек.Абдулла смотрел на всё это и неожиданно вспомнил своё детство.

Когда-то он тоже был тем мальчиком, которому было всё равно, насколько тяжёлой будет работа, лишь бы вечером получить две тарелки горячей еды.

И теперь он стоял в столице огромной империи.

Он вдруг ясно понял одну вещь: мир намного больше, чем ему когда-то казалось.

И человек тоже может оказаться намного больше собственной судьбы.

В тот вечер Илья Фёдорович привёл его в гостиницу, где они должны были остановиться. Абдулла долго не мог уснуть. Он лежал на непривычной постели, слушал шум города за окном и думал о завтрашнем дне.

Где-то там, за стенами этого огромного города, существовали люди, которые никогда не слышали его имени и завтра он должен был впервые показать им то, чему научился у Шухрата.

Он закрыл глаза.

Перед ним возникла мастерская в Туркестане. Шухрат, склонившийся над глиной. Руки, испачканные землёй. Ровный круг гончарного станка. Расписные тарелки. Кувшины. Запах обожжённой глины.

А затем возникло лицо Хадиши.

«Ты должен жить».

Абдулла открыл глаза и посмотрел в потолок.

- Я живу, Хадиша, - тихо сказал он. - Я стараюсь.

За окном Петербург продолжал шуметь.

Где-то в этом огромном городе чиновники обсуждали государственные дела, в министерствах принимались решения, в университетах спорили учёные, в мастерских трудились рабочие, в театрах готовились вечерние представления, а в бедных кварталах люди думали лишь о том, как прожить ещё один день.

Столица империи не знала, что в ней появился человек из далёкого Туркестана.

А Абдулла ещё не знал, что Петербург приготовил ему встречу, после которой его жизнь снова изменится.

Рано утром в дверь номера Абдуллы постучали. Он быстро вскочил с постели, накинул рубаху и открыл. На пороге стоял посыльный от Ильи Фёдоровича — молодой человек в простой одежде, который заметно переминался с ноги на ногу, словно торопился выполнить поручение и поскорее уйти.

- Вас просят вниз спуститься. Илья Фёдорович пожаловали. Ехать желают с вами.

Абдулла недоумённо посмотрел на него.

- Куда? — не понял он.

Посыльный пожал плечами.

- Не могу знать.

С этими словами он быстро зашагал вниз по лестнице.

Абдулла на мгновение остался в дверях, пытаясь понять, что всё это значит. Затем подошёл к небольшому столику, где стояли медный таз и стеклянный графин с водой. Умылся холодной водой, несколько раз провёл руками по лицу, тщательно причесал волосы, собрал их сзади и надел чистую хлопковую рубаху. Заправив её в штаны, он ещё раз оглядел себя в небольшом зеркале и поспешил вниз.

Илья Фёдорович уже ждал его.

Увидев Абдуллу, он широко улыбнулся и раскинул руки.

- О, Абдулджон! Сынок! Хорошо выглядишь. Выспался?

- Да, Илья-ака, — ответил Абдулла, немного смутившись под его пристальным взглядом.

- Ну и славно. Проходи, дорогой. Завтракай. Нам сегодня дорога предстоит.

Абдулла сел за стол, но любопытство не давало ему спокойно думать о еде.

- А куда мы едем, Илья-ака?

Сухомлинов довольно усмехнулся, отпил чаю и некоторое время молчал, словно специально выдерживал паузу.

- А вот это, Абдулджон, я тебе сейчас и расскажу.

Он поставил чашку на блюдце и наклонился к нему.

- Поедем мы не по самому Петербургу. Есть неподалёку от столицы одно место, которое тебе увидеть необходимо. Село Алёховщина, на реке Оять. Тамошние мастера глину такую знают, что иной человек всю жизнь учится - и всё равно не поймёт её характера.

Абдулла внимательно слушал.

— Тамошний промысел оятской керамикой славится, — продолжил Илья Фёдорович. - А в нынешнем году тамошний Новосельский гончарно-изразцовый завод особенно отличился. На выставке в Брюсселе получил высшую награду - Гран-при и золотую медаль. За изразцы да за керамику. Вот туда-то мы и направимся. Посмотришь своими глазами, как работают мастера. Поговоришь с ними. А главное - увидишь, что гончарное дело бывает разным.

Абдулла медленно поставил чашку.

В его глазах появилось то выражение, которое Илья Фёдорович уже успел заметить в первый день их знакомства: глубокая сосредоточенность, смешанная с детским восторгом перед чем-то новым.

— Значит, я смогу увидеть тех мастеров?

- Увидишь, — засмеялся Сухомлинов. - Если будешь поменьше глазами хлопать да побольше спрашивать.

Абдулла улыбнулся.

- Я буду спрашивать.

- Вот это правильно. Мастеру мало иметь руки. Надо ещё иметь глаза и голову. А тебе, я смотрю, природа и того и другого не пожалела.

Он снова рассмеялся и хлопнул Абдуллу по плечу.

- Допивай чай. Через час выезжаем.

Абдулла кивнул, но уже почти не слышал его. Перед внутренним взором возникла глина. Круг. Печь. Руки мастера. И новое искусство, которое ему предстояло увидеть.

Он приехал в Петербург, думая, что отправляется на выставку.

А теперь понимал: настоящая его поездка только начиналась.

Абдулла вышел во двор и увидел карету, стоявшую чуть поодаль от входа. Рядом суетились слуги: одни укладывали в багажное отделение тюки, другие осторожно переносили деревянные коробки, перевязанные бечёвкой. Илья Фёдорович стоял неподалёку, покуривал сигару и по-доброму ворчал на работников, то и дело указывая, куда что поставить.

- Осторожнее, голубчики! Это вам не мешки с картошкой. Керамику разобьёте - потом сами будете объяснять, почему у меня половина товара без дна осталась!

Абдулла невольно улыбнулся.

Наконец всё было погружено. Они удобно расположились внутри кареты, дверца захлопнулась, кучер щёлкнул кнутом, и лошади тронулись. Петербург постепенно остался позади, а перед ними потянулась дорога, уходившая на северо-восток.

Некоторое время они ехали молча. Абдулла смотрел в окно, стараясь запомнить всё, что видел: дома, прохожих, редкие деревья, дорожные указатели, маленькие поселения, попадавшиеся им по пути.

Илья Фёдорович первым нарушил молчание.

-Абдулла, а скажи-ка мне, откуда ты русский так хорошо знаешь? Говоришь почти без акцента.

Абдулла вдруг широко, почти по-мальчишески улыбнулся.

- Илья-ака, вы забыли, что я несколько лет был подмастерьем у Шухрат-ака. А он и зайца курить научит, если захочет.

Сухомлинов на мгновение замер, а потом так громко рассмеялся, что карета словно стала теснее от его голоса.

-Вот это правильно! — сказал он, хлопнув Абдуллу по плечу. - Хорошо сказал!

Абдулла тоже рассмеялся. Впервые с момента приезда в Петербург он почувствовал себя совершенно свободно.

Илья Фёдорович снова затянулся сигарой и посмотрел на дорогу.

- Значит, так. Едем мы, Абдулла, к одному моему хорошему знакомому. Человек он интересный, мастер настоящий. Не просто горшки делает — понимает, что за ними стоит. В Алёховщине есть люди, которые сохранили старую манеру работы и передают её дальше. А один из тех, с кем тебе особенно полезно будет познакомиться, - Пётр Лаврентьевич Цветков.

Абдулла насторожился.

- Он тоже гончар?

- Гончар. И не просто гончар. В своё время его имя здесь многие знали. Человек старой школы. Знает местную глину, знает печи, знает обжиг. А главное - понимает, что ремесло без памяти превращается просто в производство.

Абдулла задумался над последними словами.

- А разве производство - это плохо?

Илья Фёдорович усмехнулся.

-Смотря для чего человек делает вещь. Если только ради денег - одно дело. Если хочет, чтобы вещь жила после него, - совсем другое.

Карета покачивалась на дороге. За окном постепенно исчезали последние признаки большого города.Илья Фёдорович продолжил:

- Цветков как раз из тех людей, которые ещё держатся за старое мастерство. В его руках местная глина становится не просто посудой. Там и форма своя, и рисунок, и характер. Ты посмотришь - и многое поймёшь.

Абдулла слушал очень внимательно.

Ему вдруг стало интересно не только увидеть новые изделия, но и понять, почему одни вещи остаются в памяти человека, а другие забываются сразу после того, как ими перестают пользоваться.

Он посмотрел на свои руки.

Эти руки когда-то были руками голодного мальчишки, который таскал камни и строительный материал. Потом они стали руками подмастерья. Потом — руками человека, который научился превращать глину в форму.

А теперь перед ним открывалась возможность узнать, насколько далеко он способен зайти.

Карета продолжала двигаться по дороге.

Абдулла ещё не знал, что встреча с Петром Лаврентьевичем Цветковым станет для него не просто очередным уроком ремесла. Иногда человек встречает другого человека именно тогда, когда готов услышать от него то, чего прежде не мог понять.

Пётр Лаврентьевич оказался человеком суховатого телосложения, с узкими плечами и длинными, необыкновенно тонкими пальцами, которые сразу выдавали в нём человека, привыкшего работать с глиной. В этих пальцах было что-то удивительно выразительное: они казались самостоятельными, будто жили своей жизнью и помнили каждое движение, необходимое мастеру для рождения вещи из бесформенного куска земли.

Когда Абдулла и Илья Фёдорович подошли ко входу, из-за двери которого доносились глухой стук, голоса и какой-то непрерывный рабочий гул, Цветков уже стоял на пороге. С Ильёй Фёдоровичем они поздоровались тепло, по-старому, как люди, которым не требовалось соблюдать лишних церемоний. Абдулла тем временем переминался с ноги на ногу, чувствуя себя не в своей тарелке. Он не знал, куда деть руки, куда смотреть и как вообще следует вести себя среди людей, чьё мастерство он привык воспринимать почти как нечто недостижимое.

Наконец Пётр Лаврентьевич обратил на него внимание и протянул руку.

Абдулла пожал её и вдруг задержал взгляд на их руках. Они действительно были удивительно похожи: длинные пальцы, широкие ладони, та особенная форма кисти, которую Абдулла уже не раз замечал у людей, для которых руки становились главным инструментом творчества.

Цветков проследил за его взглядом и едва заметно улыбнулся.

- О да, — сказал он. -Мы с тобой во многом схожи.

Абдулла смутился ещё сильнее, но Цветков уже повернулся к двери.

- Сейчас прошу пройти в цех. У нас до обеда ещё полтора часа работы. Вы можете пройти ко мне в кабинет. Вам принесут чай. Как только освобожусь, я к вам подойду.

Они вошли внутрь. Цех жил собственной жизнью. Где-то звенело железо, где-то тяжело вращалось колесо, слышались голоса рабочих, шорох инструментов и приглушённый стук глины о деревянные поверхности. Воздух был густым от запахов земли, воды, краски и обожжённой керамики. Для Абдуллы этот запах был почти родным. Он на мгновение остановился, словно попал в знакомый мир, но только теперь увидел его совершенно с другой стороны.

Кабинет Цветкова оказался большим и просторным. Здесь была добротная мебель, письменный стол, кресла, шкафы, а на столе стоял телефон - вещь, которая особенно подчёркивала связь этого пространства с другим, стремительно меняющимся временем. Но, несмотря на всю эту обстановку, кабинет невозможно было принять за обычное деловое помещение. В нём всё равно пахло глиной. Пахло краской, древесиной и чем-то ещё неуловимым, что всегда присутствует там, где человек не просто работает, а создаёт.

Абдулла огляделся и подумал, что даже здесь, среди письменного стола, телефона и аккуратно расставленной мебели, руки мастера словно продолжали незримо присутствовать повсюду.

Им принесли ароматный зелёный чай, к которому подали пампушки и халву. Они удобно расположились в креслах по обе стороны небольшого столика и некоторое время молчали. Абдулла осторожно держал пиалу в ладонях, стараясь освоиться в непривычной обстановке и одновременно не показывать своего волнения. Он всё ещё не до конца понимал, зачем оказался здесь и что именно приготовила ему судьба.

Первым молчание нарушил Илья Федорович.

- Слушай, Абдулла, друг, коль уж мы сюда приехали и пока у нас есть возможность, давай расставим все точки над «i». Мой драгоценнейший друг Шухрат порекомендовал мне тебя как человека, который в будущем возглавит завод по изготовлению керамических изделий там, у вас, в Туркестане. Ты представляешь, как мы сможем поднять гончарное искусство? Какие деньги сможем заработать? А главное - сколько молодых парней и девушек сможем обучить этому великолепному ремеслу?

Абдулла поперхнулся чаем. Он явно не ожидал такого поворота разговора. Пиала застыла у его губ, а сам он несколько секунд лишь молча хлопал глазами, пытаясь осмыслить услышанное.

Илья Федорович сразу заметил его растерянность. Он перегнулся через небольшой столик и по-дружески похлопал Абдуллу по плечу.

- Да не переживай ты так, дружище. Всё будет хорошо. Тебе надо обучиться у Цветкова. И он сказал, что тебя обучит. Я привозил ему пару твоих работ, а сейчас я ещё два сундука привёз. Говорит, у тебя очень интересный восточный стиль изготовления посуды. А самое главное - роспись. Он заметил, что у тебя есть большой дар чувствовать глину, замешивать её именно в той консистенции, которая нужна. Это, знаешь, как скульптор выбирает материал для будущего шедевра. Только настоящий мастер способен почувствовать, что именно скрывается внутри бесформенного куска материала.

Илья Федорович на мгновение замолчал, отпил чаю и продолжил:

- И ещё один общий для вас с Цветковым факт. Вы к каждому изделию относитесь не как к посуде, а как к произведению искусства. Такое скрупулёзное мастерство, такая филигранность должны быть поощрены. А я…

Он откинулся в кресле, погладил себя по внушительному животу и широко улыбнулся.

- А я лишь делец. Я зарабатываю деньги на том, что вижу дар у людей, а потом его превращаю в денги. Всё просто. Ну как тебе моё предложение, Абдулла?

Абдулла долго не раздумывал. Внутри него словно что-то вспыхнуло. Он сразу согласился.

- Конечно, Илья ака. Я согласен.

- Вот и хорошо. Только тебе нужно будет здесь жить, — продолжил Сухомлинов уже серьёзнее. - Климат здесь суровый. Да тебе не привыкать. Главное - с местными сговорись, ни с кем не воюй, никому не перечь, глаза держи долу. Хотя ты и филигранный мастер, никогда не забывай: ты приехал сюда учиться, а не они к тебе туда. Сначала научись. Потом уже будешь иметь право спорить.

Абдулла внимательно слушал, не перебивая.

-И если ты всё выдержишь, если сможешь овладеть этим мастерством, — продолжил Илья Федорович, - ты создашь свой собственный стиль. Не похожий ни на чей другой.

От этих слов глаза Абдуллы загорелись.Илья Федорович попал точно в цель.

Он прекрасно понимал, с кем имеет дело. Абдулла был мастером - не просто человеком, который умел хорошо работать с глиной, а мастером в самом полном, глубоком смысле этого слова. Для него каждое изделие было продолжением собственного внутреннего мира. Он мог часами выбирать форму, искать нужную толщину стенок, вымешивать глину до тех пор, пока она не начинала слушаться рук, а затем наносить рисунок так, словно разговаривал с будущим изделием.

Илья Федорович знал: настоящий мастер рано или поздно перестаёт довольствоваться тем, что уже умеет. Ему становится мало просто хорошо работать. Он начинает искать своё. Свой почерк, свою форму, свой язык.

А главное - он начинает мечтать о вещи, которая переживёт его самого.

О произведении, которое однажды возьмут в руки совершенно незнакомые люди и, сами того не понимая, почувствуют то же спокойствие, которое когда-то вложил в него мастер.

И именно эту мечту Илья Федорович сейчас осторожно положил перед Абдуллой - не как предложение о работе, а как возможность впервые в жизни выбрать не просто способ выжить, а путь, по которому ему хотелось идти.

Высшие силы, думал Абдулла, разговаривают с человеком не только через события, которые тот наблюдает или в которых вынужден участвовать. Иногда они говорят совсем иначе - в спокойной обстановке, в красивой комнате, за чашкой чая, через человека, которому ты почему-то веришь. И тогда не нужно мучительно спрашивать себя: смогу ли я, получится ли у меня, сумею ли договориться, хватит ли у меня сил? Иногда дар приходит именно тогда, когда человек уже достаточно прожил, достаточно вынес и достаточно прошёл для того, чтобы его принять. Возможно, единственным настоящим препятствием на пути к этому дару становится собственное сомнение.

Абдулла это знал. Он мог оглянуться назад и увидеть всю свою жизнь - раннюю смерть отца, обнищание, предательство родственников, смерть матери, тяжёлый труд, Хадишу, её потерю, долгую дорогу, голод и холод, ночи, когда он не был уверен, что увидит следующее утро. И теперь, сидя в этом кресле, он вдруг почувствовал не страх перед будущим, а глубокое, почти незнакомое ему чувство покоя. Словно после долгих лет борьбы судьба впервые не требовала от него выживать, а предлагала жить.

Единственное, что неожиданно заняло его мысли, была глина.

Какая здесь земля? Какой материал используют мастера? Что за глина в этих краях?

Они проехали достаточно большое расстояние, и Абдулла уже успел заметить, насколько отличалась здешняя природа от той, к которой он привык с детства. Вокруг было много лесополос, встречались густые боры, пространства выглядели иначе, гор почти не было, а привычная степь словно отступила куда-то далеко. Значит, и земля здесь должна быть другой.

И он вдруг совершенно ясно представил её под своими пальцами.

Он ещё ни разу не держал в руках здешнюю глину, но уже пытался мысленно почувствовать её плотность, влажность, пластичность, понять, как она будет вести себя в руках мастера, как ляжет под пальцами, как примет форму. Для Абдуллы это было не праздным любопытством. Для него земля всегда была частью ремесла. Глина могла рассказать мастеру о месте не меньше, чем люди, дома или дороги.

«Во всяком случае, - решил он, -я научусь чему-то новому. А если даже не постигну здесь какого-нибудь филигранного мастерства, всё равно не пропаду. Я узнаю то, чего не знал прежде. Увижу место, где никогда не был. А потом привезу это знание домой».

Увидев удовлетворение в глазах Абдуллы, Илья Фёдорович наконец расслабился. Он откинулся в кресле, закурил огромную сигару, прикрыл глаза и с наслаждением сделал первую затяжку. Густой дым медленно поднялся к потолку.

-Значит, я правильно понял, что ты согласен на саму идею создания завода у вас там? - спросил он, не открывая глаз. - Или, на худой конец, начнём с цеха. А самое главное - ты согласен его возглавить?

Абдулла ненадолго задумался.

- Я должен сначала обучиться. Но думаю… да. Я смогу это сделать. У меня появится возможность создавать больше изделий, делать их такими, какими я их вижу. По-моему, это мечта любого мастера. А ещё я смогу быть полезным. Смогу научить молодых людей ремеслу, которым владею сам, чтобы они не волочили такое же нищенское существование, какое когда-то пришлось вести мне и Хадише.

Илья Фёдорович довольно кивнул.

-Да, дружище. Тут ты прав. Мотивация у тебя мощная.

Несколько мгновений они снова молчали. Потом Абдулла посмотрел на него.

- Илья ака…

- М?

- Как вы думаете, у меня получится?

Сухомлинов открыл глаза.

- Что получится?

- Руководить заводом. Я ведь даже толком не знаю, что это такое.

Илья Фёдорович рассмеялся.

- Конечно, получится. Твоя задача - создавать, учить и отбирать материал. А договариваться с поставщиками, посредниками, вести счета, заниматься торговлей - для этого будут другие люди. Обученные. Твоя задача - творить и учить.

Он немного помолчал, а затем добавил уже совершенно другим тоном:

- Тем более у меня есть кое-какие новости. Недавно в Москве я встретился со своим давним приятелем из Лондона. Мы с ним поговорили о возможности вложений в наше дело. Они готовы рассмотреть вопрос об инвестициях.

Абдулла внимательно посмотрел на него.

- Но есть условие, — продолжил Сухомлинов. - И одно из главных - мастер, который сможет возглавить производство. Не просто управляющий, не приказчик, а настоящий мастер. Человек, который понимает ремесло изнутри.

Он усмехнулся.

- И, откровенно говоря, мысль о создании керамического завода у нас возникла давно. Просто Шухрат прекрасно понимал, что по возрасту может не вытянуть такой тяжёлый воз. А когда появился ты, ты стал для нас таким… долгоиграющим проектом.

Абдулла слегка улыбнулся.

- Вот как?

- Именно так, — засмеялся Илья Фёдорович. - Поэтому пора снимать розовые очки, Абдулла. Альтруизм альтруизмом, дружба дружбой, но ты должен понимать: сегодня начинается твоя совершенно другая жизнь. Если ты берёшь на себя ответственность за целое производство, если в дело готовы вкладываться люди из-за границы, ты должен соответствовать. Тебе придётся принимать решения не только на основании собственного мастерства и таланта, но и на основании разума. Вот это самое главное.

Он поднял палец.

- Баланс. Талант без разума может погубить дело. Разум без таланта превратит его в обычную фабрику. А нам нужна не просто фабрика.

На лице Ильи Фёдоровича снова появилась его привычная широкая улыбка.

- Да ладно, Абдулла. Всё будет хорошо. Лишь бы войны не было - вот это самое главное.

Он похлопал Абдуллу по плечу, затушил сигару и поднялся. Подошёл к окну, остановился и несколько минут молча смотрел наружу. В комнате установилась тишина.

Но вскоре дверь с шумом распахнулась, и на пороге появился Цветков.

- А, друзья мои! Я весь перепачканный, не могу вам руку подать!

Он засмеялся, вытирая ладони о фартук.

- Ну как вы здесь разместились?

Вслед за ним в комнату вошла помощница, поставила таз с водой и стала поливать Цветкову руки из кувшина. Пётр Лаврентьевич тщательно вымыл их, вытер предоставленным полотенцем, после чего сел за стол. Налил себе в пиалу уже успевшего остыть зелёного чая, взял пампушку и с удовольствием откусил. Прожевав, он посмотрел сначала на Абдуллу, потом на Илью Фёдоровича.

- Я так понимаю, вы уже обо всём поговорили и на всё согласны?

Илья Фёдорович улыбнулся.

Цветков поднялся, потёр ладони и посмотрел на Абдуллу.

- Ну что ж тогда… Пойдём. Ты, Абдулла, и ты, Илья Фёдорович. Посмотришь, как разросся мой цех. Скоро, пожалуй, и здесь завод придётся открывать.

Сухомлинов громко рассмеялся, приобнял старого друга за плечо и сказал:

- Да, друг мой. Ты совершенно прав. Пойдёмте.

Безусловно, от цеха, который уже давно перестал быть просто цехом и своими размерами скорее напоминал небольшой завод, Абдулла пришёл в настоящий восторг. Он остановился посреди просторного помещения и несколько мгновений просто смотрел по сторонам. Здесь всё жило своим особенным ритмом: глина, огонь, вода, руки мастеров, запах сырой земли и нагретой печи. Для человека, который столько лет видел в гончарном ремесле не просто способ заработать на жизнь, а настоящее искусство, это место казалось почти храмом.

- А теперь пройдёмте в мою лавку, - предложил Цветков.

Когда они вошли в магазин, Абдулла остановился уже у самого порога. Лавка была средней величины, но казалась удивительно наполненной жизнью. На полках и столах стояли готовые произведения Цветкова — вещи, которые должны были не просто служить человеку в быту, но и становиться частью его дома.

Здесь были графины и кувшины для воды, тазы для умывания, чайные сервизы, супницы, глубокие и мелкие тарелки, молочницы, небольшие блюда для сладостей и фруктов. На отдельных полках стояли декоративные предметы, небольшие статуэтки и фигурки, каждая из которых обладала своим характером. Казалось, ни одна вещь не была сделана случайно.

Но больше всего Абдуллу поразила цветовая гамма. На нежно-кремовом фоне проступали тончайшие цветочные узоры. Где-то поверхность была окрашена в мягкий голубой цвет, напоминающий чистое утреннее небо, где-то - в едва заметный розовый, словно лепестки цветущего сада. На одних тарелках распускались удивительно тонкие цветы, на других золотистыми головками тянулись к солнцу одуванчики. Где-то среди причудливых растений прятались сказочные персонажи, а на одной из больших ваз Абдулла увидел жар-птицу, чьи пышные хвостовые перья словно превращались в невиданные цветы и переплетались с тонкими стеблями и листьями.

Он подошёл ближе и долго рассматривал одну из тарелок. Роспись была настолько тонкой, что казалось, будто художник не наносил её на поверхность, а позволил рисунку самому прорасти из самой глины.

Абдулла осторожно провёл пальцами по краю изделия, почти не касаясь его поверхности.

- Красиво… -только и произнёс он.

Цветков улыбнулся, наблюдая за ним.

- Ты ведь понимаешь, что посуда - это не только посуда?

Абдулла поднял глаза.

- Понимаю, Пётр Лаврентьевич.

- Тогда скажи.

Абдулла ещё раз оглядел лавку. На мгновение ему показалось, что он видит не предметы, а дома, в которых они будут жить. Он представил женщину, которая утром наливает воду из такого кувшина, ставит на стол чайник, раскладывает по тарелкам горячую пищу. Представил детей, которые тянутся к расписной чашке, семейный ужин, разговоры, тихий вечер возле печи.

- Уют, - наконец сказал он. - Дом.

Цветков кивнул.

- Вот именно.

Абдулла снова посмотрел на полки. Теперь он видел всё иначе. Гончарное искусство, если оно служит человеку в его повседневной жизни, должно приносить в дом не только удобство. Оно должно напоминать человеку, что даже среди тяжёлой жизни существует место для красоты. Что чашка, из которой он пьёт чай, тарелка, из которой ест, кувшин, из которого наливает воду, могут каждый день говорить ему: жизнь не состоит только из нужды.

В них должна оставаться память о красоте, о спокойствии, о человеческом тепле. И, именно это ощущение - домашнего очага, защищённости и тихого умиротворения исходило от лавки Цветкова. Вещи здесь словно не просто стояли на своих местах. Они ждали своих домов и тех людей, которым однажды предстояло взять их в руки.

Тем временем, жизнь вокруг них продолжала меняться, хотя, в тот момент мало кто мог представить, насколько стремительно и бесповоротно изменится всё уже в ближайшие годы.

Шёл 1910 год. Российская империя внешне жила привычной жизнью. В городах открывались мастерские и лавки, развивалась торговля, по железным дорогам всё чаще двигались составы, связывая прежде отдалённые друг от друга края. Купцы везли ткани, посуду, инструменты, книги, предметы быта, из одного города в другой вместе с товарами перемещались слухи, новости и новые представления о жизни. Казалось, страна постепенно входила в период спокойствия и экономического подъёма.Но за этой внешней устойчивостью уже проступали первые трещины.

После потрясений революции 1905–1907 годов, власть сумела временно приглушить открытые выступления, однако, причины недовольства никуда не исчезли. В Государственной думе спорили о будущем страны, либеральные силы требовали перемен, рабочие всё чаще говорили о своих правах, а радикальные организации продолжали действовать в подполье. В деревнях сохранялась бедность, в городах росло число рабочих, которым приходилось существовать в тяжёлых условиях. Россия развивалась, строила заводы и железные дороги, богатела, но вместе с этим становилась всё более очевидной пропасть между теми, кто владел капиталом, и теми, кто своим трудом этот капитал создавал.

А затем пришла война.

Сначала она казалась далёкой, почти не имеющей отношения к повседневной жизни ремесленника, торговца или крестьянина. Но постепенно война вошла практически в каждый дом. Мужчины уходили на фронт, дорожали продукты, менялась торговля, нарушались привычные связи. То, что ещё недавно казалось устойчивым и вечным, начинало рассыпаться.

Илья Фёдорович, человек опытный и привыкший считать не только деньги, но и последствия каждого решения, прекрасно понимал- время становилось неспокойным. И, всё же он продолжал строить планы. Возможно, именно поэтому он так настойчиво говорил Абдулле о будущем заводе. Ему хотелось успеть сделать что-то настоящее до того, как перемены окончательно ворвутся в жизнь страны. Создать производство, обучить людей, дать ремеслу возможность жить дальше - не как забаве отдельных мастеров, а как делу, способному кормить целые семьи.

Абдулла пока не думал ни о политике, ни о Государственной думе, ни о том, что через несколько лет страна окажется в огне революции. Его мир был значительно меньше и одновременно гораздо глубже.

Для него существовали глина, вода, огонь, краски и человеческие руки.

Он смотрел на изделия Цветкова и впервые видел перед собой не просто ремесло. Он видел возможность оставить после себя что-то такое, что переживёт его самого.

Он ещё не знал, насколько хрупким окажется мир, в который он собирался вернуться. Он ещё не знал, что всего через несколько лет привычная Россия исчезнет, а вместе с ней исчезнут прежние порядки, привычные дороги, богатые купеческие дома, частные мастерские и многие из тех людей, с которыми он сейчас сидел за одним столом. Но в тот день, в мастерской Цветкова, всё это было ещё далеко.

За окнами продолжалась обычная жизнь. Где-то звонили колокола, на улице переговаривались люди, скрипели колёса повозок, пахло лошадьми, сырой землёй и дымом. В цехе работали мастера. Глина проходила через их руки, превращаясь в чаши, кувшины, тарелки и другие вещи, которым предстояло войти в чьи-то дома и стать частью чьей-то повседневной жизни.

А Абдулла стоял среди всего этого и чувствовал, что перед ним открывается дорога. Он ещё не знал, куда она его приведёт, но впервые в жизни эта дорога вела не от чего-то-не от голода, не от одиночества, не от смерти, не от прошлого, она вела к нему самому.

Прошло несколько лет с тех пор, как Абдулла начал работать у Цветкова. За это время он многому научился. Он уже не просто повторял движения мастера, не просто следовал за его руками — он научился чувствовать глину. Понимать её характер, её каприз, её податливость. Знал, когда материал требует больше воды, когда его нужно оставить в покое, а когда, напротив, настойчиво работать с ним, пока он не примет нужную форму. Его руки стали уверенными, движения - точными, а изделия всё чаще приобретали собственный почерк. Цветков уже давно перестал относиться к нему как к подмастерью. Теперь рядом с ним работал настоящий мастер.

Но чем больше Абдулла узнавал, тем сильнее начинал скучать по дому.

Он скучал по Шухрату-аке, по его ворчливому голосу, по мастерской, где когда-то впервые понял, что глина может говорить с человеком. Скучал по запаху родной земли, по сухому воздуху, по степям, по горам, которые остались где-то далеко позади. Иногда ему казалось, что достаточно закрыть глаза, и он снова почувствует под ногами знакомую землю.

Но Абдулла молчал.Он понимал, что приехал сюда не для того, чтобы спустя несколько лет просто развернуться и уйти. К тому же Илья Фёдорович всё эти годы не забывал о нём. Он приезжал наездами, иногда оставался на два-три дня, расспрашивал о работе, разговаривал с Цветковым, интересовался успехами Абдуллы, а потом снова собирался в дорогу. Дела ждали его в разных местах, и долго оставаться он не мог.

Только с каждым новым приездом Илья Фёдорович становился всё мрачнее.

Сначала Абдулла думал, что ему просто не везёт с делами. Потом начал замечать, что за его обычной улыбкой всё чаще появляется усталость, а в глазах -тревога, которую он старательно прячет от окружающих.

Однажды, холодной осенней ночью в домик Абдуллы постучали.

Он проснулся от резкого звука и несколько секунд лежал неподвижно, не понимая, где находится. За окном мелькали красноватые отблески. В окнах отражался свет факелов. Несколько человек столпились возле его двери.

И вдруг память, словно вспышкой, вернула ему другое утро - тот страшный день, когда соседка принесла весть о смерти Хадиши. Тот же холод внутри. То же ощущение, будто привычный мир за одну минуту перестал существовать.

Он даже не мог понять, который сейчас час. Но чувствовал: ночь глубокая.

- Абдулла! Вставай, Абдулла! - раздался за дверью голос Гришки, подмастерья Цветкова. - Вставай скорее! Цветков тебя срочно зовёт. Илья Фёдорович приехал.

Услышав это имя, Абдулла мгновенно поднялся. Он быстро оделся и выбежал наружу.

На улице царил настоящий переполох. Женщины с сумарями и тюками торопливо переходили от одного дома к другому, кто-то нёс на руках детей, кто-то тащил узлы с вещами. По дороге одна за другой проносились повозки. Люди говорили громко, перебивая друг друга, и в их голосах слышался страх.

Абдулла остановился.

- Что происходит?

Гришка посмотрел на него и тяжело сглотнул.

- Час назад сообщили. Депеша из Петербурга пришла. В России восстание. Рабоче-крестьянский класс поднялся.

Абдулла ничего не ответил.Теперь он понял, почему вокруг такая паника.

Он быстро направился к кабинету Цветкова. Дверь была открыта. Внутри сидели Цветков и Илья Фёдорович.

Сухомлинов курил сигарету, опершись головой на руку. Он даже не поднял головы, когда вошёл Абдулла.

- Я уже всё знаю, - сказал Абдулла. - Но какие наши действия? Что происходит? Мы ведь не поднимали это восстание. Мы не царская семья. Мы просто мастера. Производственники.

Цветков посмотрел на него тяжёлым взглядом.

- В том-то и дело, Абдулла. Мы производственники. А значит, для тех, кто сейчас поднимается, мы богачи и фабриканты.

Илья Фёдорович наконец поднял голову.На его лице не было привычной улыбки.

- Я не знаю, что делать, - тихо сказал он.

И в этот момент Абдулла увидел в его глазах столько боли, что ему стало не по себе.

- Подождите, Илья Фёдорович… У вас же семья в Петербурге?

Сухомлинов прикрыл глаза.

- Да.

Несколько секунд он молчал.

- Мне ещё сказали, что мой дом горит. Очень надеюсь, что моя дочка с моей женой успели выбраться.

Он тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу.

- В любом случае я должен ехать.

Илья Фёдорович поднялся.

- Абдулла, собирайся. Срочно. Мы тебя переправляем через границу. Здесь начинаются лихие времена. Я обещал Шухрату вернуть тебя в целости и сохранности.

- Подождите, Илья-ака… Какая граница? Какой Шухрат-ака? А как же вы? А как же завод?

Илья Фёдорович подошёл к нему и положил руку на плечо.

- Теперь нынче не до заводов, Абдулла.

Он немного помолчал.

- Теперь хотя бы сам попробуй воплотить то, чему научился. Применить свои знания. До вас тоже дойдут эти перемены, и вам тоже будет несладко. Но самое главное - у тебя будет хлеб. Ты сможешь этим куском хлеба кормить свою семью. И себя.

Абдулла смотрел на него и молчал.

- Так, всё. Собираемся, - решительно сказал Сухомлинов и посмотрел на часы. - Там уже ждёт возница. Впереди долгий путь. Я буду сопровождать тебя недолго. Потом тебя встретит мой человек и проводит через границу. А дальше, брат, сам.

Он посмотрел Абдулле прямо в глаза.

- Ну всё. Будем прощаться.

Илья Фёдорович широко расставил руки и по-братски, почти по-родственному, прижал Абдуллу к себе. Расцеловал его в обе щеки, несколько раз похлопал по плечам.

- Ну всё…

Он вдруг остановился.

- Присядем на дорожку.

Трое мужчин молча присели.Никто не произнёс ни слова.Пятнадцать секунд они просто сидели в тишине, каждый погружённый в свои мысли. Потом одновременно, словно без всякой договорённости, поднялись, вышли из кабинета, и, каждый из них уже понимал- прежняя жизнь закончилась.

За дверью начиналась новая эпоха -тревожная, непредсказуемая, жестокая.

Начинались времена перемен, которым предстояло изменить не только их собственные судьбы, но и судьбы миллионов людей.

Российская империя, казавшаяся ещё совсем недавно огромной и почти вечной, уже входила в полосу потрясений, из которых ей суждено было выйти совершенно другой страной.

Транспортный коллапс, который в те неспокойные времена охватил Россию, не мог не повлиять и на путь Абдуллы, на его дорогу домой. Станислав - так звали провожатого, которого Илья Фёдорович приставил к нему -сопровождал Абдуллу всё время, пока они добирались до Туркестана. Дорога оказалась совсем не такой, какой они представляли её вначале. Они ехали на перекладных, пересаживаясь с одного транспорта на другой, стараясь двигаться вперёд несмотря на постоянно меняющуюся обстановку. Бывало, что их билеты переставали иметь силу, а положение доходило до того, что люди ехали, сидя прямо на полу в тамбурах. Поезда были забиты битком. Люди толкались, спали сидя, держали на руках детей, прижимали к себе нехитрые пожитки и старались не потерять друг друга в этом хаосе. Казалось, сама дорога, ещё совсем недавно связывавшая огромную страну, теперь начала рассыпаться вместе с прежним порядком жизни.

На седьмой день впереди наконец показались бескрайние степи. Абдулла долго смотрел в окно, почти не отрывая взгляда от знакомого ему пространства. Впереди всё ещё стояла долгая дорога - теперь уже на лошадях, в повозке, на перекладных и эту часть пути Абдулла должен был преодолеть самостоятельно. Станиславу необходимо было возвращаться обратно и нужно было успеть пересечь границу, пока там не началась война, пока хаос окончательно не поглотил дороги и не сделал возвращение невозможным.

Они попрощались без лишних слов. Каждый из них понимал, что обстоятельства не оставляют времени для долгих прощаний.

Абдулла добирался домой на перекладных ещё около трёх дней. Дорога тянулась медленно, лошади шли по раскисшей земле, колёса повозки то и дело вязли в грязи. Но чем ближе он подъезжал к родным местам, тем сильнее внутри него поднималось странное чувство - одновременно радости и тревоги.

И вот наконец он увидел знакомые места-знакомые улицы, знакомые дома,знакомые очертания города.Он сразу почувствовал перемены.

Они были не только в том, что происходило вокруг. Они словно висели в самом воздухе. Изменилось настроение людей, изменился ритм города. Люди ходили молчаливые, задумчивые, словно каждый нёс в себе какую-то тяжёлую мысль. Не было прежней суеты, не было того привычного базарного азартства, которым когда-то жил город, когда торговцы выкрикивали цены, покупатели спорили, а воздух был наполнен запахами фруктов, пряностей, горячего хлеба и пыли.Теперь всё казалось каким-то приглушённым.

Стояла непогода. Слякоть, грязь, серое небо. И этой погоде словно вторили понурые лица людей.Абдулла смотрел по сторонам и постепенно понимал- то настроение, которое он видел там, далеко на севере, в России, в Петербурге, то тревожное предчувствие перемен, которое сопровождало его всю дорогу, уже успело добраться сюда вместе с ним.

Границы между далёкими городами и странами словно перестали существовать.Война, тревога, страх и неизвестность уже были здесь.

Чем ближе Абдулла подходил к дому Шухрат-ака, тем сильнее билось его сердце.Он остановился перед огромной массивной дверью и постучал. Долго никто не открывал.С каждой секундой тревога внутри Абдуллы становилась сильнее. Почему так долго? Он уже почти собирался постучать снова, когда за дверью послышался какой-то шум. Кто-то неловко возился с замком, будто никак не мог с ним справиться.

«Странно», - подумал Абдулла.

Всем было известно, как легко открывалась эта дверь. Шухрат-ака всегда сам говорил, что замок здесь проще простого.

Наконец за дверью послышался щелчок. После нескольких безуспешных попыток дверь с усилием распахнулась, и перед Абдуллой появилась девушка.

Хрупкая, но достаточно высокая.Абдулла невольно залюбовался.

У неё было милое, приятное лицо. Большие миндалевидные глаза, обрамлённые длинными ресницами, смотрели на него со спокойным удивлением. Чётко очерченные губы придавали лицу какую-то почти кукольную миловидность. Длинные тёмно-каштановые волосы были собраны в толстую косу, но несколько прядей всё равно выбились и смешными вихрами торчали вокруг лица.

На голове у девушки был повязан белый ситцевый платок.

«Почему белый?» - вдруг подумал Абдулла.

- Ой, извините, - неожиданно засуетилась девушка.

Она сняла платок с головы и тут же добавила:

- Проходите.

Отступив в сторону, она пропустила его внутрь.

Абдулла сразу узнал дом Шухрат-ака. Всё здесь было знакомым - коридор, комнаты, запах дома. Только теперь вокруг стояла непривычная тишина.

- А вы к кому? — спросила девушка.

- Вообще-то я к Шухрат-ака. Где он?

Девушка внимательно посмотрела на него.

- А, вы, наверное, Абдулла-ака?

Он кивнул.

- Проходите, садитесь. Я вам чай налью.

Она быстро засуетилась по дому. Достала из большого казана мясо, положила рядом варёную картошку, нарезала зелёный лук, поставила на стол чёрный хлеб и налила зелёный чай.

- Шухрат-ака болен, - сказала она, продолжая заниматься своими делами.

-Меня зовут Айша. Я его племянница. Дочка его родного младшего брата.

Она поставила пиалу перед Абдуллой.

- Отец недавно умер от туберкулёза, и меня отправили к Шухрат-ака. Он меня принял. Мы с ним два года жили душа в душу. А вот теперь и он заболел. Как мой папа. Такая же болезнь.

Абдулла посмотрел на неё, затем снова на белый платок.

-Но почему вы в белом? Он же ещё не умер, я надеюсь?

Айша удивлённо посмотрела на него.

- Нет, конечно. Просто я обрабатываю ему раны. У него из-за долгого лежания образовались пролежни. Он уже давно практически не встаёт с постели.

Она немного смутилась.

-Поэтому я надеваю чистую одежду, которую не использую ни при готовке, ни при других домашних делах. Это моя специальная одежда для ухода за ним. Вы просто постучали как раз в тот момент, когда я переоделась.

- Понимаю...-Абдулла осёкся, не найдя слов.

Рядом с этой девушкой ему было странно.

Всё вокруг будто говорило о чём-то плохом. Болезнь Шухрат-ака. Тишина в доме. Настроение, царившее в городе. Тревога, которую Абдулла чувствовал ещё по дороге.Но сейчас, сидя рядом с Айшей, он вдруг ощутил спокойствие ипрекрасно понял почему.От этой мысли он неожиданно поперхнулся чаем и закашлялся.

Айша мгновенно подскочила к нему и начала сильно хлопать ладонью по спине. Так сильно, что Абдулла даже удивился: как в такой тонкой ладони может быть столько силы?

Наконец он откашлялся.

- Давно он болеет?

- Уже год. Но я ухаживаю за ним, стараюсь. Благо, деньги есть. Шухрат-ака оказался человеком запасливым.

Она снова села напротив.

- Сейчас он должен проснуться. Думаю, вы сможете поговорить.

Прошло около полутора часов.

Абдулла поел, помылся, переоделся и лёг на кровать. Усталость постепенно брала своё, и он медленно погружался в сон.

Вдруг в дверь тихо постучали.

Абдулла, не открывая глаз, сказал:

- Входите.

Он уже знал, что это Айша.

- Абдулла-ака, - тихо сказала она. - Шухрат-ака проснулся . Может, вы пройдёте, поздороваетесь с ним? Поговорите.

Абдулла молча поднялся.Он прошёл по знакомому коридору и без труда нашёл комнату Шухрат-ака.

В комнате было тихо.Окна были закрыты занавесками, поэтому внутри царил мягкий полумрак и прохлада.

- Ему так легче, - тихо пояснила Айша.

- При такой температуре он чувствует себя более-менее нормально.

Абдулла подошёл к кровати.Шухрат лежал, почти не двигаясь. Услышав шаги, он открыл глаза.Несколько секунд смотрел на Абдуллу, а затем улыбнулся.

- Абдулла... сынок...

- Шухрат-ака...

Абдулла наклонился к нему, одной рукой опёрся о кровать, другой осторожно приобнял старика и вдруг почувствовал, как по телу разливается тепло.

То самое тепло, которое появляется, когда рядом оказывается близкий, родной человек.

Но Шухрат вдруг закашлялся и отстранился.

- Присядь, сынок. На стул присядь.

Он посмотрел на Айшу.

- И ты, Айша, садись.

Девушка послушно села рядом.Шухрат несколько раз тяжело вдохнул.

- Слушайте меня внимательно.

Абдулла насторожился.

- Не сегодня-завтра придут повстанцы. Разберут всё. Всё, что можно будет забрать, - заберут. Не сопротивляйтесь. Отдайте.

Он перевёл взгляд на Абдуллу.

- Там, недалеко от нашей конюшни, есть дерево. Возле этого дерева, два шага в северную сторону, закопан железный ящик.

Абдулла нахмурился.

- Там находятся слитки серебра и золота. Я их за все годы работы выменивал, собирал, сохранял. Это всё, что у меня есть.

Шухрат тяжело перевёл дыхание.

- Депеша пришла из России. И ты слишком припозднился, Абдулла.

Он посмотрел ему прямо в глаза.

- Вы должны были уехать ещё два дня назад.

В комнате повисла тишина.

- Поэтому тебе не удастся как следует отдохнуть. А ты, Айша, надеюсь, уже все вещи собрала?

Девушка кивнула.

Шухрат снова посмотрел на Абдуллу.

- Меня оставьте здесь.

Абдулла резко поднял голову.

- Как здесь?

- Оставьте.

- Я вас здесь не оставлю. О чём вы говорите? Поедем с нами.

Шухрат покачал головой.

- Нет.

- Нет, - повторил Шухрат уже тише, но таким голосом, в котором не осталось места для спора.

- Мне уже некуда ехать, сынок. Да и сил у меня нет.

Абдулла смотрел на него, не веря услышанному. Перед ним лежал человек, который когда-то был для него мастером, учителем, почти отцом. Человек, у которого он прожил столько лет, у которого научился не только ремеслу, но и терпению, достоинству, умению видеть в куске бесформенной глины будущую вещь.

- А я вас здесь не оставлю, - упрямо повторил Абдулла. - Я заберу вас. Найдём повозку, лошадей. Если надо, понесём вас. Айша поможет. Я помогу.

Шухрат слабо улыбнулся.

- Ты всё такой же, Абдулла. Если что решил - никакими словами тебя не свернёшь.

Он закашлялся, и Айша тут же поднялась, подала ему воду. Старик сделал несколько маленьких глотков и откинулся на подушку.

- Посмотри на меня, сынок.Я прожил свою жизнь. Не такую, как мечтал, но прожил. У меня был дом. Была работа. Были люди, которым я был нужен. А главное - был ты.

Абдулла опустил глаза.

- Не говорите так, Шухрат-ака.

- А как мне говорить? - тихо усмехнулся старик.

- Время пришло говорить правду. Я давно понимал, что однажды тебе придётся уйти от меня. Ты не мог всю жизнь оставаться моим подмастерьем. Ты должен был стать мастером, а теперь стал. Может быть, даже большим мастером, чем я когда-то был.

- Вы мой учитель.

- Учитель не должен всю жизнь держать ученика возле себя. Иначе он не учитель, а тюремщик.

Абдулла тяжело вздохнул.

- Я могу вас вывезти.

- Нет.

- Почему?

Шухрат посмотрел на него долгим, спокойным взглядом.

- Потому что ты должен спасать не меня. Ты должен спасать себя и Айшу.

Абдулла повернулся к девушке. Она сидела молча, опустив руки на колени, и внимательно слушала.

-Она тебе доверится, - продолжил Шухрат.

- И ты ей доверяй. Айша хорошая девочка. Она не бросила меня, когда я стал беспомощным. Два года ухаживает за старым больным человеком и ни разу не сказала, что ей тяжело. А ведь ей было тяжело.

Айша опустила глаза.

- Не надо, дедушка.

- Надо, - мягко ответил Шухрат. -Теперь надо.

В комнате снова стало тихо.

Снаружи донёсся далёкий шум. Где-то на улице быстро проехала повозка, затем послышались голоса. Город будто жил своей жизнью, но в этой жизни уже чувствовалось что-то тревожное, надвигающееся.

Шухрат повернул голову к Абдулле.

- Ты ведь всё равно собираешься меня спасать?

Абдулла ничего не ответил.

- Я тебя знаю….. Поэтому скажу последнее. Если останешься со мной - погибнете оба. Если уйдёшь - у тебя есть шанс. А у тебя есть цель.

Эти слова ударили Абдуллу неожиданно сильно.

Он вспомнил старушку в горах, вспомнил Хадишу, вспомнил тот разговор, который когда-то казался ему сном, а теперь всё чаще становился внутренним ориентиром.

«Твоя задача - жить».

Абдулла закрыл глаза.

- Шухрат-ака...

-Что?

- Я всю жизнь боялся потерять тех, кто мне дорог.

- Знаю.

- Сначала родителей. Потом Хадишу. Теперь вас.

Шухрат некоторое время молчал.

- Вот поэтому ты должен научиться не только любить людей, но и отпускать их.

Абдулла поднял на него глаза.

- А если я не могу?

- Сможешь. Человек может гораздо больше, чем думает. Особенно когда жизнь не оставляет ему выбора.

Айша тихо заплакала. Она отвернулась к окну, стараясь, чтобы мужчины не заметили её слёз.

Шухрат заметил.

- Айша.

Она повернулась.

- Да?

- Подойди.

Девушка подошла к кровати.

Шухрат протянул ей руку. Айша осторожно взяла её в свои ладони.

- Я тебе ничего не оставляю, кроме дома и этих людей, - сказал он. - Но дом ты, скорее всего, потеряешь. Поэтому бери не дом. Бери жизнь.

Айша всхлипнула.

- Я не хочу вас оставлять.

- А я не хочу, чтобы ты умерла вместе со мной.

Она опустилась на колени возле кровати и прижалась лбом к его руке.

Шухрат погладил её по голове.

- Ты сильная девочка. Я это сразу понял.

Затем он посмотрел на Абдуллу.

- А ты, сынок, должен сделать то, чему я тебя учил.

- Глину чувствовать?

Шухрат улыбнулся.

— Не только.

Он сделал паузу.

- Жизнь тоже надо чувствовать. Она, как глина. Если слишком сильно давить - сломаешь. Если бояться прикоснуться - ничего не создашь. Нужно чувствовать, когда добавить силы, когда ослабить руку, когда ждать. И самое главное - не пытаться вернуть ей прежнюю форму, если она уже изменилась.

Абдулла долго смотрел на него.

Впервые за весь этот вечер он понял, что Шухрат говорит не только о глине.

- Идите, - сказал старик. - Пока ещё можно.

Абдулла не двигался.

- Идите, Абдулла.

- Я вернусь.

Шухрат улыбнулся.

- Если Всевышнему будет угодно - вернёшься.

Абдулла подошёл к нему, наклонился и крепко обнял. На этот раз Шухрат не отстранился.

- Спасибо вам, ака.

- За что?

- За всё.

Шухрат закрыл глаза.

- Тогда иди и не посрами меня.

Абдулла выпрямился. В его глазах стояли слёзы, но лицо стало неожиданно спокойным.Он понял: иногда любовь - это не удержать человека рядом.

Иногда любовь - это сделать то, что спасёт его память в тебе.Абдулла вышел из комнаты.Айша ещё несколько секунд стояла возле кровати, а потом последовала за ним. Через несколько минут в доме началась торопливая, почти бесшумная сборка вещей.Они уходили до рассвета.

Абдулла вернулся в свою комнату с твёрдым намерением ослушаться Шухрат-ака и ничего не говорить Айше о своём плане. К трём часам пастух должен был погнать стадо на пастбище, и Абдулла собирался выменять у него три лошади и повозку. Он не оставит Шухрат-ака здесь. Хватит с него потерь. Сколько можно терять самых близких людей и каждый раз убеждать себя, что так должно быть? Нет. На этот раз он поступит иначе.

Я не оставлю его здесь, - думал Абдулла, рухнув на кровать. - Сейчас только посплю совсем немного…

Ближе к двум часам ночи Абдулла проснулся от лёгкого прикосновения к щеке. Рядом, на краю кровати, сидела Хадиша. Она сидела, опустив голову, и молчала. Абдулла не испытывал страха. Более того, его ничуть не смущало то, что его сестрёнка давно умерла, а теперь сидела здесь, рядом с ним, такая же, какой он помнил её при жизни.

Он чувствовал лишь странную, почти щемящую обеспокоенность.

- Хадиша… — прошептал Абдулла и улыбнулся.

Она подняла голову.

- Ака, дом горит. Просыпайтесь.

- Хадиша, дорогая, почему ты так давно не приходила? - спросил Абдулла, будто совершенно не услышав её слов.

На лице Хадиши появилось выражение тревоги.

- Абдулла-ака, просыпайтесь же! Немедленно! - вдруг закричала она.

Абдулла резко открыл глаза.

В комнате стоял сизый дым. Первые секунды он ничего не мог разглядеть. Где-то совсем рядом слышались крики, плач, топот ног. Воздух был тяжёлым, едким, от него перехватывало горло.

Абдулла вскочил с кровати и бросился к окну. Рывком распахнул его, и свежий ночной воздух почти обжёг лёгкие. Он жадно вдохнул, но тут же закашлялся. Голова закружилась, тело ослабло, и в полуобморочном состоянии он перевалился через окно и рухнул на землю.

Несколько мгновений Абдулла просто лежал, пытаясь отдышаться. Потом с огромным усилием поднялся. Ноги дрожали и плохо слушались. Он шаткой походкой стал отходить от дома, время от времени хватаясь рукой за стену.

Чем ближе он подходил к той части дома, где находились цех и комнаты Шухрат-ака, тем сильнее чувствовал жар. Огонь уже охватил первую часть здания. Языки пламени вырывались из окон, лизали деревянные перекрытия, поднимались вверх вместе с густым чёрным дымом.

До той части дома, где спал Абдулла, огонь пока не добрался, хотя дым уже проникал повсюду.Он оглядел двор.

Вокруг столпились люди, но почему-то никто толком не пытался тушить пожар. Кто-то стоял, оцепенев, кто-то кричал, кто-то хватал вещи и куда-то уносил их. В суматохе мелькали женщины, дети, мужчины. Всё происходило одновременно, и Абдулла никак не мог понять, где находится Шухрат-ака.

-Айша! - крикнул он.

Ответа не было.

- Айша!

Он снова оглядел толпу.Сердце забилось ещё сильнее.Где они?

Абдулла уже хотел броситься обратно в дом, когда чья-то рука коснулась его плеча.Он резко обернулся-перед ним стояла Айша.Лицо её было искажено ужасом, волосы растрепались, на одежде виднелись следы копоти. Она дрожала всем телом.

- Они убили его… — выдохнула она.

И тут же, словно больше не в силах держать себя, Айша кинулась к Абдулле и разрыдалась у него на груди.

Абдулла еле стоял на ногах, но всё-таки удержал её.

-Кто убил? - спросил он, пытаясь сосредоточиться. — Кого?

Айша не могла ответить. Она только сильнее вцепилась в него и продолжала плакать.

- Айша… — Абдулла осторожно встряхнул её за плечи. - Скажи мне. Кого они убили?

- Повстанцы пришли сюда и по очереди заходили в дома. Тот, кто отказывался отдавать добро, тут же был казнён - кого ножом, кого выстрелом. Я сама только недавно вернулась. Шухрат-ака отослал меня к травнице за настойкой. А когда я пришла, увидела всё это и услышала от людей, что произошло.

Айша тяжело сглотнула и вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

- Они зашли в дом, когда Шухрат-ака спал. Что там произошло, никто не знает. Единственное, что слышали люди, - как Шухрат-ака кричал им что-то. А под конец велел убираться прочь. После этого Шухрата-ака никто больше не слышал. А потом они подожгли дом… Наверное, для того, чтобы скрыть следы.

Она замолчала, а затем совсем тихо добавила:

- Одно дело - убить здорового человека, который может сопротивляться. А другое - жестоко расправиться с немощным стариком, который даже с постели встать не может.

Абдулла смотрел на огонь и молчал.

Ему хотелось не верить её словам. Хотелось ворваться туда, разгрести руками горящие обломки и найти Шухрат-ака живым. Хотелось, чтобы старик снова посмотрел на него своими усталыми глазами и сказал своим привычным голосом: «Абдулла… сынок…»

Но он уже понимал.

Внутри него медленно поднималось то самое чувство, которое он когда-то испытал после смерти Хадиши. Только теперь к боли примешивалось другое - бессильное, почти физическое чувство вины.

Он ведь решил его спасти.Он ведь только что дал себе слово, что не допустит ещё одной потери.И всё равно опоздал.

Тут неподалёку послышались голоса. Абдулла повернул голову и увидел вооружённую группу людей, которая двигалась прямо к ним. В отблесках огня их фигуры казались ещё более зловещими. Винтовки, перекинутые через плечи, торчали за спинами, словно грозное напоминание о том, что теперь здесь царят сила и беспрекословное подчинение. Вдруг группа рассредоточилась и окружила дом.

Главный из них резко приказал:

- Ищите! У старика где-то припрятано золото и серебро. Ищите и найдите мне того, кто был его приближённым, кто был ему близок. Наверняка он знает, где старик спрятал золото.

Люди, стоявшие неподалёку, молча повернулись в сторону Абдуллы. Будто по негласной команде, все взгляды одновременно остановились на нём.

Айша от страха вжала голову в плечи и закрыла глаза.

К Абдулле подошёл молодой парень -сын соседа Сакена.

- Абдулла-ака, уходите сейчас же. Ничего с собой не берите. Мы постараемся их отвлечь. Уходите быстрее.Он вдруг обернулся.

Абдулла проследил за его взглядом и увидел, что в их сторону направляются двое вооружённых мужчин.

- Уходите, пока они вас не заметили, - прошептал парень.

Абдулла больше не раздумывал. Он схватил Айшу за руку и чуть ли не волоком потащил её вглубь кустов. Они бежали сквозь густые заросли колючек, цеплявших одежду и царапавших руки. Степь сама по себе давала возможность для почти беспрепятственного бега, но растительности здесь было мало, а значит, укрыться и двигаться незамеченными было практически невозможно.

Они бежали, не оглядываясь, и оба прекрасно понимали: ночь теперь была их единственным союзником. Пока они не придумают, что делать дальше, им придётся передвигаться только в тёмное время суток. Ни сменной одежды, ни еды, ни денег у них не было. Всё осталось там, в доме, который теперь пожирало пламя.

Через некоторое время они выбежали к реке. Остановились, тяжело дыша, и несколько минут просто стояли молча, пытаясь восстановить дыхание.

Река уходила далеко вглубь степи. На другой её стороне проходили железнодорожные пути. Абдулла посмотрел вдаль и вдруг вспомнил о дереве, возле которого Шухрат-ака велел искать спрятанный железный ящик с золотом и серебром. Оно находилось практически посередине между их нынешним местом и тем направлением, откуда можно было выйти к железной дороге.

Им нужно было идти от реки в противоположную сторону.

Абдулла немного подумал, затем нарушил молчание:

- Идти надо ночью. Сейчас же.

Айша посмотрела на него с тревогой.

- Сейчас?

- Да. Всевышний нам поможет всё это преодолеть и забрать золото. У нас нет ни денег, ни провизии, ни одежды. Всё это нам понадобится.

Айша помолчала.

- Я так понимаю, нам придётся далеко уйти?

- Очень далеко.

- Куда далеко? - испуганно спросила она.

Абдулла посмотрел в сторону тёмной степи.

- Туда, где говорят на другом языке, где совершенно другая культура. Нам придётся заново родиться, понимаешь? Забыть всё прошлое, все привычные традиции и влиться, раствориться в обществе, куда нас занесёт судьба.

Он ненадолго замолчал.Перед его глазами снова возник Шухрат-ака — его усталое лицо, слабая улыбка, рука, лежавшая поверх одеяла.

- Шухрат-ака не должен был погибнуть просто так, - тихо сказал Абдулла.

Он поднялся.

- Всё. Пошли. Вставай.

Айша тоже поднялась и крепче сжала узел с немногочисленными вещами, которые успела взять с собой и две одинокие фигуры - уставшие, испуганные, но с надеждой в сердцах - двинулись дальше через степь, в противоположную сторону от реки ,туда, где их ждали неизвестность, чужая земля и новая жизнь. Туда, где железная дорога могла стать дорогой к свободе.